Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Торт на свадьбе Королевы-матери в 1923 году весил полтонны.

Еще   [X]

 0 

Танец смерти (Чайлд Линкольн)

Специальному агенту ФБР Алоизию Пендергасту грозит серьезная опасность. Его брат Диоген, воплощение зла и блестящий преступный ум, начинает убивать людей, близких к Пендергасту, и оставляет на месте преступления улики, указывающие на агента. Зная, что все это лишь подготовка к задуманному Диогеном ужасному преступлению, Пендергаст вынужден вести свое расследование, скрываясь от полиции. Ведь он так до сих пор и не выяснил, что именно задумал Диоген и каково будет это преступление, дата которого неумолимо приближается…

Год издания: 2014

Цена: 109 руб.



С книгой «Танец смерти» также читают:

Предпросмотр книги «Танец смерти»

Танец смерти

   Специальному агенту ФБР Алоизию Пендергасту грозит серьезная опасность. Его брат Диоген, воплощение зла и блестящий преступный ум, начинает убивать людей, близких к Пендергасту, и оставляет на месте преступления улики, указывающие на агента. Зная, что все это лишь подготовка к задуманному Диогеном ужасному преступлению, Пендергаст вынужден вести свое расследование, скрываясь от полиции. Ведь он так до сих пор и не выяснил, что именно задумал Диоген и каково будет это преступление, дата которого неумолимо приближается…


Линкольн Чайлд, Дуглас Престон Танец смерти

   © Н. Омельянович, перевод, 2014
   © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014 Издательство АЗБУКА

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   Линкольн Чайлд посвящает эту книгу дочери Веронике
   Дуглас Престон посвящает эту книгу дочери Алетейе

Глава 1

   Повезло, нечего сказать!
   Дивейн специализировался в электротехнике, а на этот курс записался по той же причине, по какой три десятка лет выбирали его студенты-технари: это был пустячок. «Английская литература – гуманистическая перспектива» – такой предмет пройдешь с легкостью, можно и в книгу не заглядывать. Профессор, замшелый старик по имени Мейхью, долдонит, словно гипнотизер, да и голос у него под стать – в сон вгоняет. От записей, которым, почитай, лет сорок, не отрывается. Старый дурак никогда их не менял, а потому в общежитии Дивейна конспекты скопировали все кому не лень. И вдруг на единственный семестр явился с лекциями прославленный доктор Торранс Гамильтон. Студенты смотрели на него так, словно это сам Эрик Клэптон, согласившийся сыграть на студенческой вечеринке.
   Дивейн тоскливо поерзал на холодном пластмассовом стуле: от сидения свело задницу, такая занудь. Посмотрел налево, направо. Все вокруг – студенты, абитуриенты – записывали лекцию на магнитофоны, заносили в ноутбуки, ловили каждое слово профессора. Впервые зал был заполнен до отказа. Ни одного технаря Дивейн не увидел.
   Ну и тоска.
   Дивейн подумал, что у него есть неделя, в течение которой он может отказаться от курса. Но зачет ему был нужен. Кто знает, может, профессор Гамильтон не зверь и сдать ему легко? С другой стороны, если это так, вряд ли студенты притащились бы на лекцию в субботу утром.
   Лучше взять себя в руки и удержаться ото сна.
   Гамильтон расхаживал по подиуму взад и вперед. Низкий и звучный голос заполнял помещение. Дивейну он напомнил льва с седой гривой стянутых на затылке волос. Костюм на нем был шикарный, цвета маренго, не то что изношенная твидовая пара старого профессора. И выговор у него был необычный, не такой, как в Новом Орлеане, то есть он точно не янки. Впрочем, он, скорее всего, и не англичанин. На возвышении сидел ассистент, усердно записывающий за профессором.
   – Итак, – говорил Гамильтон, – сегодня мы рассмотрим «Бесплодную землю» Элиота – поэму, вобравшую в себя двадцатый век со всем его отчуждением и пустотой. Это одно из величайших когда-либо написанных произведений.
   «Бесплодная земля», припомнил Дивейн. Красноречивое название. Он ее, разумеется, не читал. Зачем ему? Ведь это поэма, а не роман, который он мог бы почитать прямо сейчас, в аудитории.
   Дивейн взял в руки книгу с поэмами Элиота. Одолжил ее у приятеля: к чему тратить немалые деньги на то, что ему в дальнейшем никогда не понадобится? Открыл, на форзаце увидел фотографию автора: заморыш в крошечных стариковских очках, губки поджаты, словно ему в зад палку от метлы воткнули. Дивейн фыркнул и стал перелистывать страницы. Бесплодная земля. Бесплодная земля… вот она!
   Тьфу! Чертов сын расписался не на шутку – настрочил-то сколько!
   – Первые строки настолько хорошо известны, что нам теперь трудно представить себе потрясение – нет, шок! – который испытали люди, когда впервые в тысяча девятьсот двадцать втором году прочитали опубликованную в «Диал» поэму. Это было не то, что привыкли считать поэзией. Скорее, это была антипоэма. О личности поэта тут же забыли. Кому принадлежат эти мрачные и беспокойные мысли? Открывающая поэму строка рождает аллюзию на знаменитые стихи Чосера, однако Элиот идет дальше. Обратите внимание на первые же образы: «фиалки из мертвой земли», «дряблые корни», «снег забвенья». Ни один поэт не писал так о весне.
   Дивейн пролистал поэму до конца и обнаружил, что в ней более четырехсот строк.
   О нет! Только не это…
   – Интересно, что Элиот написал о фиалках, а не о маках, что было бы более традиционным выбором. Маки росли в изобилии, которого Европа не видела многие столетия, а все потому, что на полях остались лежать бесчисленные трупы – жертвы Первой мировой войны. Важно еще и то, что маки – с их способностью навевать наркотический сон – казалось бы, лучше годились для образного строя поэмы. Почему же Элиот выбрал фиалки? Должно быть, на ум ему пришла другая аллюзия. Вспомните Уитмена: «…где недавно из-под земли пробивались фиалки – крапинки на серой прошлогодней листве…»
   О господи, он, как в ночном кошмаре, сидел на виду у всей аудитории и не понимал ни слова из того, что говорил профессор. Кому бы пришло в голову написать четыреста стихотворных строк о странной бесплодной земле? У него самого с утра в голове шарикоподшипники крутятся. Что ж, поделом ему за то, что до четырех часов ночи прикладывался к напитку под названием «Серый гусь».
   Он заметил, что в аудитории установилась полная тишина: голоса с кафедры не слышно. Подняв глаза на Гамильтона, он увидел, что профессор стоит неподвижно, а лицо его приняло странное выражение. Если возможно столь неэлегантное сравнение, старику словно бы сунули в подштанники горячую буханку. Лицо профессора стало беспомощным. Он медленно вынул платок, осторожно промокнул лоб, аккуратно сложил платок и вернул его в карман. Откашлялся.
   – Прошу прощения, – сказал он, взял с кафедры стакан воды, сделал маленький глоток. – Итак, как я говорил, рассмотрим стихотворный размер, которым пользуется Элиот в первой части своей поэмы. Стиль его отличает агрессивный анжамбеман[1]: переноса нет только в строках, где заканчиваются предложения. Обратите внимание также на выделение глаголов: breeding, mixing, stirring. Это напоминает зловещий, с расстановкой, бой барабанов. Звук неприятный, меняющий смысл фразы. Возникает чувство беспокойства, нам кажется: сейчас что-то произойдет и то, что произойдет, будет страшно.
   Любопытство, шевельнувшееся было в душе Дивейна во время неожиданной паузы, испарилось. Странное выражение на лице профессора ушло так же быстро, как и пришло. Хотя он до сих пор был бледен, бледность эта утратила пугающую мертвенность.
   Дивейн снова переключил внимание на книгу. Надо быстренько просмотреть поэму, понять, что там автор имел в виду. Глянул на заглавие, перевел взгляд на эпиграмму, нет, эпиграф, или как он там называется.
   Остановился. Что за черт? «Nam Sibyllam quidem…»[2] – что это такое? Что бы там ни было, это не по-английски. А посередине какие-то диковинные закорючки, которых в нормальном алфавите не увидишь. Он глянул на сноски внизу страницы и узнал, что первая часть написана по-латыни, а вторая – по-гречески. Затем прочел посвящение: «Эзре Паунду, il miglior fabbro»[3]. Сноска объяснила, что это уже по-итальянски.
   Латынь, греческий, итальянский. А сама поэма даже и не началась. Что же дальше? Иероглифы?
   Кошмар какой!
   Он просмотрел первую страницу, потом вторую. Тарабарщина. «Я покажу тебе страх в пригоршне праха»[4]. Что это должно означать? Глаза обратились к следующей строке: «Frisch weht der Wind…»[5].
   Дивейн захлопнул книгу, ощутив тошноту. Довольно. Тридцать строк поэмы, и уже пять проклятых языков. Завтра первым делом он пойдет в деканат и откажется от этой дичи.
   Дивейн откинулся на спинку стула. В голове стучало. Приняв решение, думал только о том, как ему высидеть сорок минут и не полезть на стену. Будь у него место в конце зала, выскользнул бы незаметно…
   За кафедрой бубнил профессор:
   – После того, что было сказано, позвольте перейти к рассмотрению…
   Неожиданно Гамильтон снова остановился:
   – Прошу прощения.
   Лицо его снова помертвело. Он выглядел… каким? Смущенным? Взволнованным? Нет, он казался страшно напуганным.
   Дивейн подался вперед: в нем пробудился интерес.
   Профессор потянулся за платком. Вытащил из кармана, уронил, поднял и попытался донести до лба. Начал озираться по сторонам, взмахивал платком, словно отгонял от себя муху. Затем рука его отыскала собственное лицо, стала легонько к нему прикасаться. Казалось, он ослеп. Дрожащие пальцы ощупали губы, глаза, нос, волосы и снова замолотили по воздуху.
   Лекционный зал затих. Ассистент, сидевший на подиуме, отложил ручку. Лицо его выразило озабоченность. Что происходит? Сердечный приступ?
   Профессор сделал неуверенный шажок и ударился о кафедру. Теперь и другая его рука взлетела к лицу, ощупала его, на этот раз крепко, натянула кожу, оттопырила нижнюю губу, несколько раз похлопала по голове.
   Затем Гамильтон неожиданно остановился и оглядел аудиторию:
   – С моим лицом что-то не так?
   Мертвая тишина.
   Медленно, очень медленно доктор Гамильтон расслабился. Прерывисто вздохнул – один, другой раз, и постепенно черты лица его приняли прежнее, спокойное выражение. Откашлялся.
   – Итак, как я говорил…
   Дивейн увидел, что пальцы профессорской руки снова пришли в движение – задрожали, судорожно задергались. Рука вернулась к лицу, пальцы мяли, щипали кожу.
   Жуткое зрелище.
   – Я… – начал было профессор, но рука не давала ему говорить.
   Рот открывался и закрывался. Слов не было, раздавался лишь хрип. Еще один шаркающий шаг, и профессор, словно робот, снова ударился о кафедру.
   – Что это такое? – спросил он надтреснутым голосом.
   Господи! Он стал щипать свою кожу, веки при этом жутко растянулись. Теперь уже обе руки нещадно скребли лицо. Появилась длинная неровная царапина. На щеке выступила кровь.
   Аудитория взволнованно вздохнула.
   – Вам нехорошо, профессор? – спросил ассистент.
   – Я… задал… вопрос, – простонал профессор, казалось, против собственной воли.
   Голос его был приглушен и искажен из-за того, что руками он закрывал лицо.
   Еще один шаткий шажок, и профессор неожиданно завизжал:
   – Мое лицо! Почему никто не объяснит мне, что случилось с моим лицом?
   И снова тишина.
   Пальцы вонзались в плоть, под ударом кулака хрустнул нос.
   – Уберите их! Они пожирают мое лицо!
   Черт подери! Из ноздрей ручьями хлынула кровь, залила белую рубашку и костюм цвета маренго. Пальцы, словно хищные когти, рвали лицо. Дивейн, застыв от ужаса, смотрел на это. Палец профессора вонзился в глазницу.
   – Вон! Пошли прочь!
   Вращательное движение, звук, напомнивший Дивейну выскребание мороженого ложкой, и из глазницы выскочило необычно большое глазное яблоко и под немыслимым углом уставилось на Дивейна.
   В зале раздались крики. Студенты в первом ряду повскакали с мест. Спрыгнул со стула и ассистент, подбежал к Гамильтону, но профессор в бешенстве отбросил его в сторону.
   Дивейн, словно парализованный, прирос к стулу. В голове – пустота.
   Профессор по инерции сделал шаг, другой, царапая лицо, вырывая клочья волос и шатаясь так, словно вот-вот упадет прямо на Дивейна.
   – Врача! – закричал ассистент. – Вызовите врача!
   Все вдруг очнулись. Поднялся шум, студенты разом повскакали с мест, послышался стук падающих книг, громкий гомон испуганных голосов.
   – Мое лицо! – Голос профессора перекрывал шум. – Где оно?
   Настал хаос. Одни студенты бежали к дверям, некоторые плакали. Другие устремились к профессору, вскочили на подиум, пытаясь остановить самоуничтожение. Профессор, визжа, слепо отмахивался. Лицо его превратилось в красную маску. Кто-то, пропихиваясь по ряду, больно наступил на ногу Дивейна. Капли горячей крови обрызгали Дивейну лицо, но он не мог отвести глаз от профессора, не мог избавиться от кошмара.
   Студенты боролись с Гамильтоном на подиуме, пытаясь удержать его за руки, и скользили в лужах профессорской крови. Дивейн видел, как профессор с демонической силой отшвырнул их от себя, схватил стакан с водой, разбил его о подиум и, продолжая визжать, принялся за шею. Пальцы его старались что-то из нее выдрать.
   И затем, совершенно неожиданно, Дивейн обнаружил, что может двигаться. Он вскочил и побежал по проходу, поднялся по ступеням к выходу из зала. Все, чего он хотел, – это выбраться из необъяснимого ужаса, которому только что стал свидетелем. Он пулей вылетел из дверей и, набрав максимальную скорость, понесся по коридору. В голове без конца звучала все та же фраза: «Я покажу тебе страх в пригоршне праха».

Глава 2

   – Нет! – Лейтенант Винсент д’Агоста попытался придать своему голосу спокойствие и уверенность. – Нет, все в порядке. Будет готово через две минутки.
   Он взглянул на часы: почти девять. Две минутки. Ну-ну. Хорошо, если обед будет готов к десяти.
   Кухня Лоры Хейворд – он до сих пор думал, что кухня ее, ведь он въехал сюда всего полтора месяца назад, – обычно представляла собой воплощение порядка, спокойное и безупречное помещение под стать самой Хейворд. Но сейчас она выглядела как поле боя. В раковину свалена грязная посуда. В мусорной корзине и рядом, на полу, валялось полдюжины пустых банок, истекающих остатками томатного соуса и оливкового масла. На рабочем столе лежало почти такое же количество раскрытых кулинарных книг. Страницы засыпаны хлебными крошками и мучными хлопьями. Даже стекло единственного окна, выходившего на перекресток 77-й улицы и Первой авеню, было заляпано жиром, попавшим туда во время обжаривания колбасы. Хотя вытяжной шкаф включен был на полную мощность, в воздухе висел запах жареного мяса.
   Вот уже несколько недель, когда их выходные совпадали, Лора без видимых усилий кормила его великолепным обедом. Д’Агоста был потрясен, поскольку его бывшая жена, переселившаяся с некоторых пор в Канаду, давала ему понять, что готовка – страшное испытание. Она вздыхала, гремела сковородками, и результат был неудовлетворительный. Да что там! В сравнении с Лорой это было ночь и день.
   К изумлению примешивалась и легкая тревога: будучи капитаном нью-йоркской полиции, Лора не только была выше его по званию, но и лучше готовила, а ведь всем известно, что мужчины – лучшие повара, особенно итальянцы. Французам до них далеко. Д’Агоста давно уже обещал ей приготовить настоящий итальянский обед, какой готовила его бабушка. Каждый раз он повторял свое обещание, и будущий обед становился все сложнее и изысканнее. Сегодня настал тот долгожданный вечер: он вознамерился приготовить бабушкину лазанью по-неаполитански.
   Придя в кухню, он обнаружил, что не помнит в точности, как готовила бабушка неаполитанскую лазанью. О да, он присутствовал при этом десятки раз. Часто помогал ей. Но из чего конкретно состояло рагу, которое она выкладывала на слои пасты? И что именно добавляла к крошечным фрикаделькам, которые вместе с колбасой и разнообразными видами сыра составляли начинку? В отчаянии он обратился к кулинарным книгам Лоры, однако все они давали противоречивые советы. После нескольких часов напряженного труда ингредиенты находились в разной степени готовности, а беспокойство усиливалось с каждой секундой.
   Он услышал, как изгнанная в гостиную Лора что-то произнесла, и глубоко вздохнул:
   – Что ты сказала, малышка?
   – Сказала, что завтра вернусь домой поздно. Двадцать второго января Рокер устраивает собрание для всех капитанов. В понедельник вечером придется срочно подготовить доклады.
   – Да уж, Рокер любит бумажки. Кстати, как у него дела? Ведь комиссар твой приятель.
   – Никакой он мне не приятель.
   Д’Агоста снова вернулся к булькавшему на плите рагу. Он был убежден, что вернулся на старую работу и восстановился в должности только потому, что Лора замолвила за него словечко Рокеру. Ему это было неприятно, но что поделаешь?
   В этот момент из кастрюли с рагу поднялся большой пузырь и, взорвавшись подобно вулкану, брызнул соусом ему на руку.
   – Ух! – завопил он и сунул руку в миску с водой.
   Убавил пламя горелки.
   – Что такое?
   – Ничего. Все в полном порядке.
   Он помешал в кастрюле деревянной ложкой и обнаружил, что соус пристал ко дну. Торопливо переставил его на дальнюю горелку. Поднес ложку ко рту и осторожно попробовал. Что ж, неплохо, даже хорошо. Комков нет, вкус приятный, хотя и чувствуется, что слегка пригорело. Ну, до бабушки ему, конечно, далеко.
   – Что же еще положить в рагу, бабушка? – пробормотал он.
   Если ответ и поступил, д’Агоста его не услышал.
   С плиты донеслось громкое шипение. Большая кастрюля с соленой водой плевалась кипятком. Проглотив ругательство, д’Агоста убавил огонь и под этой горелкой, открыл упаковку с пастой и сунул в кастрюлю фунт лазаньи.
   Из гостиной донеслась музыка: Лора поставила CD группы «Steely Dan».
   – Я обязательно поговорю с домовладельцем насчет этого швейцара, – сказала она через дверь.
   – Какого швейцара?
   – Нового, того, что пришел несколько недель назад. Такого хама я еще не встречала. Что это за швейцар, который не открывает тебе дверь? Сегодня утром он отказался вызвать мне такси. Просто покачал головой и пошел прочь. Похоже, он не говорит по-английски. Во всяком случае, делает вид, что не говорит.
   «Чего же ты хочешь за две с половиной тысячи в месяц?» – подумал д’Агоста. Но так как квартира была ее собственностью, счел за лучшее промолчать. Он вознамерился изменить ситуацию, и как можно скорее.
   Вселившись сюда, он ни на что не рассчитывал. У него только что закончился один из худших периодов жизни, и д’Агоста поставил себе за правило планировать не дальше чем на день вперед. К тому же он находился в ожидании неприятного развода, и новая романтическая связь не слишком его вдохновляла. Однако все оказалось намного лучше, чем он мог рассчитывать. Лора Хейворд была больше чем подруга или любовница – она оказалась родственной душой. Поначалу он думал, что совместная работа и ее более высокое звание станут для него проблемой. Вышло по-другому: их объединило общее дело, возможность помогать друг другу, обсуждать текущие дела, не беспокоясь о конфиденциальности и недомолвках.
   – Есть новости о Хулигане? – крикнула Лора из гостиной.
   Нью-йоркская полиция прозвала Хулиганом преступника, который в последнее время крал из банкоматов деньги, пользуясь поддельной кредитной картой. Совершив кражу, он каждый раз спускал перед видеокамерой штаны. Большинство инцидентов произошло на участке д’Агосты.
   – Вчера вроде объявился очевидец.
   – Очевидец чего? – задала уточняющий вопрос Лора.
   – Лица, конечно.
   Открыл ящик, судорожно в нем зашарил. И в этот момент услышал, как в дверь позвонили.
   Может, показалось? У Лоры не так много визитеров, а он-то уж точно никого не ждет. Особенно так поздно. Может, посыльный из вьетнамского ресторана позвонил не в ту дверь.
   Рука наткнулась на терку. Д’Агоста поставил ее на стол, взял кусок пармезана. Выбрал сторону с самыми мелкими ячейками, начал тереть.
   – Винни! – сказала Лора. – Выйди, пожалуйста.
   Д’Агоста помедлил лишь секунду. Что-то в ее голосе заставило его оставить свое занятие и выйти из кухни.
   Она стояла на пороге, разговаривая с незнакомцем. Лицо мужчины оставалось в тени, а одет он был в дорогое пальто полувоенного покроя. Что-то в нем было знакомое.
   И тут мужчина вышел из тени. У д’Агосты перехватило дыхание.
   – Вы! – сказал он.
   Мужчина кивнул:
   – А вы – Винсент д’Агоста.
   Лора оглянулась на него. «Кто это?» – спрашивали ее глаза.
   Д’Агоста не сразу пришел в себя.
   – Лора, – сказал он, – познакомься: это Проктор, шофер специального агента Пендергаста.
   Глаза ее удивленно раскрылись.
   Проктор поклонился:
   – Счастлив познакомиться с вами, мадам.
   Она лишь кивнула в ответ.
   Проктор обернулся к д’Агосте:
   – Я попросил бы вас, сэр, поехать со мной.
   – Куда?
   Хотя д’Агоста уже знал ответ.
   – На Риверсайд-драйв, восемьсот девяносто один.
   Д’Агоста облизнул пересохшие губы.
   – Зачем?
   – Там вас кое-кто ждет. Просили приехать.
   – Сейчас?
   Проктор молча кивнул.

Глава 3

   Риверсайд-драйв, 891. Дом, вернее, один из домов специального агента Алоизия Пендергаста, друга и партнера д’Агосты во многих необычных делах. Загадочного агента ФБР, которого знал и не знал д’Агоста… Человека, который, казалось, прожил несколько жизней…
   Два месяца назад он видел Пендергаста в последний раз.
   Произошло это в Италии, к югу от Флоренции, на крутом склоне горы. Спецагента окружила внизу свора огромных собак и дюжина вооруженных мужчин. Пендергаст пожертвовал собой, чтобы д’Агоста мог уйти.
   И д’Агоста позволил ему сделать это.
   Д’Агоста беспокойно задвигался при этом воспоминании.
   «Вас просили приехать», – сказал Проктор.
   Возможно ли, что Пендергасту удалось спастись? Это было не впервой. Д’Агоста подавил вспыхнувшую в душе надежду…
   Нет, это невозможно. Он же знал, что Пендергаст мертв.
   Машина выехала на Риверсайд-драйв. Д’Агоста снова заерзал, глядя на мелькающие уличные вывески: 125-я улица, 130-я… Ухоженный район Колумбийского университета быстро сменился старенькими особняками с осыпающимися стенами. Январский холод загнал в помещения вечно болтавшихся здесь бродяг, и улица казалась пустынной в тусклом вечернем свете.
   Миновали 137-ю улицу. Д’Агоста различил заколоченные окна и огражденную площадку на крыше особняка Пендергаста. От вида темного огромного здания по телу побежали мурашки.
   Автомобиль въехал за металлическое, с пиками, ограждение и остановился за воротами. Не дожидаясь Проктора, д’Агоста вышел из машины и, подняв голову, посмотрел на знакомые очертания дряхлого особняка. Закрытые оловянными листами окна, как и в других заброшенных домах на этой улице, подслеповато смотрели на мир. Внутри дом был полон чудес и тайн. Д’Агоста почувствовал, как зачастило сердце. Может, в конце концов, Пендергаст сейчас там. В своем обычном черном костюме сидит в библиотеке возле пылающего камина, а пляшущие огненные языки отбрасывают на бледное лицо странные тени. «Мой дорогой Винсент, – скажет он, – благодарю за то, что приехал. Могу я заинтересовать вас бокалом арманьяка?»
   Д’Агоста подождал, пока Проктор отопрет, а потом и отворит тяжелую дверь. На старую кирпичную кладку упал бледно-желтый свет. Д’Агоста шагнул внутрь, а Проктор тщательно запер за ним дверь. Д’Агоста снова ощутил сердечные перебои. Одно лишь возвращение в знакомый особняк вызвало в душе странное смешение чувств – волнение, беспокойство, сожаление.
   Проктор повернулся к нему:
   – Сюда, сэр, если позволите.
   Шофер проследовал по длинной галерее и привел его в просторный зал с высоким голубым куполом. В помещении стояли десятки застекленных витрин с выставленными в них странными предметами: метеоритами, окаменелостями, драгоценными камнями, бабочками. Д’Агоста украдкой глянул на распахнутые двустворчатые двери библиотеки в дальнем конце зала. Если Пендергаст ждет его, то он должен быть именно там – в кресле с подголовником. На устах – легкая улыбка от предвкушения впечатления, которое он произведет на своего друга.
   Проктор подвел д’Агосту к библиотеке. С оглушительно бьющимся в груди сердцем он вошел в роскошную комнату.
   Пахло здесь так же, как и раньше, – кожей и сгоревшим деревом. Однако веселого потрескивания огня в камине сегодня не было. Помещение оставалось холодным. В стенных шкафах на корешках переплетенных в кожу книг тускло поблескивали тисненные золотом буквы. На журнальном столике горела лампа от Тиффани – единственный источник света в большом помещении. Она будто отбрасывала маленький кружок света на огромное темное озеро паркета.
   Спустя мгновение д’Агоста различил за светлым кругом стоящую возле стола фигуру. Фигура эта шагнула к нему по ковру. Он сразу узнал девушку – Констанс Грин, подопечную и помощницу Пендергаста. Ей было лет двадцать. Длинное старомодное бархатное платье подчеркивало тонкую талию и ниспадало почти до пят. Несмотря на юность, держалась она как взрослая женщина. И глаза ее тоже – д’Агосте запомнились ее странные глаза – принадлежали человеку, много пережившему и познавшему. И речь ее была старомодной, необычной. И было в ней что-то еще, что-то странное, и черта эта гармонично подходила ей, как и вышедшее из моды платье.
   Ее глаза смотрели сегодня по-другому. Они были мрачными, горестными и… напуганными?
   Констанс протянула ему правую руку.
   – Лейтенант д’Агоста, – сказала она спокойным голосом.
   Д’Агоста взял руку, не зная, то ли пожать ее, то ли поцеловать. Не сделал ни того ни другого, и через мгновение она убрала узкую ладонь.
   Обычно Констанс была безупречно вежлива. Но сегодня она просто стояла перед д’Агостой, не предлагая сесть, не справляясь о его здоровье. Казалось, она пребывала в нерешительности. И д’Агоста мог понять почему. Надежда, всколыхнувшаяся было в душе, стала таять.
   – Вы ничего не слышали? – спросила она едва слышно. – Ничего?
   Д’Агоста покачал головой. Надежда ушла безвозвратно.
   Констанс чуть задержала на нем взгляд. Затем понимающе кивнула и опустила глаза, руки ее затрепетали, словно белые мотыльки.
   Так они молча стояли – то ли минуту, то ли две.
   Констанс снова подняла глаза:
   – С моей стороны глупо продолжать надеяться. Прошло полтора месяца, и хоть бы слово…
   – Знаю.
   – Он мертв, – вымолвила она еще тише.
   Д’Агоста промолчал.
   Констанс встрепенулась:
   – Это означает, что настал момент передать вам это.
   Она прошла к камину, сняла с полки маленькую сандаловую шкатулку, инкрустированную перламутром. Крошечным ключом отперла замок и, не открывая крышки, протянула шкатулку д’Агосте:
   – Я слишком долго оттягивала этот момент. Думала, он еще вернется.
   Д’Агоста смотрел на шкатулку. Она показалась ему знакомой: где же он видел ее раньше? Спустя мгновение сообразил: он видел ее в этом же доме, в этой самой комнате, в прошлом октябре. Тогда он вошел в библиотеку и увидел, что Пендергаст что-то пишет. Спецагент сунул записку именно в эту шкатулку. Произошло это накануне их судьбоносной поездки в Италию. В тот вечер Пендергаст рассказал ему о своем брате Диогене.
   – Возьмите, лейтенант, – сказала Констанс дрогнувшим голосом.
   – Простите.
   Д’Агоста осторожно взял шкатулку. Внутри лежал сложенный пополам листок бумаги.
   Менее всего хотелось д’Агосте вынуть этот листок. Преодолевая себя, он развернул бумагу и начал читать.
   Мой дорогой Винсент!
   Если вы сейчас читаете это письмо, значит я мертв. Это означает также, что я умер, прежде чем осуществил задачу, которую по праву должен был исполнить именно я, а не кто-то другой. Задача эта – помешать моему брату Диогену сделать то, что он называл «совершенным» преступлением.
   Мне хотелось бы побольше рассказать вам об этом преступлении, однако все, что я знаю, – это то, что он планировал его многие годы. Он хочет, чтобы оно стало апофеозом его преступной деятельности. Осуществи он его, и мир содрогнется. Диоген – человек необычный, и мелкомасштабное преступление его не устроит.
   Боюсь, Винсент, что задача остановить Диогена перейдет к вам. Не могу описать, как сильно об этом сожалею. Не пожелал бы такого своему злейшему врагу, что уж говорить о человеке, которого считаю своим лучшим другом. Однако этого никто лучше вас исполнить не сможет. Угроза Диогена слишком неопределенна, и потому с ней нельзя обратиться к ФБР или другой силовой организации, тем более что несколько лет назад он инсценировал собственную смерть. Наилучший шанс предотвратить преступление может быть у одного верного человека, и этот человек – вы.
   Диоген прислал мне письмо, в котором сообщил дату 28 января – день, в который он намерен совершить свое преступление. Я, однако, не могу отнестись к этому с полным доверием: дата может ничего не означать. Диоген – человек непредсказуемый.
   Придется вам взять отпуск в полиции Саутгемптона или там, где в настоящий момент вы служите. Без этого не обойтись. Получите побольше информации от детектива капитана Лоры Хейворд, однако для ее же блага постарайтесь не вмешивать ее в это дело. Диоген – эксперт в полицейских расследованиях, и любая информация, оставленная на месте преступления, – если предположить, избави боже, что вы не успеете остановить его, – несомненно, направит полицию по ложному следу. Хейворд, как ни умна, все же не ровня моему брату.
   Я оставил отдельное письмо Констанс, она знает все подробности этого дела. Она будет управлять моим домом и вести финансы. Она немедленно переведет на ваш банковский счет 500 000 долларов, и вы будете распоряжаться ими по своему усмотрению. Рекомендую воспользоваться ее бесценными талантами в области поисковой работы, хотя по очевидным причинам прошу исключить ее из непосредственного преследования преступника. Она ни в коем случае не должна выходить из дома. Вы обязаны приглядывать за ней. Она все еще очень слаба, и духовно, и физически.
   В качестве первого шага вам следует нанести визит моей двоюродной бабушке Корнелии. Она содержится в больнице на Малом Губернаторском острове. Диогена она знала еще мальчиком, а потому сможет дать вам информацию и о нем, и о семье. Отнеситесь и к информации, и к ней самой с большой осторожностью.
   Еще одно, последнее слово. Диоген чрезвычайно опасен. По интеллекту он равен мне, однако моральные принципы у него полностью отсутствуют. К тому же ему повредила перенесенная в детстве болезнь. Его подстегивает бесконечная ненависть ко мне и презрение к человечеству. Не привлекайте к себе его внимания раньше, чем следует. Будьте бдительны.
   Прощайте, мой друг. Желаю удачи.
Алоизий Пендергаст.
   Д’Агоста поднял глаза:
   – Двадцать восьмого января? Господи, осталась всего неделя.
   Констанс лишь кивнула головой.

Глава 4

   Закрой она глаза, и запах, присущий этому месту, тотчас подсказал бы, что она в музее: пахло средством от моли, старой мастикой и едва заметным разложением. Она шла по огромному коридору пятого этажа, мимо дубовых кабинетных дверей, к каждой из которых была прикреплена табличка с именем куратора в рамке из золотых листьев. Удивительно, как мало прибавилось новых имен. За шесть лет в мире произошло столько изменений, а здесь, в музее, время будто замедлило свой ход.
   Она была встревожена – более, чем хотела себе в том признаться, – тем, как почувствует себя в музее по прошествии нескольких лет, после перенесенных ею ужасных событий. Эта тревога и откладывала ее решение вернуться. Но после первых сумбурных дней она вынуждена была признать, что старые страхи почти исчезли из этого места. С годами ее ночные кошмары, чувство незащищенности ослабели. Страшные переживания стали историей, а музей по-прежнему был удивительным – готический замок бробдингнеговских пропорций, с замечательными эксцентричными людьми. А что уж говорить об экспонатах, странных и поражающих воображение! Самая большая в мире коллекция трилобитов. «Сердце Люцифера», самый драгоценный бриллиант. Сломанный зуб, самая большая и прекрасно сохранившаяся окаменелость.
   Тем не менее в подвальные помещения музея она старалась не спускаться. И не леность заставляла ее ограничивать количество вечеров, в которые она работала после закрытия музея для посетителей.
   Она вспомнила, как еще студенткой-выпускницей впервые, в августе, шла по этому коридору. Выпускники в градации музейных работников были на самом низком уровне: их не то чтобы презирали, их попросту не видели. Она не обижалась: каждому когда-то пришлось через это пройти. Тогда она была никем – «вы» или, в лучшем случае, «мисс».
   Как же все изменилось. Теперь она была доктором, иногда ее даже называли профессором. Имя ее появлялось в печати с перечнем титулов: старший научный сотрудник, адъюнкт-профессор этнофармакологии, а теперь и главный редактор «Музееведения» – самый последний ее титул, полученный всего три недели назад. Хотя она всегда говорила себе, что титулы ничего не значат, обретя их, она вдруг испытала удовлетворение. Профессор… В звучании этого слова была приятная округлость, особенно когда оно слетало с губ замшелых старых кураторов, которые шесть лет назад не желали уделить ей несколько минут своего драгоценного времени. Сейчас они сами устремлялись ей навстречу, интересовались ее мнением либо пытались всучить свои монографии. Хотя бы в это утро – не кто иной, как глава отдела антропологии и ее официальный начальник Хьюго Мензис озабоченно расспрашивал ее о теме дискуссии на предстоящем собрании американских антропологов.
   Да, приятные перемены, ничего не скажешь.
   Кабинет директора находился в конце коридора. Она постояла перед большой дубовой дверью, потемневшей за сотню лет. Подняла руку и тут же опустила, внезапно ощутив нервную дрожь. Сделала глубокий вдох. Она счастлива была вернуться в музей и в то же время сомневалась: затевая трудовой спор, не совершает ли она серьезной ошибки. Тут же напомнила себе, что трудовой спор был ей навязан и, как редактор «Музееведения», она обязана отстаивать свои права. Если же уклонится, немедленно потеряет доверие. Еще того хуже: будет сама себя презирать.
   Она стукнула по дубовой двери – один раз, другой, третий, каждый раз сильнее предыдущего.
   Мгновение тишины. Затем дверь открыла миссис Сёрд, сухощавая и деловитая секретарша директора музея. Пронзительные голубые глаза быстро оглядели Марго с ног до головы. Миссис Сёрд пропустила ее в приемную.
   – Доктор Грин? Доктор Коллопи ждет вас. Можете войти.
   Марго приблизилась к внутренней двери (она была еще темнее и массивнее наружной), взялась за холодную как лед медную ручку, повернула ее. Хорошо смазанные петли позволили двери беззвучно открыться.
   За огромным столом работы девятнадцатого века под большим полотном с изображением водопада Виктория сидел Уотсон Коллопи, директор Нью-Йоркского музея естественной истории. Он поспешно поднялся. На красивом лице играла любезная улыбка. На директоре были темно-серый костюм старомодного покроя, накрахмаленная белая рубашка и ярко-красная бабочка.
   – А, Марго. Как хорошо, что вы пришли. Присаживайтесь, пожалуйста.
   «Как хорошо, что вы пришли». Эта фраза прозвучала для нее, как судебная повестка.
   Коллопи обошел стол и указал на кожаное кресло, составлявшее часть гарнитура и стоявшее среди таких же кресел перед мраморным камином. Марго села, Коллопи уселся напротив нее.
   – Чего желаете? Кофе, чай, минеральная вода?
   – Благодарю вас, ничего не надо, доктор Коллопи.
   Он откинулся на спинку кресла, небрежно закинул ногу на ногу.
   – Нам так приятно, Марго, видеть вас снова в музее, – сказал он, растягивая слова на манер старого светского обитателя Нью-Йорка. – Я в восторге оттого, что вы согласились стать редактором «Музееведения». Мы очень рады, что сумели переманить вас с прежнего места работы. Научные работы, что вы опубликовали, произвели на нас огромное впечатление, и ваш опыт здесь, в этнофармакологии, сделал вас бесспорным кандидатом.
   – Благодарю вас, доктор Коллопи.
   – Как ваши впечатления? Все ли устраивает?
   Голос его звучал мягко, доброжелательно.
   – Все хорошо, благодарю.
   – Рад слышать. «Музееведение» – старейший журнал в своей области. Он выходит без перерыва с тысяча восемьсот девяносто второго года и пользуется большим уважением. Вы взяли на себя огромную ответственность, Марго.
   – Надеюсь поддержать традиции.
   – И мы на это надеемся.
   Он задумчиво погладил коротко стриженную седую бородку.
   – Одна из вещей, которыми мы гордимся, – это уверенный и независимый голос редактора «Музееведения».
   – Да, – сказала Марго.
   Он знала, куда он клонит, и подготовилась.
   – Музей никогда не позволял себе оспаривать мнение редактора, высказанное в «Музееведении», и мы не намерены делать это в дальнейшем. Мы свято чтим независимость журнала.
   – Рада это слышать.
   – С другой стороны, нам бы не хотелось, чтобы «Музееведение» превратилось в… как бы это сказать? В орган политических комментариев.
   То, как он это произнес, совершенно изменило значение слова.
   – Вместе с независимостью приходит ответственность. В конце концов, «Музееведение» выходит под эгидой Нью-Йоркского музея естественной истории.
   Говорил он по-прежнему тихо, однако тон сделался резким. Марго выжидала. Лучше проявить выдержку и профессионализм. Вообще-то, ответ она уже приготовила, даже написала его на листочке и заучила, а потому могла гладко изложить свои мысли. Тем не менее для нее было важно дать Коллопи высказаться.
   – Потому-то прежние редакторы «Музееведения» всегда крайне осторожно обращались с данной им редакционной свободой.
   Он выжидательно замолчал.
   – Вы, должно быть, имеете в виду редакторскую колонку, которую я собираюсь опубликовать, – об удовлетворении просьбы индейцев тано.
   – Совершенно верно. На прошлой неделе в музей пришло письмо от племени. Индейцы просят вернуть им маски Великой кивы. Правление попечителей этот вопрос пока не обсуждало. Музей не успел даже проконсультироваться с юристами. Не будет ли преждевременным высказывание о том, чего еще не начали обсуждать? Особенно в вашем положении: ведь вы только-только вступили в должность.
   – Мне кажется, что в этом вопросе ничего спорного нет, – спокойно заметила Марго.
   Коллопи откинулся на спинку кресла, и на лице его появилась снисходительная улыбка.
   – Напротив, Марго, это вопрос чрезвычайно спорный. Маски хранились в музейной коллекции сто тридцать пять лет. Вот и сейчас они должны стать главным экспонатом нашей экспозиции. Такого крупного показа у нас уже шесть лет не было.
   Повисла тяжелая пауза.
   – Естественно, – продолжил Коллопи, – я вовсе не собираюсь просить вас менять редакторскую установку. Просто решил подсказать, что есть несколько фактов, о которых вы не знаете.
   Он нажал почти незаметную кнопку на своем столе и сказал в такой же невидимый микрофон:
   – Пожалуйста, дело, миссис Сёрд.
   Через мгновение появилась секретарша со старинной папкой в руке. Он поблагодарил ее, глянул на папку и протянул ее Марго.
   Папка была очень старая и ветхая, сильно пахла пылью и сухой гнилью. Марго осторожно ее открыла. Внутри лежало несколько листов бумаги с рукописным контрактом. Почерк тонкий, неразборчивый, начертание букв говорило о том, что документ составлен в середине девятнадцатого века. Имелось и несколько рисунков.
   – Это оригинальный договор о передаче масок Великой кивы, тех самых, которые вы так стремитесь передать индейцам тано. Вы видели этот документ?
   – Нет, но…
   – Возможно, вам следовало бы посмотреть его, прежде чем сочинять редакторскую статью. Сначала документ о продаже: за маски заплатили двести долларов – огромная сумма для тысяча восемьсот семидесятого года. Музей платил за маски не бусами и безделушками, а настоящими деньгами. Второй документ – контракт. Значок «X» внизу означает подпись вождя племени Великой кивы, того человека, что продал маски Кендаллу Своупу, музейному антропологу. Третий документ – копия благодарственного письма, которое музей написал вождю. Индейский посредник прочитал его вождю. Музей обещал, что маски будут в полной сохранности.
   Марго смотрела на древние бумаги. Она каждый раз изумлялась тому, как бережно относился музей ко всему, в особенности к документам.
   – Дело в том, Марго, что музей приобрел эти маски с наилучшими намерениями. Мы заплатили за них достойную сумму. Мы храним их почти полтора столетия, и они у нас в прекрасном состоянии. Кроме того, они в числе самых знаменитых экспонатов, принадлежавших некогда американским аборигенам. На них приходят смотреть тысячи людей, возможно, благодаря этим маскам у них просыпается желание стать антропологами или археологами. За прошедшие сто тридцать пять лет ни разу ни один человек из племени тано не пожаловался и не обвинил музей в незаконном приобретении масок. Не кажется ли вам несправедливым внезапное требование вернуть их обратно? Причем не когда-нибудь, а перед самой выставкой, когда к маскам привлечено особое внимание?
   – Согласна, это не слишком справедливо, – ровным голосом сказала Марго.
   Широкая улыбка осветила лицо Коллопи.
   – Я знал, что вы поймете.
   – Однако это обстоятельство не меняет моей позиции.
   В комнате как будто стало холоднее.
   – Прошу прощения?
   Настало время для ее речи.
   – Ничто в представленных вами документах не меняет фактов. Все очень просто. Начать с того, что маски – не собственность вождя. Они принадлежали всему племени Великой кивы. Представьте себе священника, который вздумал бы продать церковные реликвии. По закону вы не имеете права продать то, что вам не принадлежит. Документы в папке не могут быть признаны законными. Более того, покупая маски, Кендалл Своуп все прекрасно понимал. Это явствует из книги «Обряды тано», которую он написал. Он знал, что вождь не имел права продавать их. Он знал, что маски являются священными составляющими обряда Великой кивы и никогда не должны покидать племя. Он даже признает, что вождь был мошенником. Обо всем этом он написал в «Обрядах тано».
   – Марго…
   – Позвольте мне договорить, доктор Коллопи. Речь в данном случае идет и о более важных принципах. Эти маски – священные предметы для индейцев тано. Все это признают. Их нельзя перемещать, нельзя переделать. Тано верят, что каждая маска обладает живой душой. И это не пустые заявления, а искренние и глубокие религиозные убеждения.
   – И это через сто тридцать пять лет? Позвольте, почему за все это время мы не слышали от них ни слова протеста?
   – Тано не знали, где находятся маски, пока не прочитали о предстоящей выставке.
   – Я просто не могу поверить в то, что все эти годы они оплакивали утрату масок. Они давно о них забыли. Все это слишком удобно, Марго. Маски эти стоят пять, а то и десять миллионов долларов. Их волнуют деньги, а не религия.
   – Это не так. Я с ними говорила.
   – Вы… говорили с ними?
   – Конечно. Я ездила к ним и говорила с правителем тано, Пуэбло.
   На мгновение с Коллопи слетела маска неумолимости.
   – Это может вызвать серьезные юридические осложнения и весьма нежелательные последствия.
   – Я просто исполнила свою обязанность: как редактор «Музееведения», я должна была проверить факты. Тано все помнят, они ничего не забыли. Как явствует из ваших же документов, этим маскам было почти семьсот лет, когда музей приобрел их в собственность. Поверьте, тано скорбят о своей потере.
   – Они не смогут обеспечить надлежащий уход. Тано не располагают возможностями, которые есть у нас.
   – Прежде всего, маски не следовало выкупать у племени. Это не «музейные экспонаты», это – живая часть религии тано. Вы думаете, мощам святого Петра под ватиканским собором обеспечен «надлежащий уход»? Маски принадлежат племени, какими бы ни были в тех краях климатические условия.
   – Вернув маски, мы создадим опасный прецедент. К нам обратятся с требованиями все индейские племена Америки.
   – Возможно. Однако этот аргумент не выдерживает критики. Возвращение масок владельцам – справедливый поступок. Вы это знаете, и я собираюсь написать об этом в своей колонке.
   Она примолкла, осознав, что вышла за рамки и повысила голос.
   – И это мое окончательное независимое редакторское мнение, – прибавила она уже спокойнее.

Глава 5

   Но это, думал д’Агоста, приближаясь к дверям, в стиле капитана. Капитан Синглтон был редчайшим экземпляром полицейского, честно поднявшегося по служебной лестнице. Свою репутацию он заработал не лизоблюдством, а настоящей опасной полицейской работой. Он жил и дышал лишь одним: хотел очистить улицы от преступников. Возможно, это был самый трудолюбивый коп, которого знал д’Агоста, за исключением Лоры Хейворд. Д’Агосте приходилось работать у некомпетентных кабинетных начальников, и этот печальный опыт побуждал его еще больше уважать профессионализм Синглтона. Он чувствовал, что и босс его уважает, а для д’Агосты это многое значило.
   Все это еще больше затрудняло то, что он вознамерился сейчас сделать.
   Дверь Синглтона, как обычно, была открыта нараспашку. Он не собирался ограничивать доступ – каждый коп, пожелавший к нему зайти, мог сделать это в любое время. Заглянув в комнату, д’Агоста постучал в дверь. Синглтон стоял возле стола и говорил по телефону. Этот человек, похоже, никогда не сидел, даже за письменный стол не садился. Ему было под пятьдесят – высокий, худощавый, телосложение пловца (каждое утро в шесть часов он проплывал заданное количество кругов). Лицо у него было продолговатое, нос орлиный. Раз в две недели он стриг черные с проседью волосы у страшно дорогого парикмахера в нижнем этаже отеля «Карлайл». Выглядел всегда безупречно, словно кандидат в президенты.
   Синглтон, сверкнув зубами, улыбнулся д’Агосте и жестом пригласил войти.
   Д’Агоста повиновался. Синглтон указал на стул, но д’Агоста покачал головой. Неутомимая энергия капитана подействовала и на него: ему не захотелось садиться.
   Судя по всему Синглтон говорил с сотрудником полицейского управления, отвечавшим за связи с общественностью. Тон разговора был вежливым, но д’Агоста знал, что внутри у капитана все кипит: его интересовала настоящая полицейская работа, а не пиар. Он ненавидел само это понятие и говорил д’Агосте: «Либо вы ловите преступника, либо нет. К чему рассказывать сказки?»
   Д’Агоста оглянулся. Обстановка в кабинете была минималистская, почти безликая. Ни семейных фотографий, ни обязательного снимка, запечатлевшего капитана, пожимающего руку мэру или комиссару. Синглтон был в числе полицейских, получивших самое большое количество наград за оперативную работу, но ни одной грамоты на стене не было. На столе лежала стопка бумаг, на полке – пятнадцать-двадцать скоросшивателей. На другой полке д’Агоста разглядел справочники по судопроизводству и криминальному расследованию, полдюжины потрепанных книг по юриспруденции.
   Облегченно вздохнув, Синглтон повесил трубку.
   – Черт возьми, – сказал он, – мне кажется, я провожу больше времени в разговорах, чем в поимке плохих парней. Я бы предпочел отказаться от должности и заниматься исключительно оперативной работой.
   Он повернулся к д’Агосте, снова одарив его мимолетной улыбкой:
   – Ну что, Винни, как дела?
   – Нормально, – ответил д’Агоста, явно кривя душой.
   Дружелюбие и приветливость Синглтона делали короткий визит еще более трудным.
   Д’Агоста пришел сюда не по просьбе капитана: на участок его направил комиссар. Это обстоятельство гарантировало бы д’Агосте подозрительный, враждебный прием от других полицейских, которых он знал, например Джека Уокси. Уокси почувствовал бы угрозу, держал д’Агосту на расстоянии, старался давать ему неинтересные задания. Но Синглтон поступил совершенно противоположно. Он тепло принял д’Агосту, быстро посвятил его во все подробности и процедуры своего ведомства, даже поручил ему дело Хулигана, а на данный момент не было более важного дела, чем это.
   Хулиган никого не убил. Он даже оружием не пользовался. Но он сделал нечто, почти столь же ужасное: выставил на посмешище нью-йоркскую полицию. Вор опустошал банкоматы, после чего оголялся перед камерами наблюдения. Ну разве не повод для репортеров таблоидов повеселить публику? К этому моменту Хулиган нанес визиты одиннадцати банкоматам. Газеты крупными заголовками отмечали каждый его грабеж. Известность Хулигана возрастает – протрубила «Пост» через три дня после последнего ограбления, – зато полиция становится все незаметнее.
   – Что говорит наша свидетельница? – спросил Синглтон. – Присматривается?
   Он стоял позади стола и смотрел на д’Агосту. Глаза у капитана были пронзительные, голубые. Когда он смотрел на тебя, казалось, что ты для него – центр Вселенной, по крайней мере на данный момент. Он безраздельно отдавал тебе свое внимание. И это нервировало.
   – Ее историю проверяет видеокамера.
   – Хорошо, хорошо. Черт побери, казалось бы, в наш век цифровых технологий банки с помощью видеокамер должны обеспечивать лучшую безопасность. Похоже, наш парень в этом деле разбирается, можно предположить, что раньше он работал в охране.
   – Мы это сейчас проверяем.
   – Одиннадцать ограблений, и известно лишь то, что он белый.
   «И обрезанный», – невесело подумал д’Агоста, а вслух сказал:
   – Я распорядился, чтобы наши детективы срочно обзвонили все банки. Сейчас там устанавливают дополнительные скрытые видеокамеры.
   – А что, если преступник работает в фирме, производящей эти камеры?
   – Это мы тоже проверяем.
   – Обгоняете меня на шаг. Приятно слышать. – Синглтон подошел к стопке документов, начал просматривать их. – Этот парень действует в одном и том же районе. А значит, теперь нам следует обратить внимание на автоматы, которые он еще не взломал. Необходимо сократить перечень потенциальных мест преступления до минимума. Хорошо, что сейчас мы не имеем дела с убийствами. Винни, прошу вас подключить других сотрудников. Составьте список банкоматов, на которые может быть совершено нападение, и организуйте наблюдение. Кто знает? Возможно, нам повезет.
   Что ж, пора, подумал д’Агоста. Облизнул пересохшие губы и произнес:
   – Вообще-то, я по другому вопросу.
   Синглтон снова пронзил его внимательным взглядом. Уйдя с головой в работу, он и не догадывался, что д’Агоста пришел к нему по другому поводу.
   – В чем дело?
   – Не знаю даже, как сказать, сэр, но… я хочу попросить у вас отпуск.
   Синглтон изумленно вскинул брови:
   – Отпуск?
   – Да, сэр.
   Д’Агоста понимал, как это звучит со стороны. И хотя прорепетировал все заранее, вышло не совсем гладко.
   Синглтон задержал на нем взгляд. Он ничего не сказал, да этого и не требовалось. «Отпуск. Ты проработал здесь шесть недель и просишь отпуск?»
   – Может, я чего-то не знаю, Винни? – тихо спросил он.
   – Это семейное дело, – ответил д’Агоста после небольшой паузы.
   Он ненавидел себя за то, что заикался под взглядом Синглтона. Еще больше ненавидел за ложь. Но что, черт побери, должен был он сказать? «Извините, кэп, но мне нужен отпуск на неопределенное время, для того чтобы поймать человека, официально объявленного мертвым и чье местонахождение неизвестно. Хочу арестовать его за преступление, которого он еще не совершил». Сомнений он не испытывал, ему просто необходимо было что-то делать. Для Пендергаста это было так важно, что, сойдя в могилу, он оставил ему распоряжение. И этого было более чем достаточно. Однако чувствовал себя д’Агоста погано.
   Глаза Синглтона выражали беспокойство и задумчивость.
   – Винни, ты же знаешь, я не могу тебя отпустить.
   С горьким чувством д’Агоста понял, что будет еще тяжелее, чем он это себе представлял. Даже если придется уволиться, он пойдет на это, заплатив карьерой. Коп может уволиться только один раз.
   – Мать больна, – выговорил он. – У нее рак. Врачи полагают, что последняя стадия.
   Синглтон помолчал, обдумывая сказанное. Затем слегка покачался на каблуках.
   – Очень, очень вам сочувствую.
   Повисла еще одна пауза. Д’Агосте хотелось, чтобы раздался стук в дверь, или зазвонил телефон, или метеорит свалился на участок – все, что угодно, лишь бы отвлечь от себя внимание Синглтона.
   – Мы только что узнали, – продолжил он. – Это был шок, настоящий шок.
   Он помолчал. На сердце было тяжело. Он сказал первое, что пришло на ум, но понял вдруг, какие чудовищные слова он произнес. Его родная мать… рак… Черт побери, надо будет сходить в церковь покаяться. И позвонить маме в Веро-Бич, послать ей две дюжины роз.
   Синглтон медленно кивнул:
   – Сколько времени вам потребуется?
   – Врачи не знают. Неделя, может быть, две.
   Синглтон закивал еще медленнее. Д’Агоста чувствовал, что краснеет. Интересно, что думает капитан.
   – Ей недолго осталось, – продолжил он. – Вы знаете, как это бывает. Меня нельзя назвать примерным сыном. Я просто чувствую, что должен быть сейчас рядом с ней… как и положено сыну, – неловко заключил он. – Можете вычесть эти дни из моего очередного отпуска.
   Синглтон внимательно выслушал его, но на этот раз не кивнул.
   – Конечно, – сказал он.
   Он долго не сводил глаз с д’Агосты. Взгляд его, казалось, говорил: «У многих людей больные родители и личные трагедии. Но они профессионалы. Чем же ты от них отличаешься?» Оторвав наконец взгляд, отвернулся, взял со стола стопку бумаг.
   – Хулиганом займутся Мерсер и Сабриски, – бросил он сухо через плечо. – Берите столько дней, сколько потребуется, лейтенант.

Глава 6

   Д’Агоста мрачно смотрел вперед с переднего пассажирского сиденья, держась за дверную ручку, а служебный автомобиль Лоры Хейворд подпрыгивал и качался на неровной однополосной дороге. Передние фары рассеивали тьму, освещая путь и выстроившиеся по обе стороны голые каштаны.
   – Кажется, одну рытвину ты пропустила, – сказал он.
   – Не надо печалиться. Скажи лучше: ты объявил Синглтону, что у твоей мамы рак?
   Д’Агоста вздохнул:
   – Это была первая вещь, что пришла мне в голову.
   – О господи, Винни. Ведь мать Синглтона умерла от рака. И знаешь что? На работе он ни дня не пропустил. Похороны назначил на воскресенье. Все знают об этой истории.
   – А я не знал.
   Д’Агоста поморщился, вспоминая, что сказал капитану в то утро: «Вы знаете, как это бывает. Меня нельзя назвать примерным сыном. Я просто чувствую, что должен быть сейчас рядом с ней… как и положено сыну». Лучше не скажешь, Винни.
   – И я все еще не могу поверить, что ты берешь отпуск для того, чтобы изловить брата Пендергаста, и все из-за этого письма. Не пойми меня неправильно: никто не уважал Пендергаста больше меня. Он был самым блестящим сотрудником правоохранительных органов из всех, кого я встречала. Но у него была фатальная слабость, Винни, и ты знаешь, в чем она заключалась. Он не уважал законы. Он считал, что стоит выше всех нас, связанных правилами и обязательствами. И я не хочу, чтобы ты пошел по тому же пути.
   – Я по этому пути идти не собираюсь.
   – Поиск брата Пендергаста выходит за рамки закона. Это даже не смешно. Я имею в виду твой план – найти Диогена.
   Д’Агоста не ответил. До плана было еще далеко.
   Автомобиль содрогнулся: передняя левая шина попала в яму.
   – Ты уверен, что мы едем правильно? – спросила она. – Не могу поверить, что там есть больница.
   – Мы едем правильно.
   Впереди проступили смутные очертания. По мере приближения автомобиля эти тени превратились в кованую металлическую ограду с острыми наконечниками. Основанием для ограды служила десятифутовая стена, выложенная из кирпича, поросшего мхом. Седан остановился возле старинной сторожки перед закрытыми воротами. На воротах табличка: «Больница „Маунт-Мёрси“ для душевнобольных преступников».
   Появился охранник с фонариком в руке. Д’Агоста перегнулся через Хейворд, показал значок:
   – Лейтенант д’Агоста. У меня договоренность о встрече с доктором Остромом.
   Человек вернулся в сторожку, проверил отпечатанный список. Мгновение спустя ворота медленно, со скрипом отворились. Хейворд выехала на мощеную дорожку к дряхлому строению, его башни наполовину скрывал туман. Д’Агоста разглядел на черном фоне ряды обломанных зубцов.
   – О господи! – сказала Хейворд, глядя в ветровое стекло. – Неужто здесь находится двоюродная бабушка Пендергаста?
   Д’Агоста кивнул:
   – Очевидно, это место предназначалось для миллионеров, больных туберкулезом. Теперь здесь находятся преступники, которых не посадили в тюрьму в связи с их невменяемым состоянием.
   – Что именно она совершила?
   – Констанс сказала, что она отравила всю семью.
   Хейворд вскинула на него глаза:
   – Собственную семью?
   – Мать, отца, мужа, брата и двух детей. Она решила, что они одержимы дьяволом. Или, возможно, в них вошли души солдат-янки, застреленных ее отцом. Трудно сказать. Как бы то ни было, постарайся держаться от нее подальше. У нее талант по части приобретения бритвенных лезвий, которые она прячет в своей одежде. В последние двенадцать месяцев к ней приставили двух санитаров.
   – Не слабо.
   В здании больницы «Маунт-Мёрси» пахло медицинским спиртом и влажным камнем. Под грязноватой краской д’Агоста все еще различал остатки красивого здания с резными деревянными потолками, панелями на стенах, мраморными – сейчас сильно изношенными – полами.
   Доктор Остром поджидал их в специальном помещении для свиданий с пациентами на втором этаже. Это был высокий мужчина в безупречно белом халате. Даже не начав говорить, он производил впечатление человека, которому предстоят куда более важные дела, чем незапланированная беседа. Оглядев комнату, д’Агоста заметил, что в этом не загруженном мебелью помещении все – стол, пластиковые стулья, бытовая техника – было либо привинчено к полу, либо упрятано под стальную сетку.
   Д’Агоста представил Острому себя и Хейворд. Врач вежливо кивнул, но пожимать им руки не стал.
   – Вы пришли повидать Корнелию Пендергаст, – сказал он.
   – По просьбе ее двоюродного внука.
   – И вам известны… гм, специальные требования, необходимые для такого визита?
   – Да.
   – Держитесь от нее подальше. Не делайте неожиданных движений. Ни в коем случае не притрагивайтесь к ней и не позволяйте ей прикасаться к вам. Вам разрешается провести рядом с ней несколько минут, не больше, иначе она возбудится. Это чрезвычайно важно: она ни в коем случае не должна волноваться. Если я замечу такие признаки, вынужден буду немедленно прекратить свидание.
   – Понимаю.
   – Она не любит принимать незнакомцев и может не захотеть говорить с вами. В этом случае я не смогу ее заставить. Даже если бы у вас был приказ…
   – Скажите ей, что я Амбергрис Пендергаст. Ее брат.
   Это имя предложила ему Констанс Грин.
   Доктор Остром нахмурился:
   – Я не одобряю обмана, лейтенант.
   – Тогда не называйте это обманом. Называйте ложью во имя спасения. Это очень важно, доктор. На карту поставлены многие жизни.
   Доктор Остром, казалось, обдумывал его слова. Потом быстро кивнул, повернулся и вышел в другую дверь, тяжелую и стальную.
   Несколько минут все было тихо. Затем откуда-то издалека послышался скандальный голос пожилой женщины. Д’Агоста и Хейворд переглянулись.
   Голос звучал все громче. Наконец стальная дверь распахнулась, и в кабинете появилась Корнелия Пендергаст.
   Вкатили ее на инвалидной коляске, обитой толстой черной резиной. Сморщенные руки дама держала на маленькой подушечке, лежащей на коленях. Коляску толкал сам Остром. Позади шли два санитара в бронежилетах. Корнелия была одета в длинное старомодное платье из черной тафты. Крошечная старушка с тоненькими, словно палочки, руками, лицо спрятано под черной траурной вуалью. Д’Агосте казалось немыслимым, что это хрупкое существо недавно порезало двух санитаров. Коляска остановилась, и поток ругательств прекратился.
   – Поднимите вуаль, – скомандовала она.
   Ее южный выговор отличался аристократичностью, модуляции – почти британские.
   Один из санитаров подошел – не слишком близко – и осторожно снял с нее вуаль затянутой в перчатку рукой. Бессознательно д’Агоста подался вперед, с любопытством вгляделся.
   Корнелия Пендергаст тоже смотрела на него во все глаза. Личико хищное, кошачье, глаза – бледно-голубые. Испещренная пигментными пятнами кожа, как ни странно, не потеряла молодой блеск. Сердце д’Агосты сильно забилось. В ее внимательном взгляде, очертаниях скул и подбородка он вдруг увидел сходство с исчезнувшим другом. Сходство было бы еще заметнее, если бы не читавшееся в глазах безумие.
   На мгновение в комнате стало абсолютно тихо. Корнелия не отрывала от него глаз, и д’Агоста испугался, что она уличит его во лжи.
   Однако она улыбнулась:
   – Дорогой брат. Как любезно с твоей стороны приехать ради меня издалека. Тебя, противный братец, так долго не было. Да нет, я тебя, конечно же, не виню, просто здесь, на севере, я еле уживаюсь с варварами-янки. – Корнелия хохотнула.
   «О’кей», – мысленно произнес д’Агоста. Констанс рассказывала ему, что Корнелия живет в выдуманном мире, верит в то, что находится в одном из двух мест: то ли в Рейвенскрае, имении мужа, расположенном к северу от Нью-Йорка, то ли в старом особняке семейства Пендергаст в Новом Орлеане. Сегодня, очевидно, она пребывала в Рейвенскрае.
   – Приятно увидеться с тобой, Корнелия, – осторожно ответил д’Агоста.
   – А что за красивая дама рядом с тобой?
   – Это Лора, моя… жена.
   Хейворд стрельнула в него глазами.
   – Как замечательно! Я всегда думала, когда же ты наконец женишься. Давно пора пустить в род Пендергастов свежую кровь. Могу я вам предложить что-нибудь? Чаю? Или лучше твой любимый мятный джулеп?
   Корнелия глянула на санитаров, стоявших как можно дальше от женщины. Они не пошевелились.
   – Нам ничего не надо, спасибо, – сказал д’Агоста.
   – Ну что ж, пожалуй, так будет лучше. В последнее время у нас ужасная прислуга.
   Она махнула рукой в направлении санитаров, а те буквально подпрыгнули. Тогда она подалась вперед, словно бы собираясь сказать что-то конфиденциальное:
   – Завидую вам. Жизнь на юге куда лучше. Здешние люди стыдятся быть в услужении.
   Д’Агоста сочувственно покивал, и ему показалось, что он очутился в странном нереальном мире. Перед ним сидела элегантная старая женщина, дружелюбно беседующая с братом, которого отравила почти сорок лет назад. Он не знал, как вести себя дальше. Вспомнил, что Остром просил его не затягивать встречу. Лучше сразу перейти к делу.
   – Как поживает семья? – спросил он.
   – Я никогда не прощу мужа за то, что он притащил нас в это отвратительное место. Здесь не только климат ужасный, но и культура на страшно низком уровне. Единственное утешение – мои милые дети.
   От ласковой улыбки, сопровождавшей эти слова, у д’Агосты мороз пробежал по коже. Интересно, подумал он, видела ли она, как они умирали.
   – Соседи, конечно же, для меня не компания. В результате я все время одна. Ради здоровья пытаюсь ходить пешком, но воздух такой сырой, что долго не нагуляешься. Я побледнела и похожа на привидение. Посмотри сам.
   И она подняла с подушки тонкую бледную руку.
   Бессознательно д’Агоста сделал шаг вперед. Остром нахмурился и сделал знак, чтобы тот оставался на месте.
   – А как поживают остальные члены семьи? – спросил д’Агоста. – Я долгое время не общался с… нашим племянником.
   – Алоизий время от времени меня навещает. Когда ему требуется совет.
   Она снова улыбнулась, и глаза ее заблестели:
   – Он такой хороший мальчик. Внимателен к старшим. Не то что другой.
   – Диоген, – подсказал д’Агоста.
   Корнелия кивнула:
   – Диоген. – Она вздрогнула. – С самого рождения он был другим. А затем еще и болезнь… и эти странные глаза. – Она помолчала. – Ты ведь знаешь, что о нем говорили?
   – Скажи мне.
   – Да что же ты, Амбергрис, неужели забыл?
   В этот неловкий момент д’Агосте показалось, что лицо старухи приняло скептическое выражение. Впрочем, оно тут же исчезло. Корнелия задумалась.
   – Род Пендергастов помечен уже несколько столетий. Слава богу, у меня и у тебя, Амбергрис, все в порядке.
   Старуха на мгновение благодарно замолчала и вновь заговорила:
   – Маленький Диоген отмечен был с самого начала. Вот уж, как говорится, плохое семя. После внезапной болезни темная сторона нашего рода расцвела в нем в полной мере.
   Д’Агоста молчал, не решаясь ничего сказать. Минуту спустя Корнелия пошевелилась и продолжила:
   – Мизантроп с самого детства. Разумеется, оба мальчика были замкнуты – это же Пендергасты, – и все же с Диогеном было по-другому. У маленького Алоизия был близкий друг, его ровесник. Он стал знаменитым художником. Алоизий много времени проводил на реке, среди каджунов[8] и других людей такого рода, против чего я, естественно, возражала. А у Диогена вообще не было друзей. Ни одного. Ты же помнишь, никто из детей не хотел с ним играть. Они до смерти боялись его. Болезнь все только усугубила.
   – Болезнь?
   – Очень неожиданная. Говорили, что это скарлатина. Тогда один его глаз и поменял цвет, стал сизо-голубым.
   Она содрогнулась.
   – Алоизий был совсем другим. Бедного мальчика вечно задирали. Тебе ли не знать, что мы, Пендергасты, постоянно являлись объектом насмешек обычных людей. Помнится, Алоизию было десять лет, когда он начал посещать странного человека, жившего на Бурбон-стрит. Этот тибетец был самым необычным его знакомцем. Он научил его всей своей тибетской белиберде… ну, ты знаешь, непроизносимое название, чанг или чунг, что-то в этом роде. Он научил Алоизия и особым приемам борьбы. С тех пор его больше никто не задирал.
   – Но на Диогена-то хулиганы никогда не нападали.
   – У детей на этот счет есть шестое чувство. И подумать только: ведь Диоген был младше и меньше Алоизия.
   – А как братья ладили друг с другом? – спросил д’Агоста.
   – Амбергрис, ты, похоже, с возрастом стал забывчивым. Неужели не помнишь, как Диоген ненавидел старшего брата? Диоген никогда никого не любил – за исключением матери, конечно, – хотя Алоизию он отвел особое место. Особенно после своей болезни.
   Она помолчала, безумные глаза затуманились, она словно бы вглядывалась в прошлое.
   – Ну а любимую мышь Алоизия ты, я надеюсь, не забыл?
   – Нет, конечно.
   – Он назвал ее Инцитатус в честь любимого коня Калигулы. В это время он читал Светония и ходил повсюду с мышью на плече, распевая: «Да здравствует прекрасная мышь цезаря, Инцитатус!» Я страшно боюсь мышей, ты же помнишь, но эта была маленькой, беленькой, дружелюбной и спокойной, так что я ее терпела. Алоизий был с ней очень нежен. Каким только трюкам он ее не научил! Мышь могла ходить на задних лапках и выполнять десятки различных команд. Она могла, например, принести тебе мячик для пинг-понга или подкидывать его на носу, как это делают дрессированные тюлени. Помню, дорогой, ты сам тогда очень смеялся. Я боялась даже, что ты надорвешь живот.
   – Да, припоминаю.
   Корнелия помолчала. Даже бесстрастные стражи начали к ней прислушиваться.
   – И однажды утром маленький Алоизий проснулся и обнаружил, что в ногах его кровати установлен деревянный крест. Маленький такой, не более шести дюймов в высоту. Сделан отменно, с любовью. И на нем был распят Инцитатус.
   Д’Агоста заметил, что у Лоры Хейворд невольно прервалось дыхание.
   – Никто не стал задавать вопросов. Все знали, кто это сделал. Это событие изменило Алоизия. С тех пор он больше не заводил домашних животных. А что до Диогена, то это распятие было лишь началом его экспериментов над животными. Начали пропадать кошки, собаки и даже домашняя птица и скот. Вспоминаю один особенно неприятный инцидент с соседской козой…
   Рассказ Корнелии на этом остановился. Она стала едва слышно смеяться. Продолжалось это довольно долго. Доктор Остром встревожился, нахмурившись, взглянул на д’Агосту и указал на часы.
   – Когда ты в последний раз видела Диогена? – быстро спросил д’Агоста.
   – Через два дня после пожара, – ответила старуха.
   – Пожара, – повторил д’Агоста, стараясь, чтобы сказанное им слово не прозвучало как вопрос.
   – Ну конечно, пожара, – взволновалась вдруг Корнелия. – Когда же еще? Этот ужасный, ужасный пожар уничтожил семью, после чего муж привез меня с детьми в этот гадкий особняк. Увез из Нового Орлеана.
   – Думаю, нам пора, – сказал доктор Остром и кивнул санитарам.
   – Расскажи мне о пожаре, – настойчиво сказал д’Агоста.
   Лицо старой женщины, ставшее почти свирепым, вдруг приняло горестное выражение. Нижняя губа задрожала, руки задергались. Д’Агоста не мог не поразиться такой быстрой смене настроений.
   – Послушайте, – попробовал вмешаться доктор Остром.
   Д’Агоста поднял руку:
   – Пожалуйста, еще минуту.
   Обернувшись он увидел, что Корнелия смотрит прямо на него.
   – Это суеверная, ненавистная, невежественная толпа. Они сожгли наш родовой дом. Да падет на них и на их детей проклятие Люцифера. Алоизию в то время было двадцать лет, и он был в Оксфорде. Зато в ту ночь дома был Диоген. Он видел, как его мать и отец сгорели заживо. Не забуду выражения его лица, когда полиция потащила его из подвала, куда он спрятался… – Она содрогнулась. – Два дня спустя вернулся Алоизий. Мы тогда были с родственниками в Батон-Руже. Помню, что Диоген позвал брата в другую комнату и запер дверь. Они говорили не более пяти минут. Когда Алоизий вышел, лицо его было белым как полотно. А Диоген тут же вышел из дома и исчез. С собой он ничего не взял, даже смены белья. Больше я его никогда не видела. Изредка до нас доходили вести – мы слышали о нем от семейных банкиров и поверенных либо нам сообщали о нем в письме. Потом – полная неизвестность, пока мы не узнали о его смерти.
   Все молчали. Горестное выражение покинуло лицо Корнелии, теперь она была спокойна, собранна.
   – Думаю, самое время для мятного джулепа, Амбергрис. – Она обернулась и резко сказала: – Джон, будь любезен, три мятных джулепа. Хорошо охлажденных. Возьми лед из ледника. Он гораздо слаще.
   Остром властно вмешался:
   – Прошу прощения, вашим гостям пора уезжать.
   – Жаль.
   Санитар принес пластиковую чашку с водой. Осторожно протянул ее старухе. Она взяла чашку сморщенной рукой.
   – Довольно, Джон. Ты уволен.
   Затем Корнелия обернулась к д’Агосте:
   – Ну как тебе не стыдно, Амбергрис. Ты уезжаешь, а старая женщина вынуждена будет пить одна.
   – Мне было приятно повидаться с тобой, – сказал д’Агоста.
   – Надеюсь, ты и твоя красивая жена навестите меня еще раз. Мне всегда было приятно видеть тебя… братец.
   Она обнажила зубы в полуулыбке, полуоскале. Подняла пятнистую руку и опустила на лицо черную вуаль.

Глава 7

   В одном из помещений старинного особняка на Риверсайд-драйв, 891, часы пробили полночь. Их глубокий, колокольный звон приглушали плюшевые драпировки и гобелены библиотеки. Д’Агоста отодвинулся от стола и, потянувшись в кожаном кресле, кончиками пальцев размял поясницу. Библиотека на этот раз была куда уютнее: из камина доносилось веселое потрескивание, огонь облизывал поленья, лежащие на кованой подставке, а свет десятка ламп золотил отдаленные углы комнаты. Подле огня Констанс читала поэму Спенсера «Королева фей», потягивая травяной отвар из фарфоровой чашки. Проктор, не забывший вкусов д’Агосты, несколько раз появлялся в комнате, заменяя недопитые бокалы теплого «Будвайзера» охлажденным пивом.
   Констанс подготовила все собранные Пендергастом материалы, в той или иной степени касавшиеся Диогена. Д’Агоста целый вечер их изучал. В знакомой комнате, пахнущей кожей и горелым деревом, с книгами от пола и до потолка, д’Агосте казалось, что друг сидит рядом, помогая ему взять давно остывший след, и светлые глаза специального агента с любопытством следят за началом погони.
   Пока, правда, зацепиться было почти не за что. Д’Агоста просматривал лежащие на столе документы, вырезки, письма, фотографии, старые отчеты. Судя по всему, Пендергаст воспринял угрозу брата серьезно: документы были тщательно подобраны и снабжены комментариями. Казалось, спецагент знал, что настанет момент, когда сам он не сможет принять участия в расследовании и работу придется взять на себя другим. Он действительно сохранил все, что мог.
   За последние несколько часов д’Агоста прочитал документы дважды, а в некоторых случаях и трижды. После смерти отца и матери Диоген порвал связь с кланом Пендергастов и где-то скрывался. Почти год о нем не было ни слуху ни духу. Затем пришло письмо от семейного поверенного, в котором тот просил перевести на счет Диогена в банке Цюриха 100 000 долларов. Через год последовало аналогичное письмо с требованием перевода 250 000 в банк Гейдельберга. На этот раз семья платить отказалась и попросила поверенного, чтобы Диоген связался с ними лично. Письмо это лежало сейчас на столе. Д’Агоста еще раз вгляделся в мелкий педантичный почерк, совершенно несвойственный мальчику семнадцати лет. Дата и место отправки отсутствовали. Письмо было адресовано Пендергасту:
   Мне неприятно писать тебе по такому вопросу, впрочем, и по любому другому – тоже. Ты меня, однако, вынудил. Ибо не сомневаюсь, что именно благодаря тебе мне отказано в деньгах.
   Нет смысла напоминать, что через несколько лет я получу свою долю наследства. До этого момента мне придется время от времени обращаться за пустяковыми суммами вроде той, что я запросил в прошлом месяце. В твоих же интересах и в интересах других родственников выполнять эти просьбы. Мне кажется, последний наш спор в Батон-Руже ясно это доказал. В настоящее время я очень занят научными исследованиями, потому и не имею возможности заниматься заработками. Если вынужден буду этим заняться, то добуду средства способом, который меня позабавит. Ну а если ты не хочешь, чтобы я действовал подобным образом, то удовлетворишь мою просьбу, и как можно скорее.
   Когда напишу тебе в следующий раз, это будет лишь по моей, а не по твоей инициативе. Больше эту тему затрагивать не буду. Прощай, брат. И bonne chance.
   Д’Агоста отложил письмо в сторону. Судя по документам, деньги были срочно переведены. На следующий год приблизительно такая же сумма поступила в лондонский банк на улице Треднидл. Годом позже деньги получил банк в Кенте. Диоген объявился в свой двадцать первый день рождения, чтобы заявить о правах на наследство – восемьдесят семь миллионов долларов. Через два месяца семье объявили, что он погиб в автомобильной катастрофе на Кентербери-Хай-стрит. Труп обгорел до неузнаваемости. Деньги наследника не обнаружены.
   Д’Агоста повертел в руках свидетельство о смерти.
   «В настоящее время я очень занят научными исследованиями». Но чем же именно? Этого Диоген не сказал, а брат тоже промолчал. Или почти промолчал. Взгляд д’Агосты упал на пачку вырезок. Взяты они были из разных иностранных журналов и газет. К каждой вырезке прикреплена записка с датой и библиографическими данными источника. К заметкам на иностранных языках приложен перевод. Получается, Пендергаст продумал все заранее.
   Большинство заметок было посвящено нераскрытым преступлениям. Например, в Лиссабоне скончалась от ботулизма вся семья, при этом в их желудках не было и следа пищи. В Париже обнаружили обескровленное тело химика, профессора Сорбонны, с артериями, разрезанными на обеих руках. Между тем на месте преступления не было и следа крови. Обратившись к отчетам об экспериментах химика, выяснили, что несколько файлов бесследно исчезли. Другие вырезки также рассказывали о смертях: там, судя по трупам, жертвы подвергались различным пыткам или экспериментам. Тела были сильно изуродованы, и установить личность не представлялось возможным. Пендергаст вырезал и просто некрологи. Смерть этих людей наступила по необъяснимой причине. Пендергаст не оставил комментария, отчего он счел такую информацию интересной.
   Д’Агоста взял пачку, полистал ее. Упоминались здесь и кражи. Об ограблении объявила фармацевтическая компания: из их холодильника полностью пропал запас экспериментальных лекарств. Из израильского хранилища необъяснимым образом исчезла коллекция бриллиантов. Из квартиры богатой парижской четы пропал редкий, в кулак величиной, кусок янтаря с застывшим в нем листом древнего растения.
   Д’Агоста, тяжело вздохнув, положил вырезки на стол.
   Затем на глаза ему попала небольшая пачка бумаг из Сандрингема, частной школы на юге Англии. Не поставив в известность свою семью, Диоген пожелал завершить там последний год обучения. Он умудрился поступить туда, подделав документы и наняв двух актеров, выступивших в роли его родителей. В первом семестре он стал лучшим учеником по всем предметам, тем не менее через несколько месяцев его исключили. Судя по документам, школьная администрация не захотела называть причину исключения и на запросы Пендергаста отвечала уклончиво и даже с ожесточением. Из других бумаг д’Агоста узнал, что Пендергаст несколько раз пытался вступить в контакт с неким Брайаном Купером, который недолгое время жил в Сандрингеме в одной комнате с Диогеном, но мальчик отказывался отвечать. Родители юноши написали Пендергасту письмо, в котором сообщили, что Брайана поместили в больницу по причине острой кататонии.
   После исключения из школы Диоген более чем на два года совершенно исчез из поля зрения. Вынырнул на поверхность в связи с наследством. Через два месяца инсценировал собственную смерть в Кентербери.
   После этого – молчание.
   Нет, не совсем так. Было еще одно, последнее сообщение. Д’Агоста повернулся к лежащему на столе листу толстой бумаги, сложенному пополам. Взял его, задумчиво развернул. В верхней части – выпуклый герб, глаз без века над двумя лунами, внизу – скорчившийся лев. В середине листа – дата, написанная фиолетовыми чернилами. Д’Агоста узнал почерк Диогена: «28 января».
   Мысли д’Агосты снова неумолимо вернулись к октябрю, дню, когда он впервые взял в руки это письмо. В этой же комнате, накануне их отъезда в Италию, Пендергаст показал ему письмо и в нескольких словах сказал о задуманном Диогеном «совершенном преступлении».
   Но из Италии д’Агоста вернулся один. И теперь ему, и только ему, предстояло совершить то, что намеревался сделать его покойный партнер: остановить преступление, намеченное на 28 января.
   Осталось меньше недели.
   Д’Агоста ощутил приступ паники: в его распоряжении слишком мало времени. Сосед по комнате в Сандрингеме… Надо бы потянуть за эту ниточку. Завтра он позвонит родителям и узнает, может ли этот человек говорить. Кстати, в школе были и другие мальчики, знавшие Диогена.
   Д’Агоста аккуратно сложил листок и вернул на место. Рядом лежала черно-белая фотография, потертая и потрескавшаяся со временем. Д’Агоста взял ее, поднес к свету. Мужчина, женщина и двое маленьких мальчиков стоят перед изящной чугунной оградой. На заднем плане можно разглядеть внушительное здание. Снимок сделали в теплый день: мальчики в шортах, женщина – в летнем платье. У мужчины, глядящего в камеру, лицо патриция. Женщина хороша собой, у нее светлые волосы и загадочная улыбка. Мальчикам на вид восемь и пять лет. Старший стоит прямо, руки сложены за спиной, взгляд серьезный. Светлые волосы с аккуратным пробором, одежда безупречно отглажена. Очертания скул, орлиный нос подсказали д’Агосте, что это – молодой спецагент Пендергаст.
   Рядом с ним мальчик помладше, с рыжими волосами, ладони сложены, словно в молитве. В отличие от старшего брата Диоген кажется не слишком опрятным, хотя и нет в его одежде и прическе никакого беспорядка. Вероятно, все дело в позе – она расслабленная, почти небрежная, что вступает в противоречие с молитвенно сложенными руками. А может, такое впечатление производит приоткрытый рот и слишком полные и чувственные для ребенка губы. Глаза одинаковые – должно быть, сфотографировали его еще до болезни.
   Тем не менее глаза Диогена приковали внимание д’Агосты. Смотрели они не в камеру, а то ли на какую-то точку позади нее, то ли просто в пространство. Глаза казались пустыми, почти мертвыми, неуместными на детском лице. Д’Агоста почувствовал, что внутри у него что-то сжалось.
   Возле него что-то прошуршало, и д’Агоста едва не подпрыгнул. Констанс словно бы материализовалась из воздуха. Похоже, способность беззвучно передвигаться она переняла у Пендергаста.
   – Прошу прощения, – сказала Констанс. – Я не хотела вас напугать.
   – Не беспокойтесь, вы тут ни при чем. Просто у того, кто на это насмотрится, побегут по телу мурашки.
   – Простите… мурашки?
   – Это просто метафора.
   – Вы нашли что-нибудь интересное? Хоть что-нибудь?
   Д’Агоста покачал головой:
   – Ничего, о чем бы еще не говорили. – Он помолчал. – Только вот не увидел никаких сведений о болезни Диогена. Тетя Корнелия говорила, что он переболел скарлатиной. Она сказала, что болезнь его изменила.
   – Жаль, что не могу предоставить вам больше информации. Я обыскала все семейные архивы: вдруг Алоизий что-нибудь проглядел. Но он был очень внимателен. Больше ничего нет.
   – Больше ничего. Местонахождение Диогена, его внешность, род занятий, даже преступление, которое он запланировал… полная неизвестность.
   – Была лишь дата – двадцать восьмое января. Следующий понедельник.
   – Может, Пендергаст ошибся, – сказал д’Агоста, пытаясь пробудить надежду. – Я имею в виду дату. Может, подразумевался следующий год. Или вообще что-то другое. – Он жестом указала на разложенные на столе документы. – Все это словно из другой эпохи. Трудно поверить, что произойдет катастрофа.
   Единственным ответом ему была слабая, ускользающая улыбка Констанс.

Глава 8

   Сидящий с ним за одним столиком его клиент заказал что-то непонятное из говядины. «Неужто, – удивился про себя Хорас, – он и в самом деле понимает, что за дрянь просит?» Сам Хорас изучал меню недоверчиво и с опаской. Текст написан от руки, по-французски, произнести невозможно. Он остановился на блюде, называвшемся «стейк по-татарски». Наверняка гадость какая-нибудь. Хотя даже французы вряд ли испортят стейк. К тому же соус тартар, подаваемый к рыбе, ему всегда нравился.
   – Вы не возражаете, если я еще раз просмотрю их, прежде чем подписывать? – спросил клиент, взяв в руки пачку контрактов.
   Сотель кивнул:
   – Разумеется, все к вашим услугам.
   Только что битых два часа они изучали бумаги чуть ли не под лупой. Можно подумать, этот парень покупает дом на Палм-Бич ценою в миллион, а не детали машины за пятьдесят тысяч долларов.
   Клиент уткнулся носом в бумаги, а Сотель, пожевывая хлебную палочку, стал озираться по сторонам. Помещение, в котором они сидели, напоминало ему застекленное кафе при ресторане, вынесенное на тротуар. Все столики заняты бледнолицыми ньюйоркцами (всех бы их срочно выставить на солнце). За соседним столиком три женщины – черноволосые и сухопарые – ковырялись во фруктовых салатах. Подальше толстый бизнесмен поедал с аппетитом что-то желтое и скользкое.
   Мимо проехал грузовик, взвизгнули тормоза. Вот-вот врежется в стеклянную стену. Рука Сотеля рефлекторно сжалась в кулак, сломала хлебную палочку. Он брезгливо вытер руку салфеткой. Какого черта клиент притащил его сюда в январскую стужу? Сотель поднял глаза к стеклянному потолку с белой надписью на розовом фоне – «La Vielle Ville»[11]. Над кафе нависало огромное жилое здание. Ряды одинаковых окон уходили в закопченное небо. Похоже на высотную тюрьму с тысячью заключенных. И как здесь люди живут?!
   У кухонных дверей началась суета. Сотель смотрел на все с равнодушием. Если верить меню, ланч приготовят рядом со столиком. Как они собираются это сделать? Прикатят, что ли, сюда гриль и разведут огонь? И в самом деле, к ним направилась целая процессия в белых халатах, с какой-то тележкой впереди.
   Шеф-повар с гордым видом установил возле Сотеля столик на колесах. Словно пулемет, выстрелил в ассистентов распоряжениями на французском языке, и они тут же приступили к делу: один шинковал лук, другой со страшной скоростью взбивал яйца. Сотель осмотрел столик. На нем лежало несколько тостов из белого хлеба, горка круглых зеленых штук. Должно быть, каперсы, подумал он. Там же стояли бутылочки со специями и какими-то неизвестными жидкостями, чашка с давленым чесноком. В центре стола – сырой гамбургер величиною с кулак. Соуса тартар нет и в помине.
   С большими церемониями шеф положил гамбургер в миску из нержавеющей стали, туда же влил сырое яйцо, добавил чеснок и репчатый лук, после чего смешал все ингредиенты. Через несколько мгновений вынул липкую массу, швырнул на столик и стал медленно перетирать пальцами. Сотель отвернулся, сделав себе мысленную зарубку: попросить, чтобы гамбургер как следует прожарили. Кто знает, какие болезни разносят эти ньюйоркцы. И где же все-таки гриль?
   В это мгновение к его клиенту приблизился официант и поставил перед ним тарелку. Сотель с изумлением увидел, как другой официант зажал нечто между ножом и вилкой и быстро опустил на тарелку. Сотель не верил своим глазам: это была сырая говядина – блестящий аккуратный кусок лежал в окружении тостов, каперсов и измельченных яиц.

   Сотель непонимающе взглянул на клиента, а тот лишь одобрительно кивнул головой.
   Шеф-повар с сияющей улыбкой посмотрел на них с другого конца стола и пошел прочь вместе с помощниками, увозящими столик.
   – Прошу прощения, – тихо сказал Сотель. – Вы забыли его приготовить.
   Шеф остановился:
   – Pourquoi?[12]
   Сотель указал пальцем на свою тарелку:
   – Я сказал, что вы его не поджарили. Понимаете? Огонь. Flambe.
   Повар энергично потряс головой:
   – Нет, monsieur. Это не жарят.
   – Стейк по-татарски тепловой обработке не подвергают, – объяснил клиент и помедлил, прежде чем подписать контракт. – Его подают сырым. Вы разве не знали?
   На его губах появилась и быстро исчезла улыбка превосходства.
   Сотель откинулся на спинку стула, стараясь не выйти из себя, поднял глаза к потолку. Только в Нью-Йорке. Двадцать пять баксов за сырой гамбургер.
   Вдруг он напрягся:
   – Святые угодники, что за черт?
   Высоко над ним в небе возник человек с широко раскинутыми руками и ногами. Он бесшумно рассекал морозный воздух. На мгновение Сотелю показалось, что человек, как в сказке, парит сам по себе. Но потом он увидел натянутую тонкую веревку, охватившую шею человека. Словно громом пораженный, Сотель застыл, разинув рот.
   Посетители ресторана, проследив за его взглядом, задохнулись от ужаса.
   Фигура дергалась и сотрясалась, спина выгнулась дугой, жертва сложилась пополам. Сотель смотрел, не в силах шелохнуться.
   Неожиданно веревка оборвалась. Человек, хлопая руками и ногами, летел прямо на него.
   Так же неожиданно Сотель обнаружил, что снова может двигаться. С бессмысленным криком он вместе со стулом шлепнулся на пол. Доля секунды… оглушительный грохот, дождь стеклянных осколков. Тело свалилось прямо на женщин. Фейерверк фруктовых салатов рассыпался на красные, желтые и зеленые составляющие. Лежа на полу, Сотель почувствовал, как что-то теплое и мягкое крепко стукнуло его по щеке, а затем, почти немедленно, обрушился водопад битого стекла, тарелок, чашек, вилок, ложек и цветов.
   Наступило странное молчание. А потом начались крики и стоны, исполненные боли, ужаса и страха, но все это звучало словно бы издалека. Правое ухо Сотеля наполнилось незнакомой субстанцией.
   Лежа на спине, он наконец понял, что же произошло. Снова нахлынули ужас и недоверие. Минуту, а то и две он был не в силах пошевелиться. Крики и визг постепенно усиливались.
   Сделав героическое усилие, он заставил двигаться непослушные ноги. Поднялся на колени, шатаясь, встал. Увидел, что и другие люди с трудом пытаются подняться. В зале слышались стоны, повсюду валялось битое стекло. Стол справа от него превратился в груду еды, крови, цветов, салфеток, щепок. Его собственный стол был засыпан стеклом. В полной неприкосновенности, блестящим и свежим оставался лишь сырой гамбургер, за который он выложил двадцать пять баксов.
   Сотель взглянул на своего клиента. Тот по-прежнему сидел неподвижно, в костюме, забрызганном чем-то непонятным. Независимо от него самого ноги Сотеля пришли в движение. Он крутанулся, нашел дверь, шагнул, потерял равновесие, оправился, сделал еще шаг.
   Послышался голос клиента:
   – Вы что же, уходите?
   Вопрос был таким бессмысленным, таким неуместным, что Сотель хрипло засмеялся.
   – «Уходите», – повторил он, прочищая ухо. – Да, ухожу.
   И ринулся к дверям, кашляя и задыхаясь от смеха, давя ногами стекло. Лишь бы поскорее убраться из этого ужасного места. Он вышел на тротуар и двинулся в южном направлении. Ходьба перешла в бег.
   Теперь в Киокак наверняка поедут.

Глава 9

   Пробравшись сквозь море недвижных автомобилей, Смитбек развернулся и затрусил по Бродвею в северном направлении. В стылый январский воздух белым облачком вырывалось дыхание. Похоже, в последнее время он передвигается только бегом. Куда девалась гордая, размеренная походка лучшего корреспондента «Нью-Йорк таймс»? Он коршуном бросался на каждое новое происшествие, лишь бы вовремя сделать репортаж. Иногда в один день удавалось сдать в номер сразу две статьи. Нора Келли, два месяца назад ставшая его женой, этому отнюдь не радовалась: ведь она рассчитывала на неспешные совместные ужины с обсуждением дневных событий, а затем – на ночи неземного блаженства. У Смитбека оставалось слишком мало времени как на еду, так и на блаженство. Да, все эти дни пешком он не передвигался, и на то была важная причина. Брайс Гарриман тоже не стоял, Смитбек слышал за спиной его дыхание.
   Приехав из свадебного путешествия, Смитбек испытал одно из самых страшных потрясений в жизни. На пороге редакции его встретил Брайс Гарриман. Одетый в костюм, который, похоже, носил со школьного выпускного вечера, самодовольно улыбаясь, он поздравил Уильяма с возвращением в «нашу газету».
   «Нашу газету. О господи!»
   До сих пор у Смитбека все шло как по маслу. Он был восходящей звездой «Таймс», за полгода опубликовал полдюжины сенсационных новостей. Фентон Дейвис, его редактор, автоматически поворачивался к Смитбеку, когда надо было поднимать важную тему. Наконец-то он убедил свою подругу Нору прекратить погоню за старыми костями и горшками хотя бы на время, чтобы можно было пожениться. А их медовый месяц в Ангкор-Вате был воистину сказкой, особенно неделя, которую они провели, исследуя развалины заброшенного замка кхмеров, не убоявшись джунглей, змей, малярии и ядовитых насекомых. Возвращаясь домой, он думал в самолете, что ничего лучшего в жизни у него еще не было.
   И был прав.
   Несмотря на вкрадчивое дружелюбие Гарримана, с первого дня было ясно, что тот копает под Смитбека. Им и прежде доводилось скрещивать шпаги, но не в одной и той же газете. Гарриману удалось устроиться в «Таймс», когда Смитбек находился на другом полушарии. А уж как он льнул к Дейвису, ловил каждое его слово, будто тот был Дельфийским оракулом! Глядя на него, Смитбек ощущал разлитие желчи. Похоже, тактика Гарримана сработала: на прошлой неделе он заполучил дело Хулигана, которое по праву принадлежало Смитбеку.
   Смитбек прибавил скорости. Он слышал, что на углу 65-й улицы и Бродвея какой-то парень свалился на людей, сидевших за завтраком. Там, должно быть, собрались телеоператоры, репортеры с магнитофонами, звукооператоры с микрофонами. Надо воспользоваться шансом и обскакать Гарримана, поймать момент.
   Слава богу, летучку не устроили.
   Он покачал головой, пробормотал что-то под нос и стал пробираться сквозь толпу.
   Впереди виднелось стеклянное кафе «La Vielle Ville». Внутри помещения работала полиция, фотограф делал снимки, о чем свидетельствовали периодические вспышки, освещавшие стеклянные стены. Место преступления оцеплено желтой лентой. Смитбек поднял глаза к крыше кафе, увидел огромную неровную дыру, оставшуюся после падения жертвы, взглянул на широкий фасад линкольновских башен и на разбитое окно, из которого выпал несчастный. Наверху тоже работали копы, вспыхивала фотокамера.
   Смитбек прошел вперед в надежде отыскать свидетелей.
   – Я репортер, – громко воскликнул он. – Билл Смитбек. «Нью-Йорк таймс». Кто видел, что произошло?
   Несколько человек обернулись и молча на него посмотрели. Смитбек оглядел их: вестсайдская матрона с крошечным шпицем на руках; мужчина, удерживающий на плече большую коробку с китайскими блюдами для выносной торговли; полдюжины других людей.
   – Я ищу свидетеля. Может, кто-то что-нибудь видел?
   Молчание. Большинство из них, возможно, даже не говорят по-английски, подумал он.
   – Никто ничего не знает?
   Мужчина с наушниками, в тяжелом пальто, энергично кивнул.
   – Мужчина, – сказал он с сильным индийским акцентом. – Он упал.
   Что ж, делать нечего. Смитбек снова продрался сквозь толпу. Впереди увидел полицейского. Он прогонял людей на тротуар, пытаясь освободить проезжую часть.
   – Эй, офицер! – выкрикнул Смитбек, локтями расталкивая человеческое стадо. – Я из «Таймс». Что здесь произошло?
   Полицейский прекратил рычать на людей и посмотрел в его сторону, но тут же вернулся к своему занятию.
   – Нашли ли на теле жертвы удостоверение личности?
   Коп его в упор не видел.
   Смитбек смотрел на его удалявшуюся фигуру. Типично. Другой репортер стал бы ждать официальной версии случившегося, но только не он. Он запросто проберется внутрь.
   Смитбек оглянулся по сторонам, и взгляд его остановился на главном входе в жилую башню. Дом огромный, в нем по меньшей мере тысяча квартир. Кто-то из жильцов наверняка знал жертву, они-то и прольют свет на эту историю, может, даже предложат свою версию. Смитбек закинул голову, пересчитывая этажи, пока снова не добрался до открытого окна. Двадцать четвертый этаж.
   Опять вклинился в толпу, избегая вооруженных мегафонами полицейских. Наметил себе как можно более прямую траекторию, ведущую к входу в здание. Там стояли три дюжих копа, видно было, что при исполнении. Как же попасть внутрь? Сказать, что жилец? Вряд ли поверят.
   Он остановился, оглядел шумную толпу журналистов, и самообладание быстро вернулось. Они, словно беспокойные овцы, ждут, когда к ним выйдет кто-нибудь из полиции и объяснит, в чем дело. Смитбек посмотрел на них с жалостью. Он не хотел, чтобы у него была та же, что и у всех, история, скормленная властями по ложке. Они расскажут лишь то, что захотят рассказать. Ему же нужны настоящие факты, а узнать их можно на двадцать четвертом этаже линкольновской башни.
   Смитбек отвернулся от толпы и пошел в противоположном направлении. У таких многоэтажек, как эта, имеется служебный вход.
   Мимо фасада здания, смотрящего на Бродвей, он дошел до угла. Там узкий переулок отделял его от следующего дома. Сунув руки в карманы, Смитбек зашагал по переулку, небрежно посвистывая.
   Спустя мгновение свист прекратился. Он увидел большую железную дверь с надписью «Служебный вход – Доставка». Возле двери стоял еще один коп. Он внимательно смотрел на Смитбека и одновременно разговаривал с кем-то по маленькому приемнику, приколотому к воротнику.
   Черт! Ладно, только не останавливаться, не поворачивать назад – это будет выглядеть подозрительно. Надо как ни в чем не бывало пройти мимо полицейского, словно он собирался укоротить путь, зайдя за здание.
   – Доброе утро, – сказал он, поравнявшись с полицейским.
   – Добрый день, мистер Смитбек, – ответил коп.
   У Смитбека окаменела челюсть.
   Кто бы там ни занимался расследованием убийства, в профессионализме им не откажешь. Все делают как надо. Но и Смитбек не лыком шит. Если в здание есть еще один вход, он его отыщет. По переулку он вышел к торцу здания, повернул под прямым углом и снова двинулся в сторону 65-й улицы.
   Да, примерно в тридцати ярдах отсюда – служебный вход в кафе «La Vielle Ville». И копов не видно. Раз уж на двадцать четвертый этаж подняться невозможно, удастся, по крайней мере, заглянуть туда, куда этот несчастный свалился.
   Он быстро пошел вперед, волнение прибавило прыти. Кто знает, может, из ресторана он и наверх поднимется? Должны же быть коридоры… возможно, в подвале?
   Смитбек дошел до металлической двери, потянул за ручку и застыл на пороге.
   Там, рядом с огромными плитами, несколько полицейских брали показания у поваров и официантов.
   Все медленно повернулись и уставились на него.
   Смитбек сделал вид, будто заглянул случайно.
   – Никакой прессы, – рявкнул один из копов.
   – Прошу прощения, – сказал Смитбек и фальшиво улыбнулся. – Не туда попал.
   И очень осторожно закрыл дверь. Вернулся к фасаду, где его еще сильнее оскорбило зрелище репортерского стада – стоят, словно овцы, предназначенные на заклание.
   Нет, это не для него, не для Билла Смитбека из «Таймс». Он сверкнул глазами, как полководец, выбирающий способ атаки: у него должна родиться идея, до которой не додумались другие. И тут он заметил мотоциклиста, развозящего пиццу. Он безнадежно пытался пробиться сквозь толпу. Человек был худенький, со скошенным подбородком, на голове глупая шапочка с надписью «Пицца Ромео». Лицо посыльного от волнения покрылось красными пятнами.
   Смитбек подошел к нему, кивнул на корзину, установленную на багажник.
   – Тут пицца?
   – Две, – сказал посыльный. – Посмотрите на это безобразие. Они остынут, и плакали мои чаевые. К тому же если через двадцать минут я их не доставлю, мне совсем не заплатят…
   Смитбек перебил его:
   – Пятьдесят баксов за две твои пиццы и шапку.
   Человек посмотрел на него, как на полного идиота.
   Смитбек вытащил деньги:
   – На. Возьми.
   – А как же я…
   – Скажи, что тебя ограбили.
   Посыльному ничего не осталось, кроме как взять деньги. Смитбек стащил с него шапку и нахлобучил на собственную голову. Затем открыл багажник мотоцикла и вытащил коробки с пиццей. Двинулся сквозь толпу к двери. В одну руку взял коробки, а другой торопливо сдернул галстук и сунул в карман.
   – Доставка пиццы, дайте дорогу!
   Толпа расступилась, и он приблизился к огороженному лентой месту преступления.
   – Доставка пиццы, двадцать четвертый этаж.
   Сработало, как пароль: толстый коп отодвинул заграждение, и Смитбек прошел внутрь.
   А теперь триумвират у дверей.
   Он уверенно ринулся вперед, но копы уставились на него.
   – Доставка пиццы, двадцать четвертый этаж.
   Они преградили ему дорогу.
   – Я сам подниму пиццу, – сказал один из них.
   – Извините. Нарушение правил компании. Я обязан доставить товар клиенту.
   – Вход запрещен.
   – Да, но только не для нашей компании. К тому же если вы понесете ее сами, как я получу свои деньги?
   Копы растерянно переглянулись. Один из них пожал плечами. Смитбек возрадовался. Кажется, поверили. Сейчас впустят.
   – Ну скорее, пицца стынет, – горячо заговорил Смитбек.
   – Сколько?
   – Да я же сказал, товар я обязан доставить клиенту лично. Позвольте.
   Он сделал осторожный шажок и едва не уперся в огромный живот старшего полицейского.
   – Входить никому не позволено.
   – Да, но я…
   – Дайте мне ваши коробки.
   – Но ведь я сказал…
   Коп протянул руку:
   – Дайте мне чертовы коробки.
   Смитбек понял, что проиграл. И послушно отдал коробки полицейскому.
   – Сколько? – спросил коп.
   – Десять баксов.
   Коп протянул десятку, без чаевых.
   – Для кого это?
   – Для команды экспертов.
   – У вашего клиента есть имя? Там десяток людей из криминалистического.
   – Кажется, Миллер.
   Недовольно ворча, коп исчез вместе с пиццей в полутемном вестибюле, а два других перегородили вход. Тот, что пожимал плечами, обернулся:
   – Извини, приятель, но не принесешь ли ты мне пиццу размером пятнадцать дюймов, с перцем, чесноком, луком и двойной порцией сыра?
   – Как пожелаете, – сказал Смитбек и зашагал к барьеру.
   Протискиваясь сквозь толпу репортеров, он слышал смешки. Кто-то воскликнул: «Прекрасная попытка, Билл», а другой, подражая женскому голосу, запищал: «Билл, детка, эта шляпа безумно тебе идет!»
   Смитбек с отвращением сдернул шапку и бросил на землю. Впервые его репортерский гений дал осечку. Относительно этого дела у него появилось нехорошее предчувствие: не успело начаться, как запахло гнильцой. Несмотря на морозный январский воздух, он затылком чувствовал жаркое дыхание Гарримана.
   Повернулся и с тяжелым сердцем встал в толпе, ожидая официального разъяснения.

Глава 10

   Лейтенант Винсент д’Агоста отворил дверь паба Макфили. Он испытывал страшную усталость. В заведении Макфили было уютно, как в любом другом ирландском баре, которые до сих пор встречаются в Нью-Йорке. Сейчас д’Агосте уют был нужен как никогда. В длинном узком помещении было темно, с одной стороны блестел начищенный деревянный бар, с другой – размещались кабины. На стенах висели старинные картины с изображением спортивных сцен, впрочем, под толстым слоем пыли разобрать на них что-либо не представлялось возможным. Позади бара, у зеркальной стены, выстроились шесть рядов бутылок. Возле двери стоял старый музыкальный автомат с написанными на нем зелеными чернилами названиями ирландских музыкальных произведений. В ассортименте бара имелись «Гиннес», «Харп» и «Басс». Пахло жарочным маслом и пролитым пивом. Недоставало, пожалуй, единственной ностальгической детали – запаха табачного дыма, хотя д’Агосте этого было и не нужно: он бросил курить сигары много лет назад, когда вышел в отставку, переехал в Канаду и стал писать.
   Бар был наполовину пуст, и д’Агосте это понравилось. Он взял табурет и придвинул его к стойке.
   Патрик, бармен, заметил его и подошел.
   – Привет, лейтенант, – сказал он и подвинул к нему подставку для стакана. – Как дела?
   – Потихоньку.
   – Как обычно?
   – Нет, Пэдди. Темное, пожалуйста. И чизбургер.
   Пинта не заставила себя ждать. Д’Агоста задумчиво опустил губу в пену цвета мокко. Он почти не позволял себе баловство такого рода – за последние месяцы д’Агоста потерял двадцать фунтов веса и не хотел вновь их набрать, – однако сегодня решил сделать исключение. Лора Хейворд вернется домой поздно: она работает сейчас над делом о человеке, который свалился на людей, обедавших в ресторане в Северном Манхэттене.
   Утро прошло бесполезно: угрохал время на поиски зацепок. В официальных отчетах о Рейвенскрае, поместье тетушки Корнелии в графстве Датчесс, ничего не нашел. Сделал запрос в полицейское управление Нового Орлеана относительно давно сгоревшего поместья Пендергастов. Результат тот же. В обоих случаях о Диогене Пендергасте выяснить ничего не удалось.
   Снова отправился на Риверсайд, 891, – еще раз изучить собранные Алоизием свидетельства. Позвонил в лондонский банк, в котором, согласно данным Пендергаста, Диоген снял деньги со счета. Счет уже двадцать лет как закрыли, дополнительной информацией банкиры не обладали. Запросы в банки Гейдельберга и Цюриха принесли тот же ответ. Д’Агоста поговорил с английской четой, сын которой недолгое время жил в Сандрингеме в одной комнате с Диогеном. Родители сказали, что юноша покончил с собой, как только его выпустили из-под опеки.
   Затем д’Агоста позвонил в юридическую фирму, выступавшую в роли посредника между Диогеном и его семьей. Его отфутболивали от одного секретаря к другому, и каждый задавал ему одни и те же вопросы. Наконец трубку снял адвокат, не назвавший своего имени. Он и сообщил д’Агосте, что Диоген Пендергаст не является их клиентом, более он ничего сообщить не может. К тому же все файлы, имевшие отношение к этому делу, давно уничтожены по просьбе клиента.
   За пять часов сделано по меньшей мере тридцать звонков. Результат нулевой.
   Затем д’Агоста обратился к газетным вырезкам, в которых рассказывалось о разных загадочных преступлениях. Он подумал, не позвонить ли официальным органам, рассматривавшим эти дела, но отказался от этого намерения. Без сомнения, Пендергаст это уже делал, и если бы собрал информацию, которой хотел поделиться, она лежала бы в его папках. Д’Агоста по-прежнему находился в неведении, почему Пендергаст счел эти преступления важными, зачем вырезал из газет именно эти заметки, ведь заинтересовавшие его преступления совершались в разных частях земного шара. В них действительно была какая-то загадка, однако связи между ними д’Агоста не видел.
   Пошел третий час. Д’Агоста знал, что его начальника, капитана Синглтона, в кабинете не будет: в это время он всегда был на месте очередного преступления. Поэтому д’Агоста покинул Риверсайд, 891, и отправился в участок, где уселся за стол, включил компьютер и ввел пароль. Всю вторую половину дня, елозя мышкой, он влезал во все доступные базы данных силовых и административных ведомств: Управления нью-йоркской полиции, федеральной службы, Интерпола и даже Управления социального страхования. Ничего. Бесконечные препоны правительственных бюрократов Диогену оказались нипочем: по хитроумному лабиринту он прошел, как призрак, не оставив за собой никаких следов. Казалось, что он и в самом деле умер.
   После этого д’Агоста сдался и пошел к Макфили.
   Принесли чизбургер, и д’Агоста стал есть, не чувствуя вкуса. И сорока восьми часов не прошло, а начатое им расследование зашло в тупик. Информация, собранная Пендергастом, не имела власти над призраком.
   Д’Агоста несколько раз без аппетита куснул чизбургер, допил пиво, бросил на стойку несколько бумажек, кивнул Патрику и вышел. «Получи побольше информации от детектива капитана Лоры Хейворд, однако для ее же блага постарайся не вмешивать ее в это дело». Д’Агоста и в самом деле мало рассказал ей о своих расследованиях после совместного визита к старушке Корнелии. Казалось, так будет лучше.
   Почему?
   Он сунул руки в карманы и, наклонив голову, пошел против холодного январского ветра. Может, потому, что она, с ее здравомыслием, наверняка скажет: «Винни, это сумасшествие. В письме нет ничего, кроме даты. Одни лишь полубезумные угрозы, произнесенные двадцать-тридцать лет назад. Не могу поверить, что ты станешь попусту тратить время».
   А может, боялся, что она и в самом деле убедит его бросить эту сумасшедшую авантюру.
   Он подошел к перекрестку 77-й улицы и Первой авеню. Там высилось уродливое здание из белого кирпича, в котором он жил с Лорой Хейворд. Зябко дрожа, глянул на наручные часы. Восемь. Лоры наверняка еще нет дома. Он накроет для нее стол, поставит в микроволновку остатки неаполитанской лазаньи. Ему интересно было узнать от нее подробности дела о новом убийстве, над которым она сейчас работала. Во всяком случае, это отвлечет его от носящихся по кругу мыслей.
   Швейцар сделал грубо-льстивую попытку отворить перед ним дверь. Д’Агоста вошел в узкий вестибюль, нашаривая в кармане ключи. Один из лифтов стоял с гостеприимно распахнутыми дверцами. Д’Агоста вошел и нажал кнопку пятнадцатого этажа.
   Лифт начал закрываться, но в это мгновение в щель просунулась рука в перчатке и заставила двери раздвинуться. Это был пресловутый швейцар. Он вошел в кабину и скрестил на груди руки, не обращая внимания на д’Агосту. Маленькое помещение наполнил неприятный запах тела.
   Д’Агоста взглянул на него с раздражением. Человек был грузный, со смуглым мясистым лицом и карими глазами. Странно, что он не нажал кнопку своего этажа. Д’Агоста отвернулся, потеряв к нему интерес, и обратил взор к индикатору, отмечавшему этажи: пятый, шестой, седьмой…
   Швейцар подался вперед, нажал на «стоп». Лифт дернулся и остановился.
   Д’Агоста вскинул глаза.
   – В чем дело?
   Швейцар даже не удостоил его взглядом. Вместо этого вынул из кармана ключ, вставил в контрольную панель, повернул и вынул. Лиф дернулся и пошел вниз.
   «Лора права, – подумал д’Агоста. – У этого тупицы не все дома».
   – Послушайте, я не знаю, куда вам нужно, но не могли бы вы, по крайней мере, подождать, когда я доберусь до своего этажа? – Д’Агоста снова нажал на кнопку 15.
   Лифт не отреагировал, он по-прежнему спускался, миновал вестибюль и отправился в подвальное помещение.
   Раздражение д’Агосты сменилось тревогой. В мозгу всплыли строчки из письма Пендергаста: «Диоген чрезвычайно опасен. Не привлекайте к себе его внимания раньше, чем следует». Почти бессознательно он сунул руку в карман и выхватил табельное оружие.
   Но в тот же момент швейцар развернулся и молниеносным движением отбросил его к стене лифта, мертвой хваткой зажав ему за спиной руки. Д’Агоста попробовал сопротивляться, но обнаружил, что обездвижен. Набрал было воздуха, чтобы крикнуть о помощи, но противник, угадав его намерение, сунул ему в рот затянутую в перчатку руку.
   Д’Агоста сделал новую попытку оказать сопротивление – куда там! Он не мог поверить, как быстро его разоружили и обездвижили.
   И тут швейцар сделал странную вещь. Он наклонился вперед, приблизил губы к уху д’Агосты и заговорил едва слышным шепотом:
   – Примите самые искренние извинения, Винсент.

Глава 11

   Детектив капитан Лора Хейворд прошла через гостиную и выглянула из окна, стараясь не задеть стоящий у подоконника стол. Через дыру в стекле увидела, что на Бродвее, далеко внизу, стало наконец тихо. Первым делом она отдала своим людям строгий приказ не подпускать никого к дому, и они прекрасно справились с задачей: раненых быстро увезли в машинах «скорой помощи», любители поглазеть в конце концов устали, замерзли и разбрелись. Пресса проявила больше выдержки, но и они поздно вечером уступили отданному ею приказу. Место преступления было сложное – тут тебе и квартиры, и ресторан на первом этаже, но Лора лично проинструктировала все бригады, и сейчас на месте преступления работала лишь следственная команда. Специалисты, снимавшие отпечатки пальцев, фотографы и аналитики только что ушли. Осталась лишь смотрительница здания, дававшая показания, но скоро и она уйдет.
   Лора Хейворд испытывала удовольствие от прекрасно проведенной работы. Убийство всегда вносит беспорядок. Следователи накатывали сюда волна за волной, медицинские и технические эксперты, криминалисты, при этом каждый действовал в предписанных ему рамках, и после того как место преступления досконально изучили, хаос и ужас приняли осмысленную форму. После проведенного анализа каждое свидетельство заняло свое место в тщательно выстроенной классификации. Так и получается: убийство разрушает естественный ход вещей, а расследование наводит порядок.
   И все же, оглядывая комнату, Хейворд не чувствовала удовлетворения. Напротив, на душе было неспокойно.
   Ее знобило, она подышала на руки, застегнула верхнюю пуговицу пальто. Немудрено: окно разбито, сама же приказала людям ничего не трогать (даже систему отопления), а потому в комнате было лишь на несколько градусов теплее, чем на улице. На миг захотелось, чтобы д’Агоста был сейчас рядом с ней. Неважно: она расскажет ему обо всем, когда вернется домой. Лора была уверена, что он заинтересуется, он часто удивлял ее интересными практическими соображениями. Может, это дело отвлечет его от нездорового увлечения братом Пендергаста. Только-только стал он отходить от горестного известия о смерти Пендергаста и от чувства вины за то, что не уберег друга, как явился этот проклятый шофер…
   – Мадам? – Сержант сунул голову в дверь гостиной. – Пришел капитан Синглтон.
   – Пропустите его, пожалуйста.
   Синглтон был капитаном местного полицейского участка, и Хейворд знала, что он лично прибудет. Это человек старой закваски. Он считал, что его место – рядом с подчиненными, работающими на улице или месте преступления. Хейворд знала Синглтона по прежней работе и считала одним из лучших капитанов в городе, особенно когда дело касалось убийств. Он тесно сотрудничал, помогал на каждой стадии расследования.
   А вот и он сам, в длинном пальто из верблюжьей шерсти, с аккуратно подстриженными волосами, как всегда безупречен. Синглтон постоял, внимательно оглядел комнату. Потом улыбнулся, шагнул вперед и протянул руку:
   – Здравствуйте, Лора.
   – Добрый день, Глен. Рада вас видеть.
   Рукопожатие было коротким и деловым. Интересно, подумала она, знает ли он о ней и д’Агосте. Тут же решила, что не знает. Они были очень осторожны: не хватает еще, чтобы нью-йоркская полиция перемывала им косточки.
   Синглтон взмахнул рукой:
   – Прекрасная работа, как всегда. Надеюсь, вы не против моего прихода?
   – Нет, что вы. Мы уже собирались уходить.
   – И как успехи?
   – Хорошо.
   Она запнулась. Нет причины не говорить Синглтону: в отличие от большинства полицейских он не испытывал радости от неудач потенциальных соперников. К тому же он тоже капитан, она могла ему доверять.
   – По правде говоря, я не слишком уверена в этом, – сказала она, избавившись от оптимистического тона.
   Синглтон взглянул на женщину, ответственную за вещдоки. Она стояла в дальнем конце комнаты и делала пометки в блокноте.
   – Расскажете?
   – Замок на входной двери открыт мастерски. Квартира маленькая, всего две спальни, одна из них переделана в студию. Преступник незаметно проник в квартиру и, по всей видимости, спрятался здесь. – Она указала на темный угол рядом с дверью. – Он прыгнул на жертву, когда тот входил в гостиную. Возможно, ударил по голове. К несчастью, тело при падении так пострадало, что теперь трудно определить, каким оружием воспользовался преступник.
   Она указала на стену – брызнувшая кровь залила картину с изображением пруда в Центральном парке.
   – Присмотритесь к этому пятну.
   Синглтон присмотрелся. Капли сравнительно небольшие, вытекали со средней скоростью.
   – Какой-то тупой инструмент?
   – Мы тоже так решили. Рисунок пятен здесь и здесь подтверждает наше предположение. И высота струи относительно стены указывает на то, что удар пришелся по голове. Опять же расположение пятен – капли упали на ковер. Человек, шатаясь, прошел несколько шагов и свалился вот здесь. Количество крови также указывает на рану в голове – вы ведь знаете, что такие раны сильно кровоточат.
   – Насколько я понимаю, оружие не найдено?
   – Нет. Похоже, преступник унес его с собой.
   Синглтон задумчиво кивнул:
   – Продолжайте.
   – Затем преступник подтащил оглушенную жертву к дивану, где – что очень странно – обработал рану, которую сам же и нанес.
   – В самом деле?
   – Промокнул ее марлевыми тампонами, которые взял из аптечки в ванной. Рядом с диваном валялось несколько пустых упаковок, а в мусорном ведре лежали окровавленные тампоны.
   – Отпечатки пальцев обнаружены?
   – Криминалисты нашли около пятидесяти отпечатков. В крови жертвы обнаружили кое-что. Все отпечатки принадлежат либо самому Дюшану, либо прислуге, либо друзьям. Других нет – ни на аптечке, ни на дверной ручке, ни на медицинских упаковках.
   – Убийца работал в перчатках.
   – Судя по следам, перчатки хирургические. К утру лаборатория даст более четкий ответ. – Хейворд указала на диван. – Затем жертве заложили за спину руки и связали. Надели веревку на шею, такие петли в ходу у палача. Я попросила криминалистов снять с тела веревки и сохранить как вещественное доказательство. Узлы – редкостные, я таких никогда еще не видела. – Она кивнула в сторону запечатанных больших полиэтиленовых мешков. – Да и сами веревки выглядят необычно.
   Похоже, это единственное вещественное доказательство, оставленное убийцей. И несколько ворсинок с его одежды. Единственная хорошая новость в этом деле, подумала про себя Хейворд. У веревок почти столько же характерных черт, как и у отпечатков пальцев: тип скручивания, число оборотов на дюйм, количество прядей, характеристика волокна. В сочетании с типом узла это может сообщить очень многое.
   – Когда Дюшан пришел в сознание, он был уже связан. Убийца поставил этот длинный стол под окно. Потом каким-то образом заставил Дюшана забраться на стол и броситься вниз. Выскочив из окна, человек повесился.
   Синглтон нахмурился:
   – Вы в этом уверены?
   – Взгляните на стол. – Хейворд показала ему череду кровавых следов.
   Каждый след был зафиксирован криминалистами.
   – Дюшан по собственной крови прошел к столу. Взгляните на первые отпечатки. Здесь он стоит. Другие следы ведут к окну, и расстояние между ними увеличивается. А здесь… взгляните на последний отпечаток перед окном. Остался след лишь от каблука. Все это – свидетельство того, что он даже не пошел, а побежал.
   Синглтон смотрел на стол не менее минуты. Затем обратился к Хейворд:
   – А что, если они подделаны? Не мог ли убийца снять туфли с Дюшана, сделать отметки, а потом снова их на него надеть?
   – Мне эта мысль тоже приходила в голову. Но криминалисты сказали, что это невозможно. Таким способом следы не подделать. Кроме того, по тому, как сломана оконная рама, видно, что человек выскочил сам, что его не вытолкали.
   – Чушь собачья! – Синглтон сделал шаг вперед.
   Подбитый глаз окна уставился в манхэттенскую тьму.
   – Представьте себе Дюшана, стоящего здесь со связанными за спиной руками и веревкой на шее. Что можно было сказать ему, чтобы он с готовностью выбросился из собственного окна? – Он повернулся к Хейворд. – Если только это не было его собственным желанием. Самоубийство, совершенное с помощью другого человека. В конце концов, где следы борьбы?
   – Их нет. Но как же тогда вскрытый замок? Перчатки? Нападение, перед тем как связать Дюшана? Следы на столе не говорят о колебаниях, характерных для попыток самоубийства. Кроме того, мы опросили соседей Дюшана, друзей и нескольких клиентов. Все в один голос сказали: это был приятнейший из людей. Всегда улыбался, для каждого умел найти доброе слово. И лечащий врач это тоже подтвердил. У Дюшана не было психологических проблем. Холостяк, но о недавнем разрыве никто не слышал. С финансами все в порядке. Своими картинами он заработал кучу денег. – Хейворд пожала плечами. – Никаких неприятностей, насколько мы знаем, у него не было.
   – Может, кто-то из соседей что-нибудь заметил?
   – Нет. Мы запросили записи видеокамер. Сейчас их готовят.
   Синглтон кивнул и поджал губы. Затем, заложив руки за спину, медленно прошелся по комнате, поглядывая на следы порошка, с помощью которого криминалисты снимали отпечатки пальцев, на упакованные вещдоки. Наконец он остановился, Хейворд подошла к нему, и вместе они уставились на тяжелую веревку, уложенную в прозрачный мешок. Необычное волокно, блестящее, и цвет странный: темно-лиловый, почти черный, цвет баклажана. Веревка, снятая с шеи, свернута в тринадцать петель, и таких странных петель Хейворд никогда не видела: толстые, словно кишки, сплетенные в немыслимый узел. В другом мешке, поменьше, лежала веревка, которой Дюшану связали запястья. Хейворд сказала сотрудникам, чтобы они обрезали веревку, но не узел. Этот узел выглядел почти столь же экзотично, как и тот, что сняли с шеи.
   – Вы только посмотрите, – присвистнул Синглтон. – Огромные, толстые, идиотские узлы.
   – Я бы с вами не согласилась, – ответила Хейворд. – Попрошу специалиста посмотреть в базе ФБР все, что у них есть по узлам. Тут необычный случай. Веревка, на которой он повис, посередине была частично подрезана острым ножом, возможно, бритвой.
   – Вы хотите сказать… – Синглтон замолчал.
   – Да. Веревка должна была порваться, как это и произошло.
   Они еще немного постояли возле странной веревки, слабо поблескивающей в свете лампы.
   Женщина-полицейский, ответственная за вещдоки, деликатно кашлянула.
   – Прошу прощения, капитан, – сказала она. – Могу я это забрать?
   – Конечно.
   Хейворд отошла в сторону, а женщина осторожно уложила мешки в ящик на колесиках, запечатала его и покатила к входной двери. Синглтон посмотрел ей вслед.
   – Что-нибудь украдено? Драгоценности, деньги, картины?
   – Ничего. У Дюшана в кошельке было около трехсот долларов, а на туалетном столике несколько действительно дорогих драгоценностей. Ни к чему не притронулись.
   Синглтон заглянул ей в глаза:
   – А чувство беспокойства, о котором вы говорили?
   Она не отвела взгляд:
   – Я в самом деле не могу ни за что зацепиться. С одной стороны, все выглядит очень уж ясно и правдоподобно, словно инсценировка. Преступление совершено мастерски. Однако в нем нет никакого смысла. Зачем бить человека по голове, а потом врачевать его раны? Зачем надевать на шею петлю, заставлять прыгать из окна, намеренно ослаблять веревку? Какие слова могли побудить Дюшана выпрыгнуть из окна? И самое главное: зачем понадобились такие сложности, чтобы убить невинного художника, пишущего акварели, человека, за всю свою жизнь и мухи не обидевшего? Мне кажется, что за этим преступлением стоит глубокий и тонкий мотив, о смысле которого мы даже еще и не начали догадываться. Я уже привлекла к этому делу психолога. Надеюсь, он нам что-нибудь подскажет. Ведь если не узнаем мотива, убийцу нам не отыскать.

Глава 12

   – Тсс…
   Двери лифта открылись с тихим звоном. Швейцар, по-прежнему крепко удерживая д’Агосту, осторожно высунулся, посмотрел направо и налево. Затем тихонько подтолкнул д’Агосту в вестибюль и повел его чередой узких коридоров с окрашенными желтой краской стенами и высокими потолками. Наконец подвел д’Агосту к обшарпанной металлической двери того же цвета, что и стены. Они оказались возле энергетической установки, обслуживавшей здание: слышен был глухой шум работающих машин. Человек снова оглянулся по сторонам, посмотрел на маленький клубок паутины на дверном косяке. Только после этого он вынул из кармана ключ, отпер замок и быстро втолкнул в дверь д’Агосту. Затворил дверь и надежно закрыл на замок.
   – Рад, что вы в полном здравии, Винсент.
   Д’Агоста не мог вымолвить ни слова.
   – Приношу искренние извинения за столь грубое поведение, – сказал человек.
   Он быстро прошел по комнате, проверил окно.
   – Здесь мы можем спокойно поговорить.
   Д’Агоста не мог прийти в себя: его поразило несоответствие голоса и его обладателя. Этот ласкающий слух медоточивый южный выговор – неужели так говорит человек в запачканной ливрее, грузный, с круглым смуглым лицом, темными волосами и глазами? И манера держать себя, и походка были совершенно ему незнакомы.
   – Пендергаст? – едва выговорил д’Агоста.
   Человек кивнул:
   – Он самый, Винсент.
   – Пендергаст! – И прежде, чем осознал, что он делает, д’Агоста заключил специального агента ФБР в тесные объятия.
   Пендергаст замер на несколько секунд. Затем осторожно, но решительно высвободился и сделал шаг назад.
   – Винсент, не могу выразить, как я счастлив, что вижу вас снова. Мне вас страшно не хватало.
   Д’Агоста схватил его руку и потряс ее. Смущение боролось в нем с изумлением, облегчением и радостью.
   – Я думал, вас уже нет в живых. Как?..
   – Должен попросить прощения за обман. Я намерен был дольше оставаться «покойником», но обстоятельства вынудили меня форсировать события. А теперь, если не возражаете…
   Он повернулся к нему спиной и стянул с себя ливрею, к плечам и талии которой, как заметил теперь д’Агоста, были подшиты так называемые толстинки. Пендергаст повесил ливрею с внутренней стороны двери.
   – Что с вами произошло? – спросил д’Агоста. – Как вам удалось ускользнуть? Я обшарил замок Фоско сверху донизу. Где же, черт побери, вы обретались?
   Первоначальный шок прошел, и его распирала тысяча вопросов.
   Пендергаст слабо улыбнулся под своим гримом:
   – Вы узнаете все. Я обещаю. Но сначала, чтобы вы почувствовали себя нормально… я сейчас…
   И он исчез в другой комнате.
   Д’Агоста растерянно осмотрелся. Он находился в жилой комнате маленькой бедной квартиры. У стены – потертый диван, рядом два кресла, подлокотники которых покрыты пятнами. На дешевом журнальном столике – пачка журналов «Популярная механика». Возле другой стены старенький секретер, на его выдвижной доске – справочник «Кто есть кто в городе Большого Яблока», единственный предмет, выбивающийся из стиля этой одноцветной комнаты. На безликих стенах несколько выцветших картин Гуммеля с большеглазыми детьми. На полке книги в бумажных обложках, по большей части популярные романы и безвкусные бестселлеры. Д’Агоста улыбнулся, увидев среди захватанных книжонок собственное предпочтение друга – «Ледниковый период III: Возвращение на мыс Горн». Из открытой двери гостиной видна была кухня, маленькая, но опрятная.
   Послышался легкий шорох, д’Агоста вздрогнул и увидел Пендергаста, настоящего Пендергаста. Он стоял в дверном проеме – высокий, стройный, со смешинкой в серебристо-серых глазах. Волосы все еще были каштановыми, а кожа смуглой, но лицо приобрело прежние, тонкие, орлиные черты.
   Пендергаст снова улыбнулся, словно читая мысли д’Агосты.
   – Защечные тампоны, – пояснил он. – Удивительно, как сильно они изменяют внешность. Вынул я их из-за неудобства. И контактные линзы – тоже.
   – Я посрамлен. Я всегда знал, что вы мастерски меняете внешность, но сейчас вы превзошли себя. Даже эта комната…
   Д’Агоста ткнул пальцем в направлении книжной полки.
   Пендергаст погрустнел:
   – Даже здесь, увы, ничто не должно вызывать сомнений. Мне необходимо поддерживать имидж швейцара.
   – К тому же такого грубого.
   – Полагаю, неприятные особенности личности помогают отвести подозрения. Стоит людям зачислить меня в разряд сварливых швейцаров, постоянно готовых к скандалу, как они тут же утрачивают ко мне интерес. Что будете пить?
   – Пиво?
   Пендергаст невольно содрогнулся:
   – Мое перевоплощение имеет пределы. Может быть, перно или кампари?
   – Нет, спасибо, – улыбнулся д’Агоста.
   – Судя по всему, мое письмо вы получили.
   – Да. И принялся за работу.
   – Как успехи?
   – Практически никаких. Нанес визит вашей двоюродной бабушке. Но об этом – после. А сейчас, дружище, вы должны мне все объяснить.
   – Разумеется. – Пендергаст жестом указал ему на стул и сам тоже уселся. – Мы расстались с вами в спешке на горе в Тоскане.
   – Да, если это можно так назвать. Не забуду, как свора волкодавов окружила вас, готовясь порвать в клочья.
   Пендергаст задумчиво кивнул, его глаза заглянули в неведомую даль.
   – Меня схватили, связали, усыпили и отвезли обратно, в замок. Наш тучный друг перетащил меня в подземный тоннель. Там он приковал меня цепью и заточил в темнице, из которой бесцеремонно выкинул прежнего обитателя. Затем вознамерился – в очень вежливой манере, разумеется, – там меня замуровать.
   – О господи, – содрогнулся д’Агоста. – На следующее утро я вызвал итальянскую полицию, но поиски оказались напрасными. Фоско удалил все следы нашего с вами пребывания. Итальянцы решили, что я чокнутый.
   – Позже я слышал о странной смерти графа. Уж не вы ли это были?
   – Ну конечно.
   Пендергаст одобрительно кивнул:
   – А что случилось со скрипкой?
   – Я не мог оставить ее в замке, а потому взял и…
   Он помолчал, не зная, как воспримет Пендергаст то, что он сделал.
   Пендергаст вопросительно вскинул брови.
   – Я привез ее Виоле Маскелене. Сказал, что вы умерли.
   – Понимаю. И какова была ее реакция?
   – Она, конечно, была потрясена. Очень расстроилась. И хотя она пыталась не показать этого, думаю… – Д’Агоста помедлил. – Думаю, она к вам неравнодушна.
   Пендергаст молчал. Лицо его было бесстрастно.
   Д’Агоста и Пендергаст впервые встретили Виолу Маскелене в прошлом ноябре, когда в Италии работали над очередным делом. Д’Агосте было ясно, что с первого же момента, как эти двое увидели друг друга, между Пендергастом и англичанкой произошло что-то неуловимое. Он мог только догадываться, о чем сейчас думает его друг.
   Пендергаст встрепенулся:
   – Вы сделали то, что нужно, и сейчас мы можем утверждать, что дело скрипки «Грозовая туча» закончено.
   – Но послушайте, – сказал д’Агоста, – как же вы смогли бежать из замка? Сколько времени вы были в заточении?
   – Просидел на цепи почти сорок восемь часов.
   – В темноте?
   Пендергаст кивнул:
   – Медленно задыхаясь. Специальная форма медитации оказалась весьма кстати.
   – А потом?
   – Меня спасли.
   – Кто?
   – Мой брат.
   Д’Агоста не успел оправиться после чудесного явления Пендергаста, и сейчас он застыл от изумления.
   – Ваш брат? Диоген?
   – Да.
   – Но мне казалось, он вас ненавидит.
   – Да. Именно потому, что ненавидит, он во мне нуждается.
   – Почему?
   – Полгода назад Диоген поставил себе задачу отслеживать мои передвижения. Это было ему нужно для подготовки преступления. К сожалению, я не знаю, в чем это преступление состоит. Я всегда был главной помехой на пути к его успеху, а потому думал, что когда-нибудь он попытается меня убить. Оказывается, я ошибался, глупо ошибался. Все было наоборот. Узнав о моем заточении, Диоген затеял рискованное предприятие. Он вошел в замок под видом местного жителя – в искусстве переодевания он даст мне фору – и освободил меня из темницы.
   Д’Агоста вдруг вспомнил:
   – Постойте. Ведь у него глаза разного цвета?
   Пендергаст снова кивнул:
   – Один карий, а другой – сизо-голубой.
   – Я видел его. На горе, возле замка Фоско. Сразу после того, как мы расстались. Он стоял под скалой, наблюдал за тем, что происходит, и был абсолютно спокоен.
   – Это был он. Он освободил меня, а потом перевез в частную клинику возле Пизы. Меня там излечили от обезвоживания и собачьих укусов.
   – Я все-таки не возьму в толк: если он вас ненавидел и планировал «совершенное преступление», то почему не оставил вас умирать?
   Пендергаст улыбнулся, на этот раз грустно:
   – Вы не должны забывать, Винсент, что мы имеем дело с уникальным криминальным мозгом. Как же мало я понимал его настоящие планы!
   С этими словами Пендергаст порывисто встал и пошел на кухню. Через минуту д’Агоста услышал звяканье льда в бокале. Спецагент вернулся с бутылкой «Лиллет» в одной руке и бокалом в другой.
   – Вы уверены, что не хотите выпить?
   – Нет. Теперь скажите мне, бога ради, что вы имеете в виду.
   Пендергаст плеснул в бокал немного вина.
   – Если бы я умер, то разрушил бы все планы Диогена. Видите ли, Винсент, я являюсь главным объектом его преступления.
   – Вы? Вы собираетесь стать жертвой? Тогда почему?..
   – Я не собираюсь стать жертвой. Я уже жертва.
   – Что?
   – Преступление началось. Оно успешно продвигается, пока мы с вами здесь беседуем.
   – Вы шутите.
   – Никогда еще не был так серьезен. – Пендергаст сделал большой глоток и налил еще вина. – Диоген исчез, пока я лежал в частной клинике Пизы. Поправившись, я сразу же вернулся в Нью-Йорк инкогнито. Я знал, что планы его почти созрели и Нью-Йорк, похоже, лучшее место, где можно попытаться его остановить. В этом городе легче всего спрятаться, принять чужой образ, подготовить план нападения. Понимая, что брат отслеживает мои передвижения, я представился покойником и стал действовать как невидимка. Принятое мною решение означало, что я должен держать вас всех в неведении, даже Констанс. – При этих словах лицо Пендергаста исказила болезненная гримаса. – Об этом я сожалею больше, чем могу сказать. Все же я решил, что это самое благоразумное решение.
   – И вы стали швейцаром.
   – Такая позиция позволяла мне не выпускать вас из виду, а через вас – и остальных важных для меня людей. За Диогеном лучше охотиться из темноты. И я бы не открыл себя, если бы не произошли некоторые события.
   – Какие события?
   – Повешение Чарльза Дюшана.
   – Жуткое убийство у Линкольновского центра?
   – Да. Это и еще одно убийство в Новом Орлеане, совершенное три дня назад. Торранс Гамильтон, заслуженный профессор на отдыхе. Его отравили в лекционном зале, битком набитом студентами.
   – Какая здесь связь?
   – Гамильтон был одним из моих преподавателей в школе, этот человек научил меня французскому, итальянскому и китайскому языкам. Мы были очень близки. Дюшан был самым моим дорогим, фактически единственным школьным другом. Это человек, с которым я был дружен с юных лет. Оба убиты Диогеном.
   – Может, просто совпадение?
   – Ни в коем случае. Гамильтон был убит редким отравляющим веществом, подсыпанным ему в стакан с водой. Это синтетический токсин, очень похожий на тот, что вырабатывают некоторые пауки в Гоа. – Пендергаст сделал еще глоток. – Дюшана повесили на веревке, которая потом порвалась. В результате он пролетел двадцать этажей. Мой прадед Морис умер точно так же. В тысяча восемьсот семьдесят первом году его повесили в Новом Орлеане за убийство жены и ее любовника. Так как виселица во время бунтов была сильно повреждена, его повесили из окна верхнего этажа здания суда. Но в результате отчаянных движений Мориса слабая веревка лопнула, и он разбился, упав на землю.
   Д’Агоста в ужасе смотрел на своего друга.
   – Эти смерти и способы, которыми они были осуществлены, указывают на Диогена, желающего обратить на себя мое внимание. Возможно, теперь, Винсент, вы понимаете, почему Диогену нужно, чтобы я был жив.
   – Неужели вы хотите сказать, что он…
   – Вот именно. Я всегда полагал, что его преступления направлены против человечности. Теперь я знаю, что его жертва – это я. Так называемое «совершенное преступление» – убийство всех близких мне людей. Вот почему он и спас меня из замка Фоско. Мертвый я ему не нужен, я ему нужен живой. Он просто хочет уничтожить меня более изуверским способом. Хочет, чтобы я винил самого себя, мучился угрызениями совести из-за того, что не смог спасти этих людей… – Пендергаст перевел дух. – Людей, которые мне дороги.
   Д’Агоста проглотил подступивший к горлу комок:
   – Не могу поверить, что этот монстр одной с вами крови.
   – Теперь, когда мне известна подоплека его преступления, я вынужден отказаться от своего первоначального плана и придумать новый. План не идеальный, но лучший при создавшихся обстоятельствах.
   – Расскажите.
   – Мы должны не допустить нового убийства. А это означает, что нам нужно его найти. Вот здесь-то и потребуется ваша помощь, Винсент. Вы должны использовать свои права сотрудника полиции, чтобы узнать как можно больше о вещественных доказательствах, обнаруженных на местах преступлений.
   Он подал д’Агосте мобильный телефон.
   – По этому телефону я буду держать с вами связь. Поскольку время дорого, начнем с Чарльза Дюшана. Наройте информации сколько сможете и сообщите ее мне. Здесь важны самые мелкие подробности. Узнайте все, что сможете, у Лоры Хейворд, только, ради всего святого, не открывайте ей своих планов. На месте преступления даже Диоген не может не оставить каких-либо следов.
   – Будет сделано. – Д’Агоста помолчал. – Ну а дата, которую он указал в письме? Двадцать восьмое января?
   – У меня нет никаких сомнений в том, что именно в этот день он планирует совершить свое преступление. Только держите в уме, что преступление уже началось. Сегодня двадцать второе. Мой брат планировал свое злодейство годами, а может, и десятилетиями. У него все наготове. Мне страшно, когда я думаю, кого он может убить в следующие шесть дней.
   Сказав это, Пендергаст подался вперед и уставился на д’Агосту. Глаза его поблескивали в полутемной комнате.
   – Если Диогена не остановить, все, кто близок ко мне, включая вас, Винсент, могут погибнуть.

Глава 13

   Смитбек взглянул на наручные часы. Чудо из чудес: он явился на десять минут раньше срока. Может, и Нора придет пораньше, тогда они смогут подольше поговорить. Ему казалось, что он целую вечность не видел молодую жену. Она обещала встретиться с ним за пивом с гамбургером, потом она снова вернется в музей и будет готовиться к большой выставке. Ему же предстоит написать статью и отправить ее не позднее двух часов.
   Он потряс головой. Что за жизнь: два месяца женаты, а в одной постели не пролежали и недели. Но дело было не столько в сексе, сколько в общении с Норой. Разговоры. Дружба. Нора была лучшим другом Смитбека, а сейчас он как никогда нуждался в своем лучшем друге. История с убийством Дюшана шла из рук вон плохо. Он узнал не больше того, о чем писали другие газеты. Копы охраняли информацию, а обычные его источники не могли сообщить ничего нового. У него, Смитбека из «Таймс», последние репортажи были всего лишь разогретыми остатками нескольких новостей. Тем не менее он нюхом чувствовал, что Брайс Гарриман хочет отнять у него это дело и оставить его с похождениями чертова Хулигана.
   – Отчего у нас такой мрачный вид?
   Смитбек поднял глаза: перед ним стояла Нора. По плечам рассыпались волосы цвета бронзы, улыбка сморщила веснушчатый нос, в зеленых глазах прыгали веселые искорки.
   – Это место не занято? – спросила она.
   – Смеешься? О господи! Посмотришь на тебя, и все неприятности отступают.
   Нора сбросила сумку на пол и уселась. Непременный унылый лопоухий официант явился с видом человека, несущего гроб на похоронах, и молча остановился в ожидании заказа.
   – Сосиски с пюре и стакан молока, – сказала Нора.
   – Может, возьмешь чего-нибудь покрепче? – спросил Смитбек.
   – Я собираюсь работать.
   – Я тоже, однако работа меня никогда не останавливала. Я закажу, пожалуй, стаканчик пятидесятилетнего «Глена Гранта» и пирог с мясом и почками.
   Официант печально кивнул головой и удалился.
   Смитбек взял ее за руку:
   – Нора, я скучаю по тебе.
   – Я тоже. Какую сумасшедшую жизнь мы ведем!
   – Что мы делаем здесь, в Нью-Йорке? Давай вернемся в Ангкор-Ват и останемся в джунглях, в буддистском храме на всю оставшуюся жизнь.
   – И дадим обет безбрачия?
   Смитбек взмахнул рукой:
   – Безбрачие? Мы, как Тристан и Изольда, в собственной роскошной пещере будем заниматься любовью все дни напролет.
   Нора покраснела:
   – После медового месяца я испытала шок, вернувшись к действительности.
   – Да. И я тоже, особенно когда увидел, как эта цирковая обезьяна, Гарриман, оскалившись, встречает меня на пороге.
   – Билл, да ты помешался на своем Гарримане. В мире полно таких людей. Не обращай на него внимания и иди своим путем. Посмотрел бы ты на людей, с которыми я работаю в музее. Некоторых следовало бы пронумеровать и поместить под стекло.
   Через несколько минут им принесли еду, вместе с напитком Смитбека. Он поднял рюмку, чокнулся ею о стакан Нориного молока:
   – Твое здоровье.
   – Не падай духом.
   Смитбек сделал глоток. Тридцать шесть долларов за порцию, и оно того стоит. Он смотрел, как Нора уплетает свою еду. Приятно видеть женщину со здоровым аппетитом. Постные салатики – не ее выбор. Он вспомнил один из моментов, подтверждавших его мысль. Было это в кхмерских развалинах. Воспоминание вызвало эротическое возбуждение.
   – Ну, как дела в музее? – спросил он. – Ты, наверное, всех построила: бегают как ошпаренные, готовятся к выставке?
   – Я всего лишь младший куратор, так что в основном гоняют меня.
   – Гм.
   – До открытия осталось шесть дней, а четверть артефактов еще не установлена. У меня всего лишь день на подготовку тридцати экспонатов, а затем я должна организовать раздел похоронных ритуалов. А сегодня сказали, что я должна прочитать лекцию о юго-западном доисторическом периоде. Можешь ли ты это представить? Охватить за полтора часа тринадцать тысяч лет, да еще показать слайды.
   Она откусила очередной кусок.
   – Они слишком многого от тебя хотят, Нора.
   – Все мы сейчас в одной лодке. Священные образы – главный хит музея. Они не выставлялись несколько лет. И что самое главное, наше гениальное руководство решило усовершенствовать систему музейной охраны. Ты помнишь, что случилось с системой в прошлый раз, на выставке, посвященной суевериям?
   – О боже! Не напоминай.
   – Они даже не думают, что это может повториться. И каждый раз, когда происходит налаживание сигнализации в новом зале, они закрывают это место. Никогда не знаешь, что именно они закроют в следующий раз. Одно хорошо: через шесть дней все закончится.
   – Да, и тогда мы позволим себе еще один отпуск.
   – Или найдем себе какую-нибудь пещеру.
   – Это будет только Ангкор, – произнес Смитбек драматическим голосом.
   Нора рассмеялась и стиснула его руку:
   – А у тебя как с Дюшаном?
   – Ужасно. Расследованием убийства занимается капитан, женщина по фамилии Хейворд. Та еще штучка. Держит все под контролем. Никакой утечки информации. У меня нет никакой возможности опубликовать сенсационную новость.
   – Сочувствую, Билл.
   – Нора Келли?
   Их беседу прервали. Смитбеку показалось, что этот голос ему знаком. Он поднял глаза и увидел приближавшуюся к их столу женщину – невысокую, энергичную, с каштановыми волосами, в очках. Смитбек замер от изумления, как и она. Они молча уставились друг на друга.
   Неожиданно она улыбнулась:
   – Билл?
   Смитбек расплылся в улыбке:
   – Марго Грин! Я думал, ты живешь в Бостоне и работаешь в той компании. Как она называется?
   – «Джендайн». Да, я там работала, но корпоративная жизнь не по мне. Зарплата большая, а удовлетворения нет. Поэтому и вернулась в музей.
   – А я и не знал.
   – Да я здесь всего полтора месяца. А ты?
   – Написал еще несколько книг, как ты, возможно, знаешь. Я теперь работаю в «Таймс». Несколько недель назад вернулся из свадебного путешествия.
   – Поздравляю. Значит, больше не будешь сравнивать меня с цветком лотоса. Полагаю, это и есть та счастливица.
   – Да, это она. Нора, познакомься с моей старой приятельницей, Марго Грин. Нора тоже работает в этом музее.
   – Знаю. – Марго повернулась. – На самом деле, Билл, только не обижайся, искала я ее, а не тебя. – Он протянула руку. – Возможно, вы не помните, доктор Келли, но я – новый редактор «Музееведения». Мы встречались на прошлом собрании.
   Нора ответила ей рукопожатием:
   – Конечно. Я читала о вас в книге Билла «Реликт». Как поживаете?
   – Можно, я сяду?
   – Сказать по правде, мы… – Нора запнулась, но Марго уже села.
   – Я на минуточку.
   Смитбек не верил своим глазам. Марго Грин. С тех пор, казалось, прошла целая вечность, хотя она мало изменилась. Возможно, стала более уверенной, спокойной. По-прежнему стройная и подтянутая, в дорогом, сшитом на заказ костюме. Куда подевались рубашки и джинсы «Ливайс» ее студенческих времен! Он невольно посмотрел на собственный костюм от Хьюго Босса. Все они повзрослели, посолиднели.
   – Не могу поверить, – сказал он. – Впервые встретились героини моих книг.
   Марго вопросительно склонила голову:
   – В самом деле? Как это?
   – Нора была героиней моей книги «Грозовой фронт».
   – О, извини. Не читала.
   Смитбек по-прежнему улыбался:
   – Ну и как тебе теперь в музее?
   – Он сильно изменился с тех пор, как мы впервые туда попали.
   Смитбек чувствовал на себе взгляд Норы. Уж не подумала ли она, что Марго его бывшая подружка и что он ей до сих пор в чем-то не признался?
   – Да, кажется, что это было давно, – сказала Марго.
   – Но ведь и в самом деле давно.
   – Я часто думаю о том, что произошло с Лавинией Рикмен и доктором Катбертом.
   – Не сомневаюсь, что эта парочка жарится в аду.
   Марго хихикнула:
   – А как поживает тот полицейский, д’Агоста? И специальный агент Пендергаст?
   – О д’Агосте ничего не знаю, – сказал Смитбек. – Но «Таймс» стало известно, что несколько месяцев назад Пендергаст пропал при загадочных обстоятельствах. Улетел по заданию в Италию и не вернулся.
   Марго потрясенно взглянула на него:
   – В самом деле? Как странно.
   Повисла пауза.
   – Ну что ж… – Марго снова повернулась к Норе. – Мне бы хотелось попросить вас о помощи.
   – Пожалуйста, – откликнулась Нора. – В чем дело?
   – Я собираюсь опубликовать статью, в которой написано о необходимости возвращения племени тано масок Великой кивы. Вам ведь известно об их требовании?
   – Да, я эту статью прочитала. В нашем отделе началась паника.
   – Неудивительно. Я уже столкнулась с оппозицией со стороны администрации музея, в частности, против этого высказался Коллопи. Я начала разговор со всеми сотрудниками отдела антропологии, хотела узнать, сможем ли мы выступить объединенным фронтом. Журнал должен сохранить независимость, а маски необходимо вернуть. Мы должны заявить об этом от имени отдела.
   – Чего вы ждете от меня? – спросила Нора.
   – Я не занимаюсь распространением петиций. Просто надеюсь на неформальную поддержку сотрудников отдела, на устное согласие. Вот и все.
   Смитбек широко улыбнулся:
   – Конечно, конечно, какие проблемы? Ты всегда можешь рассчитывать на Нору…
   – Подожди, – оборвала его Нора.
   Смитбек замолчал, удивившись ее резкому тону.
   – Марго говорит со мной, – сухо заметила Нора.
   – Верно.
   Смитбек торопливо пригладил непокорную челку и вернулся к своей рюмке.
   Нора холодно улыбнулась Марго:
   – Прошу прощения, но я не смогу помочь.
   Смитбек в изумлении переводил взгляд с Норы на Марго.
   – Могу я спросить почему? – спокойно осведомилась Марго.
   – Потому что я с вами не согласна.
   – Но разве не очевидно, что маски Великой кивы принадлежат племени тано?
   Нора подняла руку:
   – Марго, я хорошо осведомлена в этом вопросе и знаю ваши аргументы. В каком-то смысле вы правы. Они принадлежали тано, и их не следовало приобретать. Однако теперь они принадлежат всему человечеству. К тому же если эти маски убрать из нашей экспозиции, выставка потеряет смысл, а я, как куратор, не могу этого допустить. Наконец, по специальности я – археолог, занимающийся юго-западной культурой. Если мы начнем отдавать все священные предметы, в музее ничего не останется. Для коренных жителей Америки священно все, и в этом величайшее достоинство индейской культуры. – Она перевела дух. – Послушайте, что сделано, то сделано. Так устроен мир, и не все можно исправить. Мне жаль, что я не могу вам дать другого ответа. Я сказала то, что думаю.
   – Но журнал вправе высказывать свою точку зрения…
   – В этом я согласна с вами на сто процентов. Спокойно публикуйте свою статью. Но не просите меня поддерживать ваши аргументы. И не просите об этом отдел.
   Марго перевела взгляд с Норы на Смитбека.
   Смитбек нервно улыбнулся и глотнул виски.
   Марго встала:
   – Спасибо за прямоту.
   – Я всегда готова высказать свое мнение.
   Марго повернулась к Смитбеку:
   – Мне было очень приятно с тобою встретиться, Билл.
   – Мне тоже, – пробормотал он.
   Смитбек смотрел вслед Марго и чувствовал на себе взгляд Норы.
   – Цветок лотоса, – съязвила она.
   – Да это была просто шутка.
   – Может, она твоя бывшая девушка?
   – Нет, ничего подобного, – торопливо сказал Смитбек.
   – Ты уверен?
   – Я ее даже ни разу не целовал.
   – Приятно слышать. Я ее терпеть не могу.
   Нора посмотрела в спину Марго. И обратилась к мужу:
   – Подумать только, она не читала «Грозовой фронт». Эта книга намного лучше тех, что ты писал раньше. Извини, Билл, но твой «Реликт»… я хочу сказать, с тех пор ты сильно вырос как писатель.
   – Послушай, а что не так в «Реликте»?
   Нора взяла вилку и молча закончила трапезу.

Глава 14

   Когда д’Агоста пришел в закусочную, Хейворд уже заняла их обычную кабину возле окна. Он не видел ее двадцать четыре часа – она всю ночь работала в офисе. Д’Агоста остановился в дверях, глядя на нее. Утреннее солнце освещало ее блестящие иссиня-черные волосы и придавало сияние мрамора бледной коже. Она прилежно записывала что-то в блокнот, покусывая нижнюю губу и сосредоточенно сдвинув брови. При взгляде на нее к сердцу подкатила нежность. Чувство было острым до болезненности.
   Он не знал, справится ли с поставленной перед ним задачей.
   Она подняла голову, вероятно почувствовав на себе его взгляд. Сосредоточенное выражение ушло, и на его место явилась улыбка, осветившая ее прекрасное лицо.
   – Винни, – сказала она, когда он приблизился. – Извини, что не дождалась твоей лазаньи по-неаполитански.
   Он поцеловал ее и сел напротив.
   – Ничего. Бог с ней, с лазаньей. Я беспокоюсь за тебя: ты слишком много работаешь.
   – Ничего не попишешь, дела.
   Подошла худенькая официантка, поставила перед Хейворд омлет, стала наливать ей в чашку кофе.
   – Оставьте лучше кофейник, – сказала Хейворд.
   Официантка кивнула и обратилась к д’Агосте:
   – Подать меню, приятель?
   – Нет. Зажарьте как следует яичницу из двух яиц и сделайте тост из ржаного хлеба.
   – А я тебя не дождалась и заказала. – Хейворд сделала глоток кофе. – Надеюсь, ты не обиделся. Мне надо поскорее в офис и…
   – Опять на работу?
   Хейворд нахмурилась и энергично кивнула:
   – Ночью отдохну.
   – Начальство подгоняет?
   – Начальство всегда подгоняет. Нет, просто дело запутанное. Не могу ни за что зацепиться.
   Д’Агоста смотрел, как она управляется с омлетом, и чувствовал поднимавшуюся к сердцу тревогу. «Если Диогена не остановить, все, кто близок ко мне, могут погибнуть, – сказал ему вчера Пендергаст. – Узнайте все, что сможете, у Лоры Хейворд». Д’Агоста огляделся: нет ли поблизости мужчины с разными глазами, одним карим, другим – сизо-голубым. Диоген, конечно же, надел линзы, ведь принятие чужого образа – его отличительная черта.
   – Почему ты мне не расскажешь о деле? – сказал он как можно более небрежно.
   Она положила в рот очередной кусок, промокнула салфеткой рот.
   – Пришли результаты вскрытия. Ничего особенного: Дюшан умер в результате сильных повреждений, вызванных падением. Сломано несколько шейных позвонков, однако смерть вызвало не повешение: спинной мозг не поврежден, и асфиксии не произошло. Имеется несколько странных особенностей. Веревка была подрезана заранее очень острым ножом. Убийца хотел, чтобы она порвалась во время повешения.
   Д’Агоста почувствовал озноб. «Мой прадед Морис умер точно так же…»
   – Сначала Дюшана оглушили, потом связали. На левом виске имеется след от ушиба, но голова при падении так пострадала, что мы не можем быть уверены в том, что же вызвало сильное кровотечение. Самое странное, что, по всей видимости, рана была обработана и перевязана самим убийцей.
   – Понимаю.
   Д’Агосте и в самом деле все было понятно. Но говорить об этом Хейворд никак нельзя.
   – Затем преступник подтащил к окну длинный стол, заставил Дюшана влезть на него, пробежать и выпрыгнуть из окна.
   – Без помощи?
   Хейворд кивнула:
   – Со связанными за спиной руками и петлей на шее.
   – Кто-нибудь видел преступника?
   Д’Агоста ощутил стеснение в груди. Он знал, кто преступник, но сказать ей об этом не мог. Неприятное чувство.
   – Никто из жильцов ничего необычного не заметил. Единственное, что осталось, – это снимок, который сделала расположенная в подвале камера слежения. Она сняла со спины мужчину в пальто военного покроя. Высокий, худой. Светлые волосы. Мы увеличили снимок, однако специалисты не думают, что это нам хоть сколько-нибудь поможет. Преступник знал, что там есть камера, и, проходя мимо, принял меры предосторожности.
   Хейворд допила кофе и налила себе еще одну чашку.
   – Мы посмотрели документы жертвы, прошерстили в поисках мотива всю студию, – продолжила она. – Ничего. Обзвонили всех его друзей и знакомых. Никто из тех, с кем говорили, не мог поверить в случившееся. Кстати, есть странное совпадение: Дюшан был знаком со специальным агентом Пендергастом.
   Д’Агоста замер. Он не знал, что сказать, как вести себя. Ему трудно было обманывать Лору Хейворд. Он почувствовал, как по лицу разлилась краска стыда.
   – Похоже, они были друзьями. У Дюшана был адрес Пендергаста в «Дакоте». Судя по ежедневнику Дюшана, они в прошлом году три раза встречались за ланчем. Плохо, что Пендергаст в могиле и не может нам ничего сообщить. Мне бы сейчас так нужна была его помощь.
   Неожиданно она примолкла, заметив странное выражение лица д’Агосты.
   – Ох, Винни, – сказала она, потянулась через стол и взяла его за руку. – Извини. Я это сказала, не подумав.
   Д’Агоста почувствовал себя еще хуже.
   – Может, это и есть преступление, о котором Пендергаст предупреждал меня в своем предсмертном письме.
   Хейворд медленно убрала руку.
   – Что такое?
   – Ну… – запнулся д’Агоста. – Диоген ненавидел своего брата. Возможно, он решил отомстить Пендергасту, убивая его друзей.
   Хейворд прищурилась, глядя на него.
   – Я слышал, что недавно убили еще одного друга Пендергаста. Профессора из Нового Орлеана.
   – Но, Винни, ведь Пендергаст мертв. Зачем Диогену убивать его друзей?
   – Кто знает, что взбредет в голову сумасшедшему? Правда, если бы дело расследовал я, то счел бы это подозрительным совпадением.
   – Откуда тебе известно об убийстве в Новом Орлеане? Д’Агоста опустил глаза, расправил на коленях салфетку.
   – Не помню. Возможно… секретарь, Констанс, сказала мне о нем.
   – Да, в этих убийствах много странного, – вздохнула Хейворд. – И хотя связи я не улавливаю, надо разобраться.
   Официантка принесла д’Агосте его заказ.
   Стараясь не встречаться с Лорой взглядом, д’Агоста взял вилку и нож. Желток брызнул на тарелку.
   Д’Агоста вскинулся:
   – Официантка!
   Женщина успела отойти от них на середину зала. Услышав, что ее зовут, она повернулась и медленно направилась к их столику.
   Д’Агоста подал ей тарелку:
   – Желтки жидкие, а я просил прожаренную яичницу.
   – Да ладно, приятель, не кипятись.
   Женщина забрала тарелку и пошла на кухню.
   – Ух, – тихо сказала Хейворд. – Тебе не кажется, что ты слишком жестко обошелся с бедной женщиной?
   – Терпеть не могу жидкие яйца, – сказал д’Агоста, уставившись в чашку с кофе. – Я даже смотреть на них не могу.
   После небольшой паузы она спросила:
   – Что-то не так, Винни?
   – Да это из-за дела Диогена.
   – Не сердись на меня, пожалуйста, но пора бы тебе бросить бессмысленную охоту и вернуться к своим обязанностям. Пендергаста уже не воротишь. Синглтон не потерпит такого отношения к делу. Ты сам на себя не похож. Займешься работой, и настроение изменится.
   «Ты права», – подумал он. Он действительно не похож на себя, потому что душа не на месте. Так тошно, оттого что нельзя сказать Хейворд правду. Еще противнее, что ему приходится выкачивать из нее информацию, умалчивая о том, что Пендергаст жив.
   Д’Агоста осклабился, надеясь, что улыбка показалась ей смущенной:
   – Извини, Лора. Ты права, пора мне вернуться на работу. Я занимаюсь ерундой, в то время как ты не спишь ночами. Что же заставляет тебя обходиться без сна?
   Она заглянула ему в глаза. Сунула в рот кусок омлета и отодвинула тарелку.
   – Ни разу не имела дела с таким тщательно подготовленным убийством. И дело не в том, что вещдоков мало, а в том, что они такие загадочные. Единственное, что у нас есть, кроме веревок, – несколько волокон с одежды.
   – Значит, ты можешь работать хотя бы с тремя вещественными доказательствами.
   – Верно. Волокна, веревка и способ завязывания узлов. И ничего больше. Потому-то я и не сплю ночами, да еще приходится заниматься рутинной писаниной. Судя по волокнам, на преступнике была одежда из шерсти экзотических животных. Во всяком случае, наши эксперты такого материала не знают. Нет его ни в местной, ни в федеральной базе данных. Сейчас над этим работает эксперт по текстилю. То же и с веревками. Материал, из которого они сделаны, не изготавливают ни в Америке, ни в Европе, ни в Австралии, ни на Среднем Востоке.
   – А узлы?
   – Тут загадок еще больше. Специалиста по узлам и веревкам мы выдернули из постели в три часа ночи. Он пришел в недоумение. На первый взгляд узлы кажутся дурацкими, массивными, словно тот, кто их вязал, сошел с ума. Оказалось, это не так. Выяснилось, что здесь поработал профессионал. Специалист был потрясен, он сказал, что ничего подобного не видел. Похоже, это совершенно новый вид узла. Он пустился в теоретические рассуждения с математическими выкладками, и из его слов я ничего повторить не сумею.
   – Хорошо бы взглянуть на фотографию этих узлов.
   Хейворд снова бросила на него удивленный взгляд.
   – Дело в том, что я когда-то был бойскаутом. – Он напустил на себя безмятежный вид.
   Она задумчиво кивнула:
   – У меня был инструктор в академии. Райдербек. Помнишь его?
   – Нет.
   – Он очень интересовался узлами. Говорил, что они представляют собой трехмерное доказательство четвертого измерения. – Она отхлебнула кофе. – Раньше или позже эти узлы помогут нам решить нашу задачу.
   Вернулась официантка и с торжествующим злорадством поставила перед д’Агостой яичницу. На этот раз яйца выглядели засушенными, с коричневой коркой по краям.
   Хейворд посмотрела ему в тарелку, и губы ее тронула улыбка.
   – Наслаждайся, – сказала она со смешком.
   Неожиданно его куртка завибрировала. На мгновение д’Агоста застыл от удивления. Потом, вспомнив, что Пендергаст дал ему мобильник, сунул руку в карман и вытащил трубку.
   – Новый телефон? – спросила Хейворд. – Когда ты его купил?
   Д’Агоста помедлил, потом решил, что не будет плести новую ложь.
   – Извини, – сказал он, вставая. – Должен идти. Объясню позже.
   Хейворд приподнялась, лицо ее выражало удивление.
   – Но, Вин…
   Он положил ей руки на плечи и поцеловал.
   – Позавтракаем вместе в другой раз.
   – Но…
   – Сегодня вечером увидимся, милая. Желаю удачи в распутывании дела.
   И, заглянув ей в глаза, сжал на прощание плечи, повернулся и поспешно вышел из ресторана.
   Глянул еще раз на сообщение, высветившееся на крошечном экране: «ЮЗ, угол 77-й и Йорк. СЕЙЧАС».

Глава 15

   Д’Агоста в изумлении повернулся. Рядом с ним сидел незнакомец – высокий, стройный, загорелый, одетый в безупречный серый костюм, с тонким черным дипломатом на коленях.
   – Не пугайтесь, Винсент, – услышал он знакомый голос Пендергаста. – Опасность вынудила меня снова поменять облик. Сегодня я разыгрываю роль банкира.
   – Опасность?
   Пендергаст подал д’Агосте запечатанный в пергамент лист бумаги. На нем было написано:
   Девятка мечей – Торранс Гамильтон
   Десятка мечей – Чарльз Дюшан
   Король мечей – Майкл Декер
   Пятерка мечей —?
   – Диоген сообщает о своих планах заранее. Подбрасывает мне приманку. – Грим не скрыл мрачного выражения на лице Пендергаста.
   – А это что же, карты Таро?
   – Диоген всегда интересовался Таро. Как вы, должно быть, догадались, эти карты означают смерть и предательство.
   – Кто такой Майкл Декер?
   – Он был моим первым наставником в ФБР. Прежде я состоял в… более экзотических государственных службах, и он мне помог – что было трудно – и перетащил меня к себе. Майк занимает высокое положение в Квонтико, и он защитил меня от нападок по поводу моих неортодоксальных методов работы. Благодаря Майку прошлой осенью мне удалось быстро подключить ФБР к делу об убийстве Джереми Гроува. Утихомирил Майк также и нескольких людей, недовольных тем, как я провернул небольшое дело на Среднем Западе.
   – Выходит, Диоген угрожает еще одному вашему другу.
   – Да. Я не могу дозвониться до Майка ни по мобильному, ни по домашнему телефону. Секретарь говорит, что он сейчас на важном задании, а это значит, что никаких подробностей мне не сообщат, даже если признаюсь, что я его коллега. Я должен предупредить его лично, если отыщу.
   – К агенту ФБР, должно быть, не так легко подобраться.
   – Он один из лучших агентов Бюро. Но боюсь, что это обстоятельство Диогена не остановит.
   Д’Агоста глянул на письмо:
   – Это написал ваш брат?
   – Да. Любопытно, что на его почерк непохоже. Напоминает больше неумелую попытку изменить собственный почерк. Для него это слишком грубо. И все же есть здесь что-то странно знакомое…
   Пендергаст замолчал.
   – Как вы его получили?
   – Пришло рано утром в мою квартиру в «Дакоте». Я нанял себе швейцара, Мартина, который исполняет мои поручения. Он принес письмо Проктору, а Проктор, согласно договоренности, доставил его мне.
   – Проктор знает, что вы живы?
   – Да. Констанс Грин тоже узнала. Вчера вечером.
   – А она? До сих пор думает, что вы мертвы?
   Д’Агоста не назвал имени, да и не надо было. Пендергаст понимал, что он имеет в виду Виолу Маскелене.
   – Я не даю о себе знать. Общение со мной опасно для жизни. Незнание, как бы болезненно ни было, обеспечит ее безопасность.
   Наступила неловкая пауза.
   Д’Агоста сменил тему:
   – Итак, ваш брат направил письмо в «Дакоту»? А за этим местом наблюдают?
   – Конечно. Очень осторожно. Письмо доставил какой-то отщепенец. Когда его поймали и допросили, он сказал, что на Бродвее за эту услугу ему заплатил какой-то человек. Описать его внешность он не сумел.
   – Думаете, ваш друг из Бюро примет предостережение всерьез?
   – Майк Декер меня знает.
   – Мне кажется, Диоген и рассчитывал на то, что вы ринетесь на помощь Декеру.
   – Верно. В шахматах такой ход называется вынужденным: я попадаю в ловушку, а поделать ничего не могу.
   Глаза Пендергаста были светлыми даже под коричневыми контактными линзами.
   – Мы должны найти какой-то способ переломить ситуацию. Узнали что-нибудь новое от капитана Хейворд?
   – На месте преступления нашли несколько волокон. Веревки и волокна – вот и все, с чем они работают. В способе убийства есть несколько мрачных особенностей. Например, похоже, что Диоген ударил Дюшана по голове, а потом обработал рану и перевязал ее.
   Пендергаст покачал головой:
   – Винсент, я должен знать больше. Должен. Даже крошечная, вроде бы незначительная подробность может иметь решающее значение. В Новом Орлеане у меня есть связной. Он сообщает мне детали полицейского расследования относительно отравления Гамильтона. Но в случае с Дюшаном такого человека у меня нет.
   – Понял, – кивнул д’Агоста.
   – И еще. Диоген, кажется, планомерно выбирает свои жертвы. Это означает, что скоро в опасности окажетесь вы. Мы работали вместе во время моего первого крупного дела в ФБР – ну, помните, убийства в музеях.
   – Не беспокойтесь обо мне. – Д’Агоста проглотил подступивший к горлу комок.
   – Диогену, кажется, доставляет удовольствие посылать мне предупреждения. Можно предположить, что на данный момент вы и другие потенциальные жертвы временно в безопасности. Во всяком случае, пока не получу следующего послания. Даже если это и так, вы, Винсент, должны принять все меры предосторожности. Лучше, если вы немедленно вернетесь на работу. Окружите себя полицейскими, оставайтесь в помещении участка, если, конечно, вас не вызовут на место очередного преступления. Самое важное – измените все привычки. Временно покиньте квартиру. Разъезжайте в такси, не ходите пешком, не пользуйтесь подземкой. Ложитесь спать и поднимайтесь в разное время. Измените все в своей жизни, иначе вам или вашим близким может грозить опасность. За покушением на вашу жизнь может последовать покушение и на других, в частности на капитана Хейворд. Винсент, вы хороший полицейский, и мне не нужно говорить вам, что делать.
   Лимузин резко остановился. Бетонированная трехсотфутовая площадка вертолетного аэродрома тускло поблескивала под утренним солнцем. Красный «Белл-206 Джет-Рейнджер» стоял в ожидании, вращая винтами. Пендергаст немедленно изменил выражение лица: теперь это был спокойный и вежливый банкир. Ни следа от ненависти и решительности, которые д’Агоста только что читал в глазах друга.
   – Еще одна вещь, – сказал д’Агоста.
   Пендергаст обернулся.
   Д’Агоста сунул руку в карман куртки, вынул что-то, зажав в кулаке. Затем уронил в подставленную ладонь Пендергаста платиновый медальон на цепочке, чуть оплывший с одной стороны. На одной стороне медальона было выгравировано изображение глаза над поднимающимся из пепла Фениксом, на другой стороне – какой-то герб.
   Пендергаст взглянул на медальон, и лицо его приняло странное выражение.
   – Я видел его на графе Фоско, когда вернулся в замок с итальянской полицией, – сказал д’Агоста. – Он показал мне его по секрету, в качестве доказательства, что вы умерли. Видите, этот негодяй выгравировал на обратной стороне собственный герб, это его последняя выходка. Я подумал, что он вам понадобится.
   Пендергаст разглядывал украшение – поворачивал то одной, то другой стороной.
   – Я забрал его в ту ночь, когда… нанес ему последний визит. Возможно, он принесет вам удачу.
   – Обычно я скептически смотрю на удачу, но сейчас она мне действительно необходима. Спасибо, Винсент.
   Голос Пендергаста был едва слышен в шуме взревевшего двигателя. Он надел медальон на шею, сунул под рубашку и пожал д’Агосте руку.
   Потом вышел из машины и направился к ожидавшему его вертолету.

Глава 16

   Несколько минут спустя он катил по Орегон-авеню. С обеих сторон улицу окаймляли солидные особняки. Неудивительно: этот район входит в число самых богатых пригородов Вашингтона. Возле дома Майка Декера Пендергаст снизил скорость. Аккуратный кирпичный дом, построенный в георгианском стиле, казался таким же сонным, как и его соседи. Автомобиля рядом с домом не наблюдалось, хотя само по себе это ничего не значило: Декер нанимал автомобиль и шофера, когда ему было нужно.
   Пендергаст проехал вперед на один квартал и остановился. Вынул мобильник, еще раз позвонил на домашний и на сотовый телефон Декера. Безрезультатно.
   Позади особняков раскинулся парк Рок-Крик. Прихватив дипломат, Пендергаст вышел из автомобиля и задумчиво направился к парку. Он был уверен, что Диоген следит за ним и узнает его, несмотря на измененную внешность. Он тоже узнал бы брата в любом обличье.
   Он никого не увидел и ничего не услышал, кроме слабого журчания ручья.
   Пендергаст быстро зашагал по периметру парка, перешел подъездную аллею, миновал сад, пробрался через живую изгородь и оказался в заднем дворе Декера. Двор был ухоженным, из него через заросли можно было попасть в парк. Воспользовавшись тем, что высокий кустарник скрывает его от соседей, Пендергаст посмотрел на окна. Они были закрыты плотными белыми шторами. Поглядывая на соседние дома, он не спеша перешел через двор к задней двери, натягивая на ходу перчатки. Чемоданчик оставил на крыльце.
   Снова подождал, зоркими глазами вбирая каждую деталь. Затем, не постучав, заглянул в маленькое окно.
   Кухня у Декера была современная и по-холостяцки почти спартанская. Рядом с телефоном на рабочем столе лежала сложенная газета; на спинку стула повешен пиджак. С одной стороны комнаты – захлопнутая дверь. По всей видимости, она открывалась на лестницу, ведущую в подвал. С другой стороны – темный коридор, по нему можно пройти в комнаты, выходящие на улицу.
   На полу коридора он заметил неясную тень. Она слабо двинулась – раз, другой.
   Пендергаст бросился отпирать замок, но оказалось, что ручка сломана и легко повернулась в его руке. Увидев обрезанный провод, он понял, что система сигнализации не сработала. Телефонный провод тоже оборван. Он ринулся внутрь, к тени в коридоре, присел на корточки.
   На широких досках пола лежал веймаранер[14]. Глаза его остекленели, задние ноги все еще слабо дергались. Пендергаст провел затянутыми в перчатку пальцами по собачьему телу. Шея была сломана в двух местах.
   Поднявшись, Пендергаст сунул руку в карман и вытащил блестящий «Уилсон-комбат-TSCC45». Быстро и бесшумно передвигаясь, Пендергаст обыскал первый этаж дома. Заходя за угол с оружием наготове, обшаривал глазами все поверхности и места, в которых мог бы притаиться преступник. Гостиная, столовая, передняя, ванная… Нигде никого, полная тишина.
   Пендергаст взлетел по ступеням, на площадке остановился, озираясь. Второй этаж: четыре комнаты, соединенные коридором. В открытые двери проникали солнечные лучи, освещая лениво поднимающиеся в воздух пылинки.
   Развернулся возле первой двери – она вела в спальню с окнами во двор. Внутри гостевые кровати застелены с солдатской тщательностью, покрывала аккуратно подоткнуты под матрасы. За окнами виднеются высокие деревья парка Рок-Крик. Полная тишина.
   И вдруг – откуда-то слабый звук.
   Пендергаст замер, натренированные органы чувств достигли максимального напряжения. Звук был один, только один. Медленный выброс воздуха, напоминающий томный вздох.
   Он вышел из спальни, бросился по коридору в комнату напротив. В открытую дверь увидел угол стола: кабинет. Здесь услышал еще один звук – быстрое, дробное постукивание, словно где-то плохо закрыли кран.
   Выставив оружие вперед, Пендергаст вошел в комнату.
   Майк Декер сидел в кожаном кресле, лицом к столу. Как бывший военный, он отличался экономными и точными движениями, и все же не привычка к подтянутости заставляла его так прямо держать спину. В рот ему был загнан тяжелый стальной штык. Штык прошел через шею и приколол Декера к подголовнику. Окровавленный штык, выйдя наружу, уставился острием в пол. Капли с кончика падали на промокший ковер.
   Из раненого горла Декера, словно из поврежденных кузнечных мехов, вышел еще один тихий вздох. Послышался слабый всхлип. Человек незряче смотрел на Пендергаста. На белой рубашке расплылось красное пятно. Кровавые ручьи до сих пор медленно текли по столу и с дробным звуком падали на пол.
   Пендергаст застыл, словно от удара молнии. Затем снял одну перчатку и, наклонившись вперед, осторожно, чтобы не наступить в кровавую лужу, прислонил тыльную сторону руки ко лбу Декера. Кожа на ощупь была податливой, эластичной и не холоднее, чем у самого Пендергаста.
   Пендергаст сделал шаг назад. В доме тихо, слышно лишь, как падают на пол кровавые капли.
   Вздохи – как было известно Пендергасту – случались и после кончины: из легких выходил воздух. Даже принимая во внимание это обстоятельство, можно было сделать вывод: Майк Декер умер не более пяти минут назад. Возможно, прошло не более трех минут.
   Впрочем, точное время смерти в данном случае неважно. Куда важнее было то, что Диоген, судя по всему, выжидал, пока Пендергаст войдет в дом, и только после этого убил Декера.
   А это означает, что брат его, возможно, до сих пор находится в доме.
   На расстоянии еле слышно раздался вой полицейских сирен.
   Пендергаст обвел глазами комнату, отыскивая малейшую зацепку, которая поможет ему в поисках брата. Взор его остановился на штыке – он вдруг узнал его.
   Затем обратил внимание на руки Декера. Одна рука лежала расслабленно, другая сжата в кулак.
   Игнорируя завывание приближающихся полицейских машин, Пендергаст вынул из кармана ручку с золотым пером и осторожно разжал ею сжатую ладонь Декера. Внутри оказались три прядки белокурых волос.
   Пендергаст вынул из кармана лупу – такими пользуются ювелиры – и рассмотрел сквозь нее волосы. Убрал лупу, из того же кармана вынул пинцет. Очень осторожно вынул волоски из безжизненной руки.
   Сирены орали все громче.
   Теперь Диоген уж точно ушел. Преступление он тщательно спланировал. Проникнув в дом, он, должно быть, с помощью какого-то наркотика вывел Декера из строя, а потом дождался Пендергаста, прежде чем совершить убийство. Вполне возможно, что Диоген намеренно включил систему сигнализации уже на выходе из дома.
   Специальный агент ФБР лежит мертвый. Теперь дом обшарят сверху донизу в поисках вещдоков. Диоген не станет здесь больше околачиваться: к чему рисковать? Да и Пендергасту лучше скрыться.
   Он услышал скрежет тормозов. Колонна полицейских машин забаррикадировала Орегон-авеню, через несколько секунд они будут в доме. Пендергаст в последний раз оглянулся на своего друга, утер слезу и сбежал по ступеням.
   Передняя дверь – нараспашку, на щите сигнализации мигает красная лампочка. Пендергаст перепрыгнул через мертвое собачье тело, вышел через заднюю дверь, схватил кейс и помчался через двор. Бросил пряди волос в кучу сухих листьев и исчез, словно призрак, в тенистых глубинах парка Рок-Крик.

Глава 17

   Марго Грин первой пришла в огромный конференц-зал Мурчисона. Усевшись в одно из старых кожаных кресел, окружавших массивный дубовый стол работы XIX века, огляделась по сторонам. Повсюду были удивительные, но несколько смущающие предметы: стены украшали головы занесенных в Красную книгу животных; бивни слона обрамляли дверь; были здесь и африканские маски, и шкуры леопарда, зебры и льва. Мурчисон побывал в Африке более ста лет назад и наряду со славой замечательного белого охотника получил признание в более серьезной профессии – антропологии. В противоположном конце зала стояла пара слоновьих ног, служивших в качестве корзин для мусора. Но это был музей, а музей не должен ничего выбрасывать, и не имеет значения, что кому-то это может показаться политически некорректным.
   До прихода остальных членов совета Марго воспользовалась несколькими минутами покоя – просмотрела свои записи и привела в порядок мысли. Она чувствовала возрастающую нервозность, которую никак не могла подавить. Правильно ли она поступает? Она пробыла здесь всего полтора месяца, сейчас должен выйти в свет ее первый номер «Музееведения», и она уже вступает в борьбу. Почему для нее это так важно?
   Ответ она уже знала. Она должна отстаивать то, во что верит. И с профессиональной точки зрения, как редактор «Музееведения», она поступает правильно. Люди хотят знать мнение журнала по этому вопросу. Замалчивание или неопределенность сразу же будут замечены. Общество поймет, с каким редактором оно имеет дело. Нет, важно показать, что «Музееведение» остается компетентным журналом, не страшащимся высказывать независимую точку зрения, даже если она не совпадает с мнением большинства. Ей представилась возможность продемонстрировать профессионализм и серьезность намерений.
   Марго снова вернулась к своим записям. В обсуждаемом вопросе заинтересованы прежде всего кураторы отдела антропологии. Второго шанса донести свое мнение всему отделу ей уже не представится, и она хотела воспользоваться своим правом.
   Кураторы уже входили в зал, кивали ей, переговаривались между собой, гремели почти пустым электрическим кофейником, кипятившим остатки приготовленного утром кофе. Кто-то наливал себе чашку, а потом отодвигал ее с выражением отвращения на лице. Явилась Нора Келли, сердечно поприветствовала Марго и села с противоположной стороны стола. Марго огляделась.
   Все десять кураторов были на месте.
   Последним пришел Хьюго Мензис. Начальником отдела антропологии он стал шесть лет назад, после безвременной кончины доктора Фрока. Мензис улыбнулся Марго по-особенному и занял место во главе стола. Поскольку большая часть статей «Музееведения» посвящена была антропологии, его назначили методистом. Она подозревала, что на работу ее взяли не без его ходатайства. В отличие от остальных музейных работников, предпочитавших солидные кейсы, Мензис носил на плече парусиновую сумку фирмы «Джон Чепмен энд компани», главного английского производителя рыболовных и охотничьих товаров. В этот момент он вынимал из сумки бумаги, раскладывал в стопки. Затем надел очки, поправил галстук и пригладил давно не стриженные седые волосы. Наконец взглянул на часы, поднял на собравшихся живые голубые глаза и откашлялся.
   – Приятно, что все на месте. – Голос его был пронзительным, а произношение – старомодным. – Ну что, начнем?
   Все зашуршали бумагами.
   – Прежде чем перейдем к рутинным вопросам, – сказал он, взглянув на Марго, – начнем с темы, которая наверняка волнует всех. Это проблема масок Великой кивы.
   Бумажный шорох усилился. Кураторы поглядывали на Марго. Она выпрямилась, постаралась придать лицу невозмутимое выражение. В глубине души она знала, что правда на ее стороне, и это придавало ей силы и убежденности.
   – Марго Грин, новый редактор «Музееведения», просила поговорить с вами. Как вам известно, индейцы племени тано требуют возвращения масок Великой кивы, а они являются главным экспонатом предстоящей выставки. Мне, как начальнику отдела, надлежит выдать директору рекомендацию по этому вопросу. Либо мы передаем маски, либо удерживаем их у себя, либо находим какой-то компромисс. У нас с вами не демократия, но обещаю, что внимательно выслушаю мнения каждого. Должен добавить, что и сам директор выслушает совет правления и музейных юристов, прежде чем вынесет окончательное решение, а потому мое слово – не последнее. – Он улыбнулся и повернулся к Марго. – А теперь, Марго, вам слово.
   Марго встала, окинула взглядом помещение:
   – Большинство из вас, думаю, знают, что я намерена опубликовать статью в редакторской колонке «Музееведения», и в этой статье я выступаю за возвращение масок Великой кивы племени тано. С черновиком статьи многие ознакомлены, и администрация обеспокоилась. – Она перевела дух, пытаясь изгнать из голоса нервную дрожь.
   Она продолжила, рассказала об истории масок, о том, как они попали в коллекцию музея. К ней вернулась прежняя уверенность.
   – Для тех, кто не слишком хорошо знаком с индейцами тано, – сказала она, – сообщаю: они живут в удаленной резервации на границе Нью-Мексико и Аризоны. Благодаря изоляции они сохраняют в неприкосновенности свой язык, религию и обычаи, хотя и живут рядом с современным миром. Менее двадцати процентов племени считают себя христианами. Антропологи думают, что они поселились в этом районе у реки Тано почти тысячу лет назад. Говорят они на уникальном языке, не имеющем аналогов в мире. Рассказываю я вам это, потому что важно подчеркнуть: они не пытаются восстановить давно утраченные традиции. Тано – одно из немногих племен, которое своих традиций никогда не теряло.
   Марго помолчала. Кураторы внимательно слушали и, хотя она знала, что не все с ней согласны, отнеслись к ее речи с должным уважением.
   – Племя разделилось на две половины, то есть две религиозные группы. Маски Великой кивы используют, только когда эти половины сходятся для религиозных церемоний. Кива – это круглая подземная пещера, место для молений. Племя проводит там свои большие церемонии раз в четыре года. Они верят, что их ритуалы поддерживают равновесие и гармонию не только в племени, но и на всем земном шаре. Они верят – и я ничуть не преувеличиваю, – что ужасные войны и природные катастрофы последнего столетия вызваны тем, что у них нет масок Великой кивы и они не могут проводить моления как положено, а вот если бы им маски вернули, в мире снова утвердились бы красота и гармония.
   Она говорила еще пять минут и закончила, довольная тем, что удалось сделать речь не слишком длинной.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →