Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В ясную безлунную ночь человеческий глаз различает спичку, зажженную на расстоянии 50 миль.

Еще   [X]

 0 

Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию (Верхотуров Дмитрий)

Задача возрождения и модернизации России, которая сегодня представляется невыполнимой, 80 лет назад была успешно разрешена Сталиным. В 1930-е годы СССР сотворил настоящее чудо, всего за десятилетие превратившись из разоренной, нищей, обреченной страны в ведущую СверхДержаву, которая выиграла войну против всей Европы, стала лидером научно-технической революции и первой вырвалась в космос. Как такое стало возможным? Благодаря чему наша Родина буквально восстала из пепла, поразив весь мир невиданными темпами экономического роста? В чем главный секрет феноменального успеха СССР? И как нам сегодня повторить это советское чудо, чтобы спасти и поднять из руин Россию? Ответ прост: ПУТИН, УЧИСЬ У СТАЛИНА!

Год издания: 2013

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию» также читают:

Предпросмотр книги «Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию»

Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию

   Задача возрождения и модернизации России, которая сегодня представляется невыполнимой, 80 лет назад была успешно разрешена Сталиным. В 1930-е годы СССР сотворил настоящее чудо, всего за десятилетие превратившись из разоренной, нищей, обреченной страны в ведущую СверхДержаву, которая выиграла войну против всей Европы, стала лидером научно-технической революции и первой вырвалась в космос. Как такое стало возможным? Благодаря чему наша Родина буквально восстала из пепла, поразив весь мир невиданными темпами экономического роста? В чем главный секрет феноменального успеха СССР? И как нам сегодня повторить это советское чудо, чтобы спасти и поднять из руин Россию? Ответ прост: ПУТИН, УЧИСЬ У СТАЛИНА!


Дмитрий Верхотуров Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию

От автора

   Прошло уже несколько лет с того момента, когда говорить и писать о сталинском периоде истории СССР стало возможно без обязательного «разоблачительного» пафоса. За это время вышло немало работ, посвященных тем или иным сторонам сталинского опыта, в том числе и мои книги по истории сталинской индустриализации. Серьезно меняется отношение общества к этой теме. Если раньше почти безраздельно господствовало огульное осуждение Сталина, то теперь все большее место занимает интерес к этой сложной и непростой эпохе, желание разобраться в деталях, исследовать ее поглубже. По результатам многочисленных споров в блогах вокруг истории сталинского периода можно судить, что позиция тех, кто глубоко изучает этот период, гораздо сильнее, чем «разоблачителей», и им удается одерживать победы практически во всех спорах.
   Конечно, сыграла свою роль и общая обстановка в стране. Политика модернизации, объявленная Президентом России Дмитрием Медведевым, возбудила интерес к прошлым примерам модернизации, в том числе и к сталинской политике, которая глубоко и основательно изменила облик страны, вывела ее на позиции второй индустриальной и военной державы в мире до войны, а после войны – на первые позиции по очень многим показателям. При этом бросалась в глаза малопродуктивность современных попыток модернизации и большая эффективность сталинской модернизационной политики. Разница была столь значительной, что даже обычные «разоблачительские» рассуждения о «цене» не могли тут ничего сделать. Неудивительно, что интерес к сталинской эпохе от этого только вырос.
   Тем не менее наше знание о сталинской эпохе еще очень далеко от хорошего уровня. Мы по-прежнему имеем весьма слабое представление о таких ключевых сферах, как экономическое развитие, хозяйственное планирование, развитие армии и военной промышленности, национальная политика, очень много белых пятен и неясных мест в истории сталинской чистки кадров. В этом все было вовсе не так просто, как может показаться на первый взгляд. Кроме того, мы еще не научились видеть связи между разными сферами сталинской политики. Это обстоятельство заставляет продолжать работу по изучению сталинской эпохи, выпускать все новые и новые работы.
   Это вовсе не праздное любопытство, а очень важный для нашего общества вопрос. Сталин сформировал основы Советского Союза – одного из наиболее сильных и влиятельных государств в ХХ веке. России, конечно, сейчас далеко до советского уровня. Если мы не разберемся в том, как это Сталину удалось сделать, если мы не изучим сталинские уроки решения важнейших и сложных вопросов, то нам нельзя рассчитывать на возвращение своего прежнего влияния и прежней силы.
   Сталин нам преподал много уроков, и в этой книге будет акцентировано внимание на трех: уроке чистки кадров, уроке использования благоприятных обстоятельств и уроке сталинской национальной политики. Эти события занимали центральное место в развитии СССР в 1930-х годах и в огромной степени повлияли на ход и исход Великой Отечественной войны. Потому им нужно посвятить отдельное внимание и попытаться научиться на примере этих сталинских уроков.

Часть первая
Уроки прополки кадров

Вступление

   Сталинские репрессии – одна из наиболее горячих исторических тем, до сих пор вот уже более двадцати лет вызывающая острые общественные дискуссии. Литература по репрессиям стала огромной и необозримой, в ней защищаются противоположные точки зрения. Крайние противники утверждают, что якобы истреблялись совершенно ни в чем не виновные люди, «ленинская гвардия». Крайние сторонники утверждают, что репрессии были абсолютно необходимы, и некоторые даже высказывают сожаление, что Сталин допускал чрезмерную мягкость по отношению к государственным преступникам.
   В этой дискуссии редко высказывалась сдержанная позиция, основанная на анализе исторических материалов и документов, на детальном разборе конкретных случаев, учитывающая общий контекст непростой сталинской эпохи. Частично это имеет объективные причины – исследовать репрессии трудно в силу закрытости архивов и трудного доступа к следственным делам. Сплошь и рядом трудно установить, в чем конкретно обвинялся тот или иной репрессированный и почему он попал под «карающий меч революции». Но частично это имеет и субъективные причины – нежелание докапываться до подоплеки событий, принимать во внимание логику мышления руководства того времени, которая существенно отличалась от привычной нам логики. У целого ряда исследователей есть и свои личные причины: кто-то старается выгораживать своих репрессированных родственников, а кто-то старается оправдать или огульно осудить все без исключения репрессии в силу своих политических симпатий и антипатий. Все это ведет к тому, что мы до сих пор слабовато знаем эту тему и плохо понимаем внутреннюю логику сталинского метода чистки кадров.
   Сначала стоит высказать несколько общих соображений насчет условий, в которых все это происходило. Их забывать и игнорировать нельзя.
   Во-первых, 1930-е годы были очень непростым временем, которое справедливо называют межвоенным. В том, что будет Вторая мировая война, мало кто сомневался. Многие прозорливые и осведомленные политики были уверены в неизбежности новой большой войны еще в начале 1920-х годов, сразу после Версальского мира, поставившего Германию в униженное положение и вовсе не разрешившего все те причины, которые привели к Первой мировой войне. Советское руководство также было уверено в неизбежности войны, и, в частности, на XV съезде ВКП(б) в 1927 году К. Е. Ворошилов говорил, что считает нападение на СССР неизбежным. В 1930-х годах эти противоречия только усиливались, в Германии и Польше открыто поговаривали о необходимости передела колоний, территориальных захватов и соответственно вели политику подготовки к этому миропеределу, вели политику вооружения. Гитлер вскоре после прихода к власти поставил цель ремилитаризации Германии и подготовки войны в Европе, в том числе и против СССР. Все это было хорошо известно советскому руководству и влияло на политику чистки кадров от ненадежных людей, являвшихся или могущих стать агентами иностранных агрессоров. Наконец, в 1931 году война началась на Востоке, в Китае, и СССР оказался под угрозой нападения со стороны Японии, рассматривавшей возможность захвата Дальнего Востока, и было даже несколько столкновений с японскими войсками на КВЖД и на озере Хасан.
   Кроме того, появление СССР – большевистской страны, ставящей цель мировой революции, породило в европейских странах сильнейшие антибольшевистские настроения, и многие влиятельные политики всерьез собирались покончить с большевиками силовыми методами, то есть нападением и войной. Соответственно рядом стран: Великобританией, Францией, Польшей – велась активная подготовка к этой войне против СССР, включая, конечно, шпионаж с неизбежной вербовкой агентов на советской территории.
   Это было время, наполненное ожиданием и подготовкой к неизбежной войне, что включало в себя чистки и репрессии, которые проводились, конечно, не только в СССР.
   Во-вторых, в те годы в числе советского руководства разного уровня хватало случайных людей, попавших на руководящие посты в годы Гражданской войны или сразу после нее, когда большевики пользовались услугами самых разных людей, в том числе и тех, чья политическая лояльность была под серьезным вопросом. Надо было воевать, надо было восстанавливать хозяйство, и потому ценен был каждый, кто обладал соответствующими знаниями и навыками. Хрестоматийный пример – длительное время одним из ведущих экспертов по хозяйственным вопросам был П. И. Пальчинский, который по всем меркам был стопроцентным «контрой» – один из наиболее активных членов Временного правительства, генерал-губернатор Петрограда, потом в октябре 1917 года был помощником уполномоченного по наведению порядка в столице и руководил обороной Зимнего дворца во время его знаменитого, исторического штурма. Трудно поверить, что такой человек был привлечен к советской хозяйственной работе. Но факт неоспорим, сохранилась даже записка председателя Госплана РСФСР Г. М. Кржижановского от 16 января 1922 года в Московский ревтрибунал, в которой он просил на несколько часов освободить постоянного консультанта Госплана (!) для доклада о восстановлении черной металлургии.
   И таких людей было очень много, поскольку без их услуг было практически невозможно восстановить и укрепить сильно ослабленную Гражданской войной страну. Чистка этих попутчиков была лишь вопросом времени и обстоятельств, и она реально началась в 1930-е годы, когда их стали заменять новые руководители, выдвинутые партией, обученные и накопившие опыт.
   В-третьих, почему-то мало кто теперь вспоминает, что на советскую службу пошло множество «бывших», в том числе и из числа бывших врагов, получивших в ноябре 1921 года амнистию. На советской военной службе были такие знаменитости, как генерал А. А. Брусилов, который с 1920 года занимал высокие посты в РККА. С мая 1920 года он возглавлял Особое совещание при главнокомандующем РККА, с 1923 года состоял при Реввоенсовете для особо важных поручений, а потом был инспектором кавалерии – в то время основной ударной силы РККА. Брусилов умер 17 марта 1926 года от воспаления легких в возрасте 72 лет и был похоронен с воинскими почестями. С 1922 года на советской военной службе был и генерал Я. А. Слащев – командующий белыми войсками в Крыму, главный противник М. В. Фрунзе. После амнистии он вернулся в СССР и преподавал тактику на курсах «Выстрел», написал и издал ряд работ. Слащев был убит 11 января 1929 года Л. Л. Кольбергом, который заявил, что отомстил за казнь брата по приказу Слащева.
   Был и еще более интересный пример – генерал А. А. Игнатьев, который в годы Первой мировой войны был военным агентом во Франции и представителем при Генеральном штабе Франции. В 1925 году он передал советскому правительству 225 млн рублей, которые были выделены в годы войны на приобретение оружия. Игнатьев долгое время работал в советском торгпредстве во Франции и вернулся в СССР в 1937 году. Казалось бы, он должен был быть немедленно репрессирован. «Бывший» долго жил за границей, имел многочисленные связи с французскими военными кругами. Однако 25 октября 1937 года он получил звание комбрига и был назначен инспектором, а потом и старшим инспектором по иностранным языкам Управления военно-учебных заведений РККА, что неудивительно, учитывая его блестящее владение французским языком. Генерал Игнатьев вышел в отставку в 1947 году в звании генерал-лейтенанта и умер в 1954 году.
   Подобных примеров можно приводить во множестве, которые показывают, что вовсе не все «бывшие» подвергались репрессиям и преследованиям. Это доказывает, что репрессии все же имели под собой веские основания и угодившие под «карающий меч революции» были наказаны за совершенно конкретные преступления.
   В-четвертых, на практику чистки кадров оказывал влияние и тот факт, что практически все советское руководство лично участвовало в Гражданской войне. Эта братоубийственная война отличалась большой ожесточенностью. В ней уже широко применялись все современные на то время средства уничтожения, но война еще не стала дистанционной. В боях красные и белые войска часто ходили в штыковые и сабельные атаки, бойцы рубили и кололи врагов, стреляли в упор. Не говоря уже о зверствах красной чрезвычайки и белой контрразведки, зверской борьбе с партизанами по обеим сторонам линии фронта, политических репрессиях и бандитизме. Все это, конечно, влияло на психику людей самым негативным образом. В 1930-х годах для огромной массы людей военный, фронтовой опыт был живым опытом, живыми воспоминаниями, «героическим прошлым», которое, конечно, переносилось и на мирную жизнь, смешиваясь с ожиданием и подготовкой к неизбежной войне. Кроме того, вплоть до конца 1930-х годов советское общество было вполне официально поделено на победителей и побежденных, и победители не считали нужным ограничивать свои права.
   Человек, в недавнем для него прошлом разваливавший врагов пополам шашкой, наматывавший вражеские кишки на свой штык, слышавший предсмертный мат, крики и стоны гибнущих людей, безусловно, был склонен к насилию и не был готов к увещеваниям и терпеливому убеждению. В глазах таких людей любой сомневающийся и колеблющийся был, конечно, врагом, которого нужно просто уничтожить. Эта психологическая атмосфера 1930-х годов, этот феноменальный уровень готовности к насилию внесли свой немалый вклад в жестокость репрессий. Игнорировать этот факт мы не имеем права.
   Так что нужно сказать: в чистке кадров и репрессиях все было вовсе не так просто, как любят теперь рисовать ярые противники и сторонники. Все было намного сложнее, и, чтобы понять и усвоить уроки сталинской прополки кадров, мы должны все это принимать во внимание. В противном случае можно очень сильно ошибиться.

Глава 1
Заговор инженеров

   Осенью 1930 года была разоблачена большая группа вредителей в Госплане СССР из числа буржуазных экономистов, занимавшихся составлением важнейших народно-хозяйственных планов, в том числе и плана первой пятилетки. Оказалось, что очень многие недостатки планирования и хозяйственные трудности, которые СССР испытывал в конце 1920-х годов, например катастрофическая нехватка металла, измерявшаяся миллионами пудов, были вызваны вовсе не объективными трудностями и слабостями кадров, а вполне сознательным и организованным вредительством, направленным на срыв социалистического строительства.
   В конце 1980-х и в начале 1990-х годов громогласно утверждалось, что эти процессы по Шахтинскому делу и по делу «Промпартии» якобы были сфальсифицированы и якобы никаких оснований под обвинениями не было. Однако изучение публикаций того времени показывает, что это явно не так. Плановики-коммунисты в Госплане узнали о результатах расследования дела «Промпартии» еще до процесса, начавшегося 25 ноября 1930 года. Уже в октябрьско-ноябрьском номере журнала «Плановое хозяйство» за 1930 год вышли статьи Кржижановского, Вайсберга, Рагольского, Ханковского, в которых они признавали и комментировали факты вредительства в планировании. Свидетельства Г. М. Кржижановского и Р. Е. Вайсберга в этом отношении очень ценны, поскольку они много лет работали в планировании, работали бок о бок с обвиняемыми по делу «Промпартии» и хорошо их знали в течение многих лет, и их обмануть было невозможно, поскольку они детально знали всю подоплеку принятия плановых решений, за исключением только самого факта заговора и организованного вредительства. Тот факт, что они признали эти обвинения в адрес своих бывших коллег, говорит о том, что доказательства были действительно вескими и убедительными.

Немного о Шахтинском деле

   Вначале стоит немного затронуть предшествующее процессу «Промпартии» Шахтинское дело. В подавляющем большинстве публикаций оба процесса связываются между собой в таком ключе, что Шахтинский процесс был предшественником и в известной степени причиной для дела «Промпартии». Делается это, разумеется, не просто так. По Шахтинскому делу осталось немало вопросов и неясных мест, причем сомнения в доброкачественности следствия возникали, как можно судить из опубликованных документов, даже у высшего партийного руководства в момент проведения этого процесса. Последующие попытки пересмотра материалов дела и постановление Генеральной прокуратуры РФ в декабре 2000 года о реабилитации осужденных по этому процессу только усилили эти сомнения.
   Связь процесса «Промпартии» с Шахтинским делом бросает тень сомнения и на второй процесс, хотя процесс «Промпартии» никем не оспаривался и не пересматривался, а подсудимые по нему так и не были реабилитированы. Нередко проводится такая мысль, что если Шахтинское дело «было сфальсифицировано», то и процесс «Промпартии» тоже «был сфальсифицирован» и якобы по-другому быть не могло. Однако стоит только обратиться даже к имеющимся открытым публикациям, как становится ясно, что все было намного сложнее и интереснее.
   Шахтинское дело, или дело «Об экономической контрреволюции в Донбассе», слушалось в Москве с 18 мая по 5 июля 1928 года. Перед судом предстали 53 подсудимых: инженеров и техников с ряда шахт и нескольких рудоуправлений в Донбассе, которых обвиняли в экономической контрреволюции, шпионаже и подготовке свержения Советской власти.
   В силу того, что подсудимых было много, заслушивание их показаний заняло 41 день. Материалы дела были очень обширны, одно только обвинительное заключение имело объем в 15 печатных листов. Это обстоятельство привело к тому, что материалы процесса в полном виде никогда не издавались. В известной книге «Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы» обвинительное заключение было приведено в сокращении, и были даны лишь некоторые выступления на процессе (в частности, речь общественного обвинителя Г. Ф. Гринько – представителя Госплана СССР). Так что исследователи судят по процессу по очень выборочным и неполным данным.
   Публикация в двух томах материалов Шахтинского дела, вышедшая в издательстве «Росспэн» в 2010 году, также оказалась неполной и выборочной, к тому же очевидно, что выборка документов была тенденциозной, призванной «доказать», что процесс якобы был полностью сфальсифицирован. В отличие от Шахтинского дела стенограмма процесса «Промпартии» была опубликована в полном виде уже в 1931 году и доступна исследователям. Видимо, по этой причине «разоблачать» процесс «Промпартии» было намного труднее.
   Рассматривая литературу по Шахтинскому делу как вышедшую сразу после процесса, так и позднесоветскую и российскую, нетрудно увидеть коренное различие между разными публикациями. В поздней литературе почти не упоминаются многие существенные факты, которые подробно описывались в ранней литературе. Это явный признак недобросовестности и тенденциозности исследователей, стремившихся подогнать факты под теорию о полной фальсификации процесса. Эти моменты мы рассмотрим более подробно, чтобы проследить эту тенденциозность.
   В большинстве поздних обзоров не упоминается состав статей Уголовного кодекса РСФСР, по которым были осуждены подсудимые. «Разоблачители» старались скрыть даже намеки на формулировку обвинений, чтобы проще было «разоблачать» и «ниспровергать». Между тем в большой статье А. Я. Вышинского дается полный перечень статей.
   Во-первых, это статья 58—7 УК РСФСР – экономическая контрреволюция. Обвинение было выдвинуто сразу по двум частям этой статьи. Вторая часть ст. 58—7 УК РСФСР «такое использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, которое совершается в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций»[1]. По этой части статьи было выдвинуто основное обвинение в контрреволюционной деятельности с 1920–1921 по 1926–1927 годы, когда осужденные работали в интересах бывших владельцев шахт в Донбассе и имели с ними прямые сношения. Но в 1926–1927 годах деятельность вредителей трансформировалась во вредительство с целью свержения Советской власти, то есть подпадала под первую часть статьи 58—7 УК РСФСР. Вышинский специально отметил эту трансформацию.
   Во-вторых, статья 58–11 УК РСФСР – создание контрреволюционной организации.
   В-третьих, статья 58—6 УК РСФСР – шпионаж.
   В-четвертых, статья 58—3 УК РСФСР – сношения с контрреволюционными целями с иностранными государствами[2]. Вышинский уточняет, что с 1925 года деятельность ряда осужденных подпадала и под эти статьи.
   Иными словами, обвинение во вредительстве на этом процессе было далеко не единственным обвинением. Здесь целый букет преступлений.
   Однако наиболее интересные факты состоят в другом. В поздних обзорах тщательно затушевывались многие немаловажные обстоятельства этого процесса, что создавало превратное впечатление о сути обвинений и о ходе процесса.
   В Шахтинском деле большое внимание было обращено на то, чем занимались осужденные инженеры в годы Гражданской войны. Только С. А. Кислицын пишет об этом очень кратко: «Дело в том, что Бабенко, а также частично Березовский и Самойлов в период гражданской войны были замешаны в выдаче белогвардейской контрразведке рабочих, участвовавших в красных партизанских отрядах»[3].
   Можно понять, что эта связь инженеров с белогвардейской контрразведкой была слабой и эпизодической. Только вот в обвинительном заключении говорится совсем другое: инженеры активно сотрудничали с белогвардейской контрразведкой. В суд были приглашены свидетели: бывший начальник Шахтинской контрразведки Павел Прудентов, сотрудник контрразведки Константин Клатько и другие бывшие сотрудники. Любопытный момент, отмечающий еще и то, что бывших белых контрразведчиков не трогали и врагами их уже не считали.
   Клатько на суде показал: «Припоминаю, что контрразведку посещали и были связаны с ней специалисты с рудника Петропавловского – механик-инженер Абрам Борисович Башкин, техник Калганов Николай Ефимович и инженер Николай Николаевич Березовский. Все эти лица были связаны лично с головкой контрразведки ротмистром Прудентовым и его помощниками Филатовым и Монастырским»[4].
   Подобных свидетельств было несколько, и все они говорили, что осужденные инженеры часто посещали контрразведку и посещали Прудентова. В результате этих посещений на шахтах развернулся масштабный террор против шахтеров. Тот же Клатько показал: «Всего примерно шахтинской контрразведкой было расстреляно 3–4 тысячи рабочих. Эти рабочие были выданы контрразведке, главным образом, инженерами и техниками, обвиняемыми сейчас во вредительстве»[5].
   Бывшие сотрудники контрразведки рассказали, что шахтеров арестовывали и расстреливали за большевистские листовки, за разговоры против белогвардейцев, за хранение винтовок, просто по подозрениям, в основном по доносам инженеров. Свидетели также перечислили места расстрелов и примерное число расстрелянных в каждом месте. Иными словами, осужденные инженеры самым активным образом участвовали в белом терроре против шахтеров.
   Свидетели от рабочих говорили то же самое. Например, рабочий Григорий Доровский показал: «Каждый раз, приходя на работу, я видел, как пленные красноармейцы, голые и босые, зимой на морозе гоняют вагонетки, а Березовский избивает то одного, то другого красноармейца. Эту картину я видел ежедневно»[6]. Это очень интересные показания, поскольку больше нигде не упоминается труд пленных красноармейцев на донецких шахтах во время белогвардейской оккупации. Кроме того, рабочие рассказывали, что инженеры и техники, которые плохо относились к рабочим и до революции, часто били их, при белых стали избивать рабочих чаще и сильнее, чем раньше.
   Активное участие в белом терроре, издевательства над пленными красноармейцами и рабочими уже само по себе было составом преступления, но на Шахтинском процессе оно было одним из обоснований обвинения в контрреволюционной деятельности. Было очевидно, что контрреволюционная и вредительская деятельность была прямым продолжением их активной борьбы против Советской власти во время Гражданской войны. Тем более что в 1928 году события Гражданской войны были еще в живой памяти. Если этот факт принять во внимание, то становится понятно, что поздние исследователи просто фальсифицировали и искажали факты об этом процессе.
   Далее, во время съезда горнопромышленников Юга России в Ростове в 1919 году, на котором присутствовали многие из осужденных инженеров и техников, и это подтверждалось многочисленными показаниями, было принято решение, что им нужно было вернуться на свои шахты и вести подрывную работу, не давая развивать добычу угля, с тем чтобы сохранить шахты в максимально более нетронутом виде к возвращению прежних хозяев. Инженер Сущевский, например, говорил в суде, что ему за это был обещан пост директора акционерного общества. И действительно, в Донецко-Грушевском рудоуправлении – одном из наиболее важных по добыче угля в Донбассе, уже при Советской власти работал полный состав старых инженеров, связанных между собой родством, а также 3 из 7 бывших акционеров[7]. То есть техническое управление оказалось полностью в руках старых владельцев и инженеров. В том же Донецко-Грушевском управлении заведующие всеми пятью шахтами были контрреволюционерами, а также два главных механика и заместитель начальника горного надзора[8]. У них была полная возможность проводить такую политику, которая им была нужна. Донецкий уголь был главным источником топлива для промышленности и транспорта, и потому бывшие владельцы и инженеры получили возможность для осуществления экономических диверсий.
   Трест «Донуголь» также был захвачен контрреволюционерами. Директорат треста был сплошь из них, осужденные инженеры руководили управлением нового строительства, иностранным отделом и отделом механизации. В их числе был и главный технический директор треста Н. П. Бояршинов, который на суде признал себя частично виновным, но утверждал, что он не мог порвать с вредительством.
   Нехватка инженерных и технических кадров в сочетании с крайней необходимостью быстрейшего восстановления Донбасса вынуждала пойти на такие крайние шаги, как привлечение к работе бывших инженеров и владельцев шахт, невзирая на их контрреволюционную и антисоветскую позицию.
   Надо отметить, что подобная вредительская деятельность в Донбассе была в огромной степени облегчена колоссальными разрушениями хозяйства, отсутствием самого необходимого оборудования, низкой квалификацией шахтеров из крестьян и мобилизованных трудармейцев, восстанавливающих Донбасс. Положение было очень тяжелым, нехватка угля крайне негативно отражалась на всем хозяйстве и процессе его восстановления. Так что достаточно было совсем небольших действий, чтобы усугубить последствия этого разрушения. В суде упоминался факт умышленного затопления шахты бывшей Ново-Азовской компании в Донецко-Грушевском рудоуправлении, хотя горный техник С. А. Бабенко, затопивший шахту, заявил, что она на тот момент была на ходу и добыча угля была выгодной[9]. Тем более что в 1921 году даже высшее хозяйственное руководство поддерживало идею затопления ряда шахт в Донбассе, чтобы быстрее восстановить наиболее продуктивные шахты, и вообще больше рассчитывало на нефть в борьбе с острейшим топливным кризисом. Так что ничего удивительного, что тогда это вредительство попросту не было замечено. Поразительно, но С. А. Кислицын в 1993 году утверждал, что единственное обвинение к Бабенко якобы было только плохое отношение к рабочим.
   Сильнейшие разрушения в Донбассе, острая нехватка угля в республике и возврат бывшими инженерами и владельцами шахт своих прежних позиций объективно создавали им все условия для вредительства. Им не нужно было в тот момент что-то активно делать – достаточно было только сорвать добычу. Например, Н. Е. Калганов говорил, что ему удалось задержать выемку угля по трем участкам на 12–13 млн. пудов угля в год[10]. В условиях острейшего топливного дефицита, который был в начале 1920-х годов, эта задержка вносила существенный вклад в расстройство хозяйства.
   Другим способом расстройства угольного хозяйства была умышленно плохая сортировка угля. Инженер шахты «Октябрьская революция» В. Н. Самойлов (бывший владелец этой же шахты до революции) показал: «В результате уголь или обесценивался, или своевременно не пересортировывался, убытки от этого получались весьма значительные. Это имело место в течение всех семи лет моей службы, делал я это сознательно, моими соучастниками в этом деле были Чернокнижников и Андреев; они в этом содействовали мне сознательно»[11]. Достаточно было установить оборудование по сортировке угля заведомо меньшей мощности, чем добыча шахты, а также время от времени выводить ее из строя. Это можно было списать на неполадки и технические трудности, к тому же, как неоднократно отмечалось в суде, осужденные всеми силами старались увольнять и отстранять от работы всех, кто замечал умысел и критиковал их действия.
   Наконец, они широко использовали строительство мелких шахт, начавшееся в 1925 году, для подрыва развития угледобычи. Мелкие шахты, как менее капиталоемкие, тогда рассматривались как временное средство для поднятия добычи угля, пока не будут построены и оборудованы крупные и производительные шахты. Но управление нового строительства и инженеры умышленно закладывали шахты в неудобных местах, без тщательной предварительной разведки. Отмечались случаи, когда шахты приходилось закрывать через полтора-два года после постройки из-за трудности и нерентабельности добычи угля.
   Но наиболее характерный пример – это строительство шахты № 10 Щербиновского рудника. Свидетель – десятник шахты № 9 Андрей Чернышенко показал, что инженер Д. М. Сущевский заложил шахту в том месте, где были старые выработки, затопленные в 1918 году. Причем имелись чертежи этих выработок. Прокладка в таких условиях неизбежно должна была привести к затоплению новой шахты: «Проходить шахту № 10 в этом месте ни в коем случае нельзя было, так как ее затопит водой из старых выработок, на которые неминуемо должны были натолкнуться при проходке этой шахты, что впоследствии и подтвердилось», – подчеркнул десятник в своих показаниях суду[12]. На это обстоятельство не раз указывали старые рабочие на собраниях, но все возражения были отвергнуты. Новая шахта дошла до 55 метров, наткнулась на старую выработку и была затоплена.
   И в этом случае С. А. Кислицын пишет об этом как о малозначимом факте: «В Щербиновском рудоуправлении также были обнаружены вредители, ведшие практически аналогичную работу. В 1925 году закладывается ряд мелких шахт, соседство которых со старыми разработками могло привести к авариям. Что и произошло на практике – вода затопила пять шахт»[13]. Мол, подумаешь, затопило пять шахт. Однако это было именно сознательное вредительство, поскольку Сущевский знал об этих старых выработках и его предупреждали об опасности закладки новой шахты. Причем это делалось им неоднократно.
   На суде было оглашено немало сведений, подтверждающих факты вредительства и контрреволюционной деятельности, и в особенности подробно рассматривались отношения осужденных с бывшими владельцами шахт, в особенности с Дворжанчиком, который после революции жил в Польше и был главой Польского объединения бывших директоров и владельцев горнопромышленных предприятий в Варшаве. Сама по себе связь с Польшей была в то время очень серьезным компрометирующим обстоятельством, поскольку в ходе Гражданской войны Польша оккупировала часть Украины и Белоруссии. Более того, в Польше велась активная антисоветская политика, и между Францией и Польшей был договор о развертывании армии против СССР. Польша вплоть до начала Второй мировой войны рассматривалась в качестве наиболее вероятного противника. Между тем осужденные инженеры получали от Дворжанчика деньги, инструкции и пересылали ему разнообразную информацию о состоянии добычи угля в Донбассе. С 1925 года сведения о работе шахт пересылались также во Францию для официальных органов, то есть для разведки. Все это послужило основанием для выдвижения обвинения в шпионаже.
   Даже в итогах Шахтинского процесса в поздней литературе пытались представить дело так, что будто бы процесс провалился: «Во всяком случае, ни один из последовавших шести политических процессов не сопровождался многочисленными отказами обвиняемых от своих показаний, от признания своей вины. Из 53 подсудимых 23 заявило о своей невиновности»[14].
   Во-первых, С. А. Кислицын прибег к приему, хорошо иллюстрированному известным примером: стакан, наполовину наполненный водой, можно описать как полупустой или как наполовину полный.
   Во-вторых, для усиления впечатления он ничего не сказал о других подсудимых. Между тем 20 человек полностью признали свою вину и 10 человек признали свою вину частично. Таким образом, признавших вину полностью или частично оказывается больше, чем непризнавших: 30 человек против 23.
   В-третьих, признание или непризнание вины подсудимым имеет меньшее значение, чем наличие доказательств его виновности. По результату процесса отсутствие доказательств, выразившееся в оправдательном приговоре, было только для четырех подсудимых. Очень слабые доказательства были для четырех подсудимых, приговоренных к условным срокам наказания. Остальные получили либо сроки лишения свободы с поражением в правах, либо расстрел. Считать дело развалившимся в суде нет никаких оснований.
   Вопрос о виновности и невиновности подсудимых по Шахтинскому делу будоражит исследователей уже более 80 лет и даже неоднократно становился предметом прокурорской проверки. Как уже говорилось, постановлением Генеральной прокуратуры РФ, вынесенным в декабре 2000 года, все подсудимые были реабилитированы за отсутствием состава преступления. Старший прокурор отдела Генпрокуратуры РФ по реабилитации жертв политических репрессий Юрий Седов сообщил, что по результатам пересмотра дела был сделан вывод, что, несмотря на сомнения в эффективности советского хозяйства, говорить об устойчивых группах нельзя.
   В общем и целом Генеральная прокуратура РФ при пересмотре дела, очевидно, полностью приняла сторону защиты, которая строила свою линию на анализе противоречий и несовпадений в показаниях, а также на утверждении, что с 1926 года организация фактически перестала существовать[15]. Видимо, это и дало основание сделать вывод, что устойчивых группировок не было и состава преступления тоже не было.
   Однако с этой точкой зрения нельзя согласиться полностью. Во-первых, создание организации, как следует из разъяснений Вышинского, не рассматривалось как главное обвинение. Им было выдвинуто обвинение в экономической контрреволюции без цели свержения Советской власти, то есть в работе в интересах бывших собственников и заинтересованных капиталистических организаций. Подобного рода деятельностью подсудимые могли заниматься и занимались в одиночку, небольшими группами, без тесной связи и создания организации.
   Во-вторых, общественное обвинение, а потом и суд отвергли довод защиты о том, что организация де-факто распалась к 1926 году. «Нужно развеять легенду о том, что в 1926—27 годах их деятельность начала близиться к концу, что они, увлеченные советским строительством, отходили от преступной организации. Ни одного факта, буквально ни одного конкретного доказательства, которые указывали бы на действительный перелом в настроениях сколько-нибудь значительной группы обвиняемых, приведено не было», – говорил Г. Ф. Гринько в своей речи общественного обвинителя[16].
   В-третьих, еще на стадии следствия распалась еще одна версия, выдвинутая подсудимыми, о которой говорил в своей речи Гринько: «Вот почему перед гласным судом Советского Союза они не посмели поддержать пущенную ими на предварительном следствии версию и изображать из себя защитников народного хозяйства, рыцарей народного хозяйства, которые пошли на борьбу, чтобы вырвать хозяйство из рук большевиков и передать его в более умелые руки»[17].
   Подсудимые заявляли, что они не верили в эффективность советского хозяйства и потому стремились обеспечить возврат Донбасса в руки старых владельцев путем предоставления им концессий, чтобы обеспечить более быстрое восстановление угольной промышленности. Однако на деле в 1928 году добыча угля в Донбассе на 25 % превысила довоенный уровень, и этот довод не мог приниматься всерьез.
   Наконец, в-четвертых, разница между халатностью и экономической контрреволюцией (в формулировке части второй ст. 58—7 УК РСФСР) была не столь велика, и действия можно было трактовать и так, и эдак, в зависимости от многочисленных обстоятельств, показаний подсудимого и свидетелей. Скажем, в случае с Бабенко суд мог решить, что затопление работающей шахты было халатностью только в том случае, если бы не было совершенно никаких показаний, указывающих на его связь с белогвардейцами и бывшими собственниками, а также не было бы никаких свидетельств, доказывающих вредительский умысел этого решения.
   Потому решение Генеральной прокуратуры РФ о реабилитации всех подсудимых по Шахтинскому делу нельзя признать достаточно обоснованным. Во всяком случае, далеко не все подсудимые были совершенно невиновны.

От Шахтинского дела к процессу «Промпартии»

   Одним из подсудимых в Шахтинском деле был Л. Г. Рабинович. До революции он был крупным инженером в угольной промышленности, предпринимателем и владельцем шахт, в частности строил знаменитую шахту «Центральное-Ирмино», на которой потом работал А. А. Стаханов. В 1917 году возглавлял правление Донецко-Грушевского общества каменноугольных и антрацитовых рудников, то есть был хорошо знаком со всеми основными инженерами и владельцами этого общества. В 1920 году работал в Главугле, в 1921 году работал в комиссии В. Д. Данчича по восстановлению Донбасса, с 1923 по 1925 год работал в Госплане СССР, а с 1925 года в тресте «Донуголь», который затем часто упоминался на процессе «Промпартии» как один из организаторов вредительства в планировании. На момент процесса он был в тюрьме. Умер в 1934 году.
   Другой немаловажной ниточкой стал другой инженер, П. И. Пальчинский, арестованный 21 апреля 1928 года в связи с другими вредительскими делами. Обстоятельства его ареста в литературе и публикациях даются как весьма смутные и непонятные. Его обвиняли в создании «Союза инженерных организаций» (неизменно трактуемого, как никогда не существовавшего) и 22 мая 1929 года его приговорили к расстрелу по обвинению во вредительстве в золото-платиновой промышленности и на железнодорожном транспорте. На момент процесса «Промпартии» он был уже расстрелян. Многие подсудимые на процессе «Промпартии» указывали на Пальчинского как на врага Советской власти, как на сторонника экономического саботажа, иностранной интервенции и главного организатора вредительства. Впрочем, биография Пальчинского не оставляет сомнений в его антисоветских настроениях. Как ни странно, оба процесса связаны между собой и столь известной фигурой, как Е. В. Грум-Гржимайло – известный инженер-металлург. Во время Шахтинского дела, в июне 1928 года, он направил начальнику Главметалла ВСНХ СССР В. И. Межлауку заявление об отставке с поста председателя Научно-технического совета ВСНХ. В нем он выступает против марксизма и считает все обвинения во вредительстве надуманными: «Нашлись продажные души, которые, вводя в заблуждение бывших владельцев промышленных предприятий, нашли способ выманивать у них деньги за якобы вредительство, которое они якобы будут производить, находясь на службе большевиков. Для всякого ясно, что это был неблаговидный прием выманивания чужих денег и только. Настоящее, подлинное вредительство есть легенда, а имел место только шулерский прием. Как отнеслись к этому большевики? Спокойно? Как к простой проделке шулеров? Нет. Они раздули шахтинское дело, сделали из него мнимую угрозу срыва всей промышленности, взяли под подозрение всю интеллигенцию, арестовали множество инженеров, возбуждают серию дел»[18].
   Долгое время считалось, что это заявление Грум-Гржимайло является одним из доказательств невиновности осужденных по Шахтинскому делу или указывает на это. Однако есть два интересных момента. Это заявление в том же году было опубликовано в парижском эмигрантском издании «Борьба за Россию» в № 106 за 1928 год. Сам стиль этого заявления позволяет думать, что оно писалось в расчете на публикацию. Когда профессор Н. Ф. Чарновский показывал об обстоятельствах своего вступления во вредительскую организацию, он заявил, что участвовал в собраниях и заседаниях: «Прежде всего в кабинете Хренникова в ВСНХ собирались металлисты, члены президиумов всех наших 3 советов; следовательно, тут были Гартман, и К…, и Милюков; бывали Жданов, Грум-Гржимайло, покойный ныне»[19].
   То есть этот известный горный инженер также посещал собрания, на которых принимались решения об организации вредительства в металлургии. Чарновский описывал свое участие в собраниях с мая 1927 года, за год до Шахтинского процесса. Это показание заставляет предположить, что в заявлении Грум-Гржимайло были некие дополнительные мотивы и попытка выгородить подсудимых.
   В выступлении на II пленуме Северо-Кавказского комитета ВКП(б), посвященном Шахтинскому делу, ответственный за расследование Е. Г. Евдокимов довольно откровенно поведал, что ОГПУ давно установило контроль агентуры за старыми инженерами и бывшими собственниками, работавшими в советских органах[20]. Было установлено, что ряд инженеров поддерживали связи с бывшими владельцами. До лета 1927 года не было тревожащих признаков, и только изменение политической ситуации, разрыв дипломатических отношений с Великобританией и угроза войны заставили ОГПУ действовать. Хотя, конечно, Евдокимов был не вполне прав, признаки антисоветской деятельности отмечались и ранее.
   Обычно в литературе все это дается в крайне искаженном виде, мол, в ОГПУ прицепились к мелким недостаткам и раздули из них дело. Однако это заявление Евдокимова позволяет сказать, даже не имея доступа к документам по делу, что главным каналом сбора информации была агентурная сеть ВЧК и ОГПУ, развернутая в Донбассе. Она стала формироваться еще в первые месяцы после освобождения от белогвардейцев и со временем охватила все предприятия и организации угольного бассейна. Это неудивительно, учитывая, что Донбасс имел исключительное положение в хозяйстве.
   Евдокимов был хорошо знаком с Донбассом еще с Гражданской войны. С января 1920 года он был заместителем начальника Особого отдела Южного и Юго-Западного фронтов. Здесь же он познакомился со Сталиным, который входил в Советы Южного и Юго-Западного фронтов, а также Украинской трудовой армии, выделенной из Южного фронта на восстановление Донбасса. То есть Евдокимов был вовсе не случайный человек, который что-то там наговаривал на инженеров. Он активно боролся с белогвардейской контрразведкой, на которую работали будущие подсудимые по Шахтинскому делу и которой руководили будущие свидетели на процессе.
   Агентура, тонкости работы которой так и остались под завесой секретности, служила главным источником сведений о настроениях и действиях старых инженеров и бывших владельцах шахт, а также была главным консультантом, поскольку среди агентов, безусловно, были горные инженеры, техники, квалифицированные горняки. Очевидно, именно агентура донесла достаточно сведений, чтобы вскрыть вредительство и оформление вредительской организации, а у следствия была лишь задача допросами обвиняемых и показаниями свидетелей это подтвердить. Поскольку ОГПУ было не заинтересовано в каком-либо раскрытии тонкостей агентурной работы, создалось впечатление, что доказательства обвинения получены непонятно каким образом. Из этого уже «разоблачителями» было состряпано убеждение о фальсифицированности процесса.
   Между тем Шахтинскому делу предшествовали и другие процессы по шпионажу и вредительству в угольной промышленности. Так, в конце 1923 года ГПУ УССР была раскрыта шпионская деятельность главного инженера Кадиевского управления Гулякова, который действовал под руководством коммерческого советника Консульства Польши в Харькове Ружицкого (бывший совладелец Кадиевских шахт), который поддерживал связи с бывшими владельцами шахт, проживавшими в Польше. Гуляков и еще группа завербованных им инженеров старались не вырабатывать ценные участки угольных пластов, не вывозить запасы и тормозить подготовительные работы. Верховный суд УССР приговорил Гулякова к 10 годам лишения свободы, остальные инженеры получили от 2 до 7 лет лишения свободы[21].
   Начало процесса «Промпартии» также скрыто секретностью, и даже не очень понятно, с чего оно началось, что послужило толчком для разработки этого дела. Это может быть, с равной вероятностью, как сообщение агентуры или показания Рабиновича, через которого чекисты, очевидно, по линии погрузки угля на железнодорожный транспорт – неотъемлемую часть угольного хозяйства, а также через активную деятельность их обоих в инженерных организациях вышли на Пальчинского. Однако Пальчинский мог быть арестован в порядке тех массовых арестов специалистов, которые проводил Евдокимов, в целях охватить всю вредительскую организацию. Случайный арест – весьма типичная причина провала законспирированных организаций.
   От ареста Пальчинского до арестов других членов «Промпартии», которые прошли в два этапа: весной и летом 1930 года, проходит около двух лет. Вероятнее всего, удалось собрать только косвенные сведения об инженерном центре, нуждающиеся в проверке. 12 июня 1929 года арестовали другого активного участника, С. А. Хренникова. Но он умер от приступа стенокардии в тюрьме 25 декабря 1929 года, не дав показаний о существовании «Промпартии», хотя признавал себя организатором вредительства в металлопромышленности. На процессе его не раз упоминали в качестве активного организатора всей деятельности. Только весной – летом 1930 года была арестована целая группа участников «Промпартии». Иными словами, ниточка, которая вела к «Промпартии», была очень тонкой и несколько раз рвалась, и каждый раз с большим трудом находили новый след. Все тонкости этой предварительной следственной работы вряд ли когда-нибудь станут известны.
   Все они были под наблюдением агентов ОГПУ, в этом нет никаких сомнений. Их прошлое уже само по себе превращало их в объект неусыпного внимания. Пальчинский был товарищем министра торговли и промышленности Временного правительства, был в августе 1917 года генерал-губернатором Петрограда, был помощником уполномоченного правительства по наведению порядка в столице и руководил обороной Зимнего дворца в октябре 1917 года. Рабинович был председателем правления Донецко-Грушевского общества и шахтовладельцем. Хренников был директором Сормовских заводов с 1914 по 1918 год. Однако они организацию не выдали.
   Скорее всего, лишь арест сотрудника Госплана СССР В. А. Ларичева весной 1930 года, показания которого цитировал на XVI съезде ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, позволил полностью раскрыть всю организацию «Промпартии», что привело ее к полному и окончательному крушению.

Инженерство

   Стенограмма процесса «Промпартии», полностью опубликованная в 1931 году, позволяет увидеть те скрытые пружины борьбы вокруг планирования и хозяйственной политики, которые действовали в 1925–1930 годах, и понять, на чем строилась и как развивалась позиция вредителей. Подсудимые, помимо моментов, связанных с вредительством и контактами с заграничными эмигрантскими организациями, подробно характеризовали настроения в кругах старого инженерства, их политическую позицию и отношение к хозяйственным и плановым вопросам.
   Старое инженерство в поздней литературе часто рисуется сильно идеализированно, с упором на то, что это были высококлассные специалисты, политикой почти не интересующиеся. В этом была серьезная доля истины, поскольку почти все подсудимые по делу «Промпартии» действительно признавали, что были малосведущими в политических вопросах.
   Но при этом тщательно обходится вниманием три немаловажных обстоятельства. Первое обстоятельство состояло в том, что старое инженерство было замкнутой корпорацией, не впускавшей в свои ряды чужаков. Второе обстоятельство состояло в том, что до революции крупное инженерство или прямо смыкалось с крупной буржуазией (многие инженеры были одновременно владельцами или акционерами производств), или было с ними тесно связано. Упомянутый уже С. А. Хренников был директором Сормовских заводов и был тесно связан с одним из самых крупных капиталистов в дореволюционной России – А. И. Мещерским. Связи не прервались и после революции. Третье обстоятельство состояло в том, что Пальчинский, Хренников, Рабинович и Федорович, как показывал Рамзин 28 ноября 1930 года, были руководителями инженерного мнения, были создателями крупных инженерных общественных организаций[22].
   Если учесть эти три обстоятельства, то «физиономия», как выражался Крыленко, старого инженерства предстает совершенно в другом свете.
   К этому можно добавить еще два обстоятельства. Верхушка старого инженерства занимала до революции привилегированное положение, имела крупные состояния: счета в банках, имения, собственные предприятия, акции. К примеру, А. А. Федотов показал, что у него до революции было месячное жалованье в размере 5000 рублей у Морозова и еще 5000 у Бардыгина – крупных фабрикантов, а также он имел имение в Московской губернии стоимостью в 40 тысяч рублей и еще в банке 30–40 тысяч рублей деньгами[23]. Такое огромное жалованье (средняя заработная плата рабочих в Киеве в 1914 году составляла 37 рублей в месяц) вызвало удивление у присутствовавших на процессе. Федотов в месяц зарабатывал в 270 раз больше средней рабочей зарплаты.
   После революции они всего этого лишились. В силу этого обстоятельства они не могли хорошо относиться к Советской власти. Наконец, среди инженеров Пальчинский обладал политическим опытом: участвовал в революции 1905 года, долго жил в эмиграции в Италии, а после возвращения в Россию в 1913 году был организатором синдиката «Продуголь» и акционером сразу нескольких обществ. Во время войны он был активным участником центрального Военно-Промышленного комитета. Пик его политической и государственной деятельности приходится на 1917 год. Он был наиболее подкованным в политических вопросах среди всего старого инженерства, что и позволило ему обрести на них огромное влияние.
   Если не впадать в идеализацию старого инженерства, то нужно признать, что Пальчинский, Хренников, Рабинович и другие из их числа неизбежно должны были заниматься антисоветской деятельностью, поскольку имели сильные стимулы к этому. Остальных инженеров они использовали в качестве исполнителей своих замыслов, лишь постепенно посвящая их в свои замыслы.
   Скажем, Л. К. Рамзин показывал, что его склонили к вредительству не сразу и только в начале 1927 года. Сначала, когда он стоял на советской платформе, старое инженерство организовало враждебное к нему отношение и даже травлю. Но впоследствии его убедили в неизбежности краха советской политики: «В этом разговоре Пальчинский и Рабинович весьма усиленно убеждали меня в том, что экономический крах советской политики совершенно неизбежен, ссылаясь на имена целого ряда руководящих инженеров…» – рассказывал Рамзин о своем разговоре в начале 1927 года[24].
   Один из прокуроров, В. Фридберг, задал Рамзину уточняющий вопрос: «Фридберг. И на какой почве вы сошлись окончательно?
   Рамзин. В основной оценке политики советской власти в начале 1927 года, то есть оценке этой политики, как гибельной для страны и неизбежно ведущей к катастрофе или кризису народного хозяйства. И второй практический вывод, который делался, что необходимо с этой политикой так или иначе бороться»[25].
   Пальчинский, Рабинович и Хренников также использовали для вербовки сторонников общие настроения в кругах старого инженерства, их корпоративную замкнутость и вырастающую из этого убежденность в их исключительной роли.
   Рамзин показывал, что Пальчинский усиленно продвигал эту идею инженерной исключительности: «Руководящую роль в управлении страной, в управлении народным хозяйством должна принадлежать инженерству»[26]. Кроме того, и сами инженеры, и сам Рамзин были готовы к восприятию этой идеи. По словам Рамзина, огромную роль в этом сыграла книга Карла Баллода. Помимо того, что она стала одним из источников развития советского планирования, она еще вдохновляла инженерство на притязания на особую роль. «Суть сводилась к рациональному использованию всех сил народного хозяйства путем рационального подхода к построению жизни, что возможно осуществлять только при наличии соответствующих инженерно-технических знаний и подготовки. Основной вывод, который можно было сделать из этой книжки, сводился к тому, что управлять могут только техники и инженеры», – показывал Рамзин, отводя Баллоду роль ведущего теоретика[27].
   Слабость политического мировоззрения старого инженерства существенно облегчила работу Пальчинскому. Пожалуй, с Рамзиным они возились дольше всего в силу принятия им советской платформы и идеи теплофикации. Другие старые инженеры, в силу их примыкания к идеям меньшевиков, эсеров и даже кадетов, вербовались еще легче, в силу их активного неприятия советского строя, о чем они откровенно заявляли в суде.
   Группа из Пальчинского, Хренникова и Рабиновича сложилась очень быстро за счет того, что они явно друг друга хорошо знали и у них были общие интересы. Как уже говорилось, все они очень много потеряли во время революции. Постепенно они обросли сторонниками и помощниками.

Подготовка интервенции

   Первоначально «Инженерный центр» в 1926 году занимался главным образом сохранением имущества старых владельцев, торможением развития конкретных предприятий, передачей информации, а также работой по предоставлению капиталистам концессий на особо выгодных условиях. Однако в связи с тем, что весной 1927 года заграничные круги сделали ставку на интервенцию в СССР, перед «Инженерным центром» была поставлена другая задача – затормозить развитие всего народного хозяйства в целом и по возможности ввергнуть его в кризис, особенно в угольной, металлургической промышленности и на транспорте, что должно было облегчить поражение Красной Армии и успех интервенции.
   Руководство «Инженерного центра» принялось вербовать работников Госплана. И. А. Калинников показывал на процессе: «В 1927 году, как Хренников мне сказал, вопрос о переходе с конкретного вредительства на плановое уже усиленно занимал круги «Инженерно-технического центра». Ему было необходимо привлечь центральную фигуру из Госплана Союза, через которую проходили бы ответственные планы по промышленности. Вот почему Хренников обратился ко мне с предложением принять более близкое участие в «Инженерном центре»[28].
   То же самое говорил и Рамзин: «Шли разговоры о создании своего инженерского госплана, который должен корректировать в соответствии со взглядами и убеждениями инженерства ту экономическую политику, которую проводит Советская власть. Говорили о том, что, помимо официального Госплана, нужно иметь свой инженерский госплан, через который и следует влиять на экономическую политику, проводимую Советской властью, путем, во-первых, вербовки ряда членов из официального Госплана и проведения через них своей политики»[29].
   Собственно, такими агентами «Инженерного центра» в Госплане стали Калинников, Чарновский и Ларичев. В некотором роде они собирались использовать Госплан в качестве инструмента для проведения своей политики, как показал Чарновский 29 ноября:
   «Чарновский. Я участвовал в обсуждении этой директивы. Сначала она должна была быть представлена на одобрение Госплана, его промышленной секции, а потом на утверждение.
   Председатель. То есть под видом решения госплановской секции провести свою директиву?
   Чарновский. Да»[30].
   Основная работа была сосредоточена в угольной, металлургической промышленности и на транспорте. К началу первой пятилетки Донбасс был главным источником топлива для южного, центрального и ленинградского промышленных центров, от которых зависело все машиностроительное производство, в частности производство вооружений. «Инженерный центр» поставил задачу сокращения поставок топлива и металла, создания топливного и металлического дефицита.
   Надо сказать, что вредители действовали весьма изобретательно. Например, в сокращении использования местного топлива: торфа и бурого угля они не удовлетворились сокращением добычи торфа до 15 млн тонн на конец первой пятилетки, как показывал Рамзин. Была также развернута дискуссия о соотношении местного и дальнепривозного топлива, которая раздувалась намеренно, причем члены «Инженерного центра» защищали взаимоисключающие позиции. Размин показал: «Были две постановки вопроса. Одна заостряла вопрос о местном топливе, давая возможность отодвигать проблему связи Юга и Северо-Запада и Юга и ЦПО. Вторая постановка шла, наоборот, в пользу преувеличения донецкого топлива, она производила своего рода демпинг по отношению к местному топливу»[31].
   Из этой дискуссии, которая получила свое отражение в хозяйственной прессе, нельзя было понять, к чему склоняются хозяйственники. К тому же она, выдвигая на первый план то одну, то другую точку зрения, позволяла вредителям извлечь выгоду в любом случае. Упор на местное топливо серьезно затруднял топливоснабжение Ленинграда и Центрально-промышленной области вокруг Москвы, поскольку эти районы не обладали достаточными ресурсами местного топлива. Упор на донецкий уголь также позволял расстроить снабжение топливом во время войны по примеру расстройства хозяйства во время Первой мировой войны путем подрыва работы транспорта или диверсий на шахтах.

   Другой удар по топливному хозяйству проводился через транспорт. Еще в плане ГОЭЛРО была запланирована сверхмагистраль Донбасс – Москва – Ленинград, по которой можно было бы легко снабжать крупные промышленные центры донецким углем. В первой пятилетке прогнозировался рост перевозок угля с 10 млн до 20–22 млн тонн, однако, как указывал Рамзин: «При этом транспортные связи Севера с Донбассом к этому совершенно не подготовлены».
   В отношении этой сверхмагистрали также была умышленно развернута дискуссия, в которой представители Госплана выступали за сверхмагистраль, а представители ВСНХ – против, мотивируя свою позицию дороговизной строительства. Прокурор уточнил во время допроса Рамзина 1 декабря:
   «Крыленко. Установка, которая была дана по вопросу о сверхмагистрализации, состояла в том, чтобы затянуть спор и ничего не делать?
   Рамзин. В этом и была суть»[32].
   Наконец, третий удар по топливному хозяйству проводился через электрификацию Донбасса. Рамзин признавал электрификацию ключевым вопросом, поскольку от него зависела механизация и рост добычи угля. Потому всеми силами тормозилось строительство Штеровской электростанции на угольных отходах, запланированной еще в плане ГОЭЛРО, а на вопросы о том, где Донбасс возьмет электроэнергию, вредители указывали, что энергоснабжение будет возможно с ДнепроГЭСом, когда он будет достроен. Строительство станции уже началось, но до пуска было еще далеко и еще дальше до строительства ЛЭП в Донбасс, что было сделано только во второй пятилетке. Принцип комбинирования, положенный в основу всех планов развития промышленности, был в этом случае весьма изобретательно извращен и поставлен на службу вредительским целям. Не говоря уже о том, что во время войны ЛЭП от ДнепроГЭСа в Донбасс могла быть легко повреждена, что вызвало бы резкое сокращение добычи угля.
   Не менее изобретательно тормозилась электрификация Центрально-промышленного района на основе подмосковного угля. По показаниям Рамзина, торможение строительства крупной Бобриковской станции было директивой «Промпартии» (созданной летом 1928 года на основе «Инженерного центра» после провала в Донбассе и ареста Пальчинского). Для этого также была умышленно раздута дискуссия о строительстве Бобриковской или Тверской электростанции. Проект Тверской электростанции разрабатывался в противовес Бобриковской электростанции.
   В отношении последней крайне медленно велась разработка проекта. Пока он разрабатывался, он успел так устареть, что его пришлось переделывать. Тогда Энергоцентру было заказано пять вариантов нового проекта, один из которых рассчитывался на оборудование на 100 атмосфер, которое в то время имелось только в США и заказать которое было нельзя.
   Рамзин показывал, что все эти вредительские меры по топливу должны были помочь интервенции: «По плану 1929/30 года, то есть того года, в который намечалась интервенция, при малейшем нарушении снабжения должна была произойти топливная катастрофа…»[33]. По опыту Первой мировой войны уже было известно, что топливная катастрофа неминуемо приведет к параличу промышленности и транспорта и поставит СССР на грань военного поражения. Опыт 1917 года, тогда еще живой в памяти, самым наглядным образом доказывал, что это вполне возможно.
   В отношении металла проводилось минимальное планирование и создание диспропорций. Чарновский показывал о разработке плана по черной металлургии: «…сначала Гартман, член нашего металлического центра, предлагал для пятилетки цифру в 5 млн тонн. Калинников не согласился с этой цифрой, считая, что даже проводить ее невозможно, и предложил поставить 6 млн. тонн. Конечно, эта цифра для пятилетки была слишком мала, потому что мы уже сейчас имеем свыше 5 млн тонн за прошлый год. Затем поставили в качестве оптимального варианта 8 млн тонн, и получилось так – 6 млн – 8 млн»[34].
   Калинников уточнял в своих показаниях, что вместе с установлением низких плановых заданий проводилось расширение диспропорций: «На мне лежала обязанность увязывать промышленный план. Когда я получил задание из «Инженерного центра», а потом из ЦК вредительски увязывать этот план, то я старался пропускать все те дефекты, которые получались в виде несогласования развития отдельных отраслей, а также в виде диспропорций, которые были во вредительских работах Госплана, а также и в планах, представляемых из ВСНХ»[35].
   Все это делалось специально с целью понижения обороноспособности страны:
   «Чарновский. Сначала основная задача заключалась в замедлении темпа металлургии.
   Председатель. В каких целях?
   Чарновский. В целях создания условий для охвата положения по различным отраслям, задержки развития различных отраслей. Такова была установка.
   Председатель. А в каких конечных целях?
   Чарновский. В целях помешать развитию тех отраслей, которые нужны стране, содействуют ее быстрому экономическому подъему и укрепляют обороноспособность страны.
   Председатель. То есть понизить или разрушить обороноспособность страны?
   Чарновский. Понизить»[36].
   По расчетам вредителей, общий кризис должен был наступить к 1930 году, и в этот момент должна была состояться иностранная интервенция. Подготовка к этому началась с лета 1928 года, когда «Инженерный центр» был преобразован в «Промпартию», в ЦК которой вошли: Хренников, Рамзин, Ларичев, Калинников, Федотов и Чарновский. В этот момент вся тяжесть работы в связи с провалом в Донбассе, Шахтинским делом и арестом Пальчинского была перенесена в плановые органы.
   В октябре 1928 года в Париже состоялись переговоры с представителями «Торгпрома» и французского Генерального штаба, причем Рамзин показывал, что эти встречи проводились специально для того, чтобы выяснить серьезность намерений и подготовки зарубежной стороны. Рамзин также пояснял: «Мы указали на те последствия, которые создали два провала, а именно, что в Донецком районе работа на довольно длительное время, по нашей оценке, была разложена. Поэтому необходимо было перенести работу из производства в плановые органы. Это и было той основной директивой, которую мы предполагали утвердить и которая была принята»[37]. По его словам, провал в планировании был незначительный, был арестован только Янушевский, и нераскрытость ЦК «Промпартии», которую Пальчинский не выдал, делала подрывную работу реализуемой.

   Однако их планы провалились. Интервенция не получилась в силу внешних обстоятельств. Главным плацдармом для наступления на СССР была Польша, которая по соглашению с Францией, заключенному в начале 1920-х годов, должна была содержать армию в 600 тысяч человек. По оценкам «Торгпрома», для вторжения в СССР надо было собрать армию в 800 тысяч человек, и в дополнение к польской армии требовалось еще собрать около 200 тысяч человек из эмигрантов и из белогвардейцев, которые к тому времени сохраняли свою военную структуру и организации. Но все планы сорвала Великая депрессия, из-за которой организовать интервенцию оказалось невозможно. Разоблачение вредительства помогло начать подготовку к возможной войне, включая бурное развитие оборонной промышленности и освоение производства новых видов вооружений, подготовку партизанских отрядов, а также строительство линии укреплений на Украине, ставшую известной под названием «Линии Сталина». Эти укрепления возводились как раз на случай вторжения польской армии, считавшейся на тот момент главным вероятным противником РККА.

Страстная любовь к золотым монетам

   Стоит также указать, что многие из инженеров были замешаны не только во вредительстве, шпионаже и подготовке к интервенции, но и в самых обычных уголовных преступлениях. Например, К. В. Ситнин на суде был уличен во взятках во время работы в текстильной промышленности. Взятки от частников за выполнение заказов вне очереди он брал золотом, в монетах дореволюционной чеканки. Допрос Крыленко Ситнина был, пожалуй, одним из наиболее красочных моментов всего процесса «Промпартии»:
   «Крыленко. Вы не любитель старых монет?
   Ситнин. Нет.
   Крыленко. Не собирали?
   Ситнин. Нет.
   Крыленко. И золотые монеты тоже не любите?
   Ситнин (молчит).
   Крыленко. Собирать золотые монеты не любите?
   Ситнин. Может быть, вы все-таки яснее поставите вопрос. Я не понимаю.
   Крыленко. Вы не любите собирать старые монеты?
   Председатель. Вопрос стоит так: собирали ли вы старые золотые монеты?
   Ситнин. Нет, не собирал.
   Крыленко. Скажите, пожалуйста, в квартире у вас ничего не нашли?
   Ситнин. Ничего.
   Крыленко. И золотых монет не нашли?
   Ситнин. В квартире не нашли.
   Крыленко. А где нашли?
   Ситнин. Я просто сдал их сам.
   Крыленко. Когда сдали, кому и почему?
   Ситнин. Сдал в ГПУ.
   Крыленко. Сколько?
   Ситнин. Около семи с половиной тысяч рублей. (В зале шум.)
   Председатель. Прошу успокоиться.
   Крыленко. Скажите, откуда у вас столько золотых монет?
   Ситнин (молчит).
   Председатель. А какой чеканки? Дореволюционной?
   Ситнин. Да, дореволюционной.
   Председатель. Русской чеканки?
   Ситнин. Да, старой чеканки.
   Крыленко. Сколько штук там было?
   Ситнин. Приблизительно на 7 тысяч рублей.
   Ситнин рассказал дальше, что в текстильном синдикате была создана целая разветвленная система взяточничества, с многочисленными посредниками, так, что ответственные работники не встречались лично с теми, кто давал взятку. Можно было выбрать, в чем получить мзду, в червонцах или в золоте, и это выполнялось посредниками. Ситнин, как следует из материалов процесса, предпочитал золото и накопил крупную сумму, которая и до революции была целым состоянием. Если считать по червонцам дореволюционной чеканки, то у него было 6 кг 475 г золота. Ситнин явно в Советскую власть не верил и деятельно готовился к ее падению, полагая, что советские деньги потеряют свою ценность, а золото царской чеканки будет в цене.
   Крыленко специально спросил Ситнина, не считает ли подсудимый эти выплаты взяткой, на что он ответил, что затрудняется ответить на этот вопрос. Впрочем, обвинения во взяточничестве Ситнину предъявлено не было, и больше этот вопрос в материалах дела не фигурировал. Однако надо признать, что большая любовь Ситнина к собиранию золотых монет царской чеканки отлично характеризовала его «физиономию», как выражался Крыленко.
   По мнению Ю. Ларина – крупного советского хозяйственника начала 1920-х годов, который своими глазами видел расцвет «нэпманов» и частного капитала в СССР, взяточничество, хищения и злоупотребления были самым обычным делом как среди частников, так и в советских организациях, которые вели дела с частными контрагентами. Ларин даже написал работу «Частный капитал в СССР» на основе материалов комиссии по частному капиталу, работавшей в 1926–1927 годах, а также на основе материалов процессов по делам о хозяйственных преступлениях. В этой книге Ларин описал основные способы частного обогащения, среди которых были хищения государственного имущества, создание лжегосударственных предприятий, нарушение договоров, махинации с кредитами и валютой, хищническая аренда и контрабанда. Так что взяточничество Ситнина вовсе не удивительно – это вполне вписывалось в нравы и методы «нэпманов» и их агентуры в государственных организациях.
   Вал коррупции и многочисленных злоупотреблений в России начался, что весьма характерно и показательно, с того, что стали «реабилитировать» вот таких деятелей, вроде подсудимых по Шахтинскому делу или процессу «Промпартии», замешанных во вредительстве, в шпионаже, в подготовке иностранной интервенции, в злоупотреблениях и взяточничестве.
   Но теперь нельзя не сказать, что подсудимые по Шахтинскому делу и процессу «Промпартии» были привлечены к суду правильно и обоснованно. Более того, их наказание было весьма мягким и не все обвинения к ним были выдвинуты. Скажем, любитель золотых монет Ситнин по приговору суда получил 10 лет лишения свободы. Большинство подсудимых по делу «Промпартии» были приговорены к расстрелу, но вскоре были помилованы с заменой наказания на 10 лет лишения свободы. Л. К. Рамзин был амнистирован в 1936 году после разработки своего знаменитого прямоточного котла в ОКБ прямоточного котлостроения при 9-м управлении ОГПУ, а в 1943 году получил за него Сталинскую премию первой степени. С 1944-го до своей смерти в 1948 году Рамзин заведовал кафедрой котлостроения в Московском энергетическом институте и за свои работы получил еще орден Ленина и орден Трудового Красного Знамени. Очень мягкое наказание для вражеского агента, готовившего крупномасштабный экономический саботаж во время интервенции, а его инженерные заслуги были впоследствии признаны и отмечены высокими наградами.

Глава 2
Борьба с разложением хозяйственного руководства

   В 1930-х годах Сталин столкнулся с серьезнейшей проблемой – постепенным бытовым и профессиональным разложением высшего партийного, хозяйственного и военного руководства. Руководящие кадры, даже некоторые члены Политбюро ЦК ВКП(б), занимавшие высокие посты в государственных органах, на глазах стали утрачивать свои управленческие навыки и партийную бдительность.
   Первый звоночек прозвучал во время процесса «Промпартии», когда в центральном плановом органе была раскрыта законспирированная антисоветская организация, которая работала с секретными сведениями по экономике и составляла планы его развития, стараясь подготовить экономический коллапс ко времени предполагаемой интервенции. Оставался еще один, крайне интересный вопрос – как все эти люди попали в Госплан?
   Для председателя Госплана СССР Г. М. Кржижановского раскрытие вредительства в планировании было очень серьезным ударом. Получалось, что вождь советских плановиков в течение многих лет не видел вредителей у себя под носом, шел у них на поводу и позволил им протащить минималистский план по черной металлургии в первый пятилетний план. Более того, Ларичев на процессе показал, что его пригласил в Госплан в 1922 году именно Кржижановский тогда еще никому не известного сотрудника[39]. Рамзин оказался в Госплане благодаря Кржижановскому после участия в составлении плана ГОЭЛРО. Калинников тоже пришел в Госплан, не имея ни хозяйственной, ни инженерной известности, и получил свое положение только благодаря содействию Кржижановского. Известно, что Пальчинский, по сути дела, организовавший вредительство, был консультантом Госплана, и был момент, когда Кржижановский просил в 1922 году Московский ревтрибунал освободить его на время доклада в Госплане.
   Получается, что именно вождь советских плановиков, руководитель составления ленинского плана ГОЭЛРО, соратник Ленина и прочая, и прочая привел в центральный государственный плановый орган целое ядро будущих вредителей, которым удалось развернуться и существенно затормозить развитие народного хозяйства. Это был очень тяжелый проступок, и от более серьезных оргвыводов Кржижановского спасли только его партийная репутация ближайшего сподвижника Ленина, его научные и плановые заслуги.
   Конечно, ему пришлось каяться. В октябрьско-ноябрьском номере журнала «Плановое хозяйство» за 1930 год Кржижановский написал саморазоблачительную статью, в которой признал, что вредительство в электроэнергетике имело большие масштабы: «Вредителям удалось значительно затормозить проведение ленинского плана электрификации»[40]. Он, конечно, в своей статье поносил двурушничество Рамзина, Осадчего и других вредителей, но свои ошибки ему оправдать было нечем. 10 ноября 1930 года руководящий состав Госплана СССР был изменен. Вместо Кржижановского главой планового органа стал В. В. Куйбышев, ранее возглавлявший ВСНХ СССР. Это была расплата за тяжелые кадровые ошибки. Впрочем, Кржижановскому были зачтены его заслуги в области электроэнергетики, и он возглавил Энергетический институт Академии наук СССР с задачей решения основных научных проблем развития энергетики. После своего ухода с поста председателя Госплана СССР Кржижановский надолго исчезает с авансцены советского планирования и хозяйственного развития. Он перестает публиковаться в журнале «Плановое хозяйство» на несколько лет, и даже составление Генерального плана электрификации в 1931 году прошло без его активного участия.
   Подобный случай не мог не наводить Сталина на определенные размышления. Если уж такой опытный партийный деятель, как Кржижановский, с самым большим стажем в партии, в сравнении с любым членом Политбюро (партстаж Кржижановского отсчитывался с 1890 года, то есть с момента образования первых кружков и союзов, и получается, что он вступил в партию за восемь лет до ее создания в 1898 году), близкий соратник Ленина, руководитель составления плана ГОЭЛРО – второй программы партии, и так далее, не смог разобраться в окружавших его людях и собрал вокруг себя такое «созвездие» вредителей и иностранных агентов, то что же говорить о других партийных и хозяйственных руководителях?

Немного о злоупотребителях служебным положением

   Между тем разложение руководства разного уровня, от районов до центральных наркоматов и даже до Политбюро ЦК ВКП(б), прогрессировало и нарастало. И тому была веская причина. Специфические условия индустриализации породили другое любопытное явление, которое теперь почти не встречается в чистом виде, но тогда было чрезвычайно широко распространено. Это явление – концентрация административной власти в руках очень ограниченного круга лиц, иногда даже в руках одного человека.
   Когда в чистом поле начиналась стройка индустриального гиганта, десятки тысяч людей полностью отдавались во власть начальнику стройки. Строители полностью зависели от начальника строительства и его решений буквально во всем: начиная от рукавиц и хлеба на обед до жилья. Власть над рабочими начальник делил с секретарем партийной организации, если парторганизация была сильной и ею руководил хороший секретарь. Что же до остальных административных организаций, то их власть была слабой и эфемерной. Например, традиционно слабым был профсоюз строителей. Например, практически не присутствовала на стройплощадке милиция. Почти не распространялась на стройки власть местных Советов и исполкомов. Бывали примеры и куда показательнее. Исключительно высокая концентрация административной власти устанавливалась в отдаленных районах: на Архангельском Севере и на Северо-Востоке, на территории «Дальстроя». Там, особенно на территории «Дальстроя СССР» или «комбината особого типа» на Колыме, начальник прямо, открыто, с согласия Политбюро ЦК ВКП(б) сосредотачивал в своих руках всю власть. Глава «Дальстроя СССР» Э. П. Берзин официально сосредоточил в своих руках всю административную и партийную власть на подвластной территории, получил независимость от советских органов Якутской АССР и Дальневосточного края и по всем вопросам сносился только с высшими государственными органами – СНК и СТО СССР. На территории «Дальстроя» не создавалось Советов, он имел собственный суд и собственную милицию, получил право на сбор налогов с населения, причем товары для нужд самого треста освобождались от налогов. Трест обладал также монопольным и неограниченным правом использования всех природных ресурсов. В 1938 году «Дальстрой СССР» перешел в ведение НКВД, и директор треста стал главой специального главного управления в составе этого наркомата. Берзин, пожалуй, имел самую большую самостоятельность в принятии решений среди всего советского руководства.
   Если учесть, что большинство строек было, по сути, отрезано от остального мира распутицей и бездорожьем, а то и располагалось в труднодоступной местности, то получается, что в стране появлялись территории, для которых воля начальника была весомее, чем все законы Советской власти. Такие территории возникали даже в Европейской части Советского Союза.
   К концу первой пятилетки эта практика укреплялась и укоренялась. Строились целые города, возникали целые районы в таких диковинных территориях, и в них власть доставалась, волей обстоятельств, в руки начальника стройки, а потом и директора предприятия. Вот, например, в Магнитогорске, в котором в середине 1930-х годов проживало 200 тысяч человек, единственным и верховным начальником и над работниками комбината, и над жителями города был директор комбината А. П. Завенягин. От него зависело все снабжение населения, и потому он совершенно спокойно диктовал свою волю администрации города.
   Появление таких своего рода «удельных княжеств» было делом неизбежным, если принять во внимание те специфические условия, в которых шла индустриализация в СССР. В конце концов, это явление постепенно стушевалось и перестало быть заметным, хотя влияние начальников огромных, градообразующих производств по-прежнему оставалось очень высоким.
   Но тогда, в 1930-х годах, эта концентрация власти вложила свой вклад в проблему разложения руководящих кадров. Распоряжающиеся колоссальными деньгами и материальным имуществом начальники оказывались подверженными самому элементарному бытовому разложению. Они могли создавать себе и своим приближенным особые условия, вплоть до роскошных. У них заводились приближенные с весьма сомнительными репутациями. Их втягивали в круговорот интриг и страстей. Ими пытались пользоваться прямые враги Советской власти. И далеко не каждый начальник мог устоять против такого влияния, многие становились на путь злоупотреблений и преступлений.
   Вот один из примеров, дошедший до Политбюро ЦК ВКП(б). В августе 1933 года произошел крупный инцидент, связанный с работой НКТП СССР, который возглавлял Г. К. Орджоникидзе. Завод «Коммунар», изготовлявший комбайны, стал отпускать свою продукцию потребителям в некомплектном виде. То есть комбайны не имели важных узлов и деталей и часто из-за этого не могли работать. От совхозов и МТС, в которые поступили эти комбайны, в советские органы стали поступать одна за другой жалобы. 28 июля 1933 года СНК СССР рассмотрел вопрос о поставке некомплектных комбайнов и принял постановление, предписывающее срочно это положение исправить. Но ни завод, ни наркомат на это постановление не обратили внимания. В начале августа 1933 года дело было направлено в Верховный Суд СССР. Обвинитель – заместитель Прокурора СССР А. Я. Вышинский, в своей речи на заседании суда указал на руководство НКТП СССР как на непосредственных виновников[41].
   Дальше случилось нечто невообразимое. У бракоделов нашелся очень влиятельный защитник, использовавший самые высокие инстанции. 24 августа 1933 года на заседании Политбюро нарком тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе провел решение об осуждении выступления Вышинского в суде. Причем он сумел склонить на свою сторону Л. М. Кагановича и В. М. Молотова. Первый написал проект решения, а второй его отредактировал. Сталина в это время не было в Москве, но когда он узнал об этом решении, тут же послал телеграмму Кагановичу с резким осуждением принятого решения. Вскоре Сталин приехал в Москву, провел заседание Политбюро и отменил ранее принятое решение. Сталин тогда так охарактеризовал поведение Орджоникидзе: «Поведение Серго в истории о «некомплектной продукции» нельзя назвать иначе, как антипартийное, так как оно имеет своей объективной целью защиту реакционных элементов партии против ЦК»[42].
   Это оказался вовсе не единственный пример антипартийного поведения Орджоникидзе. В конце 1935 года, после ряда крупных аварий на производстве и арестов ряда хозяйственных руководителей, Сталин указал Орджоникидзе на ослабление наблюдения в хозяйственных наркоматах за антисоветскими элементами и на то, что почти полностью прекращена борьба с вредительством. Орджоникидзе резко оспорил сталинские упреки, заявив о том, что нужно совсем прекращать преследование технических специалистов, прекратить обвинять их во вредительстве, потому что, говорил Орджоникидзе, это ведет к самоустранению специалистов от работы и расшатыванию производства.
   Разговор этот продолжился, но уже в одностороннем порядке, на Совещании при НКТП СССР в июне 1936 года. Приглашенные на него специалисты и хозяйственные руководители стали говорить о том, что слежка и обвинения их во вредительстве мешают работать, мол, доводят до того, что специалисты отказываются работать. Орджоникидзе горячо поддержал такие речи, даже слишком горячо поддержал: «Какие там саботажники! За 19 лет Советской власти мы… выпустили 100 с лишним тысяч инженеров и такое же количество техников. Если все они, а также старые инженеры, которых мы перевоспитали, оказались в 1936 году саботажниками, то поздравляю с таким успехом»[43].
   Материалы этого совещания были выпущены отдельной брошюрой. Орджоникидзе, кроме словесной поддержки, добивался через Политбюро снятия судимости и освобождения многих технических специалистов. Например, 21 августа 1936 года, в дни процесса «террористического троцкистско-зиновьевского центра», Орджоникидзе добился снятия судимости с главного энергетика Магнитогорского комбината И. Г. Тихомирова, осужденного за вредительство. Он не только добивался освобождения или снятия судимости уже арестованных специалистов, но и всеми силами стремился не допустить НКВД к промышленности.
   К слову сказать, на Магнитогорском комбинате положение с кадрами было далеко не благополучным, и с 1936 года там прокатилась целая волна арестов и открытых судебных процессов. О том, как это делалось, оставил свои свидетельства американский рабочий Джон Скотт, работавший на строительстве Магнитки.
   Скотт пишет, что до 1935 года деятельность ГПУ в Магнитогорске ограничивалась наблюдением. Арестов было очень мало. Но зато материал, собранный за все это время, которое прошло от начала строительства до 1935 года, явно был использован для арестов, которые прошлись по Магнитогорску в 1936–1937 годах. В качестве иллюстрации Скотт приводит судьбы трех руководителей на комбинате: начальника коксохимического цеха Шевченко, начальника административно-хозяйственного управления комбината Яффе и начальника строительной конторы, фамилию которого он не называет.
   Шевченко, ставший в 1934 году начальником коксохимического цеха, уже арестовывался за то, что в 1932 году во время пожара в недостроенном здании мартеновского цеха на стройке одного из металлургических заводов по его вине был уничтожен ценный шамотный кирпич. Огонь раскалил кладку печи, и когда Шевченко стал тушить пожар, вода попала на раскаленные кирпичи. Нужно было бросить тушение и дождаться, когда пожар догорит, но Шевченко продолжал заливать огонь и раскаленную кладку водой. В результате ценный шамотный кирпич пришел в негодность.
   Шевченко был арестован, но освобожден заступничеством директора строительства Марясина.
   После этого Шевченко уехал на Магнитку, где быстро выдвинулся в руководство. В 1935 году его бывшего начальника Марясина арестовали как троцкиста и японского шпиона. В июле 1935 года произошел сильный взрыв в коксохимическом цехе Магнитогорского комбината, начальником которого был в тот момент Шевченко. От взрыва погибли рабочие. Органы НКВД взяли Шевченко под наблюдение[44]. Тогда стала вводиться практика, по которой любой случай на производстве, приведший к гибели людей, расследовался и рассматривался в суде.
   Видимо, Шевченко, кроме всего прочего, занимался хищениями в довольно крупных масштабах. Скотт пишет, что в начале 1936 года он устроил большой прием, равного которому в Магнитогорске никогда не проводилось. На него был приглашен даже сам Завенягин. Директор приехал, пробыл на банкете полчаса и уехал, явно недовольный происходящим. Через несколько месяцев, в июле 1936 года, Шевченко был снят с должности и арестован.
   Второй человек, арест которого описал Скотт, был Михаил Яковлевич Яффе – начальник административно-хозяйственного управления комбината. Джон Скотт так описывает этого человека: «Яффе всегда разговаривал одновременно с тремя людьми, ни одного из них толком ни понимая. Он находился в постоянном водовороте мелких интриг, например: «Надо дать секретарше отдела снабжения ту комнату, которую она давно просит, иначе у этого отдела не получить стройматериалов для нового здания»[45]. Яффе погорел на хищениях, которые он осуществлял в очень больших масштабах. В 1936 году он был арестован.
   Начальник строительной конторы, которая возводила индивидуальные жилые дома, построил себе двухэтажный, пятикомнатный особняк, шикарно его обставил и обзавелся легковым автомобилем, хотя всем было известно, что его организация не имеет ни одного персонального автомобиля. Он был арестован, и в Магнитогорске состоялся открытый процесс над ним. Стенограммы печатались в газете «Магнитогорский рабочий», а отдельные, наиболее важные выступления в зале суда транслировались по радио. Этот начальник был осужден за вредительство и расстрелян. Следствие выяснило, что он разворовывал государственные строительные фонды.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →