Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Крокодилы не только глотают своих несчастных жертв, но и камни, чтобы нырять глубже.

Еще   [X]

 0 

Велики Матюки (Подоляк Дмитрий)

Провинциальная белорусская глубинка – разве здесь может произойти что-то невероятное? Нет, конечно. Именно так и думал молодой журналист местной газеты, пока не попал в крохотную деревеньку Великие Матюки, где он оказался в центре забавных, увлекательных и фантастических приключений, финал которых заставил молодого человека задуматься о главных вопросах своей жизни.

Год издания: 2015

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Велики Матюки» также читают:

Предпросмотр книги «Велики Матюки»

Велики Матюки

   Провинциальная белорусская глубинка – разве здесь может произойти что-то невероятное? Нет, конечно. Именно так и думал молодой журналист местной газеты, пока не попал в крохотную деревеньку Великие Матюки, где он оказался в центре забавных, увлекательных и фантастических приключений, финал которых заставил молодого человека задуматься о главных вопросах своей жизни.


Дмитрий Подоляк Велики Матюки

Ну, а завтра спросят дети, навещая нас с утра:
«Папы, что сказали эти кандидаты в доктора?»
Мы откроем нашим чадам правду, им не все равно:
Мы скажем: «Удивительное рядом, но оно запрещено!»

Владимир Высоцкий,
«Письмо в редакцию передачи «Очевидное – невероятное» из сумасшедшего дома»

Глава первая

Что-то ничего не пишется,
Что-то ничего не ладится –
Жду: а вдруг талант отыщется
Или нет – какая разница!

Владимир Высоцкий
   Старинные часы в фойе редакции газеты «Народный колос» показывали без четверти двенадцать, и кое-где в ее кабинетах уже шипели электрочайники и выкладывались на столы коробки с бутербродами. Я блаженно бездельничал за своим рабочим столом – коротал время за пасьянсом-косынкой и прикидывал, куда бы податься на обед. Вариантов у меня было немного. Станционный буфет, брутальный ассортимент которого не раз выводил из строя мой капризный желудок, столовая «Сельхозтехники» с непременной очередью в это время дня и соседствующий с редакцией гастроном, где можно было по-студенчески разжиться сдобой и пакетом молока. Взвесив все «за» и «против», я принял, наконец, решение и вознамерился отправиться в гастроном, но, как нарочно, именно в этот момент меня вызвал «на ковер» редактор газеты Степан Гоманов. Выругавшись вполголоса, я поднялся и нехотя направился в кабинет шефа.
   – Вот что, Соловей, обнаглел ты, дружище, – суровым тоном объявил редактор, едва я перешагнул порог его кабинета. – Ты, наверное, решил, что если Гоманову на пенсию через год, значит, можно ему в газету всякую чушь писать?
   Тон шефа мне не понравился. Он никогда еще не говорил со мной так резко. Обычно пожилой редактор обращался ко мне приветливо и по-отечески доброжелательно. Похоже, где-то я накосячил по-крупному. Но где именно?
   – Что вы имеете в виду, Степан Саныч? – спросил я, состроив озабоченную мину.
   – Что я имею в виду? Во-первых, твой репортаж со свинокомплекса. Знаешь, Соловей, от кого-кого, но от тебя я такого фокуса не ожидал! Зарезал! Зарезал без ножа! Не знал бы я тебя, решил бы, что ты свой диплом на сало выменял!
   – Как вы можете такое говорить, Степан Саныч! Диплом на сало! Вы не знали нашего декана! Он брал взятки исключительно этими… борзыми щенками! – я лихорадочно соображал, что именно в моем репортаже могло задеть шефа, и на всякий случай попытался разрядить обстановку шуткой.
   Видимо, Гоманову было не до шуток. Он несколько секунд сверлил меня испытывающим взглядом, усиленным мощными линзами в массивной старомодной оправе, затем взял со стола лист бумаги с текстом, помеченным маркером в трех-четырех местах, и, тяжело вздохнув, принялся читать вслух:
   – «Председатель оголился со стороны специалистов»… «довели до логического ума»… «обделали стены масляной краской»… Как это понимать, Соловей? Что это за выражения?
   – А, вот вы о чем… Так я же писал дословно, с диктофона, – начал оправдываться я. – Я же не специалист по свиноводству…
   – А тебе и не нужно быть специалистом по свиноводству! Ты в своем деле должен быть специалистом! Навалял статью на «отцепись» и доволен! Я тебя на свинокомплекс для чего отправлял? У тебя был список вопросов, и ты должен был получить на них внятные ответы! А ты вместо ответов суешь мне какой-то путаный бред! – с раздражением выговаривал мне Гоманов. – Я из твоей статьи вообще не понял, как обстоят дела в хозяйстве! Кроме того, что кто-то там у них «обделал» стены!
   – Я исправлю, Степан Саныч, перепишу…
   – Конечно, перепишешь, куда ты денешься! Вот прямо сейчас пойдешь и перепишешь… Куда? Я еще не закончил!
   Шагнув было за порог, я обернулся и понуро вернулся назад. Гоманов взял со стола другой лист бумаги.
   – А вот этот твой опус, «Чудесный кочегар»… Знаешь, Соловей, это уже не халатность, это диверсия какая-то!
   – Что, тоже выражения не годятся?
   – Если бы выражения! – проворчал шеф, хмуря мохнатые брови.
   – Степан Саныч, но я тоже больше так не могу! Поймите, исписался я! Кризис жанра! – заныл я, переходя в контратаку. – У меня все эти репортажи о передовиках, надоях и уборках уже вот где стоят! – я полоснул себя по горлу кончиками пальцев. – Ну, поручите мне другую рубрику!
   Гоманов состроил скептическую гримасу.
   – Интересно, а это какую же?
   – Да любую! Вот «Трудовой досуг», например! Я кроссворды могу составлять! Ребусы! Фельетоны писать! Я на журфаке первое место на конкурсе фельетонов занял!
   – То-то я и смотрю, у тебя в последнее время что не репортаж, то фельетон получается, – насмешливо заметил Гоманов. – Нет уж, дружище, с «Трудовым досугом» у меня Кацапович пока еще неплохо справляется. Старый конь, знаешь ли, борозды не портит.
   – Но глубоко и не пашет! – запальчиво возразил я.
   – Ну, нет, дружище, этот конь всяко глубже тебя пашет, – назидательно ответил редактор. Он взял со стола мобильник и набрал номер. – Сейчас, кстати, сам убедишься… Зиновий Маркович, зайдите ко мне, пожалуйста…
   В глубине коридора скрипнула дверь, послышалась неторопливая шаркающая поступь, и в приоткрытую дверь кабинета всунулась седая косматая голова в очках, снабженная крупным, по-верблюжьи приплюснутым носом. Голова, нос и очки на нём принадлежали Зиновию Марковичу Кацаповичу, бессменному автору рубрики «Трудовой досуг».
   – Зиновий Маркович, дорогой, мне тут четверостишие нужно набросать поздравительное ко дню рождения племянника, не поможете? А то у меня что-то не рифмуется сегодня, – попросил Гоманов и многозначительно покосился на меня.
   – Это тот ваш племянник, который в ДПС[1] работает? – вкрадчиво осведомился Кацапович.
   – Тот, – согласно кивнул Гоманов.
   – Официальное или застольное?
   – Застольное, застольное.
   Кацапович вальяжно развалился в кресле, закинул ногу за ногу, закусил губу и погрузился в раздумье. В кабинете редактора на некоторое время воцарилась тишина. Гоманов выжидательно смотрел на Кацаповича, а я, переминаясь с ноги на ногу, переваривал полученную от шефа взбучку. В голове навязчиво вертелся дурацкий совет, вычитанный мною из какого-то популярного журнала. «Если вас распекает начальник и вы ничего не можете с этим поделать, представьте его сидящим в туалете; такой мысленный прием поднимет вам настроение и вернет душевное равновесие», – уверял журнал. И я мстительно вообразил шефа скрючившимся внутри тесной деревенской кабинки и усердно разминающим обрывок добротного картона. Образ получился презабавный, но веселей мне все же не становилось.
   – Ну, а что, если вот так, – нарушил тишину Кацапович и стал монотонно декламировать, помавая воздетым вверх указательным пальцем:
Когда гремит гроза и снег пургой навален,
Когда водитель мчится, дерзок и нетрезв,
Да будет остр твой глаз, радар всегда исправен
И будет непреклонен твой полосатый жезл!

   Закончив, старик уставился на Гоманова в ожидании похвалы.
   – Вот это да! Здорово! Емко, кратко, остро́! Это он оценит, это ему понравится, – расцвел Гоманов. – Это что за размер?
   – Шестистопный ямб, – польщенно улыбаясь, ответил Кацапович. – Это как у Пушкина, помните:
   Поэт! Не дорожи любовию народной:
   Восторженных похвал пройдет минутный шум…
   – Да-да-да-да, – поспешно прервал его Гоманов. – Спасибо, Зиновий Маркович, вы, как всегда, на высоте! С меня причитается!
   – Вам записать?
   – Да, да, запишите, – закивал Гоманов.
   Кацапович приподнялся, принял протянутый шефом блокнот с карандашом и, склонившись над столом, неторопливо вывел четверостишие изящным почерком. Гоманов с нескрываемым удовольствием перечитал четверостишие, после чего еще раз тепло поблагодарил старика и отпустил его обедать.
   – Ну, – обратился он ко мне, когда Кацапович ушаркал к себе в кабинет. – Понял, что значит – профессионал?
   – Ага, профессионал, – угрюмо буркнул я, – знаю я гайцов. Когда гремит гроза, их из патрульной машины никаким жезлом не выгонишь. Ни полосатым, ни в клетку, ни в крапинку. Никаким.
   – Не придирайся. Кацапович прав, человеку будет приятно, когда общество отметит героику его службы, пусть даже гипотетическую… – Гоманов снял очки и протер линзы носовым платком. – Ну, а ты-то, ты можешь вот так, как он? Экспромтом?
   Не находя что ответить, я молча рассматривал носки своих ботинок.
   – А я ведь не требую от тебя поэм или философских трактатов! – продолжал Гоманов. – Тебе была поручена предельно простая задача! Репортаж о работниках прачечной – казалось бы, чего уж проще! Но нет! Соловей и тут решил отличиться!
   Он снова нацепил на нос очки и стал неторопливо, с издевкой вычитывать:
   – «Руководство прачечной, все без исключения коллеги по работе с огромным уважением и теплотой отмечают высокий профессионализм и личные качества Федора Францевича Небояки…» Ну кто, кто только надоумил тебя писать про этого упыря?
   – Ну, так это… Руководство его… Заведующая прачечной, – неуверенно соврал я.
   – Заведующая прачечной! – воскликнул Гоманов. Несколько секунд он свирепо вращал глазами и судорожно мял губы, борясь с искушением выпалить гадость, которая бы рифмовалась со словом «прачечная». – Заведующая прачечной – моя соседка, понял?! Небояка уже полгода там не работает, понял?! Его еще зимой уволили, когда по милости этого деятеля трубы в котельной медным тазом накрылись! Люди из-за этого бухаря две недели в вынужденном отпуске сидели! Нечего сказать, отличный герой для рубрики «Человек трудом славен»!
   «Ты, самоглавно, не забудь про фамилию мою героичаскую написать, – вспомнилось мне напутствие Небояки во время его интервью возле гастронома, где горе-истопник крутился в надежде на шальной градус. – Все солдаты, значыт, с позиции сбежали, а прадед мой один у батарэи остался. А Суворов, значыт, подъехал на белом коне и говорыт: «Ты один со всей батарэи, кто не спугался, значыт, теперака и фамилия твоя будет – Небояка!» – «Вот же паразит! – с досадой думал я. – Он бы еще Александра Невского вспомнил! Эх, сам виноват, расслабился! Надо было не полениться, заведующей этой позвонить, навести справки…»
   – Хорошо еще, что я лично этого алконавта знаю, – продолжал Гоманов, – а то подложил бы ты мне свинью за год до пенсии… Теперь вот что! Отношение мое к тебе резко меняется! Доверия у меня к тебе больше нет. Сейчас дуй свинокомплексом заниматься, а ко вторнику жду материал по прачечной. И настоящий, а не липовый!
   – Степан Саныч, давайте начистоту, – предложил я. – Район у нас маленький, и все, кто более-менее трудом славен, – все они в моей рубрике уже побывали. Остались по большей части всякие Небояки.
   – И что ты мне предлагаешь?
   – Частники. Сами знаете, тут есть о ком писать.
   – Исключено, – категорично возразил редактор. – Это будет смахивать на рекламу. Еще чего доброго, ТАМ, – шеф многозначительно ткнул пальцем в потолок, – решат, что Гоманов лично заинтересован в рекламе частника. Оно надо Гоманову, проблемы за год до пенсии? А для рекламы у нас, пожалуйста, – на четвертой странице платная колонка…
   Я удрученно молчал, вернувшись к созерцанию своих башмаков.
   – Хотя… знаешь, есть один вариант, – задумчиво произнес Гоманов. – Экотуризм… Вот что, – продолжил редактор, помыслив еще немного. – Кацапович как-то рассказывал, живет у нас в Матюках один такой энтузиаст, что-то пытается предпринимать в этом направлении. Если так уж тебе неймется, разузнай у старика, что к чему, и поезжай туда. Что у нас сегодня, пятница? Короче, делай, Соловей, что хочешь, но чтобы во вторник – статью мне на стол.
   Я кивнул, развернулся и направился к двери.
   – Соловей! – окликнул меня шеф.
   Я обернулся.
   – И постарайся, чтобы статья не выглядела откровенной рекламой, – напутствовал меня редактор. – Мол, благодаря государственной программе и поддержке местных органов власти… Ну, ты сам все понимаешь.
   …Так сложилось, что после окончания журфака я, Евгений Соловей, был направлен по распределению в Богом забытый полесский городок, в редакцию районной газеты «Народный колос». Здесь на меня сразу же повесили до зевоты скучную рубрику «Человек трудом славен». В мои обязанности входило писать статьи о всякого рода передовиках производства и их трудовых достижениях. В начале своего репортерского поприща я рыскал по району в поисках таких трудоголиков и, надо сказать, находил. Со временем отыскивать свежий материал становилось все труднее, да и писать однообразные статьи мне порядком надоело. Я несколько раз обращался к шефу с предложениями по преобразованию моей рубрики, и всякий раз мои предложения отклонялись. Едва ли Гоманов всерьез полагал, что подписчики «Народного колоса» были искренне озабочены тем, как обстоят дела с уборкой картофеля, растут ли надои и в полном ли объеме заготовлены корма, но у единственного в районе государственного издания были свои традиции, и пожилой редактор, рассчитывавший спокойно досидеть в своем кресле до пенсии, ничего не собирался менять.
   Тогда я пошел на хитрость. Я резонно рассудил, что безупречных людей не бывает: всякий славный труженик имеет свои слабости, равно как и всякий посредственный работник способен время от времени проявлять чудеса трудолюбия. И кто наверняка может сказать, где грань между двумя этими категориями граждан?
   С той поры дела у меня пошли на лад. В рубрике «Человек трудом славен» регулярно выходили бодрые репортажи о фантастически вежливых продавщицах, исключительно старательных механиках и до святости бескорыстных сантехниках. Заурядные обыватели провинциального городка оказались вдруг интересными и замечательными личностями, скрывавшими до времени свои удивительные трудовые и человеческие качества. Даже придирчивый Гоманов стал иногда хвалить меня на летучках и ставить в пример прочим сотрудникам. Постепенно я обнаглел, расслабился, разленился, стал писать в газету откровенную чепуху, и неудивительно, что такое мое отношение к делу привело, наконец, к заслуженному выговору от шефа. И теперь мне придется снова что-то придумывать…
   Я вернулся к себе, уселся за стол и предался невеселым размышлениям. Кацапович, деливший со мной кабинет, готовился к обеду – вскипятил воды в кружке и кинул в кипяток пакетик чая. Кружку свою Зиновий Маркович не мыл никогда – смолы, видите ли, чайные аромат особый напитку придают. Со стороны кружка выглядела довольно неопрятно.
   – Зиновий Маркович, а почему вы на пенсию не идете? – осведомился я, состроив невинную физиономию.
   – Не дождетесь, – стереотипно проворчал Кацапович, сосредоточенно роясь в пакете с ссобойкой.
   – А в Израиль к сыну почему не уехали?
   – Не дождетесь, – повторил Кацапович, продолжая рыться в пакете.
   – Я серьезно.
   – Смотрите-ка вот…
   Старик достал из пакета бутерброд и приподнял верхний ломтик хлеба. Под ним обнаружилась розоватая пластина копченого сала шириной с детскую ладошку. Я непроизвольно сглотнул слюну.
   – Вы видите эту красоту, Женечка? – продолжал Кацапович, тыча бутерброд мне в нос. – Когда я приезжаю к детям в Хайфу, все соседи приходят на это сало смотреть. И я их отлично понимаю, потому как разве в Израиле вы купите приличное сало? Там ведь свиней на апельсинах растят, откуда же там настоящее сало возьмется?
   Зиновий Маркович лукавил. Никаких соседей – любителей сала в Хайфе не было отродясь. Под большим сомнением были и свиньи, понимающие толк в апельсинах. На самом же деле в Израиле старик попросту скучал. Так получилось, что старые его знакомые, некогда переехавшие на «историческую родину», уже умерли, сын был вечно занят, а от общения с четверкой шумных и озорных внуков старик быстро уставал. В райцентре же Зиновия Марковича знала каждая собака. Да что райцентр! – слава о тамаде Зяме Кацаповиче, мастере экспромта, знатоке огромного количества тостов и виртуозном рассказчике анекдотов шла далеко за пределы района. Без него не обходилась ни одна свадьба, юбилей или проводы в армию. Он был на короткой ноге с районным начальством любого уровня. Через Кацаповича решались вопросы. Кацапович был уважаем. Здесь, а не в Израиле была его обетованная земля.
   Что же касается «Народного колоса», в газете старик работал с незапамятных времен. У издания сменялись редакторы, во власти сменялись руководители, в стране – государственный строй, но имя Зиновия Марковича Кацаповича неизменно значилось в рубрике «Трудовой досуг». Самого себя старик иронично величал Агасфером[2] «Народного колоса». Время от времени он давал мне дельные советы, впрочем, не без выгоды для себя.
   – Чего Гоманов трепал? – осведомился Зиновий Маркович, хлебнув горячего чаю.
   – Да так, – неопределенно ответил я. – Кризис жанра.
   Распространяться о подробностях разговора с шефом мне не хотелось.
   – Вот, в Матюки отправляет, – поспешил я сменить неприятную тему.
   – В Великие Матюки, – поправил меня Кацапович, сосредоточенно изучая бутерброд – с какого края правильнее было бы начинать.
   – Ну, пусть будут Великие… А что, наверное, есть и Малые Матюки?
   – Были. Сейчас это деревня Красное Слово. При Советах переименовали.
   – Понятно. А вы не знаете случайно, как там обстоят дела с экотуризмом?
   – Случайно знаю. – Кацапович, наконец, определился и запихнул себе в рот искомый угол бутерброда.
   – Ну и?
   Старик издевательски медленно жевал. Было понятно, что он набивает себе цену, и я по опыту знал, что сейчас последует шуточный торг, после которого я окажусь ему что-нибудь должен. Проглотив, наконец, кусок бутерброда, Зиновий Маркович объявил:
   – Женечка, а ведь вы запрашиваете у меня ценную информацию.
   – И что же вы хотите взамен?
   – А что вы готовы предложить?
   Я порылся в кармане и выложил на стол перед стариком две шоколадные конфетки.
   Кацапович посмотрел на угощение, затем поднял на меня наигранно недоуменный взгляд. Я хмыкнул, пошарил рукой в ящике своего стола и извлек из него бублик, невесть с каких времен валявшийся там под стопкой бумаг.
   – Вот, с чаем можно. Помакать, – пояснил я.
   Кацапович осторожно взял бублик двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинчик, и демонстративно постучал бубликом по столу.
   – Молодой человек, вы что, издеваетесь? – он изобразил на своем лице незаслуженную обиду. – В каких гробницах вы нашли эту окаменелость? И кто из нас двоих теперь бо́льший жмот?
   – Чего же вы от меня хотите?
   – Заберите от меня эту бакалею, дома на елку повесите. Значит, так. Антивирус мне переустановите – это раз. Реестр почистите – это два. Интернет наладите – это три.
   – Зиновий Маркович, вы – старый скупердяй, – шутливым тоном пожурил я коллегу.
   – Да, я старый скупердяй, – охотно согласился Кацапович. – Старый и больной.
   – Ваша информация столько не стоит, – продолжал я. – Я, конечно, помогу вам, но только из уважения к вашим сединам.
   – Вот и ладушки. – Кацапович с готовностью поднялся, освобождая стул. Он устроился за моим столом, перетащив туда свой обеденный набор, и приготовился не спеша завершить обед под шахматную партию. Я занял его место и принялся за дело, ворча про компьютерные вирусы, срамные сайты, седину и беса в ребрах своего престарелого коллеги.
   – Кстати, Зиновий Маркович, а откуда у вас такие способности к стихосложению? – поинтересовался я между делом. – Вот мне бы так!
   – А что, завидуете? – рассеянно пробормотал Кацапович, занятый развертыванием индийской защиты. Он всегда разыгрывал именно индийскую защиту.
   – Завидую, – честно признался я. – Там, у Гоманова, вы были неподражаемы!
   – Вы мне льстите, Женечка, – пожурил меня Кацапович, но было заметно, что похвала пришлась старику по душе.
   – Как вы это делаете?
   – Что вы имеете в виду?
   – Ваши стихи.
   – Как Микеланджело. Он брал камень и отсекал все ненужное. А я беру русский язык и тоже отсекаю все ненужное.
   – А меня научите?
   – Да вы с ума сошли! Это же колоссальная работа! Это годы тренировок, Женечка! Вам это будет дорого стоить.
   – А я и так у вас почти что в рабстве здесь.
   – Так это – здесь! – протянул Кацапович. – Вот огород мне перекопать поможете.
   – Перекопаю, чего уж…
   – Отлично! Тогда вот вам первый урок. – Старик оторвался от игры, откинулся на спинку стула и закинул руки за голову. – Для начала вы должны научиться подбирать рифмы к любым словам.
   – Ну, это просто, – сказал я. – Палка-галка, печка-гречка, мишка-книжка…
   – Пакля, – вставил Кацапович.
   – Что – пакля?
   – Дайте мне рифму на слово «пакля», – терпеливо пояснил Кацапович.
   Я подпер голову ладонью и задумался. Надолго задумался.
   – Ну, что же вы заснули, Женечка? Простое ведь слово! – ехидничал старик.
   Я молчал.
   – Ладно, Женечка, пожалею вас, а то вы так просидите до моей смерти, и мой огород останется не вскопанным. Вы что же, «Незнайку» в детстве не читали? Еще никому и никогда не удавалось найти рифму на слово «пакля», – назидательно сообщил Кацапович. – Даже вашему покорному слуге. Кроме похабщины, конечно, но…
   – Сакля, – перебил я старика.
   – Что-что?
   – Ну, сакля. Хижина у восточных народов, – пояснил я. – А еще ракля и шпакля.
   – Это что еще за шпакля такая?
   – Шпаклевка.
   – Хм, допустим. А ракля?
   – Ракиль. Инструмент такой. Для штукатурных работ.
   – Знаете, а вы не такой бо́лбес, как я себе о вас думал! – не без уважения заметил Кацапович. – Раз так, поехали дальше. Вот вам, Женечка, второй урок: стихотворный пинг-понг.
   – Это как?
   – Это так. Один говорит фразу, а второй сочиняет свою, стараясь попасть в рифму и в размер. Ну-ка, дайте мне свою фразу. Только не очень длинную.
   – О чем?
   – О чем угодно!
   – Ну, это… – Я искательно повертел головой по сторонам и остановил взгляд на мониторе. На нем была забавная заставка: по дну моря в окружении стайки мелкой рыбешки ехал водолаз на ржавом тракторе.
   – У вас на заставке смешной водолаз…
   – И плавает рыбка методом брасс! – моментально срифмовал старик.
   – Ух ты! – восхитился я.
   – Теперь вы попробуйте. Вот вам фраза: на клетке е-восемь черный король.
   – И плавает рыбка методом кроль, – парировал я, удивляясь самому себе.
   – Ловко! – похвалил меня Кацапович. – А вы не так уж безнадежны, Женечка!
   – Это было несложно, Зиновий Маркович, – заметил я. – А вот как научиться, чтобы еще и со смыслом, а?
   – О, об этом не заботьтесь! – ответил Кацапович. – Открою вам маленький секрет: чем больше бессмыслицы будет в ваших стихах, тем более глубокими будут их находить ваши читатели. Они сами станут выискивать в них аллегории и скрытые смыслы. И даже находить!
   – Да ладно вам!
   – Женечка, вы еще слишком молоды! Понимание некоторых вещей только с возрастом приходит! Поверьте моему опыту, Женечка!
   В кабинет ввалился круглый как аэростат и красный как помидор Иван Ильич Булда по прозвищу Кукрыникс – сотрудник газеты, ответственный за передовицы. Несколько месяцев назад в погоне за прибавкой к окладу Булда вызвался рисовать в газету карикатуры на тему международных отношений, за что, собственно, и получил от коллег свое прозвище. Иностранные политики изображались им в виде гротескных буржуев времен Антанты, и поначалу такой его стиль вызвал у Гоманова справедливое недоумение. Но Булда сумел убедить шефа, что именно такой подход как нельзя лучше отражает неизменность западной геополитической парадигмы. В действительности же все объяснялось тем, что Булда тайно паразитировал на толстом иллюстрированном сборнике «Мастера советской политической карикатуры», срисовывая оттуда своих персонажей. Эта его курьезная афера раскрылась мною совершенно случайно. Однажды вечером, проходя мимо редакции, я заскочил к себе в кабинет за забытым зонтиком. В редакции кто-то трудился сверхурочно, и, к моему удивлению, это оказался Булда – личность, принципиально несовместимая со сверхурочными работами. Распластавшись брюхом на столе и высунув кончик языка, Булда с великим старанием срисовывал карикатурного Черчилля. Он был настолько увлечен своим занятием, что сразу и не заметил моего появления. Застигнутый врасплох, Булда почему-то сильно смутился. И без того красные его щеки густо побагровели, и он, конфузливо пряча глаза, попросил сохранить увиденное мною в тайне. Разумеется, мне пришлось взять на себя обет молчания, но, надо сказать, молчание давалось мне очень нелегко.
   – Здорово, кореги! Приятного аппендицита! – бодро пожелал Булда. Ко всему прочему у него был забавный дефект дикции – вместо «л» Булда выговаривал «р».
   – Здравствуйте немножко, господин Бурда, – сухо ответил Кацапович.
   Я тоже пробормотал что-то приветственное. Я давно заметил, что Булду Кацапович недолюбливал. Дело было в том, что Иван Ильич частенько разыгрывал своего коллегу. Розыгрыши эти были грубоватыми, иногда жестокими, но всегда очень смешными. И не так давно Булда очередной раз зло подшутил над стариком: подложил ему в портфель кирпич. Ничего не подозревавший Кацапович поволок этот кирпич на фестиваль юмора в Автюки[3], сетуя всю дорогу, что стареет и силы уже не те. Подмена обнаружилась лишь в самый последний момент, когда старичок вышел на сцену читать свои сатирические басни. И пока он растерянно вертел в руках злополучный кирпич, зрители бились в истерике. Право же, у Зиновия Марковича были все основания дуться на шутника.
   – Зяма, а ты видер, что с курсами варют творится? – вкрадчиво полюбопытствовал Булда.
   Кацапович молча кивнул.
   – Зяма, а что дерать? Сдавать ири покупать?
   – А почему ты этот вопрос мне задаешь?
   – А кому мне его задавать? Кто у нас еврей?
   – Я не у вас еврей. Я сам по себе еврей, – проворчал Кацапович. – Свой собственный.
   – Ну, хорошо, скажи, ты что бы сам по себе дерар?
   – Я бы… – Зиновий Маркович откусил от бутерброда, задумчиво пожевал и шумно втянул в себя глоток чая. – Я одну половину сдал бы, а на вторую бы купил. Только откуда у дедушки трудодни…
   – Кто бы прибеднярся! – буркнул Булда и повернулся ко мне. – А как дера у мородого специариста?
   – Все огурцом, – ответил я. – А у вас?
   – Торстею, – пожаловался Булда, вздохнув. – Пузо вот растет не по дням, – он похлопал себя по необъятному животу. – Вроде и ночью не жру уже почти, а торку…
   – Спортом займитесь, физкультурой.
   – Хех! – скептически хмыкнул Булда. – Есри бы спорт быр порезен дря здоровья, то у Зямы во дворе стояр бы турник.
   – Очень смешно, – буркнул Кацапович. – И кстати, есть у меня турник. Я на нем коврики выбиваю. Так что не надо ёрничать… Мат! – объявил он в компьютер, опрокинул в себя последний глоток чая и отставил в сторону пустую кружку.
   Булда немедленно цапнул кружку пухлой пятерней, повертел ее и приложил горлышком к своему уху.
   – Как интересно, – заметил он, ехидно улыбаясь. – На-ка, Женя, посрушай!
   Я взял у него кружку и тоже прислушался.
   – Шумит, – сказал я. – Как морская раковина. А что?
   – Это она шепчет: «Зя-а-ама, Зя-а-ама, помой меня…», – заговорщицким тоном сказал Булда и захихикал, довольный своей выходкой.
   – Ты бы уже что-нибудь новое придумал, – заметил Кацапович, хмуря брови. – А то все одно и то же у тебя, надоело, знаешь ли…
   В кабинет заглянул Гоманов. Вид у него был озабоченный.
   – Иван Ильич… Мне только что Пузиков звонил, по поводу тепличного хозяйства «Огурец». Что там у вас с этим хозяйством? Вы взяли интервью?
   – Все в порном ажуре, Степан Саныч! – отрапортовал Булда.
   – Тогда я вас прошу не тянуть, после обеда набросайте текст и зайдите ко мне. Статья кровь из носу должна выйти в следующем номере… Да… И это за год до пенсии! – пробормотал Гоманов о чем-то своем и удалился.
   – Радно, ребята, пойду и я, чего-нибудь на язык покрошу, – Булда развернулся к выходу. – А то уже два часа как во рту ни крошки.
   Кацапович откинулся на спинку стула, закрыл глаза и задремал, а я продолжил возиться с его компьютером.
   – Готово! – объявил я спустя четверть часа. Кацапович вздрогнул и открыл глаза. – Принимайте работу! Вот, смотрите, я вам тут программку установил для чистки реестра, теперь сами сможете чистить. И антивирус обновил!
   – Ну-ка, ну-ка… – оживился Кацапович. – А как же интернет?
   – Пуля! Только вы, Зиновий Маркович, того… Больше по сайтам помойным не лазьте, а то опять все полетит.
   – Ни по каким таким сайтам я не лажу, – проворчал старик, покраснев, как вареный рак, и уселся за свой стол. – Ну, благодарствую, Женечка! Я всегда говорил, что у вас золотая голова! Спасибо!
   – На одних спасибах репортаж не сделаешь! – многозначительно напомнил я.
   – А, ну да, – согласился Кацапович. – Значит, так. Владелец экоусадьбы в Великих Матюках – Петя Матюк, мой старинный знакомый. Он когда-то у нас в городке учителем работал, трудовиком, а потом решил бизнесом заняться, в деревню перебрался. Хотя какая там деревня, так, полтора двора… Но неважно. У Пети там усадьба, баня, рядом озеро, лес – место райское! Вот что, – дружески подмигнул он мне, – вы когда последний раз на рыбалке были? В баньке с веничком когда парились? Хотите, я Пете за вас словечко замолвлю по старой дружбе? И отдохнете, и репортаж сделаете. Хотите?
   – Не откажусь.

Глава вторая

Наматываю мили на кардан
И еду параллельно проводам,
Но то и дело тень перед мотором –
То черный кот, то кто-то в чем-то черном.

Владимир Высоцкий, «Горизонт»
   – Чем могу быть полезен? – вежливо спросил я, высовываясь в окно.
   – Даже не знаю… Откровенно говоря, мне буксир нужен, – растерянно проговорил бородач, явив легкий полесский выговор.
   – Ну, и какой же из меня буксир? – усмехнулся я.
   – Вижу. Вот искушение… Что же мне делать? Полтора часа уже здесь торчу. Вы – первый водитель, который за это время тут появился. И, как на грех, мобильник не берет… А вы, похоже, на озеро направляетесь? – оживился бородач, заметив уложенные на заднем сиденье рыболовные снасти.
   – Точно, на озеро.
   – Тогда, быть может, подкинете меня в Матюки?
   – В Матюки не подкину. А в Великие Матюки – с удовольствием!
   – Тогда прошу одну минуту.
   Бородач открыл багажник своего «Пассата», достал черный кожаный саквояж, обошел автомобиль вокруг, проверил, хорошо ли заперты двери, перекрестил машину, после чего забрался на пассажирское сиденье рядом со мной. Тронулись.
   – Сороковка? – спросил бородач.
   – Тридцатка.
   – Сейчас такие машины уже редкость. Можно сказать, раритет. У меня когда-то тоже «жорик» был, только с «карманами». С запчастями проблема, наверное?
   – У меня их два. На одном катаюсь, а второй на запчасти держу.
   – Это другое дело. А на рыбалку как, с ночевкой или только на вечерний клев?
   – Я, вообще-то, по работе. Журналист я из «Народного колоса», Евгений Соловей. Читали, может быть, мои статьи?
   – Может быть… А меня Алексей Антонович зовут или, если хотите, отец Алексей, – представился попутчик.
   – Лучше Алексей Антонович, – сказал я. – Видите ли, я допускаю, что что-то такое там есть, Высший разум или что-то в этом роде, но, не в обиду вам… Называть малознакомых людей отцами я пока не готов. А вы-то сами с какой целью на озеро направляетесь?
   – Брат у меня там живет. Он там домик гостевой содержит. Знаете, экотуризм и все такое. Говорят, это популярно сейчас…
   – Вот же совпадение! А я ведь тоже к брату вашему еду, репортаж про его бизнес делать! Ну, значит, дорогу покажете, а то я на озере, по правде говоря, еще и не был ни разу. Все на реке да на реке…
   – Это легко! Скоро будет деревня Красное Слово, мы ее насквозь проезжаем, а на выезде я укажу, куда повернуть.
   – А вы, значит, брата навестить собрались?
   – Ага! Уже год собираюсь, все никак не доеду; то одно, то другое. Вроде и живу не так далеко, а все мне недосуг. А тут звонит он мне на днях, говорит, в пятницу обязательно приезжай, такое будет – если своими глазами не увидишь – всю жизнь жалеть будешь! Я как молебен отслужил, так сразу и выехал, даже переоблачаться не стал. И тут на тебе – такое искушение, сломался! Ну, ничего, Петя починит, Петя у нас знаете, какой механик – золотые руки! С детства что-то собирает, изобретает… А вы почему решили вдруг про Петин бизнес репортаж делать?
   – Это долгая история…
   За разговорами мы минули Красное Слово и съехали с гравийки на асфальтированную трассу. Из-под навеса автобусной остановки с обветшалым мозаичным панно, изображавшим эпическую битву за урожай, вышагнул долговязый инспектор ДПС. Он лениво ткнул в нашу сторону жезлом и указал на обочину. Еще один сотрудник, приземистый и тучный, мимикрировал на фоне панно в тени навеса с радаром в руке. Тут же за остановкой укрывалась патрульная машина. Я негромко выругался, вырулил на обочину и остановился.
   – Инспектор дорожно-патрульной службы капитан Жигадло, – представился офицер, небрежно козырнув. – Предъявите документы.
   – Вот… – Я с суетливой поспешностью протянул документы инспектору. – А что случилось, тащ капитан?
   Не отвечая на вопрос, инспектор неторопливо изучал документы.
   – Что-то не так?
   – Евгений Гордеевич, почему нарушаем? Вы видели знак «СТОП» перед выездом из населенного пункта? – спросил, наконец, инспектор.
   – Конечно.
   – А что он обозначает?
   – Движение без остановки запрещено.
   – А вы что сделали?
   – Я же почти остановился…
   – А у меня дома теща почти беременная, – насмешливо произнес инспектор. – Вот чудеса, правда? Пройдемте в машину.
   Я вылез из «запорожца» и понуро побрел за инспектором.
   – Подождите, уважаемый! – окликнул инспектора батюшка, не без труда выбираясь из тесноватого салона машины. – Это я виноват! Пожалуйста, не наказывайте его!
   Не обращая внимания на моего попутчика, инспектор плюхнулся на водительское сиденье патрульной машины и снова уткнулся в мои документы. Рядом с ним осторожно, стараясь не хлопать дверью, уселся и я. Подбежал батюшка.
   – Инспектор, прошу, отпустите нас! Я священник, вот мое удостоверение… Это я попросил водителя поторопиться, моя-то машина сломалась! – объяснил батюшка и протянул инспектору документ. – Я ведь спешу, требы, знаете ли, и все такое!
   – Фамилия у вас интересная, – с ухмылкой заметил инспектор Жигадло, возвращая батюшке его удостоверение. – С такой фамилией вам бы в шахматы играть.
   Батюшка поморщился, но оставил замечание офицера без комментариев.
   – Ну, так как? Простите на первый раз? А то ведь требы!
   – Треба ему! А вот мне, может быть, треба, чтобы у меня на трассе нарушений не было! Отойдите от машины, вы мне свет заслоняете.
   – Ну, будьте же вы человеком, всякое ведь в жизни бывает, вдруг и вам когда-нибудь помощь моя понадобится! Вот, возьмите лучше мою визитку.
   – Вот что, святой отец, – произнес инспектор, отстраняя протянутую ему визитную карточку, – лично мне ваши дела поповские не интересны, я неверующий. Знаю я вашего брата, повидал уже. Боженькой своим прикрываетесь и лезете везде на дурницу.
   – Ну, зачем же вы так. Я, например, честно Господу служу. Отцу, Сыну и Святому Духу…
   – Пузатому брюху вы служите, – насмешливо перебил инспектор батюшку. – Вон какую репу разъели, у нашего Жлобина и то меньше. – Он кивнул в сторону своего тучного напарника. – Отойдите от машины! Водитель нарушил правила и должен понести наказание!
   – Кощун! – вспыхнул батюшка. – Да как… Да как ты… Ну, ладно, сейчас посмотрим, какой ты неверующий! Сейчас посмотрим!
   Он развернулся и зашагал к «запорожцу». Инспектор достал бланк для записи протокола и приготовился его заполнять. Едва он коснулся бумаги острием ручки, как в его нагрудном кармане запиликал мобильный телефон. Инспектор чертыхнулся, извлек из кармана аппарат, поднес его к уху и принялся вежливо препираться с некоей Зоей Викторовной, объясняя, почему ни завтра, ни послезавтра он не сможет приехать к ней колоть кабана. Я терпеливо ожидал решения своей участи и без особого интереса наблюдал в окно, как инспектор Жлобин с трудом карабкался под тент остановленного им фургона – видимо, для учинения досмотра груза.
   Тем временем батюшка вынул из «запорожца» свой саквояж, водрузил его на капот, достал требник и решительно направился назад. Не дойдя до патрульной машины нескольких шагов, он остановился, раскрыл требник, демонстративно перевернул его вверх ногами, зачерпнул рукой горсть песка с обочины, плюнул на нее и, потрясая требником, грозно проревел:
   Произнеся эти слова, батюшка широким жестом сеятеля осыпал песком патрульную машину. Затем он сделал несколько шагов влево, зачерпнул еще одну пригоршню песка, снова плюнул на нее и величаво пророкотал:
   – Pes sic tendatur ne lodix protereatur![5]
   И снова песок забарабанил по кузову патрульной машины. Я покосился на стража дорожного порядка. Ошарашенный таким поворотом событий, офицер следил за эволюциями моего попутчика изумленным взглядом. А тот уже был справа и, рявкнув торжествующе: «Quo altior gradus tanto profundior casus!»[6] – швырнул пригоршню песка в третий раз. Затем он медленно воздел руки вверх, положил поясной поклон, выпрямился, буркнул: «Аминь!», метнул испепеляющий взгляд в сторону инспектора, после чего степенно развернулся и направился к машине.
   Я снова покосился на офицера. Инспектор дорожно-патрульной службы капитан Жигадло сидел на своем месте, ни живой ни мертвый. Он все еще удерживал возле уха телефон, выхрюкивавший какие-то хозяйственные поручения, но, похоже, поручения эти с равным успехом можно было давать бронзовому Ильичу на главной площади нашего райцентра.
   – Теща, тащ капитан? – участливо поинтересовался я.
   Словно опомнившись от моих слов, инспектор рассеянно сунул мне мои документы, проворно вылез из машины и поспешил следом за батюшкой. Я тоже выбрался наружу и направился к «запорожцу». Зрелище мне представилось занимательное: батюшка сидел на своем месте и, как ни в чем не бывало, водил пальцем по экрану смартфона, а долговязый инспектор, изогнувшись по-журавлиному и нависая над открытой дверью «запорожца», вымаливал себе прощение:
   – Батюшка, как же так… Что же это… Ну, погорячился, ну, извините! Снимите с меня этот ваш «аминь»!
   Батюшка не обращал на инспектора никакого внимания. Я забрался на свое место.
   – Документы отдал? – спросил меня батюшка.
   – Да, вот…
   – Поехали с Богом!
   – Стойте, а как же я? – На инспектора Жигадло было жалко смотреть. – Вы ведь меня простите?
   – Вот вы мне скажите, товарищ капитан, – снизошел, наконец, до ответа батюшка, – вы когда нарушителя на скорость ловите, вы радуетесь или огорчаетесь?
   – Радуюсь, – простосердечно осклабился инспектор.
   – То есть вы, будучи блюстителем правил, радуетесь, когда эти правила нарушаются? – уточнил батюшка.
   – А что мне делать? У меня же план!
   – А у меня требы, – равнодушно парировал мой попутчик.
   – Вы не понимаете! Мне же начальство за месячные показатели… – начал было оправдываться инспектор, но, встретив строгий взгляд батюшки, осекся и виновато потупил взор. – Я больше так не буду, – пообещал инспектор тоном нашкодившего ребенка. – Но и вы меня простите, а? В Писании сказано, надо прощать!
   – Ну вот, Писанием руководствуетесь, а говорите, неверующий. Ладно, я подумаю. Может быть, и сниму. На обратном пути! – ответил батюшка и захлопнул дверь, давая понять, что разговор окончен.
   Я завел двигатель и тронулся. Выруливая на трассу и глядя в зеркало заднего вида, я мимоходом наблюдал за несчастным инспектором. Несколько секунд он растерянно смотрел нам вслед, затем плюнул и нервно швырнул жезл в придорожные кусты.
   – Сработало! – весело объявил батюшка. – Ну, и каков атеист, а? Который раз убеждаюсь, что гайцы – самые суеверные существа на свете. А вы почему встречным водителям фарами не моргаете? Не по-товарищески!
   – Не работают фары, я бы рад. Все руки не доходят починить… А что это за заклинания такие были, Алексей Антонович? Что теперь с этим капитаном будет?
   – Ну, как вам сказать… Помереть – не помрет, конечно. Шерстью обрастет, только и всего. Вот если бы я иеромонахом был или целибатом, на худой конец, тогда еще хвостик мог бы отрасти. Сантиметров двенадцать-пятнадцать… – батюшка развел ладони и показал размер. – Вот такой. Как у кабанчика. А так только шерсть.
   До меня, наконец, дошло, что мой попутчик меня дурачит.
   – Шутник вы, Алексей Антонович. Ловко вы его развели, я сам почти поверил! Поройтесь в бардачке, у меня там, кажется, влажные салфетки были. Руки вытереть.
   Батюшка благодарно кивнул и открыл бардачок.
   – «Боровшийся с бесконечным», – прочел он на обложке книги, высунувшейся из распахнутого бардачка. – Фантастика?
   – Неа, – смущенно ответил я. – Я думал, будет что-нибудь по теории множеств интересное, а там такое… Скорее, по вашей части.
   – Ого! Вы интересуетесь математикой?
   – Немного. А что, вас это удивляет?
   – Откровенно говоря, удивляет. Согласитесь, мало кто сочтет увлекательной теорию множеств. Почему же вы в журналисты решили податься? Имея интерес к точным наукам…
   – А чем плохо быть журналистом?
   – Ну, неплохо, наверное… Но, может быть, вы могли бы стать нашим новым Перельманом[7]? Вы не думали об этом?
   – А зачем? Говорят, Перельман как-то признался, что знает, как управлять Вселенной. Так вот, я не хочу управлять Вселенной, Алексей Антонович. Мне нравится ее созерцать. И потом, какой интерес играть в игру, правила которой можно менять по своей прихоти?
   – Гм… – батюшка задумчиво поскреб макушку. – Скажете тоже, управлять Вселенной. Тут бы человеку с собой управиться… И все же я вас не понимаю. Обычно человек старается связать свою профессию с тем, что ему нравится делать, с тем, что у него хорошо получается…
   – У меня очень хорошо получается созерцать Вселенную, Алексей Антонович, – смеясь, сказал я. – Согласитесь, нужное качество для журналиста!
   – Пожалуй, соглашусь.
   – Да и математикой я увлекся не так давно. В школе ее преподавали скучно, без души. А в армии мне книжка занятная попалась, и я от нечего делать ее прочел. Знаете, я и не думал, что математика может быть такой занятной. Это ведь своего рода поэзия! Правда, не все это понимают…
   – Поэ-эзия… – протянул мой попутчик и смерил меня уважительным взглядом. – И вы действительно уверены, что ваше призвание – журналистика?
   – Нет, не уверен… Но и математик из меня, говоря по правде, никудышный. Говорят, прирожденный математик может вообразить четырехмерное пространство, а я, как ни тужился, – не могу, – посетовал я. – Но зато я могу оценить изящество доказательства какой-нибудь теоремы. Взять хотя бы всем известную теорему Пифагора. Кстати, вы в курсе, что существует свыше двухсот доказательств этой теоремы?
   – Я знаю только одну. Пифагоровы штаны во все стороны равны, – улыбнувшись, ответил батюшка.
   – Вот именно! Именно! – воскликнул я. – Все почему-то вспоминают стихи! Про пифагоровы штаны, про крысу – биссектрису. А вот было бы здорово, Алексей Антонович, если бы нашелся человек, который смог бы выразить сухие математические абстракции живым языком поэзии! Какой бы это был прорыв в педагогике!
   Батюшка пристально посмотрел на меня.
   – А может быть, вы и есть тот самый человек? – проговорил мой попутчик и хитро подмигнул.
   – Я? Скажете тоже…
   Коротая время за беседой об абстрактных материях, мы доехали до знака, указующего поворот на Великие Матюки, и снова очутились на гравийке. Дорога лежала через старый сосновый лес с подлеском. Мой попутчик дозвонился, наконец, брату и принялся оживленно рассказывать ему о своих злоключениях. Я вел автомобиль на небольшой скорости, старательно объезжая выбоины и поглядывая мимоходом в придорожные заросли: не покажется ли из-под сухой травы и опавшей хвои шляпка боровика или подосиновика. И напрасно – сухая осень была скудной на грибы. Вскоре лес закончился, и мы въехали в крохотную деревеньку, живописно раскинувшуюся на берегу озера.
   – Вот они, Матюки Великие, – проговорил батюшка и перекрестился на придорожный крест, украшенный цветами и пестрыми ленточками. – Прямо поезжайте, до упора.
   Проехав деревеньку насквозь, мы уперлись в ворота ограды, искусно сработанной из горбыля, за которой высился бревенчатый домик-теремок с гонтовой кровлей и резными ставнями. Из-за соседства с ним ветхие почерневшие хатки с замшелыми крышами и покосившимися заборами выглядели особенно убогими.
   – Вы посигнальте, чтобы Петя ворота открыл, – подсказал батюшка.
   Но сигналить не пришлось. Хозяин, предупрежденный по телефону, торопливо распахивал ворота. Внешне он был совсем не похож на своего брата, Алексея. В противоположность ему, коренастому и крепкому как боровичок, Петр Антонович был сух и сутуловат. У него было худощавое лицо, рыжеватые с проседью усы, кончики которых спускались к подбородку, и серые глаза с хитрецой – в общем, настоящий полешук. Мне он сразу понравился. Распахнув ворота, хозяин жестом указал, куда парковать машину. Я въехал во двор, заглушил двигатель, вылез из машины и пошел навстречу хозяину – знакомиться.
   – Соловей Евгений… Гордеевич. «Народный колос».
   – Петр! Можно Петя. И давай на «ты»! У меня тут по-простому, без реверансов. – У хозяина, как и у его брата, обнаружился легкий полесский выговор. Мы обменялись рукопожатием. Ладонь у Петра Антоновича оказалась плотной и крепкой; такие ладони обычно бывают у всякого рода рукодельщиков: столяров, плотников, механиков и прочего мастерового люда. Подошел батюшка.
   – Лешка, здорово! Доехал, наконец!
   Братья истово обнялись.
   – Спасибо Жене! Если бы не он, до сих пор на трассе куковал бы! Мировой парень! – похвалил меня батюшка.
   – Да, мне один знакомый его очень рекомендовал! Мол, рекламу мне сделает на всю страну – от туристов отбоя не будет!
   – Что-что? – переспросил я. – Это вам Кацапович наобещал?
   – Ага! Ты, Женя, вот что, ты пока разгружайся, осмотрись тут, а мы с Лехой сгоняем, драндулет его попробуем оживить. Зинаида моя за коровой пошла, она вернется скоро, все тебе покажет, я предупредил. Гостей у меня сейчас – только француз один, так что поселим с комфортом. А то, если хочешь, давай с нами!
   – Нет-нет, я лучше тут побуду.
   – Как знаешь! Лешка, давай садись!
   Братья забрались в салон старенькой «Нивы» и спустя минуту были таковы. Я достал мобильный телефон и набрал номер Кацаповича.
   – Зиновий Маркович, что вы там Матюку наобещали? Какую рекламу на всю страну? – спросил я напрямую. Очень я был на него зол в тот момент.
   – Женечка, вы уже добрались? Кланяйтесь там Петеньке от старика!
   Чувствовалось, что Кацапович был навеселе. Там, откуда он говорил, звенели столовые приборы, шумели люди, хриплый женский голос настойчиво требовал сиропу.
   – Не соскакивайте! – воскликнул я. – Вы что, пообещали, что я напишу рекламную статью? Почему вы меня не предупредили? Вы хотя бы представляете, что со мной Гоманов сотворит!
   – Женя, я всегда говорил, что вы – бо́лбес! Так я был прав! Зиновий Маркович вошел в положение, Зиновий Маркович поднял свои связи, устроил ему два дня бесплатного отдыха с рыбалкой, и после всего этого к Зиновию Марковичу еще и претензии! – в голосе Кацаповича звучала искренняя обида. – В следующий раз о помощи можете даже не просить! Даже не заикаться!
   Я вздохнул и продолжил:
   – Послушайте, Зиновий Маркович! Я ценю вашу помощь, но вам не следовало обещать Матюку рекламную статью от моего имени!
   – …Это было пожелание молодым от брата кума троюродной тети жениха, и чтобы оно сбылось, нужно немедленно выпить и хорошенечко закусить! – громко провозгласил Кацапович и добавил вполголоса: – Женя, мне неудобно сейчас говорить, я на работе. Поговорим завтра!
   Кто-то рявкнул «горько!» почти в самую трубку, и Кацапович дал отбой. Я набрал его номер еще раз. «Абонент временно недоступен», – сообщил мне приятный женский голос. Я плюнул, выругался, достал сигарету и закурил. Выкурив сигарету, я немного успокоился и от нечего делать отправился осмотреться.
   Прохаживаясь вокруг усадьбы, я обратил внимание, что искусная ограда из горбыля была сработана только с улицы. От соседей усадьба был отгорожена обычной сеткой-рабицей, а со стороны озера ограды не было и вовсе. Я осмотрел добротную баньку, старый, но очень ухоженный яблоневый сад, оригинальной конструкции теплицу и цветочные клумбы, безупречные формы которых привели бы в восторг самого взыскательного перфекциониста. В саду под сенью яблонь укрывалась уютная беседка с печью и вычурным мангалом в форме паровозика. Впрочем, то там, то здесь бросались в глаза разной степени недоделки – видимо, хозяин все мастерил самостоятельно, и у него попросту не хватало на все средств и времени.
   Я подобрал из травы прохладное антоновское яблоко, щелчком стряхнул с него виноградную улитку (которые, похоже, обитали здесь повсюду), вытер яблоко рукавом свитера, с наслаждением втянул носом его густой аромат и, зажмурившись, вонзил в яблоко зубы, брызнув тягучим соком. Жуя яблоко, я побродил немного по саду и вышел к свежеубранным картофельным рядам, где в компании дюжины белых курочек деловито копошился страус. Я осторожно обошел страуса стороной, поскольку понятия не имел, какими нравами обладают эти диковинные для наших широт птицы, и неторопливо спустился к озеру. На берегу озера я обнаружил три свежевыкрашенные лодки. Как и положено серьезным судам, лодки имели имена собственные: «Николай Дроздов», «Юрий Сенкевич» и «Сергей Капица».
   Обстановка на озере располагала к умиротворению, и я окончательно пришел в себя. С озера дул свежий ветерок. На берег накатывала небольшая волна. Над водой кружили чайки. Я побрел вдоль берега, вспугивая притаившихся в траве лягушек, пока не наткнулся на щуплого мужичка в кепке-нашлепке, неподвижно замершего с удочкой на мостках, перекинутых через заросли прибрежной травы.
   – Клюет? – тихо поинтересовался я.
   – Дробненькая… – флегматично ответил мужичок и, разведя в стороны большой и указательный пальцы свободной руки, показал размер. – Курыть е?
   – Ага.
   Я осторожно, стараясь излишне не шуметь, прошел по мосткам, достал из кармана пачку сигарет и протянул ее рыбачку.
   – Благодару, – улыбнулся мужичок, явив десны, начисто лишенные передних зубов, и вытянул себе сигарету.
   За спиной раздался хруст, и я обернулся. Из зарослей ивняка вышел сухопарый смуглый старик в комбинезоне цвета хаки, обвешанный всякой всячиной. При нем была фотокамера с длинным объективом, зеленая армейская фляжка, складная лопатка, походный нож в ножнах и еще какая-то мелкая амуниция. Увидев рыбака, старик издал радостное восклицание и засеменил к мосткам.
   – О, Дидье, якая сава[8]? – оживился рыбачок, обернувшись на возглас старика.
   – Ça va bien! Très bien! Regardez-vous, Savelitch! C'est magnifiquement![9] – восторженно лопотал старик, указывая на экран своей фотокамеры. Савелич (так, очевидно, звали рыбака) осторожно положил удочку на рогатку и зашагал по мосткам на берег – посмотреть, чему так радовался старик.
   – Ну, кескесе[10] там… – пробормотал Савелич, склонив голову над экраном фотокамеры. – Хм… Дзик[11]. Белы.
   – O ui, oui, dzike! Le sanglier blanc! Quell gros! Quels crocs! Quelle chance![12]
   – Повезло табе! – заметил Савелич. – Он тебя покалечыть мог, а то и забить! Ты, Дидье, у рубашке родзиуся!
   – Pardonnez-moi, Savelitch! Je ne comprends pas![13] – смущенно пожал плечами старик. – Я есть… очЕнь плехО… понимать!
   – Il a dit… э-э-э… vous avez de la chance[14], – пояснил я, приблизившись к иностранцу. Французский я учил и в школе, и в универе и знал его довольно прилично, но пообщаться с живым французом мне выпадало нечасто. И я решил не упускать такую удачу.
   – Vous parlez français![15] – обрадовался старик. – Je m'appelle Didier! Didier Gaultier![16]
   Я пожал его сухую жилистую руку.
   – T rès heureux… э-э-э… Je m'appelle Jenya. Ma français… э – э – э … n'est pas exactement telle bonne![17]
   – Vous parlez français très bien! Mais excusez-moi, Jenya, je dépêche beaucoup![18]
   И мсье Готье торопливо засеменил вдоль берега по направлению к усадьбе Матюка.
   – Як дзитя! – буркнул Савелич, возвращаясь к своей удочке. – Бегает тУтака по болотам, снимает нЕшта. У них тАмака во Франции что, дзикоу нема? Рыбу мне распугау!
   Я постоял еще немного на берегу, любуясь закатом, затем повернулся и отправился вслед за энергичным стариком. Как я в скором времени выяснил, француз уже неделю как гостевал у Матюков. Старик был писателем и специально приехал на Полесье в расчете попасть в Зону[19] в составе международной группы. Но, как это иногда бывает, кто-то что-то с кем-то не согласовал, и группу в Зону не пропустили. И пока остальные члены группы обивали пороги столичных кабинетов, пожилой мсье, не терпевший суеты больших городов, поселился в усадьбе Петра Антоновича. К слову, это был первый иностранный турист, принимаемый четой Матюков.
   Нечего и говорить, принят он был по высочайшему разряду. Петр Антонович с удовольствием сопровождал француза по здешним лесам и болотам, показывал ему звериные норы и гнездовья хищных птиц, а Зинаида, супруга хозяина, закармливала гостя шедеврами своей стряпни. Старика, в свою очередь, очень занимал тот факт, что в Европе двадцать первого века сохранились еще такие места, где жители по старинке запасают впрок овощи и дрова, сами растят и бьют домашний скот, носят ведрами колодезную воду и в любое время года посещают деревянную будку с отверстием в полу. Общительный француз живо перезнакомился с немногочисленными жителями Великих Матюков, и они, наконец, перестали удивляться, натыкаясь в поле или в лесу на странного старика в комбинезоне цвета хаки и с фотокамерой в руках. Ко всему прочему, француз научился доить хозяйскую корову, что с удовольствием и делал, несмотря на протесты хозяев.
   Не обошлось и без казусов. Однажды, желая порадовать хозяйку, зарубежный гость собрал в лесу ведерко виноградных улиток и торжественно преподнес его Зинаиде. К его недоумению, хозяйка категорически не соглашалась готовить заморский деликатес. В предоставлении кухонной утвари для приготовления бедных моллюсков также было отказано. В итоге улитки были высыпаны в малинник за баней, откуда они неторопливо расселились по саду и его окрестностям, а моральный ущерб, нанесенный старику, был с лихвой возмещен банькой, драниками и превосходным авторским бальзамом, метко прозванным «матюковкой» кем-то из гостей Петра Антоновича.
   В другой раз старик забрался на верхушку старой сосны в поисках удачного ракурса для фотосъемки. Увлекшись съемкой, мсье оступился и чуть было не рухнул с дерева. К счастью, ему повезло зацепиться за ветку ремешком своего рюкзака. Отчаявшись спасти гостя из древесного плена в одиночку, Петр Антонович поспешил в деревню за подмогой. Когда француз был успешно спущен на твердую землю, он как смог поведал хозяину, что в его отсутствие к дереву наведывался громадных размеров медведь. Старику, конечно, не поверили – последнего медведя в этих лесах лишил шкуры некий заезжий пан лет полтораста назад, – но виду не подали. И снова баня, драники и «матюковка» пришлись как нельзя кстати.
   Я вернулся к усадьбе. Прихватив в саду еще одно яблоко, я присел на скамейку у бани и предался своему любимому занятию – созерцанию Вселенной. Вселенная была великолепна. Было тихо. Нежные дуновения ветра доносили из леса аромат вереска и хвои. Тонкие нити множества паутинок, подернутые крохотными капельками вечерней росы, окрасились багрянцем в лучах гаснущего солнечного диска.
   Я зацепил пальцем одну из паутинок и стряхнул себе на ладонь крохотного паучка-бокохода. Пауков я не очень люблю, но бокоходы мне нравятся. Паучок деловито бродил по моей ладони, а я любовался им, какой он весь ладный и как он похож на маленького серого крабика. И я подумал, что если бы мне поручили придумать робот для изучения других планет, он у меня непременно был бы похож на такого вот бокохода.
   Тем временем за воротами усадьбы завязалась какая-то возня, сопровождаемая восклицаниями женского голоса. Решив, что пришла хозяйка усадьбы, я поднялся со скамейки и направился к воротам. Там я наткнулся на дородную черноволосую женщину лет сорока пяти. Одной рукой женщина удерживала за веревку черную в белые пятна корову. Другой рукой она пыталась запереть ворота. Корова нетерпеливо дергала за веревку, норовя срезать дорогу в хлев напрямик через драгоценные клумбы, из-за чего женщина никак не могла попасть дужкой замка в проушину. Возле нее мухой вился старик француз со своей фотокамерой. Лопотал он настолько быстро, что я и не надеялся что-либо разобрать в его словах.
   – Да, Дидье, да, цэ добрые кадры… – рассеянно бормотала женщина, безуспешно пытаясь одновременно управиться с двумя делами. Тут она заметила меня. – Цэ ты – журналыст с газэты?
   Я кивнул.
   – Ты погуляй трошки, я тут зараз всэ зроблю и покажу тоби твой номэр.
   – Ничего страшного, не беспокойтесь, я подожду, – ответил я. Я хотел было помочь ей с воротами, но, как человек, выросший в городе и не имевший близких дел с крупным рогатым скотом, немного побаивался коровы.
   Старик сообразил, что в сложившейся ситуации он со своей фотокамерой только мешает, перехватил из рук женщины веревку и поволок корову в обход клумб. Женщина быстро справилась с воротами, подобрала лопатой свежую коровью лепешку, откинула ее под смородиновый куст и поспешила вслед за французом.
   И я снова остался один. Чтобы как-то скоротать время, я уселся на скамейку, извлек из сумки истрепанное «Руководство по ремонту автомобилей ЗАЗ‑968», раскрыл его на закладке и уткнулся в книгу. Спустя несколько минут я поймал себя на мысли, что схема электропроводки моего авто меня совершенно не занимает. Я адски хотел есть. Желудок настойчиво требовал ужина – пообедать сегодня толком так и не удалось, а кисло-сладкая антоновка только раззадорила аппетит. Пожалуй, сейчас я был бы рад даже тому черствому бублику, над которым глумился старый Кацапович. Я отложил книгу и без особой надежды исследовал содержимое своей сумки: а вдруг там завалялась какая-нибудь конфетка или шоколадка? Увы, по части съестного, в сумке не обнаружилось ничего.
   Я достал сигарету и закурил, с интересом наблюдая за действием, которое разворачивалось на фоне дома, что стоял напротив усадьбы Матюка. Из-за высокого забора усадьбы мне был виден лишь его почерневший дощатый фронтон. К фронтону была прислонена лестница – хлипкая, кое-как сляпанная из разных досок и дощечек. По лестнице медленно и осторожно взбирался пожилой лысый мужчина, на спине которого покачивалась спутниковая антенна с краями, замятыми в трех-четырех местах. Пока он добирался до вершины своей лестницы, я успел выкурить целую сигарету. Закончив подъем, мужчина немного перевел дух и потянулся за своей антенной…
   Приглушенный звон возвестил о том, что антенна достигла земли. Я затушил окурок, поднялся и решительно двинулся к калитке, намереваясь предложить бедняге свою помощь. Пока я возился с задвижкой, снаружи к воротам усадьбы подъехал автомобиль. Я решил, что вернулись хозяин и его сановный брат, но, отворив калитку, я понял, что ошибся. У ворот стоял забавный белый рено «Твинго». Водитель опустил боковое стекло, высунул голову наружу и настойчиво посигналил.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →