Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Чтобы сделать килограмм меда, пчелка должна облететь 2 млн. цветков.

Еще   [X]

 0 

Карта императрицы (Вересов Дмитрий)

Приключения вечно находят Муру в самых неожиданных местах. Вот и теперь, едва Мура Муромцева успела познакомиться с художником господином Закряжным, как ему прямо на глазах потрясенной девушки следователь Вирхов предъявил обвинение в зверском убийстве. После этого в Петербурге произошел ряд поджогов, причем покушались на здания, где висели картины работы Закряжного. Расследуя эти загадочные преступления, Мура спасает жизнь самой императрицы…

Год издания: 2002

Цена: 39.9 руб.



С книгой «Карта императрицы» также читают:

Предпросмотр книги «Карта императрицы»

Карта императрицы

   Приключения вечно находят Муру в самых неожиданных местах. Вот и теперь, едва Мура Муромцева успела познакомиться с художником господином Закряжным, как ему прямо на глазах потрясенной девушки следователь Вирхов предъявил обвинение в зверском убийстве. После этого в Петербурге произошел ряд поджогов, причем покушались на здания, где висели картины работы Закряжного. Расследуя эти загадочные преступления, Мура спасает жизнь самой императрицы…


Дмитрий Вересов, Елена Басманова Карта императрицы

Глава 1

   Он казался самому себе Клавдием в Эльсиноре – дерзнувшим ради власти, ради беспредельного могущества, пойти на преступление. И что с того, что в достижении желанной цели главную роль играет не коронованная особа, а невзрачная бедная девушка, с покрасневшими от бесконечной работы глазами? Только добравшись до нее, только уверив ее в тайной страсти, овладевшей им, только ответив на ее тайный замысел своим тайным замыслом, он мог сказать себе: «Да, я сделал все, что мог, для того, чтобы властвовать над моим миром».
   Так бывает всегда! Когда перед человеком деятельным, безгранично талантливым, обладающим недюжинным умом встает грандиозная задача, обязательно находится на пути ее решения что-то мелкое, как соринка в глазу, и – увы! – грозящее свести на нет все титанические усилия, предпринятые во имя великого дела. Непредвиденные препятствия, мелкие трудности и преграды – справиться с ними вполне можно либо с помощью хитрости, либо связей, угроз, денег… Необязательно обагрять руки кровью… Но иногда выбора нет! А все потому, что эта бледная курица, эта провинциальная златошвейка оказалась чересчур любопытной…
   О времена, о нравы! Петр Первый подарил Екатерингофский дворец, заложенный в память его морских побед, своей супруге Екатерине; во времена Елизаветы Петровны летняя резиденция приобрела первобытную пышность; полтора века чванливая русская аристократия кичливо демонстрировала свои богатство и великолепие в чудесном парке, на гуляньях избранных… Да они бы все в гробу перевернулись, узнав, что былая роскошь сменилась запустением, и их столь дорогие сердцу и тщеславию дорожки да полянки в конце девятнадцатого века возлюбил питерский фабричный мужичок. Много ли мужичку нужно? Травка-муравка, чтоб полежать брюхом вверх на палящей солнечной угреве, да «заведение» с вольным отпуском сиволдая и пивка, да красотки подоступней… Наверняка эта унылая Офелия выискивала в Екатерингофском саду себе принца, мечтала каким-то чудом свое счастие составить. Ну гуляла бы, зыркала бы глазками, перемигивалась со смазливыми парнями… Но зачем она потащилась во дворец?…
   Он остановился на лестничной площадке и прислушался. В доме царила полнейшая тишина. Из-за плотно запертых дверей и оконных рам не доносилось ни звука – по счастью, глупая мастерица устроилась в домишке, который находится чуть в стороне от оживленных магистралей: ни тебе нежданных экипажей здесь не бывает, ни случайные прохожие сюда не забредут… Да к тому же ныне все от мала до велика, и богатые и нищие, слушают церковное пение в храмах, поклоны кладут, лбы истово крестят… Лучшего времени для его замысла не сыскать. Но все равно надо поторопиться – он рассчитывал, что дело займет две-три минуты.
   Он нисколько не боялся, что его застигнут ненужные свидетели, в случае неблагоприятного развития событий он всегда может найти пристойное объяснение своего появления в квартирке мастерицы. Его здесь знают – и дворник, и госпожа Бендерецкая, пышнотелая похотливая домовладелица… Хитрая полячка завлекала его, бесстыдно пялясь и хихикая, жеманничая и отпуская игривые шуточки… Пришлось ему прикинуться, что он пылает ответной страстью. Артистизма ему не занимать. Она же свела его с чахлой, но много мнящей о себе вышивальщицей… И зачем он только подарил дурехе-вышивальщице кретоновое покрывало? После подарка Матильда обиделась, не могла скрыть ревности к своей жиличке, стала фыркать на него. Но где бы он еще смог найти такого ценного для него работника, как Аглаша? Беглая усмешка тронула его губы – возомнили, твари беспородные, что и они Человеки с большой буквы, что и они звучат гордо!
   Он оглянулся на приоткрытую дверь только что покинутой им квартиры, помещавшейся в мансарде. Казалось, ему в спину кто-то смотрит, и взгляд этот тяжел и грозен… Но нет, в проеме двери виднелась лишь часть загроможденной одеждой прихожей. Тусклая электрическая лампочка была заключена в плафон, искусно изготовленный из пузатой, давно лишенной дна бутылки.
   Даже сюда, на лестничную площадку, долетал запах праздничной снеди, укропный и смородиновый дух солений, уксусный аромат селедочки, посыпанной луком, сладкий запах ванили… «Пир во время чумы, – подумал он, прислушиваясь к зловещему безмолвию. – Излишняя осведомленность девушкам вредит. Однако их болтливость часто спасает положение. Как вовремя глупая курица дала понять, что видела эту вещь раньше».
   Он торопливо, но осторожно спускался по едва освещенной газовым фонарем лестнице, нащупывая ногами каждую стертую каменную ступеньку: он очень боялся поскользнуться. Хоть и стоит домишко в центре стольного града Питера, а уж больно ветхий, наверняка скоро снесут, построят какого-нибудь шестиэтажного красавца с безобразными эркерами из стекла и железа… Он ступал бесшумно, стараясь не касаться плечом несвежей стены и ревниво следя за тем, чтобы края его одежды не задели выщербленной деревянной поверхности перил, – он знал, что любая ниточка, любое пятнышко может стать для ищеек той самой уликой, которая способна привести к раскрытию преступления. Да, он отдавал себе полный отчет в том, что ему предстоит совершить банальное уголовное деяние. Такого рода прискорбный факт вызывал в душе его брезгливость – он привык осознавать себя человеком утонченным, чистоплотным. Он часто менял перчатки – и это помогало ощущать себя защищенным от жизненной грязи.
   Правая рука его, опущенная в карман, как будто слилась с плоским и острым предметом – очень кстати он оказался на кухне. На всякий случай, не доверяя его прочности, он прихватил с собой и гипсовый слепок женской ножки, красовавшийся на столешнице буфета: пухлая ножка, моделью для которой послужили щиколотка и ступня Матильды Бендерецкой, была достаточно увесистой для того, чтобы нанести ею удар по голове, лучше, конечно, попасть в самый висок…
   Он остановился перед запертой деревянной дверцей, ведущей в жалкую конуру, нелепый закуток, гордо именуемый квартирой и возникший при последней перепланировке старинного дома. Его дыхание было ровным. Он постарался придать своему лицу беззаботно-игривое выражение… Аглая сразу же должна понять по его виду и по соблазнительной скульптурной ножке, оттягивающей его левую руку, что он не случайно обещал ей заглянуть ночью, после отбытия пасхальной повинности… Должна поверить, что он соблазнился ее блеклой простонародной красотой и готов расплатиться с ней не только деньгами, но и желанной мужской лаской. Он глубоко вдохнул, на миг вынул правую руку из кармана и поправил галстук, специально надетый для этого случая. Дуреха хвасталась, что на гулянье какой-то усатый приказчик, обративший на нее внимание, красовался в подобном галстуке… Тьфу, что за дурной тон! И галантный приказчик, как говорила эта девица-перестарок, стал человеком после того, как выучили его в приюте Императрицы Марии Федоровны! Старается царица-мать, благодетельница рода человеческого, отмаливает свой страшный грех! Но и ей от возмездия не уйти.
   Интересно, зачем Аглая шантажировала его Мегалионом? Корыстный расчет? Надеялась, что он ей даст денег за ее откровения? Хотела завоевать его доверие? Он ведь и так обещал заплатить ей за работу кругленькую сумму. Разве в своем Торжке она может заработать столько? Подрядчики платят мастерицам гроши, вот и бегут они из своего захолустья в столицу, чтобы на приданое накопить… Надеются, что по случаю 200-летия Санкт-Петербурга богачи себе нарядов понашьют со златоткаными вышивками.
   Он чувствовал, что готов действовать. Вынул из внутреннего кармана часы – подумать только, всего лишь две минуты назад он покинул кухню в мансарде!
   А выйти замуж она явно мечтает. Наверняка встретит его принаряженной… Недаром хвасталась: шерстяное платье купила, новенькие прюнелевые ботиночки приготовила. Надоело ходить в кофте на ватине, мечтает о плюшевом саке со стеклярусными аграмантами. Уж не думала ли она, что он расщедрится на очередную тряпку? Достаточно и вишневого покрывала, что она у него выпросила…
   Он поскребся в хорошо знакомую дверцу на втором этаже, и милая сероглазая девушка в синем шерстяном платье с белыми бумазейными воротничком и манжетами, украшенными обильной вышивкой, встретила его без удивления. Он интуитивно старался встать так, чтобы не выглядеть слишком массивным, слишком крупным по сравнению с ее тщедушным тельцем, чтоб не вспугнуть ненароком, не навести на ненужные подозрения…
   В тот миг, когда можно еще было принять другое решение, еще стоя в прихожей, он внезапно поймал себя на мысли, что не мешало бы облить эту конуру керосином и поджечь. Спички были у него в кармане, а керосин в квартирке златошвейки наверняка есть. Конечно, неплохо было бы уничтожить все следы: полиция с радостью ухватится за версию о небрежном обращении с огнем, спишет на самопроизвольное возгорание… Но на поиски керосина уйдет драгоценное время, а у него каждая минута на вес золота. Ладно, он найдет способ пустить ищеек по ложному следу и не поджигая квартирку… Даже если потребуется потом спалить весь Петербург, даже если потребуются отвага и натиск, присущие самому Александру Македонскому…
   Скользнув взглядом по принесенному им ранее саквояжу, который покоился здесь, на скромном обшарпанном стуле, он прошел в тщательно убранную к великому празднику светелку. Куда-то исчезли шелковые, бархатные, суконные ткани, холсты, обычно заполнявшие комнатку. Придвинутый к окну стол был освобожден от привычных вещей: пяльцы, маленькие ножницы, тоненькие шильца, иголки, катушки с шелками и золотыми нитями, мишурой и канителью переместились на убогую этажерку, а на белой скатерти красовались кулич и крашеные яйца. Вообще в квартирке вкусно пахло едой, он знал, что хозяйка отменно готовит.
   Девушка, на худенькие плечики которой была накинута цветистая красная шаль, стояла у стола с блуждающей улыбкой, ждала поздравлений, что ли?
   Он улыбнулся и подмигнул ей, ставя гипсовую ножку на стол. Освободившаяся рука его устремилась к карману… Да, на это он и рассчитывал. Аглая поняла, что он, как человек дела, прежде всего желает расплатиться за выполненную работу, а потом уж…
   Она поспешно направилась к алькову, отодвинула ситцевый полог в букетах красных роз с изумрудно-зелеными листьями на черном фоне, взяла тугой сверток с постели, накрытой вишневым покрывалом, повернулась и шагнула к нему навстречу.
   Она избегала прямо смотреть ему в глаза, и это помогло ему исполнить свой план, – сделав шаг вперед, он резко вытащил правую руку из кармана, энергично взмахнул ею и с силой обрушил на висок ничего не подозревающей девушки острое, похожее на кухонную сечку орудие.
   От одного-единственного удара она рухнула на пол, не издав ни вздоха, ни стона. Тщательно причесанная головка недвижно застыла на цветистой шали: обильная кровь сочилась на шерстяную материю, и красная ткань, яркие цветы и листья на глазах становились бурыми…
   Ему не надо было проверять, жива ли она, он точно знал, что эта девица уже никогда никому ничего не скажет. Увы, у него не оставалось другого выхода, как только убить ее. Любопытство девушкам вредит.
   Он бросил уже ненужное ему орудие убийства, поднял с полу выпавший из безжизненных рук объемный сверток. Тесноватые замшевые перчатки, плотно обтягивающие его руки, не мешали ему. В прихожей он спрятал свое сокровище в саквояж. У него хватило хладнокровия приоткрыть дверь и прислушаться – нет ли на тускло освещенной лестнице ненужных свидетелей? Послушав разлитую в воздухе тишину, он метнулся в комнату, схватил гипсовый слепок Матильдиной ступни и, бросив его в зев саквояжа, защелкнул замок.
   Он должен был торопиться. Похоже, блестяще разработанный план на этот раз не дал сбоя. Он огладил на ладонях замшевые перчатки, купленные недавно в Риме. Теперь оставалось придать лицу безмятежное выражение и пройти несколько десятков шагов, чтобы поздравить себя с полным триумфом.
   Он кинул взгляд на тусклую поверхность убогого зеркальца, убедился, что выглядит вполне достойно и респектабельно, – и только тогда покинул безмолвную мещанскую квартирку, унося с собой свою добычу и не забыв плотно прикрыть дверь.

Глава 2

   Многоголосый ликующий хор заполнял ясную апрельскую ночь 1903 года, раскинувшую звездный купол над Санкт-Петербургом. Вдохновенное пение с клироса и тысячеустый хор паствы – музыка воспаривших, очищенных от греха человеческих душ – звучали обещанием новой жизни, нового счастья, нового мира…
   Перед глазами Муры Муромцевой, восемнадцатилетней дочери петербургского профессора химии, все еще стояла слепящая картина внутреннего убранства только что покинутого Исаакиевского собора: уходящие ввысь, одетые в малахит и лазурит, порфир и разноцветный мрамор стены и колонны, на которых играли отблески многотысячных огней от лампад и свечей; нестерпимое сияние бронзы и позолоты; причудливые блики света, выхватывающие фрагменты мозаик, росписей, скульптур. И исполинской величины фигуры ангелов, пророков и патриархов, сурово взирающие с купола, с сорокасаженной высоты на просветленные, трепетные лица православных.
   Вместе с нарядной толпой верующих, надышавшихся сладостным духом ладана и горящих свеч, ощущая рядом с собой сосредоточенно-торжественных спутников – старшую сестру Брунгильду и доктора Клима Кирилловича Коровкина, а также не теряя из виду следовавшего чуть поодаль мистера Чарльза Стрейсноу, Мура выбралась через массивные двери и теперь медленно обходила храм.
   Как она любила эти минуты! Три пушечных выстрела с Петропавловской крепости в течение часа… Последний из них, двенадцатичасовой, сразу же подхватывался звучным ударом громаднейшего колокола Исаакиевского собора, и ему начинали вторить колокола церквей. Столица моментально освещалась огнями торжественной иллюминации, и тут же зажигались мириады восковых свечей у храмов, газовые щиты – по улицам и электрические фонари на высоких столбах Невского, Большой Морской. Вспыхивали факелы в руках гигантских ангелов Исаакия, высящихся на крыше.
   Вместе с отступающей зимой уходили из мира и из сердца пасмурная тишина будней, тягостные размышления и сожаления… Крестный ход соединял в своих рядах бедного и богатого, юного и дряхлого, мудрого и неопытного – на широких ступенях собора каждый глубоко вдыхал полной грудью влажный апрельский воздух и думал, что вот теперь-то все будет по-другому, чувство всеобщего раскаяния откроет дорогу братской любви и пониманию… Смертью смерть поправ… Воистину Воскресе!
   Крестный ход тянулся вдоль собора, но возглавлявшее его, сверкающее светлыми ризами высшее духовенство, окруженное церковным причтом, держащим в руках хоругви, дикирии и трикирии, остановилось у запертых ворот храма и обернулось к собравшейся на улице толпе – не все смогли попасть в храм вечером, но услышать слово пастыря в эту волнующую минуту желал каждый.
   – Христос Воскресе! – торжественно возвестил уже полуохрипшим голосом согнувшийся под тяжестью серебряных одежд настоятель храма.
   – Воистину Воскресе! – грянул в гудящем от колокольного звона воздухе нестройный, радостный ответ паствы.
   Мария Николаевна Муромцева перекрестилась и, склонив голову, глянула искоса на сестру. В белых кружевах вокруг золотистых волос, в белом шерстяном платье и светлой пелерине Брунгильда, преображенная внутренним волнением, была сейчас особенно хороша. Ее глаза загадочно мерцали в отблесках свечи, которую она держала, ограждая потрескивающее пламя ладонью, обтянутой лайковой перчаткой.
   – Христос Воскресе! – повторил пастырь.
   – Воистину Воскресе! – откликнулась толпа, вскинувшая троеперстие ко лбам, и замерла в ожидании благой вести.
   – Мура, – обеспокоенный голос наклонившейся старшей сестры вывел девушку из благостного состояния, – ты не видишь мистера Стрейсноу?
   Мура, услышав в третий раз вздох окружающей ее толпы, автоматически прошептала «Воистину Воскресе», поспешно перекрестилась и привстала на цыпочки, стараясь разглядеть в многолюдье долговязую фигуру английского гостя. Площадь была ярко освещена вспыхнувшими после полуночи огнями фонарей, свечами в руках прихожан, но сэра Чарльза нигде не было видно.
   – Клим Кириллович, – она обратила встревоженный взор за спину сестры, – вы не видели, куда направился сэр Чарльз?
   Клим Кириллович Коровкин с досадой мотнул головой.
   – А вдруг его задавили в толпе? Вдруг ему стало плохо? – быстро зашептала Мура давнему и надежному другу муромцевского семейства.
   – Англичане народ дисциплинированный, рассудительный, закаленный, – ответил доктор Коровкин, взглянув на округлое личико с широко распахнутыми синими глазами, и тоже стал внимательно осматривать толпу. – Думаю, мистер Стрейсноу не потеряется. Не удивлюсь, если он сидит на дереве – оттуда удобно фотографировать крестный ход.
   – Я предупреждала сэра Чарльза, что в храме во время богослужения фотографировать нельзя, – обернулась к спутникам Брунгильда, – но этот упрямец все равно взял с собой фотографический аппарат.
   – Всю службу для меня испортил, – беззлобно поддразнил девушек доктор Коровкин. – Я так и ждал, что он начнет фотографировать и нас выдворят из храма.
   – Но, кажется, все обошлось, буйный протодьякон Малинин очаровал его своим голосом, – поспешила сменить тему Мура, – а сейчас мы должны сэра Чарльза найти.
   Они двинулись вперед.
   – У меня начинает болеть голова, – капризно пожаловалась Брунгильда, – я боюсь, что не выдержу еще несколько часов службы.
   – Но если мы вернемся раньше времени, мама огорчится, что мы не выстояли службу… Вон, вон он! – неожиданно воскликнула Мура и радостно затеребила доктора за рукав пальто. – Видите, справа, у входа, на ступенях… Он нас ждет… Слава Богу, не потерялся…
   – А мне кажется, что он вовсе не ждет нас, – охладил ее пыл доктор, – а нашел себе другую компанию.
   – Как бы то ни было, – голос Брунгильды стал строгим, – я чувствую некоторую ответственность за этого человека. Он приехал в Петербург вроде бы по моему приглашению, и я обязана ему: во время моей поездки в Берлин и Рим мистер Стрейсноу оказал мне немало услуг.
   Все трое замолчали и с трудом стали продвигаться сквозь толпу по направлению к мистеру Стрейсноу.
   В добротном пальто, застегнутом на все пуговицы, с зонтом и шляпой в руках, долговязый англичанин, возвышаясь над окружающими, стоял, как монумент на ступенях храма. Левой рукой он придерживал висящий на груди кожаный чехольчик с фотоаппаратом. Голову он держал прямо и гордо, правая нога была чуть выставлена вперед, вся его поза демонстрировала решительность. Однако выразительное лицо этого тридцатипятилетнего человека искажалось растерянностью, взор круглых темных глаз под черными полукружьями бровей был устремлен на двух энергично жестикулирующих перед ним мужчин. Сохранить между собой и посторонними людьми должную дистанцию чопорному британцу явно не удавалось.
   Один из наскакивавших на англичанина был лет сорока, малого росточка, кругленький, в распахнутом пальтеце, из-под которого выбивался клетчатый шарф. Другой, помоложе, – напротив: крупен, широк в плечах и бедрах, фигуру его плотно облегала задрипанная серая шинелишка, наглухо застегнутая. Над поднятым воротником – широкое костистое лицо, украшенное вислыми черными усами. Надо лбом незнакомца дыбом стояла жесткая черная шевелюра.
   – Я же говорил вам, господин Закряжный, – это воистину чудо, – как будто он воистину воскрес. И – представляете мое состояние, потрясение моей души – я увидел его в тот момент, когда разнеслась над всем Божьим миром весть о Воскресении! – Круглый человечек с рыжеватой пышной щеточкой над верхней губой увивался, как собачонка, вокруг неподвижного англичанина. – Простите, братец, – толстячок задрал голову к надменному лицу с надувшимися от напряжения щеками, с плотно сжатым маленьким ртом, – простите душу христианскую, в такую минуту восторг мой простителен, похристосоваться с вами счел бы за великую честь, хоть и незнакомы мы. Но дело это поправимое, позвольте представиться, Модест Макарович Багулин.
   – Молчи, Модест, не мельтеши, – прервал его усач в серой шинели, – а что натуру такую мне углядел – спасибо, хвалю, за это обещаю тебя увековечить. Но потом, после юбилея.
   Он, не глядя, схватил Модеста за лацкан пальто, притянул его к себе и трижды смачно облобызал куда попало, не сводя глаз с англичанина. Отпихнув свою жертву в сторону, отчего Багулин едва не рухнул на ступени, Закряжный неожиданно поклонился в пояс Чарльзу Стрейсноу, резко выпрямился и смело взял англичанина за плечи.
   – По-голландски чешет, ишь ты, – одобрительно хмыкнул, глянув на смешавшегося Багулина, усач. – И чего он топорщится? Ну да, мы люди простые, расейские, православные. А отказать в братском христианском поцелуе сегодня и собака не может…
   Он резко дернул к себе оторопевшего мистера Стрейсноу и одарил его тремя звучными поцелуями.
   – Неужели живой? Неужели настоящий? – забегал вновь вокруг англичанина Модест Багулин. – Хоть я особа и незначительная, а нельзя ли и мне похристосоваться с этим чудом?
   – Христос Воскресе! – требовательно произнес Закряжный, тряхнув буйной шевелюрой. – Не отвечает… Как бы объяснить ему, что он должен отправиться ко мне? Непременно, сию же минуту. Если он не согласится, то я последую за ним, буду ходить по пятам, пока он не сообразит, чего от него хотят. Эх, жаль, голландского не знаю… Ты же, Модестушка, не выпускай его из виду, нам терять его нельзя…
   Закряжный быстро повернулся и оказался лицом к лицу с двумя молоденькими девушками, сопровождаемыми серьезным господином лет тридцати.
   – Милые барышни, Христос Воскресе, не откажите в любезности, не знаете ли голландского?
   – Help me! Doctor Corovkin! – раздался из-за спины усача высокий голос англичанина. – Come here. Miss, I am very glad to see you![2]
   – В чем дело? – сурово спросил доктор Коровкин, обходя заступившего ему путь Закряжного, и, направляясь к зарубежному гостю, перешел на английский язык. – Мы потеряли вас, дорогой мистер Стрейсноу. Надеюсь, все обошлось. Кто эти люди?
   – I don't know.[3] – К англичанину вернулось поколебленное было спокойствие, щеки его пришли в нормальное состояние.
   – Мистер Стрейсноу, – мелодично проворковала на хорошем английском Брунгильда, одаривая всех легкой улыбкой, обращенной к каждому и ни к кому конкретно, – теперь мы не сможем войти в храм, и вам не удастся досмотреть до конца пасхальную службу. А вы так мечтали об этом!
   – Позвольте, позвольте, – рядом с англичанином вновь возникла массивная фигура в серой шинели, – простите, если мы вас напугали. Но, мадемуазель, вы так прекрасны, что вы меня поймете. Христос Воскресе!
   Брунгильда сделала шаг назад – несмотря на угрызения совести, ей вовсе не хотелось христосоваться с неизвестным господином в серой шинели. Клим Кириллович взял ее под руку и встал между ней и настойчивым незнакомцем.
   – У вас ничто не пропало? – участливо спросила Мура англичанина и, засмеявшись, повторила свой вопрос по-английски.
   – Как вы, милая барышня, можете в такую минуту, в такой час, в такую ночь задавать такие вопросы? – обиженно воскликнул, не дав англичанину ответить, Модест Багулин. – Мы не воры, не карманники. Мы серьезные люди. Таланты в своем роде. И ваш мистер Стрейсноу нас потряс. Правда, Роман?
   – Позвольте объясниться, – голос господина Закряжного стал любезным и вкрадчивым, – нынче внешность только для прикрытия внутренности существует. Вы на мою шинель не смотрите! Это я в образе! Имею честь представиться – лучший художник двадцатого века – Роман Закряжный! Лучший портретист России! Вы не видели моих работ? – Выдающийся художник современности уставился на новых знакомцев в ожидании восторгов, но, не обнаружив на их лицах ничего, кроме некоторого любопытства, стремительно выдохнул: – О, жаль! Они выставлены в галереях Москвы и Рима, но в основном украшают частные коллекции! И члены императорской фамилии не гнушаются почтить меня своими заказами.
   – Доктор Коровкин, Клим Кириллович, держу частную практику, – уже более миролюбиво ответил спутник профессорских дочерей, которому доводилось слышать имя эксцентричного художника от своих весьма уважаемых пациентов. – Вместе со мной Брунгильда Николаевна Муромцева, пианистка, и ее сестра Мария Николаевна, бестужевская курсистка.
   – О, весьма польщен, – склонился Закряжный, – позвольте вашу ручку.
   Он приложился своими смешными усами к перчаткам Брунгильды и Муры.
   – Разрешите и мне представиться. – Перед доктором и барышнями возник, как будто из-под земли, вытянув руки по швам, малорослый толстячок. – Багулин, Модест Макарович, агент российского страхового товарищества «Саламандра». Поклонник всего возвышенного.
   Мура приветливо улыбнулась толстяку, смешно шаркнувшему коротенькой ножкой в галоше, и перевела взгляд на Закряжного.
   – Чего же вы желаете, господа, от мистера Стрейсноу?
   Услышав свое имя, англичанин, вопросительно поглядел на Брунгильду. Она, порозовев, ободряюще кивнула своему английскому другу.
   – Пустяки, ничего особенного, – оскалился Закряжный, и Мура вздрогнула от его жесткого черного взгляда, подчеркивающего ненатуральность широкой улыбки. – Мы пытались объяснить господину Стрейсноу, что хотим пригласить его в гости ко мне в мастерскую, но не смогли.
   – Зачем же он нужен вам в мастерской? – удивился доктор Коровкин.
   – Вы все поймете, дорогие господа, если будете так добры, что не откажете мне в маленькой просьбе – и в эту святую ночь, в пасхальную ночь, ночь всеобщей любви и прощения, соблаговолите вместе с господином Стрейсноу посетить мою скромную мансарду… Вы все поймете, вы не пожалеете! К тому же у меня уже и стол накрыт – разговляться пора… Не откажите страдальцу – по-христиански, по-православному, сжальтесь.
   Казалось, Закряжный готов был упасть на колени перед доктором Коровкиным и его спутницами.
   – А в чем состоит ваше страдание, господин страдалец? – лукаво спросила Мура, едва сдерживая смех, – очень забавно перевоплощался человек в задрипанной шинели.
   – А в том, милая моя панночка, – умильно пропел модный портретист, – что мне нужна модель, настоящая модель! Помогите бедному таланту! Не губите!
   Все невольно рассмеялись.
   – Господин Закряжный! – раздался вдруг откуда-то сбоку звонкий девичий голосок.
   Случайные собеседники дружно оглянулись, с гранитных ступенек храма они увидели чудом пробравшийся сквозь толпу экипаж.
   – Прошу прощения, одну только минуту, – поспешно бросил Закряжный и бегом помчался вниз по пологим ступеням.
   Добежав до экипажа, он начал что-то быстро говорить и размахивать руками, затем открыл дверцу и помог седокам сойти на землю. Потом заспешил обратно, часто оглядываясь на следовавших за ним: на пожилую пару и более всего на стройного молодого человека в форме чиновника Ведомства Императрицы Марии и на юную девушку, хрупкую, изящную, едва достающую ему до плеча.
   – Господа, господа, – запыхавшийся художник остановился перед оставленным им обществом, – сегодня воистину чудесная ночь. Позвольте вам отрекомендовать – действительный тайный советник, господин Шебеко, Ермолай Егорович с супругой, Прасковьей Семеновной. И их внучка, Катенька, Екатерина Борисовна Багреева, Катенька – фрейлина Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. И, наконец – служащий Ведомства Учреждений Императрицы Марии Федоровны, Дмитрий Андреевич Формозов.
   – Христос Воскресе! – вразнобой воскликнули все вместе.
   – Здравствуйте, Клим Кириллович, Христос Воскресе. – Неожиданно для художника супруги Шебеко первыми облобызали доктора Коровкина.
   – Воистину Воскресе, – доктор с улыбкой оглядел стариков, – что-то давно вы меня не беспокоите, да видать и к лучшему, выглядите вы прекрасно.
   – Так это заслуга нашей Катеньки, – довольно произнес Ермолай Егорович, – она перебила вашу практику. Лучшее лекарство для нас – юная душа рядом. Как вышла из Смольного института, так и солнышко засияло в нашем доме.
   – Ермолай Егорович похлопотал, и Катеньку пожаловали во фрейлины Вдовствующей Императрицы… Я и рада, ей надо быть в свете, надо пользу обществу приносить, – просияла супруга действительного тайного советника.
   Доктор Коровкин с явным удовольствием смотрел на юное, с нежным заостренным подбородком, личико Кати, которая, казалось, вся светилась радостью и добротой. Девушка без стеснения потянулась к доктору – и Клим Кириллович, склонившись и взяв ее за руку, трижды коснулся пересохшими от волнения губами благоухающих фиалками щечек.
   – Позвольте представить вам дочерей профессора Муромцева, – он все еще не отпускал нежную ручку Кати, – Брунгильда Николаевна и Мария Николаевна.
   – Как же, как же, много наслышаны, – радостно закивала госпожа Шебеко.
   – И в газетах писали о вашем искусстве, мадемуазель, – подхватил господин Шебеко.
   Брунгильда сдержанно поклонилась, чуть приподняв уголки губ в знак благодарности за признание, и повела точеным подбородком в сторону аккуратного молодого человека в темно-зеленом мундире; его глаза мгновенно вспыхнули. Мистер Стрейсноу неопределенно хмыкнул и передернул плечами.
   – Вместе с нами, – продолжил доктор Коровкин, не замечая нахмуренных соболиных бровей Муры и помрачневшего лица зарубежного друга Брунгильды, – наш гость из Англии, сэр Чарльз Стрейсноу, баронет.
   Англичанин сделал шаг вперед и, прижав к груди шляпу, поклонился.
   – Боже! – одновременно воскликнули господин и госпожа Шебеко. – Да он вылитый Петр Великий!
   – Да, сходство есть, – неохотно согласился доктор, – рост, сложение, глаза, усы…
   – Мистер Стрейсноу, – приятным баритоном, очень осторожно обратился по-английски к иностранцу господин Формозов, – не было ли в вашем роду кого-нибудь, кто был знаком с Петром Первым?
   – На что вы намекаете? – строго вскинулась госпожа Шебеко.
   – На внебрачных детей вашего императора, – ответил англичанин. – Русские, когда я был в Берлине и Риме, надоедали мне этим вопросом.
   – Если бы мистеру надеть лавровый венок на голову да усадить на коня – прямо Медный всадник.
   Вынырнувший откуда-то сбоку господин Багулин махнул рукой в сторону могучей фигуры на вздыбившемся коне, едва видневшейся на берегу Невы.
   – Глазастый Модест, – вздохнул кротко художник, – он и высмотрел в толпе это чудо. Вот приглашаю к себе в мастерскую мистера и его друзей. Да заодно и разговляться пора. Да все никак не получаю согласия.
   – А если я попрошу вас принять приглашение? – Катенька Багреева ласково заглянула снизу вверх в лицо смущенного доктора Коровкина. – И дедушка с бабушкой с нами пойдут. Тем более я должна убедиться, что заказ господину Закряжному для резиденции Марии Федоровны готов. Он мне клялся, что не обманет.
   – Готов-готов, милая моя бесценная госпожа, – театрально склонился перед хрупким созданием художник, – да разве я мог обмануть такого ангела? Да и просьбы Вдовствующей Императрицы для меня не пустой звук, а великая честь. Прошу пожаловать всех вас, господа, в мою мансарду, не извольте омрачить отказом святую ночь братской любви и единения.
   Мура закусила губу – художник ей нравился с каждой минутой все больше и больше, и она готова была рассмеяться, если бы ее не раздражало излишнее внимание доктора Коровкина к смазливой фрейлине.
   – Брунгильда, – обратилась она к сестре, – что ты думаешь по этому поводу?
   – Я ничего не думаю, – равнодушно ответила сестра, – я хотела бы узнать мнение сэра Чарльза. Мистер Стрейсноу, не желаете ли осмотреть мастерскую лучшего российского художника-портретиста?
   – О, yes, – кивнул англичанин, на левой руке его, прижатой к груди, блеснул перстень.
   – Ура! Идем! Прошу всех следовать за мной, прошу не теряться, здесь совсем рядом, совсем близко. – И художник повлек за собой пестрое общество.
   Мура шла рядом с доктором, впереди шествовала Брунгильда с англичанином, а еще дальше, рядом с могучей фигурой художника, мелькало светлое кружево на голове Катеньки Багреевой, держащей под руки бабушку и дедушку.
   Позади Муры шли стройный подтянутый Дмитрий Формозов и забавный толстячок Модест Багулин.
   Замыкал шествие экипаж, неожиданно лишившийся своих седоков.
   Когда процессия уже свернула в переулок, в котором стоял дом, давший приют художнику, Мура услышала за спиной обиженный голос страхового агента.
   – И все-таки есть в этом человеке что-то тревожное, что-то опасное. У меня нюх, я чую.
   – Вы про кого говорите? Про англичанина? – уточнил приятный баритон Формозова.
   – Про него, будь он неладен. Я чувствую, что от него веет смертью.
   – Это из-за его сходства с покойным императором. Мистика какая-то, – баритон звучал вполне равнодушно.
   – Вот и я говорю. Жуть. Холод кладбищенский. Не по себе мне. А вам? – настаивал толстячок.
   – Да, пожалуй, – нехотя подтвердил чиновник. – Смерть всегда рядом.
   – Тогда еще есть время, – схватил его за рукав Модест Багулин. – Срочно, прямо сейчас, застрахуйте у меня вашу жизнь!

Глава 3

   – Жаль, Аглаши нет, не пришла еще, видно, со службы, – пояснял он на ходу, – этажом ниже проживает, вышивальщица, помогает мне по хозяйству. Вот и стол сегодня приготовила – сейчас разговляться будем. Прошу проходить и присаживаться.
   Его гости, освободившись в тесной прихожей от верхней одежды, галош и ботиков, прошли в протопленное просторное помещение. Вдоль стены мастерской справа от входа тянулись полки со свернутыми холстами, ящичками с красками, какими-то склянками, кувшинчиками, безделушками, с опущенными в банки кистями и предметами непонятного назначения. Левый угол занимала широкая софа под кретоновым покрывалом вызывающего красно-вишневого цвета, ближе к окнам размещался заставленный снедью стол и разномастные стулья.
   Напротив входа, у занавешенных плотными шторами окон, с незаконченного портрета на мольберте из-под насупленных бровей грозно взирали на вошедших темные очи. Портретами были увешаны все не занятые полками стены, но и на полках стояли миниатюры, живописные и скульптурные – и все они изображали вдохновенное лицо императора Петра.
   – Прошу садиться, – послышался голос художника, примчавшегося из кухни с подносом, заполненным плошками со студнем. – Я же говорил вам, что будете поражены. Мистер Стрейсноу, прошу вас! Сударыни, судари, подкрепимся, чем Бог послал.
   Оправившись от удивления, гости направились к столу, уставленному пасхальными яствами. В центре, выложенная на фаянсовом блюде с синей каймой, возвышалась пасха: на боковых плоскостях творожной пирамиды выделялись четко прорисованные растительные узоры и буквы «Х» и «В» – «Христос Воскресе». Рядом, на таком же фаянсовом блюде лежали крашеные яйца: традиционные красные и пестрые, всех цветов, с причудливой виньеткой, в центре которой помещалось знакомое лицо с черными торчащими усами. Завершал композицию пышный, покрытый глазурью кулич.
   Долговязый англичанин не отводил глаз, ставших совсем круглыми, от блюда с расписными яйцами.
   – Да вы объясните ему, что все еще в субботу освящено, стараниями Аглаши. – Усатый художник беспомощно взглянул на Брунгильду, которая вполголоса поясняла мистеру Стрейсноу особенности русской Пасхи, голос ее звучал нежно, и лицо заморского гостя постепенно становилось безмятежно-непроницаемым.
   Но сам Закряжный разговеться не спешил – неожиданно он порывисто устремился к маленькой фрейлине.
   – Милая Екатерина Алексеевна, сейчас предъявлю вам готовый заказ, извольте принять.
   Он бросился в угол, к внушительному холсту, натянутому на подрамник и повернутому изображением к стене.
   – Портрет в натуральную величину. Не правда ли, великолепно? Почти как живой – основатель столицы российской! Вот пригляжусь сейчас к мистеру Стрейсноу – возьму кисть в руки, трону холст – и оживет этот великолепный портрет! Воскреснет!
   – Вам виднее, господин Закряжный, – подала голос Катя, – но мне портрет и так нравится. Я беспокоюсь только, чтобы он пришелся по вкусу Марии Федоровне, если уж ему суждено украшать Аничков дворец.
   – Вдовствующая Императрица – она сейчас пребывает в Дании – доверила Катеньке проследить за ходом работ над этим портретом. Поручение первое, надо, чтобы Императрица осталась довольна, – важно заметил Ермолай Егорович.
   – Пусть портрет остается как есть, – виновато попросила его супруга. – И так-то страшен государь, а если живинки ему подбавить… Не испугается ли Мария Федоровна?
   – Не вижу ничего грозного в императоре, – созналась Брунгильда и взмахнула ресницами в сторону стройного молодого человека. – Господин Формозов, а какова ваша роль в этом деле?
   – Мне поручено, мадемуазель, заниматься скучными вещами – следить за финансовыми бумагами. А Ее Величество соблаговолили заказать портреты императора Петра и для множества опекаемых Ею учреждений. Императрица приедет на следующей неделе, будет, скорее всего, инспектировать свои сиротские и воспитательные учреждения… – Помолчав, рассеяно добавил: – Хотя это может быть и бессмысленно.
   – Бессмысленного в призрении сирот не вижу, – проворчал Ермолай Егорович.
   Большой красивый лоб чиновника покрыла легкая испарина. Уголки рта, обведенного темными усиками, сливающимися с аккуратной бородкой, скривились:
   – Значительная часть заказов поручена господину Закряжному, по мнению специалистов, он – непревзойденный мастер исторического портрета.
   – Истинная правда! Что ни портрет – то шедевр! – поспешно вскричал страховой агент, он где-то задержался и появился в мастерской только что. – А упрямец не соглашается страховать свои полотна! Взываю к вам, милостивые государи, – объясните пользу полиса!
   – Однако разговляться, так разговляться… – заторопился художник. – Не хочу слушать о полисах. Модест, доставай портвейн да «Ерофеича», ты знаешь где… Куда же Аглаша запропастилась? Без нее как без рук…
   Художник проворно освободил поднос от плошек со студнем и снова выскочил из мастерской, как оказалось, за недостающей посудой. Помешкав у полки с миниатюрами, чиновник последовал за ним.
   После того как перед каждым гостем поставили тарелку, бокал, рюмку, разложили приборы, трапеза приняла оживленный характер.
   Неясные флюиды носились в комнате. Разрумянившийся толстячок-агент нашел заинтересованного собеседника в лице добродушного тайного советника. Прасковья Семеновна украдкой переводила взор с мистера Стрейсноу на портрет на мольберте. Брунгильда с повышенным вниманием следила, чтобы тарелка сэра Чарльза не оставалась пустой. Англичанин нерешительно поглядывал на соленый огурчик, лежащий на тарелке перед ним; щеки британского гостя слегка порозовели. Приятное, мягко суживающееся к подбородку лицо молодого, лет двадцати пяти, чиновника то и дело обращалось к Брунгильде. Яркие полные губы господина Формозова светились слабой улыбкой, резные крылья прямого носа трепетали. Мура старалась не смотреть на юную фрейлину, которая с чарующими интонациями что-то щебетала наклонившемуся к ней, довольному Климу Кирилловичу, и вполслуха слушала сумбурные речи своего соседа по застолью, хозяина мастерской.
   Слегка захмелевший художник вскочил с поскрипывающего венского стула, задев доктора локтем, отчего тот неловко опрокинул кусок студня себе на руку.
   – Простите великодушно, господин Коровкин, – запричитал художник, пропуская мимо себя направившегося вон из комнаты доктора. – Вы можете умыться на кухне, вторая дверь налево по коридору.
   Высокий усач заходил по комнате, то и дело переставляя холсты, некоторые из них он поворачивал к гостям, чтобы те оценили его талант.
   – Признаюсь, иногда и мне становится не по себе. Сижу один среди портретов – и все мне кажется – а ну как сольются эти плоские образы в один объемный? А ну как сойдет с полотна ожившая историческая личность?
   Он двинулся к вожделенной модели.
   – Господин Стрейсноу! Не могли бы вы поднять голову чуть-чуть выше?
   Появившийся в дверях доктор смущенно отирал руки платком. Англичанин, с глубоким подозрением взглянув на мельтешащего в опасной близости от него хозяина, что-то пробормотал, встал из-за стола и отправился в прихожую.
   – Куда он? – пролепетал страховой агент.
   – Сэр Чарльз хочет сфотографировать нас, он пошел за фотоаппаратом, – пояснила Брунгильда.
   Взволнованное общество начало обсуждать, как лучше расположиться вокруг картины, так, чтобы всем хватило места. Мужчины перенесли стулья от стола, женщины бросились к своим ридикюлям и достали зеркальца. Художник бегал из угла в угол и потрясал то пыльной треуголкой, то старым драным кафтаном, сожалея, что нет для гостей подходящих исторических костюмов. Наконец появился англичанин. Он невозмутимо остановился в отдалении и принялся настраивать аппарат. Живописная группа застыла с улыбками на лицах. В помещении повисла тишина.
   – Attention! – Мистер Стрейсноу склонился над объективом.
   И в эту минуту послышался явственный звук приближающихся шагов. Затвор щелкнул, сверкнула вспышка магния, англичанин распрямился, с недоумением глядя на запечатленных им людей.
   – Всем оставаться на местах! – раздался за его спиной властный голос.
   Англичанин вздрогнул и обернулся. Лицо его залила мертвенная бледность.
   Взорам собравшихся предстал плотный господин – выше среднего роста, в фуражке и шинели. Он грозно сдвинул плоские белесые брови.
   – Кто из вас господин Закряжный Роман Мстиславович?
   – Я, ваше благородие, я и есть Закряжный, – робко двинулся вперед художник.
   – Вы арестованы, милостивый государь!
   – Но, Карл Иваныч, господин Вирхов, это недоразумение. – Клим Кириллович надеялся, что следователь, его старинный знакомый, обратит на него внимание. – Уверяю вас, здесь какая-то ошибка.
   – Никакой ошибки нет, уважаемый доктор, – возразил следователь Вирхов. – А есть злостное кощунство и богемный цинизм. В святую пасхальную ночь! Убить беззащитную женщину!
   – Какую женщину? Когда? – трясущимися губами прошелестел художник.
   – Не лгите! – топнул ногой Вирхов. – Не притворяйтесь! Труп мещанки Аглаи Фоминой еще не остыл – и он вопиет к убийце этажом ниже…

Глава 4

   Суровый взгляд следователя Вирхова был обращен на домовладелицу Матильду Бендерецкую, которая, терзая углы теплой серой шали, накинутой на плечи поверх нарядного палевого платья, сидела перед ним на слишком хрупком для ее массивной фигуры венском стуле. Дородная дама с пухлыми щечками и двойным подбородком монотонным севшим голосом повторяла свои показания.
   – Пришла я, значит, пан Вирхов, со службы, а я, хоть и католичка, но и православную веру уважаю – Христос-то один. А моя квартира находится на первом этаже, вы знаете, и хотя швейцара у нас нет, а дворник, с моего разрешения, разговлялся со всем своим семейством, дом был под моим присмотром. И я слышу, когда дверь хлопает, да и в окошко поглядываю. Тихо все было. Ну, выпила я рюмочку-другую, закусила, чем Бог послал, и стало мне скучно, и прислугу-то я на службу отпустила, одна в квартире. Дай, думаю, зайду к Аглаше, девушка она одинокая, смирная, работящая… Стучала в дверь, стучала, ответа нет. Смотрю, а дверь-то не заперта. Вздремнула, думаю, Аглаша, утомилась, решила зайти к ней. А как вошла, едва чувств не лишилась. Лежит, бедняжка, на полу, рученьки раскинула… В доме порядок, чистота, видно, что к празднику готовилась: все-то ее вышивки убраны, кулич и яйца, что накануне святила, на столе стоят… А полог у кровати откинут, а сама лежит, и вокруг головы ее красное, вроде как шаль ее новая, да только цветов не видно, и больно темная стала… Не сразу я и сообразила, что шаль-то вся кровью пропитана, уж и на половик затекла… А в луже и кость баранья валяется… Полированная, вершка три, наверное, будет, с виду на сечку похожа… Тут-то я и бросилась к Федору, к дворнику: послала его за околоточным, а сама сижу у дверей своей квартиры и дрожу как осиновый лист – не ждет ли и меня смерть лютая?
   – Но из дома никто не выходил? Вы это точно помните? – прервал ее Вирхов.
   – Как есть никто, драгоценный пан, ни одна душа живая не выскользнула. Жильцы мои порядочные, богомольные. Все отправились службу до утра стоять пасхальную… Только господин Закряжный с гостями изволил явиться…
   Даже откровенный испуг не мог стереть яркие краски с ее лица, на котором особо выделялись полные вишневые губы.
   – Наши люди проверят все ходы и выходы, – безнадежно вздохнул следователь. – А есть ли в доме чердак? Заперт ли он?
   – Чердак заперт, – ответила черноглазая домовладелица, – и ключ хранится у меня. Никого туда не пускаю. Оконце чердачное разбито, да все недосуг вставить.
   – Проверим и чердак, – заявил следователь и продолжил дознание: – А почему вы, госпожа Бендерецкая, утверждаете, что убийца – именно Роман Закряжный? – Он бросил жесткий взгляд на окаменевшего художника. Тот стоял у портрета Петра Великого, рядом возвышалась тучная фигура околоточного.
   – Да кость-то баранья – его! – воскликнула домовладелица. – Я ее у него на кухне видела, еще подивилась – зачем она?… Да и господин Закряжный не отрицает, что кость его.
   – Хорошо, хорошо. – Вирхов, плотно сжав маленький рот, оглядел собравшихся в помещении людей. Женщины застыли на стульях. Мужчины напряженно следили за беседой, стоя чуть поодаль от стола. – Можете идти к себе. И отдайте ключ от чердака моему помощнику, Павлу Мироновичу, он вас проводит.
   Дородная брюнетка с пухлыми щечками, сопровождаемая застенчивым молодым человеком, покинула мастерскую.
   Карл Иванович чувствовал подступающую дурноту. Полчаса назад он спускался с художником в квартиру двадцатилетней мещанки Аглаи Фоминой и тот, мыча и запинаясь, сознался, что полированная баранья кость, коей размозжен череп жертвы, находилась прежде у него. Сейчас в квартире работают эксперты, фотографы, полицейский доктор – увы, для полиции нет праздников. После дактилоскопической экспертизы очевидное – виновность Закряжного – подтвердится наверняка.
   Вирхов проводил первоначальное дознание подальше от трупа: осмотреть место преступления и жертву он уже успел, а здесь, в мансарде, и просторней, и воздух чище, не стоит мешать экспертам и фотографу.
   – Итак, господин Закряжный, подойдите ближе, – пригласил устало Вирхов и, дождавшись, когда подталкиваемый околоточным массивный усач переместится пред его светлые очи, спросил: – И как же ваша баранья кость стала орудием убийства?
   – Богом клянусь, не знаю. – На широком лбу художника, у висков, выползая из-под жесткой черной шевелюры, набухали голубоватые жилки.
   – А когда вы видели ее в последний раз?
   Подозреваемый замялся, глаза его виновато забегали и остановились на мертвенном лице мистера Стрейсноу:
   – Не помню, – промямлил он.
   – А зачем вы вообще держали у себя дома полированную баранью лопатку?
   Художник, не спуская глаз с англичанина, пожал могучими плечами. Растерянность этого крупного человека выглядела по меньшей мере странно.
   Сэр Чарльз стоял недвижно, его ледяная невозмутимость и полуприкрытые глаза томили художника.
   – Где вы ее обычно хранили? – продолжал наступление Вирхов.
   – Где придется, – с трудом выдавил из себя портретист.
   Озадаченно помолчав, Вирхов спросил:
   – Ну, а откуда она у вас взялась, вы, надеюсь, помните?
   – Из бараньего рагу. Аглаша к Рождеству готовила.
   Доселе бледное костистое лицо допрашиваемого побагровело.
   Среди затаивших дыхание свидетелей предварительного дознания пронесся невольный вздох – несчастная Аглаша погибла от орудия, принесенного в дом ее собственными руками!
   Поняв, что с бараньей лопаткой ясности он не добьется, по крайне мере теперь, Вирхов повторил прежний вопрос:
   – Когда вы видели последний раз мещанку Фомину?
   – Вчера вечером, еще до того, как она отправилась на службу, – нехотя признался Закряжный, отведя наконец взор от окаменевшего англичанина, и уставился на вернувшегося в мастерскую застенчивого помощника следователя. – Аглая Ниловна помогала мне подготовить стол для разговления, одарила куличом…
   – А сами вы заходили к ней? – спросил Вирхов.
   – Да, – смутился художник, – она как раз на службу собиралась.
   – А с какой целью вы к ней заглядывали? – напирал Вирхов.
   – Из любопытства… – казалось, к художнику постепенно возвращается дар речи, – заметил я как-то, что вышивает она золотыми нитями на холсте – обычном, но очень большом, – какие-то слова… Одно разобрал – что-то вроде Донского… Все подшучивал над ней, старался выведать… Не о Дмитрии ли Донском идет речь? Думал, заказ какой-нибудь из церкви, да само полотно скромное, безыскусное… Любопытство заело…
   – Из любопытства и лишили ее жизни при помощи бараньей кости? – Карл Иванович оценивающе рассматривал вероятного преступника, приходя к выводу, что силы в этом человеке достаточно, чтобы лишить слабую женщину жизни с помощью столь нетривиального оружия.
   – Господин следователь! Не убивал я Аглаю! И зачем? – В возмущении художника проскальзывало что-то неестественное, деланное.
   – Мотивы убийства мы выясним, – прервал его Вирхов. – А вот почему вы в шлеме, милостивый государь? Что за маскарад?
   – Фотографировался в нем… А купил у старьевщика, дешево. Думал, пригодится для какой-нибудь модели… Потом, позже. Сейчас-то я только заказы на Петра Первого исполняю.
   – Вижу-вижу, – обвел взором стены помещения Вирхов. – А как вы объясните, что тот холст со словами, о котором вы изволите рассуждать, при осмотре места происшествия не обнаружен?
   – А никак… – Художник потеребил свой вислый ус. – Был он, в пятницу видел.
   – Так-так, вчера. А был ли он сегодня, вы не знаете?
   – Нет, господин следователь, не знаю, – опустил голову Закряжный.
   – Странно… А не заговорила ли в вас преступная алчность? – Следователь встал со стула и начал расхаживать перед допрашиваемым. – Если холст забрал заказчик и заплатил за него, то не на денежки ли вы и позарились? По вашему жилью не скажешь, что вы сильно преуспели в материальной сфере жизни.
   Вирхов выразительно обвел глазами комнату, софу под дешевеньким покрывалом, точно таким же, какое он видел в комнате убитой, стол со скудноватой трапезой.
   Художник остановившимся взором смотрел на дознавателя. Околоточный, нетерпеливо переминающийся около него огромными ножищами в сапогах, на которые были напялены галоши с прорезями для шпор, решился подойти к следователю и что-то виновато прошептал ему на ухо. Вирхов недовольно кивнул и, дождавшись, пока полицейский выйдет из мастерской, продолжил:
   – Вы убили беззащитную женщину. Ограбили ее, забрали денежки и как ни в чем не бывало отправились на пасхальную службу. Пригласили гостей, как я понял, завлекли их в свою мастерскую, инсценировав праздник и творческое вдохновение. Причем дверь на лестницу оставили открытой. Так, чтобы подозрение могло пасть на любого из здесь присутствующих…
   – Ну уж нет… – возразил неуверенно художник. – Да и все мои гости могут подтвердить, что я стучал в дверь Аглаи, хотел, чтобы она с нами села разговляться…
   – Вы могли это предусмотреть, чтобы обеспечить себе алиби, – отрезал Вирхов. – Хотя все могло быть и по-другому. Может быть, вы использовали бедную женщину для помощи по хозяйству, а также искушали ее амурными поползновениями. Может быть, вы ее убили не из-за денег, а из чувства ревности? Может быть, она отдала свое сердце другому?
   – Насколько мне известно, у Аглаи не было ни друга, ни жениха.
   – Но мужчины-то к ней ходили, – утвердительно произнес Вирхов.
   – Только заказчики, – сопротивлялся допрашиваемый, – и вполне солидные люди.
   – Вы знаете кого-нибудь из них?
   – Последнее время бывал только господин Крачковский. Я его не видел, но Матильда Яновна как-то говорила мне, что ее соотечественник зачастил, отзывалась о нем как о приятном господине.
   – А что заказывал поляк Аглае?
   – Вроде халат расшитый хотел, Матильда точнее знает.
   – А что вы имеете против него?
   – Да я никогда его в глаза не видел! – чуть на плача вскричал Роман Закряжный. – Богом клянусь!
   Вирхов поморщился.
   – А теперь объясните мне, почему вы, войдя с гостями в мастерскую, оставили дверь на лестницу незапертой?
   – Забыл, запамятовал, – зачастил подозреваемый, – на меня облик господина Стрейсноу подействовал. Такое разительное сходство с императором Петром Великим!
   При упоминании своего имени англичанин встрепенулся, но Брунгильда легким кивком успокоила его.
   – И вы квартиру свою не покидали? – продолжил Вирхов.
   – Нет, господин следователь, не покидал! – заверил его художник. – Был с гостями. Только на кухню за студнем да за посудой сбегал.
   – Так-так, – протянул следователь. – И как долго вы отсутствовали?
   – Ну, может быть, минуты три-четыре, – замялся художник, – впрочем, точно не скажу.
   – Значит, из мастерской вы выходили, – констатировал Вирхов. – И алиби у вас нет.
   Вирхов отвернулся от художника и осмотрел понурых гостей Романа Закряжного.
   – Доктор Коровкин, – обратился он к старому знакомому, – а вы не заметили, сколько времени отсутствовал господин Закряжный?
   Смущенный доктор не торопился с ответом.
   – Видите ли, Карл Иваныч, точного времени я не заметил, – наконец начал он. – Однако, признаюсь, и я покидал ненадолго застолье. Подозрение может пасть и на меня. Кроме того…
   Клим Кириллович запнулся и покраснел.
   – Продолжайте, продолжайте, – поощрил его Вирхов, – мы во всем разберемся. Вы же не были заказчиком покойной?
   – Нет, Карл Иваныч, не имел чести, – доктор раздумывал, – но мне кажется, что только присутствовавшие дамы не выходили из комнаты… Да и господин Шебеко все время оставался здесь.
   – Так-так, очень интересно. – Карл Иванович испытующе посмотрел на бесстрастное лицо англичанина. – Действительно, чертовски похож на великого государя! Так и мистер Стрейсноу тоже выходил из помещения?
   – Ему необходимо было взять фотоаппарат, оставленный в прихожей, – пояснил доктор, – он делал групповой снимок вокруг портрета. – Клим Кириллович чуть улыбнулся, а Брунгильда что-то зашептала мистеру Стрейсноу.
   – Да, я видел, – рассеянно ответил следователь. – А вы, вы, уважаемый господин…
   Вирхов остановился возле молодого интеллигентного вида чиновника.
   – Дмитрий Андреевич Формозов, – мягко подхватил тот, – как уже вам сообщал, служу в управлении Ведомства Императрицы Марии, находящегося в настоящее время под покровительством Вдовствующей Государыни Марии Федоровны.
   – Итак, уважаемый Дмитрий Андреевич, покидали ли вы во время застолья мастерскую?
   – Выходил на несколько минут, по надобности, – понизив голос, сообщил Формозов.
   – И я выходил, – сделал шаг вперед страховой агент. Мятый серый пиджак его топорщился на плечах, а нестерпимо розовый галстук, как нарыв, торчал у кадыка. – Честь имею представиться, Модест Макарович Багулин. Папироску выкурил на лестничной площадке, чтобы дам не смущать да пожара в мастерской ненароком не устроить. Имущество-то ведь и гениальные картины – все не застраховано.
   – А, так это ваш окурок мы нашли на лестнице, – сердито сказал Вирхов, с ног до головы оглядывая румяного толстячка. – Значит, еще один подозреваемый. Ну что ж, выпишем всем повестки для снятия подробного допроса. А господин Закряжный как главный подозреваемый будет немедленно арестован.
   – А что будет с моей мастерской? – сиплым голосом спросил Закряжный. – С портретами Петра Великого?! Их же надо доставить тем, кто за них заплатил! И Ее Величество Вдовствующая Императрица разгневается! Вон тот портрет нужно установить к ее приезду в Аничковом дворце!
   – Мастерскую опечатают, – сурово отчеканил Вирхов.
   – А если ее кто-нибудь подожжет?! А если мои работы украдут?! – возопил в отчаянии художник.
   – Я готов забрать портрет прямо сейчас, если позволит господин следователь, – раздался приятный баритон Формозова. – Документы на заказ оформлены. Как только следствие убедится в невиновности господина Закряжного – а я в ней уверен, – он получит в нашем ведомстве причитающуюся ему сумму.
   После недолгого раздумья Карл Иванович согласился. Следователь объявил собравшимся, что пока они могут быть свободны.
   Подавленные женщины начали подниматься, и смятенная группа гостей выдающегося портретиста двадцатого века собралась покинуть помещение, но тут в дверях появился запыхавшийся околоточный.
   – Господин Вирхов! – крикнул он с порога. – Происшествие на Мойке! Горит парадный зал Воспитательного дома! Ночной сторож убит!
   Карл Иванович замер, решая, стоит ли сейчас же ехать к месту очередного происшествия, или лучше положиться на полицейских дознавателей. Но его размышления прервал истеричный вопль хозяина мастерской:
   – Звери! Чудовища! Они убьют меня! В парадном зале Воспитательного дома мой лучший портрет императора! Надо его спасать!
   – Молчать! – рявкнул, вздрогнув от неожиданности, Вирхов и, раздувая ноздри, уставился на художника: глаза портретиста бегали, он перебирал ногами, как лошадь, вот-вот готовая сорваться с места. – А что, если этот поджог – лишь средство отвлечь наше внимание от вашего преступления? Может быть, у вас есть сообщник?
   – Как вы можете такое говорить? – отпрянул художник. – Каждый мой портрет – художественная ценность!
   – А, – махнул рукой Вирхов, – вон их сколько тут, этих ценностей. Одним больше, одним меньше – потеря невелика. А алиби обеспечено!

Глава 5

   Думал ли частнопрактикующий доктор Коровкин, что для него пасхальная ночь 1903 года обернется таким ужасным финалом? Еще вчера было у доктора ощущение, что праздник Воскресения Христа сможет вселить в его душу чувства лучшие, светлые, добрые… Являлась к нему и мысль о том, что зимнее наваждение, пасмурный морок, тоскливый гнет будней исчезнут без следа, и были тем надеждам основания – день ото дня прибавлялось все более и более света, набухали почки на деревьях, кое-где на черемухах уж проклюнулись и зеленые язычки… А как ликовала нарядная петербургская публика всего неделю назад, когда на Неве открылась навигация!
   Лед шел сплошной массою во всю ширину царственной Невы. Ладога прислала дочери роскошный подарок – белые хрустальные льдины сверкали на солнце всеми цветами радуги. А в 6 часов пополудни комендант Петропавловской крепости генерал от инфантерии Эллис под канонаду салюта совершил, во главе гребной флотилии, обычный церемониальный проезд через реку Неву, наполнил на середине реки серебряный кубок и доставил невскую воду в Зимний дворец, – после чего и было открыто судоходство, вступила в свои права весна…
   Да, конечно, полз по городу шепоток, что злоумышленники во множестве рассылают и разбрасывают прокламации, призывающие всех примкнуть к беспорядкам, намеченным на день празднования 200-летия Петербурга. Петербуржцы стали опасаться поджогов, взрывов, нападений на ни в чем неповинных людей. Листки отравляли спокойствие министра внутренних дел Плеве и градоначальника Клейгельса, будоражили обывателей.
   К Пасхе город был очищен от криминальных элементов, полиция произвела массовые облавы с целью обезопасить жителей от воров и бандитов, однако события показывали, что в Пасхальную ночь можно убить беззащитную женщину. А пожар в Воспитательном доме?
   Доктор Коровкин проснулся в первый день светлой седмицы с далеко не праздничными мыслями. Проснулся он поздно и, приведя себя в порядок, вышел в столовую, где его ждала тетушка Полина Тихоновна. В ее темных глазах он прочел неизменную любовь и ласку, сопутствовавшие ему на протяжении всей его тридцатилетней жизни.
   – Христос Воскресе, милый Климушка. – Она отложила в сторону газету, которую просматривала в ожидании пробуждения племянника, встала, обменялась с ним лобзаниями и захлопотала вокруг стола.
   Тетушка потрудилась на славу: розовая пасха, замешанная с малиновым вареньем; благоухающие ванилью, шафраном и кардамоном пышные куличи; крашенные в луковой шелухе яйца – химических порошков и всяких там «Мозаичных блесков» Полина Тихоновна не признавала. Все это тетушка освятила в Благовещенской церкви, предпочтя изящный храм лейб-гвардии Конного полка пышному Исаакиевскому собору. Клим Кириллович подозревал, что его деликатная тетушка отказалась идти с ним в Исаакий потому, что не желала мешать компании молодых людей, но перечить вчера ей не стал. Окинув взглядом тетушкины яства – заливную телятинку, тушенных с чесноком и эстрагоном цыпляток, ломтики копченого окорока, страсбургский пирог, – он подумал, насколько их стол отличается от скромного угощения художника. Быть может, Вирхов прав, и исторический портретист, несмотря на свою популярность, стеснен в средствах. Закряжный, судя по поведению, человек страстный. А отсюда и до убийства недалеко.
   – В «Ведомостях» полицейская хроника кратко сообщила об убийстве мещанки Фоминой. – Голос тетушки заставил его вздрогнуть, она как бы прочла его потаенные мысли. – А в хронике пожаров – о поджоге Воспитательного дома ничего не говорится. Наверное, не успели.
   – А почему вы, милая тетушка, уверены, что имел место поджог? Вероятней, неосторожное обращение с огнем, – безучастно произнес доктор.
   – Да как же, Климушка! Весь город говорит, что террористы запланировали поджоги. Конечно, склады, лавки да мастерские всегда горели, но чтоб Воспитательный дом…
   Доктор оторвался от цыпляток и испытующе взглянул на тетушку. Полина Тихоновна выдержала взгляд племянника и непринужденно добавила:
   – Не сказать ли Карлу Иванычу, чтобы он установил наблюдение за господином Стрейсноу?
   Кусок цыпленка едва не застрял в горле доктора.
   – Вы в чем-то его подозреваете? – спросил он.
   – Во-первых, я не уверена, что он настоящий баронет. Во-вторых, хоть я его и не видела, но ты сам говорил, что он поразительно похож на Петра Великого.
   – Ну и что? – доктор недоуменно пожал плечами.
   – А вдруг он – действительно потомок Петра Алексеевича? – выдохнула Полина Тихоновна.
   Доктор Коровкин откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на Полину Тихоновну. Она – такая рассудительная, такая здравомыслящая женщина – предается фантазиям.
   – Дорогая тетушка, мистер Стрейсноу никак не производит впечатления террориста. Думаю, вы в этом убедитесь, когда с ним познакомитесь.
   – Ты хочешь пригласить мистера Стрейсноу к нам в гости? – В глазах Полины Тихоновны блеснул хищный огонек.
   – Не думаю, что это целесообразно, – ответил племянник. – Но когда профессор вернется из поездки в Европу, мы навестим Муромцевых, там, наверное, встретимся и с англичанином. Мистер Стрейсноу уже не раз интересовался, когда приедет Николай Николаевич.
   – Это тебе Мура сказала? – спросила, насторожившись, тетушка.
   – Да, как-то упомянула в телефонном разговоре.
   – А зачем мистеру Стрейсноу нужен профессор? – удивилась тетушка.
   – Я об этом как-то не думал, – признался племянник. – Англичане вообще народ чудаковатый.
   После паузы посерьезневшая Полина Тихоновна важно изрекла.
   – Здесь есть две версии. Либо он хочет попросить руки Брунгильды Николаевны. Либо он хочет выведать какую-нибудь научную тайну.
   Доктор рассмеялся.
   – Ты напрасно смеешься, Климушка, – сказала чуть обиженно Полина Тихоновна. – Я интуитивно чувствую – здесь что-то нечисто. А Мура? Что думает о нем Мура? – неожиданно добавила тетушка Полина.
   – Вот сегодня у нее и поинтересуюсь, – пообещал Клим Кириллович. – Мы заранее заказали ложу в театр – все в городе сходят с ума по Горькому. Пьесу «На дне» и бранят, и хвалят.
   – Поговорим о пьесе, когда ты посмотришь спектакль. А сейчас давай обсудим другую проблему, – попросила тетушка. – Не думаешь ли ты, что нам надо застраховать свою жизнь и свое имущество?
   – Тетушка, если вы хотите, я не возражаю. Жизнь современного эскулапа часто подвергается опасности. Вот, например, завтра придется мне поехать в Чумной форт…
   – Что? – встрепенулась испуганная женщина. – И ты молчал?
   – А что бы изменилось, если я сказал вам раньше? Ехать-то все равно придется, – вздохнул Клим Кириллович. – Все практикующие дипломированные медики обязаны регулярно подкреплять свои знания в области инфекционных заболеваний.
   Клим Кириллович вздрогнул от резкого звука телефонного звонка и отставил чашку с чаем. Он поднялся со стула и прошел к аппарату, громоздкому ящику, крашенному под орех.
   – Доктор Коровкин слушает. Полина Тихоновна улыбнулась – она была уверена, что звонят из квартиры Муромцевых. Брунгильда или Мура интересуется, скорее всего, в котором часу он заедет за ними на Васильевский?
   – Христос Воскресе, дорогая Екатерина Борисовна. Как изволили почивать? Здоровы ли Ермолай Егорович и Прасковья Семеновна?
   Тетушка насторожилась.
   – Да-да, Екатерина Борисовна, – в голосе Климушки Полине Тихоновне слышались какие-то необычные нотки, какая-то особая ласковость и осторожность. – Польщен. Весьма тронут. Приглашение ваше с радостью принимаю. Разумеется, готов вам служить всем, чем смогу. Впрочем, может быть, мы увидимся и сегодня? В театре? Тогда там и поговорим. Будте здоровы, Екатерина Борисовна, мой нижайший поклон вашим старикам.
   Доктор положил трубку на рычаг и, не торопясь, повернулся к тетушке. Следы смущенной улыбки играли на его лице…
   – Екатерина Борисовна, фрейлина Вдовствующей Императрицы, внучка Шебеко, приглашает завтра вечером посетить торжественное освящение портрета Петра в парадном зале Аничкова дворца, – сказал он. – Отказаться не мог…

Глава 6

   Младшая дочь профессора Муромцева, бестужевская курсистка Мария Николаевна, которую по домашней привычке близкие все еще называли Мурой, сердилась на доктора Коровкина. Пасхальной ночью она почувствовала раздражение, заметив необыкновенную любезность Клима Кирилловича по отношению к фарфоровой куколке – фрейлине Вдовствующей Императрицы. И что он в ней нашел? Да, она юная, миловидная, хорошо себя держит – но куда ей до Брунгильды! Вот кто мог бы по-настоящему блистать при дворе – ее старшая сестра: у нее врожденный аристократизм, хоть она и не училась в Смольном институте.
   Мура лежала в постели и слушала звуки музыки. Брунгильда встала гораздо раньше сестры и проводила за инструментом положенные час-два. Судя по игре – а избрана была моцартовская соната, – пианистка пребывала в превосходном настроении. После возвращения из заграничного турне Брунгильда стала еще прекраснее, еще одухотвореннее…
   И как доктор Коровкин не смог оценить такой девушки? Как он мог предпочесть дешевую подделку бриллианту чистой воды?
   Мура вскочила с постели, подбежала к зеркалу и скептически осмотрела себя. Прошедшая зима наложила и на нее свой отпечаток. Она много читала, много думала, редко выбиралась на воздух. И вот теперь в свете солнечного апрельского дня зеркало явило ей то, что скрадывало зимнее искусственное освещение. Круглое лицо, кожа на лбу и подбородке сероватого цвета, волосы тусклые, и губы блеклые, потерявшие упругость. К тому же на носу появились бледные желтые пятнышки – в апреле высыпают веснушки…
   «Скоро мой день рожденья, – подумала Мура сердито, – обязательно попрошу папу, как только он вернется, подарить мне велосипед. Буду летом совершать дальние прогулки. Клим Кириллович считает, что красота в движении и здоровье».
   Мура ловко собрала длинные темные волосы в узел на макушке и отправилась умываться.
   Через четверть часа она сидела в столовой.
   – Дорогая, ты сегодня очень хорошенькая, – ласково встретила ее мать, по легкому нездоровью неделю не выходившая из дому.
   Елизавета Викентьевна, спокойная, полноватая дама, по характерной вертикальной черточке между черных, шелковистых бровей своей младшей дочери сразу поняла: Мура опять пребывала в свойственных юности сомнениях по поводу своей внешности. Но любящая мать знала, чем отвлечь дочь от пустых тревог, и, просматривая газеты в поисках полезных для ее мужа публикаций, воспользовалась безукоризненно действующим лекарством:
   – Зачем русским историкам заниматься Египтом и Палестиной, зачем так далеко ходить? В «Санкт-Петербургских ведомостях» сообщается, что и с датой основания Петербурга не все ясно. Историк Петров считает, что столица основана не 16 мая, а 26 июня, ссылается на рукопись «О зачатии и здравии царствующего града Санкт-Петербурга».
   Мура задумчиво размешивала серебряной ложечкой сахар в чайной чашке.
   – Как мне надоел Петр Первый, – ответила она с досадой, – от него спасения никакого нет. Куда ни придешь – обязательно таращится на тебя со стены или из угла…
   Мура отхлебнула чай. Горничная Глаша, пухленькая темноглазая девушка с миловидным лицом, внесла миндальный мазурек – плоский продолговато-четырехугольный пирог, поставила свою ношу на стол и вынула из кармашка фартучка розовое яичко.
   – Христос Воскресе, барышня. – Горничная радужно улыбнулась, и Мура, встав со стула, похристосовалась с Глашей.
   – Говорят, – сообщила Глаша, – по ночами призраки Петра Великого шастают, людей пугают… – И, помолчав, добавила: – А дворник уверяет, император не один по столице бродит, с ним и арапчонка видели, черного как уголь…
   – Басни, милая Глаша, – Елизавета Викентьевна не знала, сердиться или смеяться, – я думаю, что к слухам невольно причастен мистер Стрейсноу. Кстати, Мура, ты говорила, что вид у английского гостя не совсем здоровый. Может быть, он отравился устрицами?
   – Про устрицы не знаю, – отозвалась Мура. – А что, они стали опасны для здоровья?
   – В печати сообщается, что английские устрицы запрещены при берлинском дворе, считают, что они причина тифозной лихорадки. Надеюсь, Николай Николаевич будет избегать их в Германии. А в Англии бактериологи обследовали устричные отмели, отбросы в устье Темзы, и обнаружили чудовищное загрязнение, триллионы убийственных микроорганизмов, – пояснила Елизавета Викентьевна. – Глаша, пожалуйста, напомни Брунгильде Николаевне, что пора завтракать.
   – Интересно, – задумчиво протянула Мура, обрадованная тем, что разговор ушел от Петра Великого, – надо подумать… Хотя, как говорила Брунгильда, Чарльз уже давно не был в Англии, он путешествовал по Европе.
   – Уайтстебльские английские устрицы усердно предлагают и наши гастрономические магазины, могут ли лакомки от них воздержаться? – заметила Елизавета Викентьевна.
   В этот момент в столовой появилась старшая дочь профессора Муромцева, она обняла и поцеловала сестру и с отсутствующим видом села за стол.
   – Сестричка, ты не знаешь, мистер Стрейсноу не увлекается устрицами? – спросила Мура.
   – Ничего не понимаю, – Брунгильда недоуменно повела изящно убранной головой, – при чем здесь устрицы? Меня больше интересует, едем ли мы сегодня в театр? Был телефон от Клима Кирилловича?
   – Нет еще, – быстро ответила Мура, на ее лицо набежала легкая тень, – вероятно, спит после ночных приключений.
   – У меня до сих пор в голове не укладывается то, о чем вы мне ночью рассказали, – вздохнула Елизавета Викентьевна. – За что убили бедную женщину? Мне всю ночь мерещилась баранья кость.
   – Решено, баранину больше не покупаем, – торжественно возвестила Брунгильда и, повернувшись к Елизавете Викентьевне, ласково сказала: – Не волнуйся, мамочка. Я уверена, художник – не убийца. Следствие должно во всем разобраться. Роман Закряжный – человек талантливый. Он чувствует, что в каноническом изображении Петра есть нечто ненатуральное. Чувствует, что требуется оживить портрет.
   – Не нравится мне эта гоголевская мистика, – вздохнула Елизавета Викентьевна. – Зачем портреты оживлять? Шаманство какое-то.
   – Может быть, – не стала спорить Брунгильда и повернулась в сестре: – Мурыся, а не могла бы ты ответить мне на один вопрос по исторической части? Почему, собственно говоря, самодержец Всея Руси обычно изображается без короны? Где его царский венец? Ты не думала об этом?
   – Нет, не думала, – растерянно уставилась на сестру Мура, расправившаяся с аппетитным кусочком мазурека, и удивленно добавила: – А действительно… Скульптура Екатерины с короной, а скульптура Петра в лавровом венце… Что бы это значило?
   – Ученые сомневаются, что северная столица основана в мае, ты – что Петром Великим, – чуть насмешливо ответила Елизавета Викентьевна. – Так можно договориться и до того, что он не имел права на русский трон.
   В комнате повисла тишина, только Брунгильда продолжала с аппетитом есть домашнюю еду, по которой так соскучилась во время зарубежного турне.
   В тишину ворвался звонок, раздавшийся в прихожей, и минуты через две Глаша ввела в столовую ассистента профессора Муромцева – Ипполита Прынцаева.
   – Христос Воскресе. – Румяный молодой человек, на которого не могли смотреть без улыбки обе профессорские дочери, вспоминая множество забавных ситуаций с его участием, секунду поколебавшись, направился к хозяйке дома.
   – Воистину Воскресе, – нестройным хором ответили женщины, обмениваясь с гостем троекратными поцелуями.
   Приглашение к столу ассистент принял с видимым удовольствием.
   – Давненько мы с вами не видались, Ипполит Сергеевич. – Елизавета Викентьевна наливала гостю чай, барышни заботливо наполняли его тарелку куличом, пасхой, мазуреком. – Чем изволите заниматься?
   – В отсутствии Николая Николаевича хлопот с лабораторией прибавилось, за всем надо следить самому, – важно ответил Ипполит, – да и наше спортивное общество требует немало забот.
   – В чем же состоят ваши заботы? – поинтересовалась Мура.
   Ипполит покосился на безмятежно слушавшую его Брунгильду.
   – Заботы организационные. Мы планируем устроить велопробег, посвященный 200-летию города. Надо выбрать подходящую трассу, подумать об экипировке. – Ипполит Сергеевич привстал со стула, загибая пальцы правой руки. – Мы хотим установить на руле каждого велосипеда портрет Петра Первого. А портреты тоже надо кому-то заказать да приладить так, чтобы не падали во время движения.
   – О Боже! – вздохнула Брунгильда. – У меня от петровских портретов рябит в глазах. Умоляю вас, откажитесь от этой затеи.
   – Но почему? – горестно округлил глаза Прынцаев. – Мы не хуже других, и потом, это будет очень эффектно.
   – Впрочем, мне все равно, – милостиво согласилась Брунгильда, – могу вам даже посодействовать. Правда, Мурыся? – И пояснила занявшемуся наконец куличом поклоннику: – Мы сегодня ночью познакомились с замечательным художником, он малюет великого самодержца с утра до вечера.
   – Правда, пока он находится в Доме предварительного заключения. По обвинению в убийстве, – холодно уточнила профессорская жена.
   – А кого он убил? – оторопело спросил ассистент, рука с куличом застыла у рта.
   – Какую-то вышивальщицу, она жила этажом ниже, – спокойно пояснила Брунгильда. – Из квартиры бедной женщины кое-что исчезло…
   – Боже мой, какое кощунство! – воскликнул возмущенно Ипполит. – Крадут все, что можно и нельзя украсть. Страна воров! Я тоже скоро стану скупщиком краденого!
   – Вы? – удивилась Елизавета Викентьевна. – Как это, Ипполит Сергеевич?
   – Очень просто, – заявил Ипполит. – Скупщиком краденого может стать и Николай Николаевич. И вообще любой из нас.
   Женщины смотрели на него во все глаза.
   Довольный произведенным эффектом, Ипполит Прынцаев, протягивая руку за мазуреком, спросил:
   – Николай Николаевич поехал за границу? Поехал. А зачем он туда поехал?
   – Насколько мне известно, – произнесла оскорбленным тоном Елизавета Викентьевна, – он собирался закупить реактивы, приборы, материалы… У него есть договоренности с зарубежными лабораториями.
   – А откуда зарубежные лаборатории берут продаваемые вещества, вы знаете? – загадочно улыбнулся Прынцаев.
   – Существует налаженное производство, – сурово изрекла профессорская супруга.
   – Так-то оно так, – Прынцаев многозначительно прищурился, – но тогда объясните мне, откуда малодоступные вещества появляются у частных лиц? Почему мне звонит какой-то человек и предлагает их купить?
   – Кто и когда вам звонил? – настороженно спросила Мура.
   – Кто, не знаю, – быстро отреагировал Прынцаев, – он не представился. А цену назвал – восемьдесят пять тысяч рублей. И я ему не отказал сразу же. А знаете, почему? – Вид у ассистента стал гордым. – А вдруг Николаю Николаевичу не удастся купить нужное в Европе? Начнет меня бранить, что я упустил вещество здесь.
   – А что же он предлагал у него купить? – спросила Брунгильда, розовые губки ее брезгливо скривились.
   Ипполит Прынцаев понизил голос до шепота:
   – Несколько граммов радия!

Глава 7

   Вечер первого дня светлой седмицы судебный следователь Карл Иванович Вирхов проводил в одиночестве, в своей холостяцкой квартире на Кирпичном. После бессонной ночи и суматошного дня он чувствовал себя опустошенным: в его многолетней практике такого еще не было! Чего-чего не повидал он на своем веку, с какими только преступлениями ни сталкивался, но еще никогда ни одно из них не носило столь кощунственного характера. В пасхальную ночь, когда весь православный люд радуется Воскресению Христову, находится урод, который проникает в квартиру беззащитной женщины и лишает ее жизни ударом бараньей кости по голове! А другой урод поджигает парадный зал Воспитательного дома! Зачем?
   Несмотря на праздник, пришлось Карлу Ивановичу заниматься убийством и поджогом. На место пожара он ходил еще утром: парадный зал пострадал мало, обгорела стена да погиб портрет Петра и наполовину выгорела рама, в которую он был заключен. После дотошного осмотра и повторных допросов служащих и дежурного дворника, учиненных вместе с брандмайором Петербурга, Вирхов разрешил приводить зал в порядок.
   Сейчас он пытался сосредоточиться на убийстве. Он опросил сегодня множество свидетелей по делу мещанки Фоминой, но картина не прояснилась. Единственное, что удалось установить точно, – так это то, что за час до полуночи и в течение часа после нее вход в дом, где обитала жертва, оставался без присмотра – войти и выйти мог кто угодно. Но именно в этот промежуток времени, как утверждают домовладелица Бендерецкая и подозрительный портретист Закряжный, должна была отсутствовать и Аглая Фомина. Можно ли доверять им? Арестованный признался, что, отправляясь на службу, заходил к девушке, благодарил за помощь по хозяйству, но не задержался – поспешил к ожидавшему его у подъезда Модесту, с которым состоял в приятельских отношениях уже с полгода.
   Карл Иванович предполагал, что убийца – Закряжный, в конце концов, именно ему принадлежало орудие убийства, у него была возможность в любой момент войти в квартиру доверявшей ему девушки. Предстояло выяснить мотив преступления – не исключено, что художник и в самом деле позарился на немудрящую выручку вышивальщицы, – в ее жилище денег так и не обнаружили, хотя искали тщательно. Могла иметь место и вспышка ревности – вышивальщица выглядела миленькой. Удар нанесен в левый висок, нападавший находился спереди, девушка явно не ожидала нападения: нет следов сопротивления, борьбы, лицо оставалось спокойным.
   Однако человек, которому грозило обвинение в убийстве и каторжные работы, при задержании вел себя по крайне мере странно: ходил из угла в угол с полубезумным взором, причитал во весь голос о шедевре, погибшем во время пожара в Воспитательном доме. А что, если он действительно психически болен? И эти сотни портретов Петра Великого и есть тайное проявление его недуга?
   Впрочем, арест художника не исключал поиска возможного убийцы и по другим направлениям. Вне подозрений оставались немногочисленные жильцы дома Бенедерцкой – у них было твердое алиби. Домовладелица назвала имена заказчиков Аглаи Фоминой, которые посещали квартирку бедняжки, – их в ближайшие дни опросят, проверят алиби.
   Была у Карла Ивановича и еще одна версия: убийца – кто-то из гостей художника. Но она казалась ему наименее вероятной. Во-первых, сразу следовало исключить из числа подозреваемых господина и госпожу Шебеко и их хорошенькую внучку. Во-вторых, вряд ли дочери профессора Муромцева или доктор Коровкин могли убить бедную вышивальщицу бараньей костью, тут и о мотивах думать бессмысленно, их и быть не может.
   А вот за чиновником Ведомства Марии Федоровны господином Формозовым, а также за страховым агентом Модестом Багулиным негласный надзор учрежден. Пришлось телефонировать начальнику сыска, в светлый день беспокоить не поздравлениями, а служебной просьбой. Тот поворчал, но людей своих выделил. Для собственного спокойствия Вирхов прикрепил соглядатая и к англичанину, который появился в столице всего несколько дней назад и остановился в приличной гостинице Лихачева, у Аничкова моста.
   Карл Иванович отодвинул плотную гобеленовую штору – ранние апрельские сумерки уже нависли над городом. Еще один одинокий вечер. На кресле спал, уютно свернувшись, полосатый серый кот Минхерц. Натура самостоятельная, он оказывал знаки внимания хозяину, только когда хотел есть. Карл Иванович втайне надеялся, что сегодня заглянет на огонек единственная близкая душа – частный детектив Фрейберг, король петербургских сыщиков. От Карла Фрейберга мысли Вирхова почему-то неожиданно перешли к Полине Тихоновне Коровкиной…
   Следователь тряхнул головой, опустил штору и рассмеялся – не навестить ли тетушку доктора Коровина? Не поздравить ли со светлым праздником? Полина Тихоновна казалась Карлу Ивановичу женщиной достойной и рассудительной, а временами он думал о ней и с жалостью – тоже душа одинокая. Сидит в четырех стенах, души не чает в своем племяннике, всю жизнь посвятила Климушке… А тот днем по пациентам разъезжает да во всяких заседаниях участвует, а ночью, видишь ли, вместо того, чтобы быть дома, под крылом любящей тетушки, развлекается в мансарде подозрительного художника.
   «Если потребуются дополнительные свидетельства от доктора, – решил Карл Иванович, – не буду я вызывать его к себе, а заеду-ка к нему домой. А пока надо дать отдых голове и ногам». Но и оказавшись в постели, под тяжелым атласным одеялом, Вирхов мысленно перебирал встречи минувшего дня, в том числе и те, что состоялись в следственной камере на Литейном…
   Новый товарищ прокурора положил конец его самодеятельности, категорично потребовав, чтобы судебный следователь участка № 2 Адмиралтейской части исполнял присутственные обязанности только в здании Окружного суда, как и положено, и Вирхову пришлось расстаться с уютным, обжитым кабинетиком в Ново-Исаакиевском переулке. Карл Иванович понимал, что товарищ прокурора прав, но в Ново-Исаакиевском следователь был территориально ближе к своим подопечным, да и казенная, пугающая обстановка Окружного суда не способствовала доверительности разговоров. Но начальник есть начальник…
   Постепенно думы следователя сосредотачивались вокруг двух допросов, которые он провел в следственной камере на Литейном…
   В ожидании свидетельницы по делу Фоминой, доставить которую он поручил еще утром, Карл Иванович безуспешно поинтересовался результатами исследования бараньей кости: эксперты еще только приступили к работе. Отправил молоденького помощника, кандидата на судебные должности, проходящего у него практику, поискать, значится ли в полицейских картотеках Крачковский.
   Появившаяся в сопровождении дежурного курьера маленькая сгорбленная старушка пошарила глазами по углам, перекрестилась на портрет императора Николая II и поклонилась в пояс следователю.
   – Лукерья Христофоровна Фомина?
   Карл Иванович встал навстречу посетительнице и сделал жест, приглашающий женщину сесть на стул.
   Письмоводитель занял свое место за черным, покрытым бумагами столом, стоящим поодаль, около шкафа с раскрытыми дверцами, забитого грудой дел в синих обложках. Когда этот худой, взъерошенный человечек водрузил на нос круглые очки в черной оправе и придвинул к себе лист бумаги, Карл Иванович понял, что можно начинать допрос.
   Тем временем старушка вынула из рукава темного убогого жакета платок и поднесла к маленьким впавшим глазкам.
   – Примите мои соболезнования, – сказал Карл Иванович, усаживаясь. – С трудом разыскали вас – да с печальной вестью. Но вы единственная родственница покойной.
   – Дальняя родственница, хотя горемычная и называла меня теткой, – прошелестела Лукерья, – да и виделись мы нечасто. Я далеко, в Волковой деревне обитаю да христарадничаю на старости лет. Сил уж нет копейку заработать.
   – А Аглая помогала вам деньгами? – спросил участливо Вирхов.
   – Да иной раз у нее самой работы не было, и без гроша часто сидела. Она из Торжка на заработки приехала, торжковское шитье знаменито, и на царей работали. Да кому оно теперь надо? – жалостливо понурилась старушка. – Это она только недавно комнаткой здесь обзавелась, да и то потому, что хозяйке и жильцам по хозяйству помогала. Так и рассчитывалась.
   – А вас к себе жить не приглашала? – Светлые глаза из-под белесых бровей смотрели на свидетельницу доброжелательно.
   – Звала, батюшка, звала, да что проку от меня? Только нахлебничать, – охотно отвечала старушка.
   – А не припомните ли вы, Лукерья Христофоровна, когда в последний раз встречались вы с племянницей?
   – Как же, не забыла – с неделю тому назад будет. Навещала она меня, с Вербным воскресеньем поздравила да немножко денег оставила. Говорила, что выполняет заказ богатый. Мечтала капиталец сколотить.
   – А что за заказ? От кого? Не говорила?
   – Да пошто я упомню фамилию? – вздохнула старушка. – Нет, не скажу. А думаю, что был это какой-то полячишко.
   – Почему вы так думаете?
   – А Бог его знает, – смутилась старушка, – откуда в голове такое очутилось?
   – Не о Крачковском ли шла речь? – подсказал Вирхов.
   – Похоже. Крачковский? Имечко-то шляхетское… Нет, врать не буду, фамилию не припомню. Да и про заказ не говорила, все отмалчивалась, чего шьет… А вот что пришло мне на ум – я тогда над ней посмеивалась, так, по-доброму, – дескать, не хватит ли в старых девках сидеть, нельзя ли за денежного полячишку замуж выйти?
   Женщина вздохнула и задумалась, видимо, представив мысленно свою Аглаю.
   – И не уродом была девка, да работящая. Почему нет?
   – И что ответила вам Аглая? – спросил Вирхов.
   – Стала надо мной, старой дурой, насмехаться. Говорила – он похож на бочонок, поставленный на две кривые оглобли.
   – Длинноногий, значит. – Вирхов не заметил, как машинально начал подкручивать кончик своего пшеничного уса. – С брюшком. А лет, лет ему сколько? Не говорила?
   – Про лета не упоминала, – покачала головой старушка. – Только я думаю, если б он моложе ее был, она бы сказала. Значит, по возрасту подходил. Или постарше ее.
   – А где живет, не упоминала, как познакомилась?
   – Нет, батюшка, ничего не знаю. Может, на гуляньях в Екатерингофском – раза два она там была. А так все с иголкой сидела.
   Карл Иванович встал и начал расхаживать за спиной посетительницы. Пауза затянулась. Молоденький кандидат Павел Миронович Тернов проскользнул в дверь и замер, встав у широкого подоконника, где лежали вещественные доказательства, проходившие по другим делам: фомка – воровской лом – да пузырек с темной жидкостью.
   Старушка оглянулась и через плечо спросила:
   – А вы, батюшка, уж не полячишку ли в убийстве подозреваете?
   Вирхов остановился.
   – А когда Аглая должна была богатый заказ выполнить? Не к Пасхе ли?
   – Чего не знаю, того не знаю, – огорчилась старушка, – кабы знать заранее, что такая беда грянет, поспрошала бы и вдоль и поперек, а так не полюбопытничала, грешна… Хотя погодите… Аглаша обещала мне на огородишке помочь – вот на будущей неделе, говорила, посвободнее буду. Верно, к Пасхе и должна была управиться.
   – А не было ли у Аглаи другого сердечного дружка на примете? – И так как Лукерья не отвечала, Вирхов решил помочь ей: – Художник, например, что выше этажом жил? Про него Аглая ничего не говорила?
   – Хвалила его, она у него по хозяйству хлопотала, да и жалела очень. Иной раз, говорила, затемно работает, поесть забывает. Если бы не Аглаша, так и с голоду помер. Но чтоб замуж ее звал, речи не было. – И так как Карл Иванович слушал внимательно, не перебивал и сердечными делами покойной племянницы явно интересовался, Лукерья Христофоровна совсем разоткровенничалась: – А кто их знает, дело молодое. Денег у него не брала, я спрашивала, да он и не предлагал. На еду, правда, давал да подарки делал, то шаль, то сережки позолоченные подарит. Не обижал он ее, не слышала…
   – А какие отношения были у вашей племянницы с хозяйкой, Матильдой Яновной?
   Вирхов намеренно избегал в разговоре употреблять слово «покойная».
   – В гости к друг другу ходили. Матильда-то женщина одинокая, скучно ей. Родни в Петербурге никакой. Дом от покойного мужа достался, вдовеет она давно, бездетная. Нет, хозяйка Аглашу жаловала, за чистоплотность уважала, заказчиков ей приискивала.
   – Спасибо, Лукерья Христофоровна. – Вирхов чувствовал исчерпанность допроса, ничего более свидетельница сообщить ему не могла. – Я распоряжусь, чтобы вас до вашего дома доставили, а то вам далеко добираться.
   – Спасибо тебе, батюшка, за доброту твою, – поклонилась вставшая со стула старушка, – век за тебя молиться буду.
   Письмоводитель поднес бумаги, на которых допрашиваемая поставила крупный крест вместо подписи, потом Карл Иванович проводил свидетельницу до дверей.
   Кандидат, белокурый молодой человек с тоненькой шеей, жалобно выглядывавшей из крахмального воротничка рубашки, со светлыми прямыми усиками, не придававшими ему солидности, следил за допросом с затаенным дыханием – теперь наконец-то он мог отчитаться. В полицейской картотеке имя Крачковского не значилось. Не было ни отпечатков его пальцев, ни описаний, ни упоминаний в связи с другими криминальными происшествиями. Вирхов поблагодарил старательного помощника. И призадумался: сведений из адресного стола еще не поступило, а Матильда Бендерецкая клялась, что адреса Крачковского не знает. Телефонировать в сыскную бесполезно, сейчас агенты обходят костелы, шныряют по всем злачным местам, ищут таинственного поляка, выясняют в православных храмах, не заказывал ли кто-нибудь пелены с именем Дмитрия Донского.
   Карл Иванович принял в Светлое воскресенье еще одного посетителя, сторожа Воспитательного дома. Околоточный, примчавшийся в мансарду художника, поспешил с выводами. Да, сторож лежал у крыльца без чувств, лицом вниз, ступени у его щеки были залиты кровью. Но он не был мертв – а только потерял сознание, что установил прибывший на место происшествия полицейский доктор. Беднягу отвезли в Мариинскую больницу, где оказали первую помощь. Но оставаться в больнице пострадавший отказался, отправился домой. Околоточный, вручавший сторожу повестку, подтвердил, что старик в состоянии прибыть в Окружной суд сегодня.
   Вирхов выглянул в серый коридор со стеклянным потолком. В будние дни это казенное помещение, забитое скучающими конвойными, курьерами, оторванными от дел, сидящими с утра до ночи рядком на скамьях, свидетелями напоминало ему гигантский муравейник, и Карл Иванович снова и снова с тоской вспоминал сыскной кабинет на Ново-Исаакиевском с его уютной приемной.
   Но сегодня коридор являл собою пустыню. Около его кабинета, украшенного табличкой «Судебный следователь участка № 2», томился кряжистый мужичок в пиджаке, жилете, хромовых сапогах. Из-под забинтованного лба глядели растерянные, близко посаженные глаза. Мужичок сглатывал слюну поминутно – и на его худой шее ходил острый кадык.
   Вирхов вернулся, прикрыл дверь и обратился к робкому кандидату:
   – Павел Миронович, сами будете следующего свидетеля допрашивать или еще понаблюдаете?
   – Пожалуй, я еще присмотрюсь, – покраснел тот, обернувшись на ухмыляющегося письмоводителя, и отправился приглашать свидетеля по делу о пожаре в следственную камеру.
   – Ну что, братец, выжил на свое счастье? – приветствовал Вирхов сторожа и кивнул помощнику – тот подвел доставленного к стулу и помог ему сесть. – Кто же тебя так отделал?
   Сторож смотрел во все глаза на Вирхова, изучая его массивный подбородок и маленький рот.
   – Имя, фамилия, отчество, – мягче сказал следователь, в то время как письмоводитель придвигал к себе очередной лист бумаги.
   – Кротов Кузьма Кузьмич, – хрипло произнес сторож.
   – Излагай по порядку, как было дело, – вполне добродушно предложил Вирхов. – Все припомни хорошенько. Можешь? Или запамятовал?
   – Все помню, господин следователь, – ответил Кротов, – да только вы мне не поверите.
   – Твое дело рассказать, а наше дело понимать, – изрек важно Вирхов. – Не тушуйся, братец. Если что – поможем тебе. Итак?
   – Мое дело предупредить, – виновато опустил голову сторож, – а там Бог нам судья.
   – С этим не спорю, – согласился Карл Иванович. – Не надо ли воды?
   – Нет, господин следователь, не надо, – вздохнул Кротов, – а за заботу спасибо. Да и чувствую я себя терпимо. Как все произошло? Сам не знаю. Обходил я, как всегда, вокруг Воспитательного дома да завидовал тем, кто в этот час в храме стоит, ангельское пение слушает, Воскресению Божьему радуется. Грустно мне было… Один раз обошел – все тихо, спокойно, другой, третий… А может, и четвертый – уж не упомню точно. В который раз пошел, поднял голову, смотрю, на стекле оконном блики какие-то пробежали. Остановился, чтобы поглубже заглянуть. А там, в окне, и вижу, что писаный портрет императора Петра вдруг начинает снизу светом освещаться, да свет все более и более разгорается… А потом и языки пламени выросли. Ахнул я, да глаз отвести не могу – зашевелился Петр, заблистали очи его царские, стали руки двигаться. Будто ожил на моих глазах… Уж и понял я, что пожар начинается, а все глаз отвести не могу от ожившего императора, как колдовство какое-то… Но и это еще не все… Только хотел я бежать пожарных вызывать, как прямо передо мной в стекле еще одна фигура возникла – маленькая, черненькая с ног до головы… Вот он-то, арап Петра Великого, арапчонок, вскочил на подоконник, рвет раму, как будто хочет выпрыгнуть на меня да живота лишить… Бросился я стремглав, обо всем забыв, а куда бросился – и сам не понимаю, такой ужас меня охватил… Вспыхнули в душеньке моей отчаянные мысли: говорили же мне в трактире мужики, что поверье сложилось… Воскреснет Петр в последнюю Пасху перед праздником двухсотлетия да наведет порядок в стране… Но кто же знал, что вместе с ним и арапчонок явится?
   – Погоди, погоди, братец, – очумевший Вирхов тряс головой и пытался осознать услышанное. – Так это арапчонок тебя по голове ударил?
   – Нет, ваше благородие, убежал я, насилу ноги унес. Да видно, Бога чем-то прогневал… Со страху в темноте запнулся о камень да об каменную ступеньку крыльца и расшиб голову… А уж дальше не помню ничего…
   – Да, занятная история. – Карл Иванович откинулся на спинку стула и смотрел задумчиво на сторожа. Не в бреду ли он? – А не припомнишь ли ты, дружок, накануне или того ранее не бродили ли поблизости какие личности подозрительные?
   – Все было чинно и благородно, – ответил уверенно сторож. – В толк не возьму, как пожар мог произойти? Печи с утра протапливали. Ворота заперты были прочно, двери тоже. Посторонних не было… Да и в парадный зал дверь с вечера запирается…
   – А не мог ли кто-то там зажженную свечу оставить по недосмотру? – поинтересовался Вирхов. – Не произошло ли самовозжигание от огня, упавшего на паркет?
   – В парадном зале установлено электрическое освещение по милости благодетельницы нашей, Ее Величества Вдовствующей Государыни Марии Федоровны, – ответил Кротов.
   – А кто мог в это время находиться в парадном зале?
   – Да кому ж там быть в эту пору? Да и ключ надзиратель в сейфе держит.
   – Да, там мы его и обнаружили. И надзирателя вызвали из-за праздничного стола, – подтвердил Вирхов и задал следующий вопрос: – А есть ли в Воспитательном доме кто-нибудь, кто ходит босиком?
   – Босиком, в апреле? Так зябко ж еще… И такой-то уж рвани босяцкой у нас не бывает, – обиделся Кротов.
   – И тем не менее какая-то рвань к вам заглядывает, – усмехнулся следователь.
   – Прошляпил я кого-то, получается, – поник Кротов, – неужто поймали злодея?
   – Поймать не поймали, – вздохнул Вирхов, – а следок обнаружили. Очень характерный следок. На сырой земле возле кустов.
   – Думаете, призрак арапчонка? – побледнел Кротов. – Тогда по приметам его легко разыскать!
   – А вот зачем он материализовался да еще решил бродить по городу? Это и есть самый интересный вопрос. – Вирхов встал из-за стола.

Глава 8

   После праздничного завтрака, покидая тетушку Полину, чтобы нанести визиты своим постоянным пациентам, Клим Кириллович Коровкин чувствовал себя неловко, потому что пасхальной ночью отступил от своего обычного правила: не ходить в чужие квартиры к малознакомым людям. В прихожей, уже одетый в пальто с каракулевым воротником, он поцеловал тетушку Полину. Конечно, нанести визиты пациентам он мог и в другой день, но очень ему хотелось сбежать от рассуждений об убитой вышивальщице и пожаре в Воспитательном доме.
   Доктор вышел на улицу и, взяв извозчика, отправился на Караванную – в первую очередь следовало навестить княгиню Татищеву.
   По мере того как экипаж удалялся от дома на Большой Вельможной, доктор все более и более отвлекался от тягостных дум. Город сиял чистотой и нарядным убранством. Повсюду флаги, разноцветные стеклянные фонарики, развешанные на протянутой между столбами проволоке, звезды и вензеля, составленные из светящихся в темное время трубок.
   Клим Кириллович довольно быстро очутился на Невском. Фасады зданий до самой крыши были покрыты вывесками и броскими плакатами, за зеркальными окнами многочисленных магазинов громоздились выставленные напоказ товары. По широким тротуарам сплошной стеной двигалась празднично одетая публика, и на лицах прохожих доктор читал какое-то особое выражение.
   Особенная сутолока наблюдалась на солнечной стороне, где фланировала золотая молодежь, молодящиеся старички, скучающие дамы, явно готовые завести случайные знакомства. Посередине улицы, придерживаясь правой руки, чтобы не мешать встречным, мчались кареты, коляски, шарабаны, извозчичьи пролетки. То и дело звенел колокольчик: кучер конки давал сигнал зазевавшимся пешеходам или извозчикам. На углах перекрестков газетчики с кожаными сумками через плечо, в форменных фуражках с названием газеты на медных бляхах выкрикивали сенсационные сообщения своих газет.
   У ограды Екатерининского сада, напротив роскошного, еще не освобожденного полностью от лесов новомодного Елисеевского палаццо, доктор Коровкин увидел какого-то побирушку. Мужчина с черной повязкой на глазу сидел, поджав ноги, прямо на тротуаре. На коленях его лежал сверток, похожий на спеленутого младенца. Сердобольные горожане подавали милостыню несчастному, но доктор Коровкин был убежден, что младенец у босяка фальшивый. Уже миновав то место, где сидел попрошайка, доктор обернулся – в тот момент, когда извозчик остановился, пережидая поток экипажей, чтобы свернуть на Караванную, – и увидел, что к нищему приблизился человек в форме Ведомства Императрицы Марии. Показалось доктору или нет, но в нем было сходство с вчерашним знакомцем Дмитрием Формозовым.
   С этим ощущением доктор Коровкин вошел в жарко натопленный кабинет старой княгини Татищевой. В стороне от изразцовой печи из расписного мейсенского фаянса стояла ширма из бамбука и нежно-голубого китайского шелка, увитая сочными ветвями исландского плюща. Живые цветы в старинных китайских вазонах: глоксинии с крупными бархатистыми листьями, нежные перистые аспарагусы, темно-зеленые олеандры с красными и розовыми цветами в изобилии расползлись по всей комнате. Изящные жардиньерки с цветущими примулами, являвшими все оттенки розового, красного и светло-лилового, странно выглядели около широченного, заваленного бумагами и книгами стола.
   Лицо старой дамы, восседавшей в этом цветнике, – смуглое, морщинистое, крупной резкой лепки – при виде доктора Коровкина осветилось улыбкой.
   – Христос Воскресе, дорогой Клим Кириллович, – сказала она и, привстав, сдержанно облобызалась с подошедшим гостем. – Прошу присаживаться.
   – Надеюсь, княгиня, вы здоровы, – галантно осведомился доктор, садясь в кресло и расправляя фалды визитки.
   – Жалоб на здоровье не имею, – ответила хозяйка, – хотя поститься мне уже тяжеленько… Последние дни испытывала такую телесную легкость, что иной раз и до головокружения доходила…
   – Не посоветоваться ли вам со своим духовником? – предложил доктор. – Может, позволит вам отойти от излишней строгости в пост.
   – Да я уж и сама об этом подумывала, – призналась княгиня, – помирать раньше времени не хочется… Тем более что архив и коллекцию покойного мужа оставить мне не на кого.
   Она посмотрела со значением на доктора – Клим Кириллович чувствовал себя немного смущенным, в последнее время старая княгиня частенько заговаривала с ним на эту тему. Единственная дочь ее, Ольга, по-прежнему прозябала в старых девах, неважный характер в общем-то симпатичной девушки сводил на нет любые попытки матери подыскать ей подходящую брачную партию… И не надумала ли старая княгиня склонить доктора к браку с Ольгой?
   – Не перегружаете ли вы себя работой? – нашелся Клим Кириллович, сделав вид, что не понимает взгляда пациентки. – Не вредно ли это? Может повыситься внутричерепное давление…
   Княгиня неопределенно взмахнула маленькой ручкой, усеянной старинными перстнями.
   – Ах, доктор, оставьте, не пугайте меня. Внутричерепное давление бывает только от безделья. А когда голова работает, то никаких последствий нет. Сами знаете, если какой-то механизм пылится без дела, то он ржавеет.
   – Вы, наверное, занимаетесь изысканиями, связанными с историей Петра Первого? – лукаво улыбнулся доктор. – Сейчас это модно.
   Княгиня согнала улыбку с лица и жестко ответила:
   – То, что модно, меня не касается. А то, что я вижу в архиве мужа, боюсь, способно только испортить образ Петра.
   – У вас есть какие-то неизвестные документы? – поинтересовался доктор. – Не собираетесь ли экспонировать их на какой-нибудь выставке?
   – Документы у меня есть, – усмехнулась княгиня, – да экспонировать их нельзя.
   – Неужели такие ветхие? – приподнял брови доктор.
   – Милый Клим Кириллович, – вздохнула княгиня Татищева, доверительно наклонившись к симпатичному ей молодому человеку, – дело не в ветхости. А в решениях Международного исторического конгресса.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →