Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Шанс дожить до 116 лет имеет один человек из двух миллионов

Еще   [X]

 0 

Хотел ли Гитлер войны. Беседы с Отто Штрассером (Рид Дуглас)

Дуглас Рид – британский журналист, общественный деятель 30–50-х гг. XX века. В России известен как автор нашумевшей книги «Спор о Сионе», посвященной «еврейскому вопросу». Книга посвящена «горячим» политическим проблемам мировой истории времен Второй мировой войны. Книга содержит уникальные материалы, позволяющие по-новому взглянуть на историю Третьего рейха и международных отношений, роль европейских стран и СССР в истории и написана по результатам встреч с Отто Штрассером, бывшим сподвижником, а затем – первым публичным противником Адольфа Гитлера.

Год издания: 2013

Цена: 149.9 руб.

Об авторе: Дуглас Рид (Douglas Reed), английский журналист и писатель(1895-1976). Шедевром писателя, венцом его творений является книга «Спор о Сионе» 1978 года издания (написанная в 1956 году). Дуглас Рид участвовал в Первой Мировой войне в качестве британского солдата во Фландрии (сначала в пехоте… еще…



С книгой «Хотел ли Гитлер войны. Беседы с Отто Штрассером» также читают:

Предпросмотр книги «Хотел ли Гитлер войны. Беседы с Отто Штрассером»

Хотел ли Гитлер войны. Беседы с Отто Штрассером

   Дуглас Рид – британский журналист, общественный деятель 30–50-х гг. XX века. В России известен как автор нашумевшей книги «Спор о Сионе», посвященной «еврейскому вопросу». Книга посвящена «горячим» политическим проблемам мировой истории времен Второй мировой войны. Книга содержит уникальные материалы, позволяющие по-новому взглянуть на историю Третьего рейха и международных отношений, роль европейских стран и СССР в истории и написана по результатам встреч с Отто Штрассером, бывшим сподвижником, а затем – первым публичным противником Адольфа Гитлера.
   Таким образом, в основе этой книги – свидетельство современника и очевидца, отражающее непосредственное, современное событиям восприятие происходящего, совмещенное с оригинальным историческим анализом.


Дуглас Рид Хотел ли Гитлер войны. Беседы с Отто Штрассером

Вступление

   Вроде все ясно: белое – это белое, черное – это черное, и даже книги разных перебежчиков роли не играют. О том, где дали маху или почему «просели», знаем и сами. Чего-чего, а самокритики, переходящей в самоунижение, нашему человеку не занимать.
   Но все ли мы знаем о начале войн XX столетия и уж тем более о войнах наших дней? Все ли мы понимаем правильно, не так, как нас учат понимать СМИ и разного рода ньюсмейкеры, вколачивающие в наше сознание нужные им стереотипы?
   За время, прошедшее с окончания Второй мировой, было много локальных конфликтов. И каждый раз мы, увы, не замечаем, как во многих из них проявляется то, что называют «мировыми тенденциями». Мы не понимаем их по одной причине: нас вводит в заблуждение форма, внешний вид, обертка, хотя направленность этих тенденций вечна и неизменна.
   Но есть и другая сторона – наличие того, что принято называть тайной дипломатией, а также существование интересов экономических, политических, национальных групп, которые преследуют сугубо свои корпоративные цели. Автор этой книги изучал именно эту, закулисную, сторону мировой политики, в том числе и накануне Второй мировой.
   Сегодня часто говорят: зачем копаться в прошлом, ведь все равно на дворе другое время? Время и правда другое, но только на календаре. Но мы видим, что, когда европейским государствам и их патрону, США, нужно решить свои геополитические проблемы в Европе, они действуют точно так же, как действовали Англия и Франция накануне Мюнхенского соглашения. Война против Югославии, война в Ираке, проникновение в Закавказье… это только некоторые из примеров последнего десятилетия. И в этой ситуации поражает то, насколько сходятся цели и информационное сопровождение этих агрессий, а визуальный ряд вызывает крайне неприятные ассоциации. Во время натовской агрессии в Югославии на телеэкране промелькнули кадры, снятые в танковом подразделении немецкого контингента. Картинка просто резанула по сердцу – они стояли так же, как их прадеды в 41-м где-нибудь на Смоленщине, так же улыбались, так же чувствовали себя хозяевами над подмятой гусеницами их танков не своей земле.
   Отдельно стоит вопрос о фальсификации истории. Можно сколько угодно смеяться над российским руководством, которое создает специальные комиссии по борьбе с фальсификаторами, но проблема-то есть! Уже политическая система СССР приравнена к нацизму, уже действия в отношении Польши перед Второй мировой объявлены геноцидом, уже Парламентская ассамблея народов Европы (!) перелагает ответственность за развязывание Второй мировой исключительно на Советский Союз и Германию… куда же дальше?
   Все эти демарши имеют далеко идущие последствия. То, что происходит очередная попытка со стороны ряда европейских государств и США найти козла отпущения и окончательно дистанцироваться от событий войны, не видно только слепому. Но пересмотр итогов войны на словах вполне может завершиться пересмотром европейских границ на деле. Причем границ, определенных по итогам Второй мировой. Пробная попытка в Югославии уже была сделана. Сколько еще надо таких попыток, чтобы все нормальные люди поняли, что в действительности происходит вокруг них и чем все это чревато?
   Книги Дугласа Рида отвечают на этот вопрос, заставляя каждого из нас думать и не верить в белозубые улыбки и очередные PR-заклинания о «цивилизованных странах», желающих всем не похожим на них исключительно добра и счастья.

Предисловие

   Эта книга об одном немце. Его зовут Отто Штрассер. Протолкавшись, если можно так сказать, к сцене в двух своих других книгах[1], в этой я хочу сыграть роль этакого конферансье – человека, который открывает представление, а затем прячется за кулисами. Представление идет своим чередом, а этот тип время от времени, в перерывах между действиями, выходит на авансцену, чтобы напомнить вам о своем присутствии и о том, что именно он распоряжается всем действом и что без него ничего толком и не случится.
   Сегодня, когда война уже началась и сложнейший вопрос, терзавший нас на протяжении многих лет, наконец-то получил ответ, со всей очевидностью встают новые и новые вопросы. Их очень много, но заслоняет все один-единственный: «Какой выйдет из этой войны Германия?» В поисках ответа на него мы неизбежно должны обратиться к фигуре Отто Штрассера, человека, о котором до войны знали разве что единицы. А между тем фигура эта очень важна.
   Он может сыграть весьма существенную роль в ответе на поставленный мною вопрос. Я говорю «может» потому, что война – штука менее предсказуемая, чем мир; это как перерубленный кабель высокого напряжения, конец которого мотает во всех направлениях, и вы никогда не знаете, где, как и кого он заденет; и рубильник тут уже бесполезен.
   Многие люди, писавшие на эту тему, вполне аргументировано показали, что события, приведшие к войне, можно было весьма точно предсказать заранее: строго говоря, это – их ремесло, и они вполне могли сделать это подобно доктору, который по особым признакам может рассказать о перспективах развития болезни. И лорд Галифакс, выразивший в одной фразе общую позицию большинства британцев, всего лишь облек в словесную форму ложный посыл, пусть и звучавший крайне убедительно. Он сказал: «Мы не верим людям, которые точно предсказывают грядущие события». Но это всего лишь обычная расхожая фраза, которая служит оправданием для прикрытия собственной бездеятельности и привычке откладывать все на завтра. Не более[2].
   Политика в мирное время – очень точная наука. Об этом знают все, кто знаком с политиками. Война, эта «политика, реализуемая другими средствами», набрасывает на будущее своего рода дымовую завесу. Но сейчас, в начале 1940-го года, я бы заключил такое пари: Германия не выйдет из этой войны в виде государства, в котором безраздельно властвует Адольф Гитлер; не победит она и всех врагов. Ближайшие несколько месяцев или год-два покажут, что и в Германии происходят изменения. К власти в рейхе начнут приходить новые люди. Но это отнюдь не будет означать, что нашим тревогам и беспокойствам придет конец – напротив, это, возможно, будет только началом.
   Отто Штрассер наделен особыми качествами, и он имеет некий шанс – если, конечно, воспользуется им. Ведь не так давно и Гитлер, который сегодня единолично восседает на троне, был никому не известной фигурой; нынешний Отто Штрассер – малоизвестный эмигрант, но в недалеком будущем и он сможет вступить на путь, ведущий вверх.
   Став мужчиной – а для моего неистового поколения это было в самом начале последней войны, в 1914 году, я больше прожил в Германии, чем в какой-либо другой стране, в том числе и у себя на родине. Я был поглощен изучением этой необычной, словно история про доктора Джекилла и мистера Хайда, страны, этого проклятия нашего времени. За несколько месяцев до того, как разразилась теперешняя война, уже будучи охваченным чувством, что она тут, она надвигается, я начал собирать материал об Отто Штрассере. Я верил, что когда война таки начнется, то это потерянное колено немцев, политэмигранты неизбежно станут важным фактором, неизбежно наберут политический вес, и что Отто Штрассер станет самым главным среди них. В то время в голове моей уже строились некие предположения о том, какой будет Германия после Гитлера, однако на тот момент общественное мнение в Англии не заглядывало так далеко, и эта книжка была бы несколько преждевременной.
   Но вот война началась, и об этом человеке сразу заговорили. Это с новой силой возбудило мой интерес, и идея переросла в намерение. В ходе вечерних прогулок по улицам покоренного, но не выключившего иллюминации Парижа, закрытые магазины которого говорили о том, чт, вот война уже третий раз на жизни одного поколения приходит в этот город и изгоняет людей оттуда; во время посещения парижских ресторанов, среди господ со сверкающими лысинами и их блондинистых спутниц в мехах; долгими днями и вечерами в ходе непрерывной работы, сидючи в номерах отелей, я изучал Отто Штрассера, спорил с ним, вопрошал его, исследуя его боевое прошлое и его планы на будущее.
   Результат этой работы настолько захватил меня, что справиться с желанием описать все это я просто не смог. Не только из-за политических принципов и планов Отто Штрассера; не только даже из-за силы его личности, хотя его присутствие было приятным и стимулировало к работе, да и к нему я относился очень хорошо, как, впрочем, к каждому отдельно взятому немцу, но из-за содержания его жизни, которое возбуждало во мне инстинкт рассказчика и тянуло меня к пишущей машинке.
   За дни, прожитые в Париже, я как бы заново пережил жизнь человека С-Другой-Стороны; жизнь, гораздо более наполненную приключениями и событиями, чем моя собственная, которую очень трудно назвать монотонной; жизнь другого человека нашего неистового времени, человека, подпавшего под все возможные бури. Жизнь, по моему мнению, гораздо более увлекательную, чем жизнь Гитлера. С его помощью, через его личность я вновь прочувствовал пульс той бурлящей, беспокойной Германии, которая не дает нам успокоиться, той вызывающей неприязнь и в то же время очаровательной земли, где я прожил много лет.
   Эта история изложена в настоящей книге. Меня в равной степени интересовали как приключения из жизни Отто Штрассера, так и его политические изыскания. Для меня было непривычно описывать жизнь и мысли другого человека в тот момент, когда мне самому было что сказать. Строго говоря, мне пришлось даже ограничить себя – я не мог время от времени выбегать на сцену или оттаскивать главного персонажа в сторону. Кто-то заметил по поводу моих предыдущих книг, что самым большим моим просчетом в них было то, что я все время выпирал свое «я» на первый план – в этом, собственно, и было чуть ли не главное их достоинство. Тем не менее, на этот раз я, едва не заработав инсульт, справился с собой и затушевал свою авторскую сущность.
   История, которую я должен рассказать, весьма важна. Гитлер почти отыграл свое. Он долго портил нам кровь. Он был чем-то вроде опереточного Наполеона с настоящей гранатой в кармане; словно нелепый ребенок, нарисованный карикатуристом, внезапно сошел с бумаги и предстал перед ошеломленной публикой, стреляя настоящими пулями из своего пистолета.
   Еще немного мелодраматических поз, жестов и публичных речей – и он уйдет. А из-за кулис уже выглядывают кандидаты в преемники, и среди них двое основных: Геринг, толстый, этакий гибрид Фальстафа и Нерона, безжалостный, коварный, известный всему миру. И Отто Штрассер, бедный, неизвестный, изгнанник, но не запуганный. Они оба значимы для вас, как были значимы Австрия, Чехословакия и Польша. Об этом я писал в «Ярмарке безумия» и «Безмерном позоре» – и оказался прав. Думаю, что и написанное ныне – тоже правда.
   Ваше мужество, ваша решительность, ваше «то да се» не помогут вам, если ваши руководители упустят из рук мир. Если они сделают это, то вы окажетесь в самом незавидном положении. Человек по имени Гитлер не принесет вам пользы, а ваши страдания, ваши жертвы и ваше мужество в этой новой войне окажутся напрасны, так что последующие двадцать лет будут куда хуже, нежели только что пережитое нами двадцатилетие. Будущий мир гораздо важнее самой войны, и на своем собственном опыте вы сейчас видите, что значит потерять мир или, точнее, бездумно отбрасывать победу только потому, что вам не нравится напрягаться и собраться с силами последний раз, и вы намерены довериться громиле, потому что убоялись несуществующего призрака. Вот в чем важность этой истории, которую я расскажу в своей книге.

Глава 1
Заброшенная деревня

   Весной 1939 года, проведя много лет за границей, я вернулся домой, в Англию. Я был свидетелем немецких вторжений в Австрию и Чехословакию. А поскольку я возвращался домой через Польшу, то со всей очевидностью узрел, что следующей жертвой будет именно эта страна. О чем и написал в «Безмерном позоре». Тогда я знал (и писал), что наша неизбежная дилемма, ставшая таковой благодаря нашей внешней политике, уже не просто требует решения, а вопиет о нем: либо мы должны вступить в войну с Германией, либо мы должны капитулировать и встречать в Лондоне немецкие войска.
   Я видел, что пройдет несколько месяцев и мы будем вынуждены так или иначе принять решение. Я решил использовать это время для того, чтобы осмотреться вокруг и понять, что думает по этому поводу моя родная страна, поведение которой, тем не менее, сбивало меня с толку больше, нежели политика какой-нибудь другой державы. Я никак не мог понять, откуда берется этот ленивый скептицизм, сводящий на нет любые усилия, направленные на то, чтобы разбудить эту страну и, таким образом, избежать войны. Я не мог понять, откуда берется боязнь приложить хоть какие-то усилия, боязнь, которая, казалось, лежит в основании такой позиции. Я не мог понять, почему эта страна, с одной стороны, совершенно пассивно дает вовлечь себя в войну, которой можно избежать, а с другой стороны, открывает настежь ворота для притока не ассимилирующихся в этой среде иностранцев, намерение которых, с началом войны, стало очевидным: устроиться на местах, оставленных молодыми британцами, которые не сегодня завтра уйдут на поле брани.
   Кроме того, смутно рисовавшееся состояние Англии после войны было полно опасных призраков, причем надеяться на пробуждение общественного мнения в этой ситуации было бы так же глупо, как на его пробуждение ввиду грозящих опасностей войны. Все, что было хорошего в Англии, оказалось погребено под чужеродным, принесенным извне образом жизни и образом мыслей, который завоевал неслыханно прочные позиции в литературе и прессе, в театрах, на киноэкране, в радиопередачах и ресторанных меню, в искусстве, парламентских дебатах – одним словом, везде.
   Мы собирались вступить в войну, чтобы в очередной раз сохранить целостность Англии и не допустить неприятеля на ее землю. И в то же время мы открыли свои границы чуждым влияниям, подобных которым они никогда не видели. И самой безумной, выходящей за пределы здравого рассудка вещью, которой я не видел даже в сумасшедшем доме Ярмарки безумия, было то, что мы собирались дать этим чужакам преференции по отношению к нашим, своим, коренным жителям. Их нужно было назначать на места, освобожденные молодыми людьми, ушедшими на фронт. А уж если они сами изъявляли желание «пойти на военную службу», то они могли даже получить британское гражданство – но условием этой, с позволения сказать, «службы» (давайте будем честны!) было то, что их никогда не посылали на передовую! Их жизни нужно было хранить любой ценой, дабы после войны они могли жить в Англии мирно и обеспеченно; а тем временем жизни молодых англичан бездумно пускались на ветер.
   У меня нет подходящих слов, чтобы описать это умопомешательство. Я видел то, что нас ожидает, и описал это в «Безмерном позоре». И вот оно свершилось. Две вещи, которые я предвидел и которых боялся – война, которая пожрет в своем горниле еще одно поколение британцев, и чужеродное влияние, которое поражает гнилью самые корни британской жизни, стали реальностью. Перспектива мрачна. И при таком раскладе мы не станем лучше по окончании войны – и даже не важно, выиграем мы или нет. Но для этих, вновь прибывших, это будет игра в «орла или решку». Я видел, как эти люди подбрасывают монетку в Берлине и Вене.
   Похоже, что мы крепко-накрепко привязали себя к политике, суть которой – делать ошибку за ошибкой. И состояние дел в Англии не сулит ничего хорошего.
   И вот, находясь в таком неудовлетворительном состоянии, я отправился в поездки по Англии. Свои впечатления я опишу в другой книжке. Патриоту, радеющему за свою землю, они не прибавили смелости; напротив, его опасения лишь усилились, так что по окончании войны, в случае если эта политика будет продолжена, вы увидите, что они были совсем небеспочвенны. В этих поездках я увидел много интересного, побывал в незнакомых и странных местах, в одном из которых, кстати, самом странном, я и принял решение написать книгу об Отто Штрассере.
   Итак, настроившись на новый лад, я двигался вдоль пустынного побережья и вдруг наткнулся на голдсмитовскую «покинутую деревню»[3], загадочное, полное тайн место, скрывающееся за утесом. Оно появилось передо мной словно из ниоткуда.
   Разрушенная гостиничка; дома без стен и крыш; пустынные, усыпанные дранкой улицы; случайный цветок, выглянувший из развалин, словно желающий показать, что когда-то здесь был сад; куски старых обоев; ржавые каминные решетки, за которыми когда-то горел огонь, согревая усталых рыбаков; пара цыплят, клюющих какой-то сор; одинокая взлохмаченная женщина с одним здоровым глазом и единственным зубом во рту. Она стояла, прислонившись к стене и смотрела, как я иду по улице. Это было самое жуткое место, в котором я когда-либо бывал. Я шел по дранке, и из-под моих ног вылетали резкие, неприятные звуки. И хотя солнце еще стояло высоко в небе, ощущение было не из приятных.
   Я увидел, что женщине просто не терпится поговорить со мной, и поздоровался. Она ответила: «Добрый день, господин», после чего поведала мне простую историю. Когда-то здесь была вполне зажиточная рыбацкая деревня. Но как-то ночью сюда нахлынула волна, да такая, какой никто никогда не видывал, и разрушила деревню. Никто, правда, не погиб, однако все рыбаки предпочли переселиться в дома, которые построило правительство в более безопасном месте, примерно милей выше от этого утеса, отсюда его не видно. Так что все уехали, все – кроме нее.
   Она же предпочла (почему, об этом я так и не узнал) отстроить свой дом на прежнем месте, и вот уже много лет она живет здесь, одна-одинешенька в единственном целом доме посреди разрушенной деревушки. Здесь был хороший пляж, поэтому летом у нее жили какие-то постояльцы; порой к ней заезжали любопытствующие автомобилисты, которым она подносила чашку чая. Но сейчас все прекратилось – власти считают, что ведущая сюда с вершины холма дорога слишком опасна, а потому перекрыли ее шлагбаумом. Так что всякие путешественники останавливаются уже на холме и не спускаются вниз, в разрушенную деревню. А теперь еще война и никаких тебе отдыхающих. Да еще эта светомаскировка…
   Светомаскировка! Только ее окно светилось посреди этих руин, отбрасывая отблески на волны, плескавшиеся чуть ли не у крыльца. Через это окно ей был виден свет от большого маяка, что стоял на мысу в миле отсюда. Он и теперь, во время войны, как и в часы мира, обходил дозором окрестности, представляя на всеобщее обозрение и шхуны британских рыбаков, и подлодки немцев. «Я тут, я тут, я тут», казалось, говорила крыша ее дома, попадая под его слепящий луч.
   Свет был ее другом. Но теперь по ночам она могла его и не увидеть. И хотя в ее доме уже не было никаких гостей, да и зима приближалась, так что сюда почти никто не забредал, тем не менее, человек, ответственный за светомаскировку, приходил к ней сверху и приказывал тушить огни. Как же смеялся Большой Огонь, когда исчез его товарищ, Маленький Огонек, который он видел столько лет! И вот теперь она сидела одна-одинешенька в своей маленькой комнате, в единственном целом доме посреди разрушенной деревушки, посреди этих кирпично-цементных призраков, и затемняла свое маленькое окно. Ее комната не была защищена от газов, она ничего не понимала в этом. Но как же она ненавидела светомаскировку!
   – А вы берете постояльцев в это время года? – спросил я ее после того, как она закончила свой рассказ.
   – Да, господин, – с удивлением в голосе ответила она.
   – Знаете… у меня есть пара свободных дней, так что я останусь у вас, – сказал я. – Мне просто надо кое-что обдумать.
   Это было очень странное место. «Что ж, была не была», – подумал я, оглядываясь по сторонам. В комнате было сыро, как в колодце, она была невелика – в ширину словно входные двери в храм. Впрочем, я бывал и в худших, хотя и не в таких странных местах.
   Очень хорошее место для размышлений. Я думал о войне, о том, что будет после нее, стоя на волнорезе, и, помешивая носком ботинка дранку, глядел на чаек. Ночью мы беседовали и как!
   Мы сошлись на том, что рыбаки были правы, что Большая Волна пришла из-за того, что власти графства выбирали слишком много песка с побережья (разве мы не говорили, что к добру это не приведет?). Мы говорили о немке-поварихе, работавшей в гостинице, что наверху – она уступила мольбам всех знавших ее: люди просили ее не уезжать из-за войны. Мы сошлись на том, что, принимая во внимание все обстоятельства, мы бы на ее месте, скорее всего, уехали бы домой, как бы нас ни уговаривали. А уж что мы говорили о светомаскировке! Старуху как прорвало, она болтала без умолку. Ей это нравилось.
   Я тоже был не против, но в конце концов сказал:
   – Теперь я пойду. Я собираюсь написать книгу об Англии и Германии, о Геринге и Отто Штрассере, о том, как закончится эта война и что будет после нее. Быть может, я снова появлюсь у вас ближе к Рождеству. А пока – прощайте.
   – Эх, жаль, что вы уходите, господин, – сказала она. – С вами было хорошо. А вы собираетесь написать книгу? Вот прямо вот так?
   – Ну да, – ответил я. – Я раб привычки. Кто-то может взять книгу, кто-то – обойтись без нее. Я не таков. Я как алкоголик – каждый последующий бокал уж точно будет последним! Я всегда готов провернуть какую-нибудь Treppenwitze[4].
   – А что это такое? – спросила она.
   – Шутка или что-то в этом роде, о чем вы думаете после вечеринки, спускаясь по лестнице, – сказал я. – Вы говорите о том, чего вы хотите. Но у меня есть преимущество над этими тормозящими шутниками – я возвращаюсь и реализую свои шутки, пусть и в другой книге. Никто не скроется от меня. Так-то вот!
   – Хм… это интересно, – проговорила она, стрельнув в меня своим светлым, но пустым глазом. – До свидания, господин.
   Поднимаясь в гору по тропинке, я буквально чувствовал, как этот глаз сверлит мне спину. Добравшись до верхушки, я оглянулся и помахал рукой. Она стояла перед домом, посреди остовов других домов, в которых когда-то жили друзья ее детства. Под ногами у нее копошились цыплята.
   В поисках Отто Штрассера я отправился во Францию. Я ехал поездом и плыл на пароходе. Поезд то и дело останавливался. Пароход отчалил на несколько часов позже. Так как все каюты были заняты, ночь я провел, расхаживая по палубе. На следующий день я был уже во Франции – я наслаждался бокалом Дюбонэ, ел омлет с грибами, потягивал Клико, для контраста вкусов заедал кусочком Бри, пил кофе с ликером «Гранд Марнье». О, земля гастрономического совершенства, земля искусства жить!
   Радостный и беззаботный, я ненадолго заскочил в Париж. Мне казалось, что его улицы полны призраков британских солдат, рванувших сюда в 1918-м с передовой, чтобы отпраздновать победу. Победа!
   Вдохнув таким образом полной грудью парижского воздуха, я побрел на Монпарнас. Я искал Отто Штрассера. В итоге я нашел его в скромной комнатке отеля, расположившегося на одной из тихих улочек.
   Я видел простых беглецов, которые становились королями. Я видел королей, которые, находясь в ссылке, становились обычными людьми. Я видел президентов в дворцах и на съемных квартирах. Я видел, как доходят до пика популярности и уходят в небытие политики – словно целлулоидный мячик, что пляшет на струе фонтанчика в тире. Передо мной был человек, которому только что не удалось сыграть большую роль, человек, который назвал Гитлера обманщиком в то время, когда все остальные аплодировали ему и называли гением, человек, которому, возможно, в ближайшее время все-таки придется сыграть роль очень заметную.
   Я с головой окунулся в изучение этого человека по имени Отто Штрассер. И вот он перед вами.
   Итак – занавес!

Глава 2
Набросок к портрету

   Отто Штрассер и правда может быть таким, однако обычно он не носит на себе подобную личину. Обычно он энергичен и улыбчиво дружелюбен. Я не имею в виду, что у него с лица не сходит улыбка, нет, но его естественное состояние – это веселость и сердечность. У него нет внутренней ненависти к жизни и к своим соратникам, что явно есть у Гитлера и что придает последнему облик человека подозрительного, якобы все и вся контролирующего и пресекающего любые попытки самостоятельности.
   Штрассер в гораздо большей степени боец, чем Гитлер. Никто не скажет, что он будет распускать нюни и терзаться от того, что самого главного врага человечества, марксизм, нельзя засадить в концлагерь; он сражается даже тогда, когда ситуация складывается не в его пользу, хотя в его сердце живет неутихающая ненависть к людям, за которыми числится суровый, даже кровавый должок, и уж если они попадутся ему, то заплатят по самому высшему разряду.
   Однако все это никак не проявляется у него на лице, ибо его внутреннее «я» выглядит совершенно иначе. Двадцать пять лет борьбы, предательства, разочарований, расстройств, непрекращающегося поиска и балансирования на грани смерти не запечатлелись на нем вопреки тому, как обычно бывает с людьми, достигшими высшей власти. Он остается этаким веселым парнем, которому живется нелегко, но который любит от души, пьет и ест тоже от души, выполняет свое предназначение с удовольствием, никогда не забывает про свой револьвер, парнем, которому надо переделать кучу дел, который любит свою страну и еще – любит смеяться.
   Он являет собой полную противоположность Гитлеру. Гитлер – это любитель пирожных, проповедующий спартанский образ жизни; Гитлер – сторонник безбрачия, одновременно ратующий за большие семьи; Гитлер – любитель передвигаться на машине и покоиться в кресле, ратующий за физкультуру и спорт; Гитлер – это некурящий и непьющий вегетарианец, стоящий во главе одной из самых любящих поесть и выпить наций в Европе. Гитлер – проповедник борьбы до последнего и человек, отдающий приказ о самозатоплении даже неповрежденным кораблям. Гитлер, написавший книгу под названием «Моя борьба», в жизни этой самой борьбы практически не знавший. К вершинам власти он прибыл в мягком сиденье автомобиля, как Ал Капоне в окружении телохранителей.
   Штрассер же не прекращал борьбы с 1914 года.
   Я бы назвал его типичным немцем – но не в том смысле, в каком это слово сегодня используют в Британии люди, которые не знают Германии и в сознании которых просто живет некий образ вульгарного и напыщенного толстяка. Словосочетание «типичный англичанин», используемое такими же людьми, но в Германии, также имеет нелестный оттенок. Англичане поистине изумились бы, если б узнали, что рядовой немец находит в их внешности что-то от Raubtier[5], нечто плотоядное.
   Я очень долго прожил в Германии и полагаю, что обычный немец – это необъяснимая смесь хорошего и плохого, стойкости, энергичности, трудолюбия, юмора, таланта, с одной стороны, и грубости, зависти и бесчувственности – с другой. Однако, как ни странно, немцы обладают замечательным чувством юмора, и я частенько думал о том, что моим соотечественникам, у которого его слишком мало, стоит у них поучиться[6].
   Разница между Штрассером и Гитлером, который не похож ни на одного человека и практически не похож на немца, достаточно хорошо показана Германом Раушнингом, некогда близким другом Гитлера, в его книге «Гитлер говорит» (на примере брата Отто, Грегора Штрассера):
   «В Данциге да и на большей части Северной Германии Грегора Штрассера всегда уважали больше, чем Гитлера. Натура Гитлера была непонятна немцам севера. А тут – высокий, крупный Штрассер, чревоугодник и любитель выпить, чуть самолюбивый, практичный, с ясной головой, быстрый на действия, никакого пафоса и напыщенности, со здравой крестьянской логикой – это был человек, которого мы понимали. Я присутствовал на последнем митинге перед тем, как мы пришли к власти. Дело было осенью 1932-го в Веймаре. Весь митинг определял Грегор Штрассер. Гитлер просто потонул в море растерянности и обвинений. Положение партии было отчаянным. Штрассер хранил спокойствие; уверенно и методично он добился того, что панические настроения были задушены. И именно он вел тогда партию. Гитлер же просто отошел в сторону».
   В принципе, данное описание справедливо и для Отто Штрассера, потому что два брата были очень похожи. И если бы не интриги и резня, перед которыми бледнеют все средневековые козни итальянских князей и гангстерские войны Чикаго, то именно Штрассеры, а не Гитлер могли стать руководителями Германии. И тогда Германия никогда не узнала бы приятной, но истеричной и псевдопатриотичной жалости к себе и не пережила бы того самолюбования, которые она увидела при Гитлере. Возможно, что тогда удалось бы избежать войны. Быть может, скоро придет время, и Отто Штрассер подхватит дело своего брата.
   Отто был достаточно симпатичным юношей – это мы видим на его фотографиях времен призыва в армию. Сегодня это мужчина средних лет, почти лысый, полный той неутомимой энергией, что удивляет всех иностранцев и утомляет многих имеющих дело с немцами. Я не лентяй, но после долгих часов дискуссий, споров, изысканий, сравнений мне зачастую уже хотелось крикнуть «хорош!», между тем как Отто Штрассер, казалось, только принимался за дело. Мне нравится эта энергия, я даже восхищаюсь ею. Кстати, то же самое можно сказать и о самом главном сопернике Отто Штрассера – Германе Геринге. Все это продукт немецкого климата и немецкого образа жизни.
   А теперь представим, что Отто Штрассер идет быстрым шагом по темным парижским улицам. Человек среднего роста, в меру грузный, в меру коренастый, тяжеловатое, немецкого покроя пальто, такого же немецкого вида шляпа. Вы вряд ли обратите на него внимание, но он может сделать так, что вы его заметите. В нашем мире, этом театре марионеток, невидимая рука Судьбы в последнее время мягко, но постоянно подергивает за нити, ведущие к этой фигуре, проверяя их на прочность.
   Это единственный человек из всех, покинувших Германию, который сражался! Беглецы рассеялись по многим странам. Кто-то тихо ушел в полное забвение. Другие, особенно эмигранты-евреи, развязали оглушающую всех и вся словесную войну. Они ведут себя очень дерзко – но в прессе, на радиостанциях Парижа и Лондона.
   Но этот человек вступил в сражение, причем в одиночку, против Гитлера. Где бы он ни был, была ли у него какая возможность или нет, он мог бы совершенно спокойно и с полным основанием описать свои деяния в книге и назвать ее «Моя борьба» – потому что это была именно борьба. Борьба с морозами и туманами, полицией и паспортами, борьба с тайными преследователями и ложными друзьями, с убийцами и преступниками, с бедностью и поношениями, борьба с пулями и ядом.
   Я не знаю, принесут ли ему удача и его личные качества то место, за которое он борется. Когда я первый раз встретил его, он читал книгу о Наполеоне, и в какой-то момент я спросил его: «Надеюсь, вы не хотите подражать Наполеону?» Он улыбнулся в ответ. Он часто говорил о новой Германии, которую он хотел бы построить и видеть Четвертым рейхом. Тут я опять удивился – хорошее новое название гораздо лучше модифицированного старого, тем более дискредитировавшего себя. А однажды он сказал мне, что весь этот продуманный и детально проработанный план создания нового рейха явился ему неожиданно, как видение. В душе моей появились какие-то сомнения – нам и так хватало видений, посещавших Гитлера.
   Но будущее – за ним, и все зависит от него. Его прошлое полно усилий, мужества. Оно заслуживает уважения и того, чтобы о нем помнили. Если он достигнет желаемого, все это войдет в историю со страниц сотен книг. Но даже если он потерпит поражение, то это в любом случае – громкая и хорошая история.

Глава 3
Начало

   Если сегодня мы посмотрим на тот тихий семейный круг, в котором вырос Отто, то увидим, что он совершенно типичен для большинства семей того времени. Старший брат, Грегор, мертв – его убил человек, которого он сам и выпестовал – Гитлер. Второй брат, Пауль, монах-бенедиктинец, последнее время живет в Бельгии; в Германии ему жить не давали, но ему удалось бежать оттуда целым и невредимым. Вообще о Пауле нужно сказать особо. После прихода Гитлера к власти он отправился в паломничество в Рим с группой молодых немцев. За это в газетах против него была развязана настоящая кампания, и на обратном пути его арестовали прямо на границе. Выйдя из заточения, он решил не давать своим преследователям нового шанса и уехал в Австрию, а оттуда, незадолго до вторжения Гитлера, в Бельгию.
   Сам Отто находится в ссылке. Он – вне закона, и на протяжении многих лет за ним гоняются в разных странах мира. Самый младший брат, появившийся на свет на десять лет позже Отто, адвокат по профессии, служит младшим офицером в гитлеровской пехоте. Его зять, муж младшей и единственной сестры, является полковником той же армии. Грегор, Пауль и Отто служили на офицерских должностях во время Первой мировой войны 1914 – 1918 гг.
   Отто Штрассер родился 10 сентября 1897 года в баварском городке Виндсхейм. А за девять лет до этого неподалеку, в Браунау, что лежит аккурат напротив через границу с Австрией, появился на свет Адольф Гитлер. Однако эти два человека жили в совершенно разных мирах. Для того чтобы понять кого-то, нужно знать его происхождение. Так сказать, корни. Никто не может сказать что-то о корнях Гитлера. А вот у Отто Штрассера таких корней было три: глубокий немецкий патриотизм, унаследованная религиозность и сильные социалистические, отчасти также наследственные, убеждения.
   Эти три аспекта и сформировали этого человека. Патриотизм был воспитан в нем местностью, в которой он родился, одним из самых красивых и замечательных мест во всей Германии – Франконскими землями Баварии. Здесь один потрясающий город соседствует с другим, не менее замечательным. В нескольких километрах от Виндсхейма лежит Ротенбург – потрясающий «живой» образец средневекового города, со стенами и башнями; мать Отто родилась в Динкельсбюле, по своей красоте соперничающем с Ротенбургом, и выросла в знаменитом деревянном Deutsches Haus[7], посмотреть на который съезжаются туристы со всего мира. Ее отец держал в этом родовом гнезде благородного баварского семейства гостиницу. Дед Отто Штрассера также был весьма тесно связан с Баварией, землей, вторая религия которой – пиво. Он делал чудное пиво, ибо был преуспевающим крестьянином и владельцем пивоварни. Место, где рос Отто Штрассер, было поистине чудесным; иностранец может всю жизнь думать и так и не найти ответа на вопрос о том, как соотносятся между собой эти благолепные города, благодатные и возделанные земли и то, что творит сегодня государство Германия.
   Обитатели этих мест были благочестивыми католиками, и Штрассеры не отличались в этом от всех. Как, впрочем, и в остальном. Здесь-то и зародилось его религиозное чувство.
   Третий из корней Отто Штрассера, политический, явился на свет достаточно необычно.
   Политическая мысль, словно плоды на дереве, традиционно «процветает» во Франконии, которая дала Германии больше политиков, чем любая другая немецкая земля. Среди них – Штейн, Меттерних, барон фон Дальберг, Франц фон Зиккинген, Ульрих фон Гуттен и Флориан Гейер. Внешне отец Отто Штрассера был образцом тихого, прилежного, государственного чиновника не самого высокого ранга, служившего по судейской части. Но сердцем он был революционером и социалистом – но на христианской, не марксистской платформе.
   Его ум, скрывавшийся за оболочкой рассудительного, рядового обывателя, был недоволен тем, что видели его глаза. Ему не нравились все эти придворные, вся эта роскошь, а потому он написал и анонимно напечатал (как и должен поступать госслужащий, если он хочет выразить свои мысли) книжку под названием Der Neue Weg (Новый путь), в которой изложил свои политические идеи в отношении Новой Германии. В то время, да и долгие годы после, многие немцы думали о Новой Германии. Пройдет всего несколько лет, и молодой Адольф Гитлер тоже начнет думать о ней. Книга была напечатана под псевдонимом «Пауль Вегер», хотя звали автора Петер Штрассер.
   Политический зуд не давал Петеру покоя, и вскоре он пишет вторую книгу, однако тут за этим занятием его застает жена. Она была типичной супругой чиновника – со свойственным женщинам порывом она боролась за спокойное, прозаическое существование своих детей, за пенсию в конце жизни, на которую ее муж мог, как госчиновник, вполне рассчитывать, если только он будет держать язык за зубами и не рассказывать никому о своих убеждениях. В эту минуту в доме Штрассеров можно было услышать звуки легкой перебранки, однако, в конце концов, Петер Штрассер, человек мирный, отказался от своей затеи и запер рукопись в ящике стола.
   И тем не менее, именно тут и появился тот политический «микроб», который, несмотря на все противостояние Hausfrau[8], некоторое время спустя обнаружился в крови сыновей Петера. Точно такой же спор состоялся позднее и в жизни Отто Штрассера. Он привел к разводу с первой женой (сегодня он женат уже в третий раз). Однако, в отличие от отца, Отто Штрассер вышел победителем в этом домашнем споре, решив скорее расстаться с супругой, нежели поступиться своими политическими убеждениями. Он был непоколебимым революционером и социалистом, а его отец – разочарованным революционером и социалистом. Именно поэтому впоследствии отец всегда принимал сторону Отто во всех спорах.
   Я написал здесь обо всем этом потому, что подобные детали помогают нам понять Отто Штрассера сегодняшнего: родная Южная Германия, религиозное воспитание, унаследованный интерес к политической проблематике.
   Остальное – до тех пор, пока в воздухе не запахло порохом – к делу не относится. Почти. Школу он закончил в 1913 году, и поскольку отец не мог позволить себе платить денег за учебу (а он уже платил за учебу Грегора в университете и Пауля в гимназии), то Отто поступил учеником на текстильную фабрику.
   «Это был ужасный год, – вспоминает он, – шесть месяцев при бухгалтерии и шесть месяцев в цехах». В первые полгода он научился только наполнять чернильницы (печатные машинки еще не добрались до этой фабрики), переписывать письма, приносить еду клеркам и рабочим в 10 утра и гасить штемпелем марки. За вторые полгода, уже будучи на фабрике, он научился лишь паковать продукцию. «Сегодня я могу упаковать товар как вам угодно… никогда не утеряю этого навыка». В сентябре 1914-го он смог продолжить обучении, – к тому моменту появились деньги, но…в воздухе уже слышались залпы орудий Первой мировой.
   Отто Штрассеру было 16 лет и 10 месяцев. 2 августа 1914 года, будучи в Аугсбурге, он записался добровольцем на фронт. В этот же день то же самое сделал и Гитлер, но только в Мюнхене. Штрассер хотел попасть в легкую кавалерию – о, эти длинные шинели, тяжелые сабли, бряцанье шпор! – однако, когда его вместе с тремя сотнями других добровольцев заперли на трое суток в казарме при школе верховой езды, забыв о них, он круто поменял решение и был зачислен в Четвертый артиллерийский полк. Причем взяли его туда только на испытательный срок в шесть недель – Штрассер показался слишком хилым для этого! Однако шесть недель превратились в пять лет.
   Тогда он был шестнадцатилетним юношей. И именно в эти годы сформировались его характер и личность. И хотя война закалила его любовь к родине и к своей армии, он, тем не менее, с ужасом думал о том опыте, который он получил, будучи в шкуре новобранца и молодого бойца армии имперской Германии. Его описания пережитого лишь углубляют растерянность, царящую в душе иностранца, размышляющего о двойственности немецкого характера, о существовании в одной природе одного народа двух крайних противоположностей, когда самые высокие военные и гражданские человеческие качества стоят бок о бок со звериной жестокостью.
   В глубине души Штрассер был настоящим солдатом, однако он считает офицеров запаса того времени самыми отталкивающими созданиями, когда-либо встречавшимися на его пути. Из 300 человек, числившихся в его подразделении, было около 180 студентов. И эти офицеры от всей души вымещали на них свою злобу и раздражительность. Причем делалось это таким образом, что в душе Штрассера поселилось неискоренимое неприятие этого сорта людей, ныне, к слову, составляющих верхушку командования чернорубашечников.
   Но дадим слово самому Штрассеру. Пусть он расскажет об этом своими устами. «Как-то субботним днем, дело было в октябре 1914 года, когда мы готовились к увольнительной в город и надели было самую лучшую форму, причем девушки уже ждали нас снаружи, к нам зашел громила сержант, выгнал нас на плац и буквально заорал: «Кто говорит по-английски или по-французски – встать справа, кто играет на пианино – слева». В то время в войну только что вступила Турция, и мы, по простоте душевной, подумали, что тех, кто может понимать команды, отдаваемые турецкими офицерами на английском или французском, отправят в Восточную армию. Поэтому большинство встало справа. Тогда этот толстяк сержант выпятил свое пузо, злобно глянул на нас и сказал: «Значит, так. Сейчас любители играть на фортепьянах отправятся скрести полы, а умники-зазнайки, которые справа, до ужина будут драить сортиры. Остальные могут идти. Разойдись!» И с тех пор я никогда не заявлял в армии о своих каких-то умениях и способностях интеллектуального плана. Я пошел в туалет, увидел, что там все забито и вообще, кругом бардак. Тогда я попросил у нашего капрала длинный кусок толстой проволоки с крючком на конце, чтобы было легче чистить сортир. Когда я чистил нужник, капрал подошел и спросил: «А что это ты делаешь?» Я по уставу ответил: «Согласно приказу, чищу туалеты». «Ах ты, хитроумная тварь… встань на колени и чисти руками, как это делают солдаты». Мне пришлось просто лечь в это дерьмо и выгребать оттуда все руками. С того дня я возненавидел этих людей, которых не пронять ничем. Сегодня они все в СС. Эсэсовский дух родился именно там и тогда».
   (Эсэсовцы, о которых говорит Штрассер, это одетые в черную униформу члены Schutzstafel, бывшего элитного подразделения чернорубашечников, позднее занимавшиеся охраной концлагерей, пытками, убийствами и борьбой с «внутренним врагом».)
   В четыре часа утра поднимали, чтобы идти в конюшни – чистить солому. Штрассер случайно предложил использовать вилы – тогда навоз падал на землю, а на вилах оставалась чистая солома. Но тут опять пришел тот же капрал, ненавидевший «проклятых умников», и приказал проделать всю работу руками. Один такой же тип заставил молодого призывника пить из плевательницы с окурками. Парень не смог вынести такого позора и застрелился.
   В такие вещи практически невозможно поверить, но они происходили в Германии, и вы слышите рассказ о них, исходящий из уст немецкого патриота. Я знал о них, да и многие иностранцы знали об этом, и понимали, что этот дух, эти ничтожества окажутся в первых рядах, если национал-социалисты Гитлера одержат победу. Так и случилось; и хотя я не верю, что подобное происходит в немецкой армии сегодня, они проявились – как совершенно справедливо заметил Отто Штрассер – в другом виде: в зверствах СС и концентрационных лагерях. (Почти о том же самом я писал в своей «Ярмарке безумия».)
   Хуже всего было Штрассеру из-за того сержанта, который особенно ненавидел его, видимо, из-за того, что тот был «умником».
   В апреле 1915-го, уже на фронте, когда батарея стояла на позиции, он заставлял Штрассера ежедневно, в четыре часа утра, начищать ему сапоги. Он выставлял их на улицу и говорил: «Ну не пойду же я сам за ними на холод». Позднее, когда часть находилась в резерве, он поручил Штрассеру, хотя тот уже был капралом и не должен был ухаживать за лошадями, почистить больных лошадей, некоторые из которых были настолько завшивлены, что их проще было пристрелить. При первом прикосновении к животным вши оказывались и на человеке, так что его товарищи по оружию не допускали его даже в палатку и он был вынужден ночевать на открытом воздухе. Это и случилось со Штрассером. Его, пытавшегося хоть как-то уснуть, обнаружил один из офицеров. Он выслушал его рассказ и приказал никогда больше не использовать его на этой работе. Сержант же получил 14 суток ареста. Отбыв наказание и возвратившись в расположение, он случайно столкнулся со Штрассером. Он двинулся на юношу, изрыгая проклятия на том непечатном жаргоне, которым общались в те дни с нижними чинами подобные типы. «Сейчас я твои мозги по стене размажу», – орал он.
   Штрассер вытащил револьвер и приготовился стрелять, на что сержант закричал: «Ага! Вот ты и попался! Ах ты..» – и он подал жалобу в военный суд. Но Штрассер был оправдан, а сержант вновь получил наказание.
   Эта история имела свое продолжение. В январе 1918 года Штрассер уже командовал на фронте артиллерийской батареей. И однажды к нему прислали пополнение. Среди солдат оказался и тот человек. Штрассер спокойно сказал ему, что о давнем инциденте можно забыть, но что если он хоть раз неуважительно поведет себя в отношении к капралу, то его разжалуют. Сержант батареи получил указание пристально следить за этим человеком, который, к слову, впоследствии был все-таки пойман за руку. Он предстал перед трибуналом, его разжаловали и он получил пять лет исправительных работ.
   Когда все это начиналось, Отто Штрасеру было семнадцать лет. События эти крайне важны для понимания человека, который мог оказаться в горниле истории – потому что они объясняют и проясняют слова, которые он произносит сегодня: «Именно с тех пор во мне жила неизбывная ненависть к милитаризму как явной противоположности солдатской профессии вообще, ведь это совершенно разные вещи». Они также объясняют и его ненависть к гитлеризму, который для него означал лишь одно – что Германия оказалась в тисках человека, обращавшегося с ней так же, как с ним в 1914 году.
   В октябре 1914-го, боясь, что война закончится, а он так и не попадет на фронт, Штрассер, будучи уже вполне подготовленным артиллеристом, решил перейти в пехоту. В то время 6-я Баварская пехотная дивизия резерва состояла из четырех полков – 16-го, 17-го, 20-го и 21-го. Адольф Гитлер служил в 16-м полку, ординарцем при штабе, и находился за линией фронта. Штрассер попал в 20-й полк и семнадцати лет от роду сразу оказался в окопах Фландрии. Против них сражались британские войска, на первых парах сикхи. Дело было при Витшете и Варнетоне.
   Более половины добровольцев составляли студенты. Все они были примерно одного возраста со Штрассером. В бой они шли, подражая героям иллюстрированных книжонок, распевая Deutschland über Alles – и в результате, при Варнетоне полк, в котором сражался Штрассер, потерял 70% личного состава. «Огонь англичан, – говорит он, – был просто убийственным».
   Там он пробыл до марта 1915-го. Затем его батальон перебросили на русский фронт. Ночные марши давались тяжело – было очень холодно, и даже кофе застывал во флягах. Люди без сил валились на обочины дорог, и даже угрозы офицеров, размахивавших над их головами саблями и пистолетами, ни к чему не приводили. Сутки они проспали в заброшенной фабрике – и не успели они подняться, как тут же пришел приказ возвращаться. Англичане начали наступление при Невшателе.
   В марте 1915 года Штрассера вернули в артиллерию. После небольшого разбирательства его отправили под Армантьер, где он и получил свой Железный крест 2-го класса, сдерживая в конце лета ожесточенные атаки англичан. В сентябре того же года он был уже сержантом; в мае 1916-го его тяжело ранило осколком снаряда. В канун Рождества 1916-го, в самый разгар подготовки к празднику, он получает приказ перейти на службу в новый, Третий дивизион Первого Баварского резервного артиллерийского полка. В сражении при Вердене он отвечал за телефонную связь между своей батареей и остальными подразделениями. В мае 1917-го он уже был унтер-офицером, а в октябре того же года – лейтенантом артиллерии.
   На Западном направлении шли жестокие бои – армии противников сцепились намертво. И вот началась его служба уже в качестве офицера немецкой армии. И сегодня его ненависть к тогдашним офицерам запаса не уступает его восхищению офицерским корпусом немецкой армии. В нем он нашел и, как говорится, больше демократии, и более здоровый человеческий дух. Здесь он открыл и свое призвание – быть солдатом.
   Командиром его батареи был граф фон Хертлинг, племянник и тезка тогдашнего канцлера Германии. Отто Штрассер так рассказывает о человеке, которым он восхищался:
   «В офицерский корпус – то есть начиная с лейтенантского звания – не допускался никто, если на это не было единодушного согласия всех офицеров подразделения. Это было что-то вроде клуба, и его правила соблюдались крайне ревниво. Без такого единогласного одобрения со стороны офицерского корпуса даже сам король Баварии (Штрассер все время служил в баварских подразделениях. – Авт.) не мог назначить этого офицера. Тогдашний военный министр Баварии был крайне раздражен, что его сын, назовем его граф N, не был принят в ряды офицеров. Командир того полка спросил графа фон Хертлинга, командира батареи, почему он выступил против кандидата. На что Хертлинг ответил: «Он ничего не может, трусоват, и толку от него никакого». Через несколько недель от военного министра Баварии пришла срочная телеграмма. В ней он спрашивал, почему граф N не получил офицерского звания – ведь Его Величество хотел, чтобы тот стал офицером аккурат к Рождеству. Тогда комполка собрал офицерское собрание – он хотел, чтобы остальные офицеры провалили инициативу графа Хертлинга. Он выступил перед офицерами, рассказал о случившемся, после чего произнес: «Итак, господа, это – сын военного министра. Да и к тому же у нас в армии и так достаточно глупых офицеров… ну, будет еще один – какая нам разница. И вообще, этого желает Его Величество. Ну просто папа его так сказал. В Мюнхене при дворе зреет большой скандал». Граф Хертлинг ответил: «Я, конечно, могу понять, что господин папа беспокоится по этому поводу, но жизни солдат, которые окажутся под командой графа N, если он станет офицером, гораздо важнее, чем недовольство придворных в Мюнхене». После этого все присутствующие офицеры проголосовали – и «за» позицию Хертлинга оказалось гораздо больше офицеров, так что предложение полковника было отвергнуто. Его Величеству королю Баварии и военному министру не оставалось ничего иного, как отозвать молодого графа N и перевести его в более послушный полк – но Первый Баварский артполк был лучшим в государстве; он стоял на одном уровне с гвардией. В конце концов, граф N, конечно же, получил свои погоны лейтенанта, но произошло это в каком-то дальнем и обычном полку под номером 46 или что-то в этом роде».
   Это еще один пример, дающий представление об этой стране, Германии, и о немце Отто Штрассере. Во время политических потрясений, последовавших за войной, Штрассеры всегда поддерживали армейских и имели друзей в самых высших эшелонах военного командования. И действительно, когда Гитлер пришел к власти, то именно военные хотели свергнуть его и передать это место Грегору Штрассеру. Что и послужило одной из причин большой чистки 30 июня 1934-го и убийства Грегора Штрассера. Нити этой дружбы никогда не порывались и, возможно, в будущем они еще сыграют свою роль.
   И вот произошло последнее великое потрясение Первой мировой войны, последняя победа Германии в этой войне великих немецких побед, но не войне победоносной. Царская Россия развалилась, страна переживала муки большевистской революции, зараза которой посредством Ленина и толпы окружавших его иностранцев была послана туда именно из Германии. В немецком тылу стало тихо; вся мощь немецкого оружия могла быть обращена на запад – нужно было успеть до того, как на континент высадятся американцы. Людендорф предпринял свой последний великий бросок к победе. Пятая армия англичан ощутила на себе в полной мере всю мощь германского удара. Снова немецкая волна набегала на Париж, берег, о который она так часто плескалась, но так и не могла накрыть целиком.
   В тот знаменательный день, 21 марта 1918 года Отто Штрассер находился в гуще событий, на передовой к югу от Сен-Кантена. Он был офицером связи у артиллеристов. В его обязанности входило поддержание связи между продвигавшейся вперед пехотой и находившимися позади артиллерийскими батареями. В этот день была впервые применена новая тактика – пехоту посылали в атаку сразу после артподготовки. То есть она шла буквально вплотную за удалявшимися в расположение врага взрывами собственных же снарядов.
   Не потеряв почти ни одного человека и воспользовавшись утренним туманом, немецкие войска в вверенном Штрассеру секторе, на самом острие атаки, преодолели две линии британских окопов и увидели, что примерно в 350 метрах от них расположена артиллерийская батарея англичан. Командир пехотинцев отказался идти дальше. Тогда Штрассер спросил, кто пойдет с ним. Вызвалось семнадцать человек, и именно с ними Штрассер захватил батарею. В ходе схватки он ранил командира англичан из его же собственного пистолета и, когда тот, раненый, лежал на земле, спросил у него, где находится следующая батарея. «Я не скажу ничего», – отвечал офицер. «Тогда я перебинтовал его, – рассказывает Штрассер, – и приказал его же подчиненным унести его с поля боя. Потом я развернул одно из британских орудий и подавил пулеметное гнездо противника, находившееся неподалеку».
   За этот поступок и за другие подвиги, совершенные в те решающие дни, включая захват в плен штаба одной из британских бригад, Штрассер, который к тому моменту уже имел на груди Железный крест первого класса, баварский орден «За отличную службу», был дважды представлен к баварскому ордену Макса Йозефа. Это была очень редкая немецкая награда за доблесть, которую хотят получить даже больше, чем прусский орден Pour le Merite, который носит Геринг, и которая как бы обозначает принадлежность к аристократии. Отто Штрассер мог бы вполне себя называть «рыцарь Отто фон Штрассер», точно так же, как Джон Браун превращается в сэра Джона Брауна. Но послевоенные события в Германии и исчезновение Баварской монархии положили конец его надеждам на получение этой награды.
   Таковы были дни величия Отто Штрассера. Он познал приятное возбуждение от победоносного продвижения вперед, когда, казалось, за каждым новым объектом находится желанная победа. И в нем самом, и в его подчиненных жила очень сильная надежда. Он крайне уважительно относился к английской армии, против которой, в основном, и сражался, и к британцам как противнику. «Если англичане что-то начнут, – писал он тогда, – то они уже не отступятся». И я думаю, что тут он прав: сравнение с бульдогом порой действительно справедливо. Командир «Графа Шпее» скажет то же самое двадцать один год спустя…
   Но той весной, ведя своих людей в атаку, он думал, что война складывается для Германии наилучшим образом. Ее армии захватили почти всю Европу; они сокрушили Россию, и вот теперь снова рвались к Парижу.
   В такую весну молодой офицер просто не мог думать иначе. Людендорф обязательно выиграет эту игру! Какой же он полководец, с восхищением думал Штрассер и его друзья-офицеры. (Сегодня Штрассер говорит, что приходит в ужас, когда видит, как Гитлер повторяет ошибки Людендорфа. Людендорф завоевал одну страну, победил одного врага, одерживал победы одну за другой, много побед, но в итоге так и не победил. Гитлер делает то же самое, говорит Штрассер. Он проглотил две страны, он может хапнуть еще десяток, может идти от победы к победе, но он никогда не придет к большой Победе.) Оглядываясь назад, Штрассер склонен считать, что Людендорф совершил ошибку, направив после победы над Россией все оставшиеся силы против французских и английских армий на Западном фронте. Было бы лучше, считает он, если бы Людендорф использовал хотя бы часть сил, чтобы захватить Италию. Эта победа стоила бы несравненно меньших усилий, и тот эффект, который она бы вызвала, дал бы Германии весьма хорошие возможности, чтобы выторговать для себя оптимальные условия мирного договора.
   Сейчас трудно что-либо сказать об этом. Но тогда, к лету, наступление германских войск замедлилось, американцы все прибывали и прибывали во Францию, и на душе у Отто Штрассера становилось как-то не так. К июню 1918-го стало ясно, что обещания германского Адмиралтейства остановить переброску американских войск во Францию через Атлантику, использовав против кораблей противника подводные лодки, не сбылись. В Европе уже находилось около полумиллиона американцев, и каждый последующий месяц могло прибывать еще по двести пятьдесят тысяч человек.
   «И они были неплохие солдаты! – говорит Штрассер. – Никогда не забуду впечатления от первого столкновения с американцами. Дело было 25 августа 1918 года. Моя батарея плюс несколько пехотинцев и пулеметчиков обороняла мост через канал недалеко от Суассона. Уже несколько дней мы отходили под натиском стремительно наступавшего, да к тому же численно превосходящего нас противника. У нас уже не хватало пищи и боеприпасов, мы не могли вывезти раненых и больных. У нас не было нормальной связи ни со штабом, ни с соседями на флангах. Мы окопались у этого моста и должны были сдерживать наступающую французскую армию – против нас действовали африканские подразделения, из колоний. Нам поручили продержаться как можно дольше, чтобы прикрыть отступление основных сил. И вот прошло несколько часов, а мы, к своему изумлению, так и не увидели противника. Вместе с ординарцем мы поскакали через мост и выехали на пустырь за ним, достаточно большой, километра два примерно.
   Внезапно я увидел, как прямо передо мной, метрах в восьмистах, за скрытым деревьями поворотом бесконечные колонны солдат. Они шагали в колонны по четыре, такие бодрые, распевали песни… Одеты все были с иголочки – от касок до ботинок. Они шли и пели, молодые, радостные парни… словно и войны вокруг нету. Четыре года назад, летом 1914-го мы точно так же шли на фронт.
   И вот когда я смотрел на них, у меня в душе впервые зародился страх. Я боялся, что мы проиграем войну. Что нам с того, что сейчас наши снаряды и пулеметные очереди покосят этих бравых ребят в солдатских обмотках – точно так же, как косили во Фландрии нас английские снаряды и патроны в 1914-м? Этот людской поток был таким мощным и непрестанным, что неизбежно поглотил бы нас.
   И, – добавляет Отто Штрассер (и это очень важно), – ни один немецкий солдат, переживший подобное, который своими глазами видел разницу между голодными, истрепанными, уставшими бойцами нашей тающей армии и накормленными, прекрасно снаряженными, хорошо обученными и отдохнувшими парнями этой бесчисленной американской армии, никогда бы не поверил в глупую и вредную сказку про то, что подобные разговоры, мол, злословие и предательство».
   (Я сказал, что это замечание Штрассера важно, потому что Гитлеру удалось, благодаря нерешительности и бездействию, с которым остальной мир принял его успешные военизированные путчи, заставить немцев поверить в то, что они никогда не терпели поражений на поле брани, а проиграли ту войну только потому, что их предали забастовщики и всякие внутренние враги.)
   И вот, вслед за триумфальной весной и полным сомнений летом пришла осень разочарования и отчаяния. Это был первый по-настоящему горький период в жизни Отто Штрассера.
   Перед вами картина, переданная человеком, который, в отличие от Гитлера, всегда был в самой гуще схватки вне зависимости, был ли это обычный бой, наступление или отступление:
   «Где бы ни атаковали нас войска союзников, наше Верховное командование защищало каждый клочок земли и траншеи ценой необычайно высоких потерь. Затем войска отводили на несколько километров, чтобы ослабить напряжение, и все повторялось сначала. Немецкие орудия уже выработали свой ресурс, а новые пушки не успевали поставлять в том количестве, которое было нужно. Немецкая артиллерия несла невосполнимые потери. Например, в батальоне немецкой армии по штату должно быть 500 человек. Через пару дней боев в нем оставалось уже 200 – 300 человек от списочного состава. Но и оставшиеся в живых уже были на грани физических возможностей. Теперь, например, дивизия была не сильнее, чем полк образца 1914 года, а может, даже и слабее. Личный состав пополняли за счет безусых юнцов или тех, кому стукнуло пятьдесят, отцов, дедов, больных, инвалидов. Форму шили из плохой материи, обувь была пошита из отходов кожевенного производства да к тому же полугнилыми нитками, кожаное снаряжение уступило место самоделкам из конопляных веревок. Еда, и без того плохая, постоянно уменьшалась в количестве».
   Германия проиграла. «Тогда-то я и понял, что надежды уже нет, – говорит Отто Штрассер. – Повсюду царил дух отчаяния. В воздухе носились призывы к мятежу. Армия находилась в упадке. Игра закончилась».
   Слава исчезала за горизонтом. Штрассер принимал участие только в арьергардных боях. Его батарея оказалась единственной в дивизии, которая не была захвачена противником. Он спас три своих орудия и еще три пушки прусского подразделения. В сентябре его настолько прихватил ишиас, что он не мог ни ходить, ни держаться в седле, так что его уже просто переносили. Бесславный конец столь торжественно начатого предприятия…Больной человек на носилках возвращался в поверженную в хаос Германию, которую он, юноша, снедаемый патриотизмом, оставил несколько лет назад благополучной и процветающей страной.
   В канун германской революции Отто Штрассер оказался в мюнхенском госпитале; в другом госпитале, на другом краю Германии, в Пасевальке, лежал Адольф Гитлер.
   6 ноября 1918 года Штрассер, ветеран войны двадцати одного года от роду, получил разрешение впервые выйти из здания госпиталя для самостоятельной прогулки, хоть и на костылях. Он использовал предоставившуюся возможность, чтобы навестить своих родителей, которые в тот момент проживали в Деггерндорфе. 7 ноября он должен был вернуться в больницу. Однако, приехав в Мюнхен, он стал свидетелем беспорядков на улицах города. Сотни восставших заполонили вокзал и захватил поезд, арестовав всех офицеров за исключением Штрассера, да и то потому, что он был инвалидом. Но они заставили его сорвать кокарду и офицерские погоны.
   Тогда он выхватил револьвер – теперь он будет вынимать его то и дело на протяжении двадцати лет. Но к нему подошел какой-то солдат, доброжелательно попросивший не делать глупостей, взял револьвер и сказал толпе: «Я знаю его, он был моим командиром на войне. Он хороший человек, один из лучших. Оставьте его в покое».
   Штрассер никогда не видел этого человека раньше. Он оказался членов революционного Совета рабочих, солдат и матросов. На рукаве у него была повязана красная лента. Он препроводил Штрассера до гостиницы и принес ему гражданскую одежду. Штрассер решил остаться в Мюнхене.
   Такое возвращение домой разительно отличалось от того, которое немецкие солдаты рисовали себе в своих мечтах – традиционная, триумфальная встреча, девушки с цветами, радостные толпы встречающих, оркестры, охотничьи рожки и пиво. Нация, рванувшая на выстрел стартового пистолета, казалось, пришла к финишу. На самом деле, все только начиналось.

Глава 4
Запоздалое возвращение

   Итак, опираясь посреди этого хаоса на пару костылей, Отто Штрассер критически оценил свою жизнь и задумался о будущем. Во-первых, он решил возобновить обучение, прерванное в 1913 году по причине отсутствия денег, а в 1914-м – из-за начавшейся войны. Но теперь у него также не было ни времени, ни денег. Краткие курсы (год вместо трех) были доступны только для тех, кто прервал свое образование во время войны. Но для него даже год был слишком большим сроком. Он мог рассчитывать только на свое офицерское жалованье, и то пока он лежал в госпитале, поэтому он решил, не мытьем, так катаньем, закончить годичный курс за полгода.
   Однако сначала ему следовало поправить здоровье. С этой целью он отправился на скромный баварский курорт в Бад-Эйблинг, но и там, обретя, конечно, здоровье, он столкнулся с политикой. По случайному стечению обстоятельств именно здесь произошло его первое, пусть и не очень большое выступление на политической арене.
   Однако прежде чем рассказать об этом, я хочу еще раз проследить эволюцию политических взглядов этого человека. Вначале ему (по наследству) досталась страсть к справедливому социальному устройству, которая есть во многих немцах. Досталась она от отца, баварского госслужащего, внешне спокойного, но внутренне очень импульсивного человека.
   Затем во время войны, уже будучи офицером, он был вынужден давать своим подчиненным «патриотические наставления». Таков был приказ генерала Людендорфа, который уже в конце 1917-го чуял надвигавшуюся катастрофу и хотел «поднять дух войск». В блиндажах и на квартирах солдаты собирались вокруг своего офицера, который, как предполагалось, должен был рассеивать их сомнения насчет войны, ее результатов, насчет того, за что сражается Германия. Он должен был убедить их, что все вопросы, сомнения, колебания находят свое разрешение в словах «кайзер», «фатерлянд», «патриотизм» и т.п.
   В душе Отто Штрассер был социалистом – но социалистом особого порядка, как я уже говорил ранее – а потому вопросы, которые ему время от времени задавали подчиненные, хоть он и старался увильнуть от ответа или отделаться патриотическими лозунгами, терзали и мучили его. Некоторые из них и правда могли бы повергнуть в прах всех профессоров мира своей лаконичностью, емкостью, простотой выражения мыслей, на которые нет ответа, своими остроумными и вместе с тем глубокими репликами. Вот лишь один пример, прозвучавший в момент разговора на тему фатерлянда:
   «Sehen Sie, Herr Leutenant, Ich bin ein Taglöhner; Ich habe kein Land; mein Vater hat kein Land; also, was hast für mich Vaterland?»
   Весь аромат этой фразы, конечно, несколько уменьшится при переводе, но выглядит это так: «Смотрите, господин лейтенант, я – поденщик, и земли у меня нету. И у отца земли нету. И что такое для меня тогда – Отечество?»
   А вот еще вопрос, заданный рядовым Баварской армии, который в мирной жизни был рабочим на текстильной фабрике в Аугсбурге: «Господин лейтенант, что такое для меня Германия? Я зарабатываю свое жалованье, и оно никогда не бывает больше, зато меньше – бывает. Я могу заработать его в любой стране мира. И какая мне разница, английский ли, французский, итальянский, немецкий капиталист платит мне зарплату. Когда я стану старым и буду не нужен, они в любом случае вышвырнут меня. Так что такое для меня – Германия?»
   Представьте теперь, как Отто Штрассер где-нибудь в сарае, при свете свечных огарков, или вообще в блиндаже отвечал на все эти вопросы. И вот такая жизнь, подобные переживания, приправленные доставшимся в наследство, формировали человека, который превращался в антиинтернационального социалиста или, используя слово, впоследствии так искаженное Гитлером, в национал-социалиста.
   Строго говоря, вот таким вот простым образом можно, на мой взгляд, объяснить ту глубинную разницу в мышлении, которая на долгие годы отвратила Отто Штрассера от союза с Гитлером, которая впоследствии заставила его порвать с Гитлером и которая привела его к долгой и нескончаемой борьбе против Гитлера – разницу между Национал-социализмом и Национал-социализмом.
   Для Отто Штрассера слово «социализм» всегда было существительным, а «национал» – только прилагательным. И он очень четко предвидел те разрушительные последствия, к которым приведет стирание разницы между этими понятиями. В затянувшейся ссоре между ним и Гитлером этот вопрос действительно стал камнем преткновения – Гитлер, сам человек велеречивый, обвинил Штрассера в том, что тот дезориентирует людей своей… болтовней. Штрассер, однако, ответил – и снова совершенно справедливо – что это не вопрос словесной эквилибристики, но вопрос фактов и правды и тех понятий и вещей, на которые они работают. Глупо, говорил он, отрицать, что кресло для бассейна является креслом или что подполковник относится к полковникам. Следуя логике Гитлера, получается, что фельдмаршал относится к полю1. Штрассер хотел социализма на патриотической основе, а не милитаризма с пришпиленным на него словом «социализм» для одурачивания масс. Вот в чем заключался вопрос – как тогда, так и сегодня.
   Подобные словесные стычки Штрассер обычно обсуждал в офицерской столовой. Он говорил, что правящие классы Германии заблуждаются, не допуская офицеров во главу социалистических масс, не давая тем самым, вместо попыток репрессивного подавления, направить в нужное русло их.
   1 Игра слов – feld-marshal и feld («поле»). – Примеч. пер.стремления к справедливому общественному устройству, которые уже бродили в душах немцев. «Мы, офицеры, а не евреи, должны повести рабочих», – говорил он. За это среди офицерского корпуса к нему относились с некоторым подозрением и за глаза порой называли «Красным лейтенантом».
   Отто Штрассер, теперь уже передвигавшийся с помощью палок, пришел на один большой митинг, который состоялся в декабре 1918 года. Он наблюдал за происходящим в переполненном зале с галереи, где находился в окружении десятка своих единомышленников. Он слушал то, что «почти с ума сводило от ярости».
   Длинноволосый и бородатый Курт Эйснер был похож на карикатуру на еврея из гетто. Он происходил из польских евреев и плоховато говорил по-немецки; он не был на войне, однако писал статьи для социалистической газеты Vorwärts. Стало быть, он был «социалистом». Им же был и рассерженный человек, сидевший на галерее. Эта зарисовка, пожалуй, может хорошо продемонстрировать разницу между двумя социалистами.
   «Курт Эйснер говорил с ужасающим галицийским акцентом, сопровождая свою речь типично еврейской жестикуляцией. Он умело использовал незамысловатую методику общения с неотесанной аудиторией – подобно жулику на ярмарке. «Они упрекают меня за то, что я из Пруссии, – сказал он в ответ на доносившиеся с последних рядов крики «ага, ты – прусская свинья». – Если моя мать на девятом месяце приехала в Мюнхен и я родился здесь, то я должен считаться баварцем. Но (тут он развел руками) ware ich ein anderer gewesen? должен ли я быть кем-то иным?» Пара находившихся неподалеку крестьян поскребли в затылках и кивнули друг другу: «Да, это правда. Тут он правду говорит». Затем Эйснер продолжал: «И во-вторых, они говорят, что я – еврей (снова крики: «Ну да, еврейская свинья!»). Но разве Христос не был евреем? Человек, который поносит нас, евреев, поносит и Христа». Такой поворот окончательно приводит крестьян в замешательство. Они – истинные католики, но тут начинают как-то неловко мяться, с неуверенностью смотреть друг на друга, но в конце одобрительно кивают. Они видят, что здесь где-то зарыта ловушка, но понять никак не могут, где, а потому решают, что лучше всего остаться на стороне Церкви.
   Затем он встает. Он кричит о том, что Германия была виновницей этой войны, что офицеры на фронтах лишь пили и жрали в то время, как солдаты шли под вражеские пули. И его речь, и выступление вышедшего ему на смену жирного скототорговца Гандорфера[10] были направлены, главным образом, против офицеров. «Эти офицеры, эти Schweinehunde[11], ходили по шлюхам да по пьянкам, а вы должны были умирать за них».
   Это уже было чересчур для человека, который сидел с побагровевшим лицом на галерее. «Вы врете! Врете!» – прокричал он с такой силой, что ведущий митинга сказал ему: «Если вы хотите выступить, спуститесь и выступите потом, в ходе обсуждения». «Я выступлю», – отвечал Штрассер, и это было его первое публичное выступление.
   До этого он никогда не выступал на публике, он то и дело сбивался (душило возмущение), ему был всего двадцать один год, он был слаб да и аудитория была настроена не дружественно. «Я выступил неважно, но эффект от этого был, – говорит Штрассер. – Я сказал им, что если пропорционально сравнить количество жертв среди офицеров и рядовых, то у офицеров оно выше в три раза. И не офицеры обогащались, сказал я, а спекулянты на армейских поставках, как этот пузырь Гандорфер. А где вы были во время войны, господин Эйснер? И вы где были в это время, герр Гандорфер? Я был на фронте, вы, сидящие в зале, тоже там были. Спросите всех этих громкоголосых говорунов, где они были в это время, и, может, им тоже платили те гроши, которые платили нам?»
   Пока Штрассер выступал, его оппоненты стали спешно узнавать, кто же это. И тут Гандорфер вскочил с места, оттолкнул Штрассера в сторону и крикнул: «Товарищи! Мы разоблачили этого оратора! Он – офицер!» В зале поднялся глухой ропот, рабочие с торфяных разработок, которые носили ножи за голенищем сапог, угрожающе подались в сторону сцены. Люди, находившиеся рядом со Штрассером, схватили его, подтащили к задней двери, выпихнули наружу и закрыли ее за ним.
   Эти двое, Отто Штрассер и Курт Эйснер, называли себя социалистами. Я намеренно делаю упор на этом, дабы показать, сколь разные люди могут называться одним и тем же словом.
   Вскоре Курт Эйснер был убит в Мюнхене графом Арко[12]; после чего была провозглашена Баварская советская республика. До этого там существовало левое коалиционное правительство, в которое входили социалисты, независимые социалисты и коммунисты. Душой мюнхенского совета стал русский еврей по фамилии Левин, явный эмиссар Москвы[13]. Были в его составе и другие евреи – Эрнст Толлер и Эрих Мюзам.
   Самый известный баварский вояка, генерал фон Эпп, начал собирать добровольцев для свержения красного правительства в Мюнхене. Он имел опыт службы в колониях, был и на этой войне – сначала полковником Баварской гвардии, а затем командиром элитного подразделения – Баварского альпийского корпуса. Он уехал в Ордруф (Тюрингия) и там вместе с неким капитаном Эрнстом Ремом, занявшим пост начальника штаба, сформировал Добровольческий корпус фон Эппа, в который стремились вступить все патриотически настроенные баварцы.
   Тем временем Красное правительство в Мюнхене, боясь нападений, поспешило арестовать сотни людей, главным образом, офицеров. И вот тут-то и произошло зловещее событие, касающееся места евреев в политической жизни и заслуживающее гораздо более внимательного рассмотрения, чем это принято до сих пор. Среди заложников оказались 22 человека из Общества Туле, небольшого и малозаметного общества, поощрявшего изучение и приверженность старой германской литературе, традициям, фольклору, легендам и т.п.[14] Неотъемлемой частью идеологии этого общества был антисемитизм, равно как и отрицание христианства. Это была маловлиятельная группа людей, которые не имели ни сил, ни возможности претворить свои теории на практике. Среди ее членов не было ни одного политика, хотя и были престарелые профессора и дворяне.
   Из всех заложников именно эти двадцать два человека, в том числе несколько женщин, включая графиню Вестарп, были выбраны для экзекуции чужестранным еврейским правительством Мюнхена. Они были расстреляны[15].
   К тому моменту Добровольческий корпус фон Эппа уже был готов начать поход против красного Мюнхена. Все персонажи, которые впоследствии сыграли видную роль в общеевропейской драме, собрались для решения этой проблемы – за исключением Гитлера!
   Гитлер был в Мюнхене. Он все еще числился в армии. Находясь в госпитале в Пасевальке, он (как впоследствии писал он сам в Mein Kampf) приносит страшную антибольшевистскую клятву. Он уже был полон решимости спасать мир от большевизма. Однако он не сделал ничего, чтобы спасти от большевиков хотя бы Мюнхен. Он не пошел и не присоединился к корпусу фон Эппа, хотя он прямо-таки горел жаждой битвы. Он был в Мюнхене, и он был солдатом. А солдаты в Мюнхене находились под командованием красного правительства, еврейского правительства, управляемого из Москвы. Если он находился в казармах, то, следовательно, он тоже был «красным»!
   Впоследствии среди руководства национал-социалистов ходило немало слухов и сплетен и многие задумчиво качали головой, касаясь этой темы. Однако со стороны Гитлера ни разу не прозвучало и намека на то, что делал он в это время в Мюнхене. Глухо молчит об этом и Mein Kampf. Вообще, это один из самых темных моментов во всей его мрачной истории. Я бы, наверное, пожертвовал всем, что у меня есть, только бы узнать, на кого в действительности работал этот человек не только тогда, но и во все последующие годы.
   Первым мое внимание к этому примечательному эпизоду из биографии Гитлера привлек именно Отто Штрассер. И хотя я весьма тщательно изучал эту проблему, я как-то упустил этот момент из виду. Думаю, что вряд ли кто обратил вообще на него внимание и уж тем более обсуждал его. И действительно, даже такой человек, как Отто Штрассер, который оказался, как говорится, в самой гуще этих бурных событий, вынужден ставить этот сюжет на должное место. Так что будущие историки должны благодарить его за это, потому что вроде бы о Гитлере мы знаем очень много, но есть такие вещи, которых мы не знаем вообще. А они очень важны. Потом, когда мы узнаем о нем еще что-нибудь и сможем более четко различать ту двойную или тройную игру, которую он вел, то окажется, что именно этого фрагмента и не хватало, чтобы составить до конца замысловатую мозаику его жизни.
   Тут нужно поподробнее объяснить, почему это так важно. Советская власть в Мюнхене продержалась с ноября 1918-го по 1 мая 1919 года. Если верить словам Гитлера, как он писал в Mein Kampf, то жуткая ненависть к еврейско-коммунистической революции, разразившейся в Германии, переполняла его с самого ее начала, то есть с первых дней ноября. В конце ноября, уже вылечившись и выписавшись из госпиталя, он уже является на полковой склад – в тот самый Мюнхен, где красные были наиболее сильны.
   Его собственный батальон выполнял приказы революционного солдатского Совета. Это настолько не понравилось ему, пишет он, что он как-то ухитрился сделать так, чтобы его направили в лагерь возле Траунштейна, находившийся в нескольких километрах от города. Он утверждает, что вернулся в Мюнхен только в марте. Красные были изгнаны из города фон Эппом и прусскими подразделениями в конце апреля. Следовательно, на протяжении двух месяцев Гитлер, тогда еще солдат, находился в Мюнхене во время расцвета Советской власти, когда городом правили засланные из Москвы евреи, когда там расстреливали заложников.
   Приличные баварцы, которые в то время умудрились всеми мыслимыми и немыслимыми способами вырваться из Мюнхена и присоединиться к Эппу, вернулись с ним, чтобы изгнать красных. Этот же путь, ценой большого риска и преодолев много трудностей, проделал и Отто Штрассер.
   Гитлер, уделивший множество страниц своей книги пустым оскорблениям в адрес советского правительства в Москве и международного большевизма в целом, в то время спокойно оставался в Мюнхене. Он ни словом не обмолвился о том, как он прожил в городе эти два месяца. Он не описывает тех ужасов, которые встречались там на каждом шагу, он не сообщает о том, что он там видел – и это он, кто позднее будет захлебываться обвинениями в адрес Москвы во времена массовых репрессий, организованных Советской властью.
   Но, и это главное, он был солдатом, а солдаты, которые находились в Мюнхене, подчинялись приказам красного командования. Если им это не нравилось, то под покровом ночи они уходили в Тюрингию, чтобы присоединиться к фон Эппу. Гитлер этого не сделал. Тогда получается, что он был красным! Возможно, он тоже носил красную повязку на рукаве. Быть может, вместе с остатками мюнхенского гарнизона он сражался и с войсками фон Эппа.
   Интересно, обошел бы молчанием в своей книге такой знаменательный период иной человек, окажись он во главе партии, да не простой, а Национал-социалистической? А вот Гитлер ограничивается лишь невнятным упоминанием о том, что его за три дня до паления Советской власти «едва не арестовали». И далее за этим сразу следует предложение, начинающееся со слов: «Через несколько дней после освобождения Мюнхена я…» И ни слова о том, почему он остался в городе, ни одного упоминания о зверствах красного режима, свидетелем которых он был, ни слова о тех ожесточенных боях, что предшествовали освобождению Мюнхена, ни слова о триумфальном вступлении в город армии фон Эппа.
   Каждый более-менее значимый руководитель национал-социалистов или штурмовиков в те дни сражался в составе добровольческих корпусов в том или ином уголке Германии. И именно это дало им основания претендовать на дальнейшее восхождение по партийной лестнице. Но сам фюрер – этот главный противник красных – был в Мюнхене. И это он, человек, якобы всегда преисполненный чуть ли не религиозной ненависти и презрения к большевикам, не сохранил ни единого, достойного быть занесенным в анналы истории воспоминания о жизни при них в городе, который он почитал для себя чуть ли не родным…
   Полагаю, что будущим историкам неизбежно придется заняться изучением его жизни в Мюнхене в период с марта по май 1919 года, потому что, пока еще свежи в памяти людей эти события, они могут обнаружить массу непонятных вещей. Отто Штрассер говорит, что впоследствии на протяжении ряда лет – до тех пор, пока приход к власти не вознес Гитлера на пьедестал, возвышающийся над любыми подозрениями, которые, будь они услышаны, могли стоить сомневающемуся жизни – так вот, впоследствии предводители национал-социалистов, обсуждая между собой те или иные проблемы, частенько задавались вопросом «Что делал Адольф в Мюнхене в марте – апреле 1919-го?». Ответом было лишь недоуменное пожатие плечами, либо покачивания головой.
   Но все остальные участники этих событий действовали так, как они и провозглашали. Фон Эпп и Рем организовали свои Добровольческие корпуса. Грегор Штрассер, вернувшись в фронта и оправившись от тяжелых ранений, также создает в Ландсхуте патриотический Добровольческий корпус (Verband Nationalgesinnter Soldaten Niederbayerns).
   Этот крайне популярный человек, живое воплощение трагедии, постигшей Германию, к тому же обладавший даром разговаривать с каждым человеком на его языке, вскоре собрал под своим началом 2000 человек пехоты, три батареи полевой артиллерии и батарею 150-мм гаубиц, обеспечив их всем необходимым снаряжением и боеприпасами! Такие вещи тоже могли получаться в охваченной хаосом Германии…
   На какое-то время Грегор Штрассер стал хозяином Нижней Баварии, но, поскольку днем он был простым аптекарем, а предводителем Добровольческого корпуса лишь по ночам, то он взял себе помощника. Молодого человека звали Генрих Гиммлер. Он не попал на фронт, потому что был слишком молод. Дома ему было присвоено звание прапорщика, но офицером он так и не стал. Он сильно страдал от этого, испытывая чувство «воинской» неполноценности. Именно его он пытался изо всех сил компенсировать, ведя себя нарочито шумно, воинственно и грозно. Он пытался получить образование в области сельского хозяйства, но его первая профессия все-таки оказалась иной – он стал адъютантом Грегора Штрассера. Днем, когда Грегор Штрассер пропадал в своей аптекарской лавке, Гиммлер был просто на пике величия.
   Вместе со своей миниатюрной армией Грегор Штрассер присоединился к корпусу фон Эппа (Гиммлер, по ряду причин, этого не сделал). Отто Штрассер прервал свое обучение в Мюнхене, к которому он только приступил, и с большим трудом умудрился тайком выбраться из города и встретил войска фон Эппа у Ордруфа. Поскольку недостатка в офицерах у фон Эппа не было, Штрассер был принят на должность капрала механизированной артиллерийской батареи.
   Поход на Мюнхен начался – туда направились Добровольческий корпус Эппа и регулярная дивизия из Пруссии. В Мюнхене в это время всем заправлял русский еврей Левин. После двух суток ожесточенных боев Мюнхен был взят. Левин предстал перед военным судом и был расстрелян. Отто Штрассер получил знак отличия на левый рукав – золотого льва Добровольческого корпуса Эппа.
   Этот эпизод также важен для исследователей современности, которые так хотят понять, к какой группе социалистов относился Отто Штрассер. Интересно, что в эти дни мы нигде не видим Гитлера – антиинтернационалиста, антимарксиста, антибольшевика, противника евреев, антисоциалиста. А вот Отто Штрассер, не только социалист, но и антимилитарист, был dabei[16]. Он был тут, он сражался против красных. И если как следует поразмыслить над всем этим, поставив все на свое место, да к тому же изучить и другие многочисленные деяния Гитлера, то в ваших убеждениях непременно произойдет настоящий переворот.
   1 мая 1919 года состоялось торжественное вступление войск в Мюнхен. Долгих четыре года солдаты-баварцы мечтали о том, как они с почетом, с триумфом вернутся домой. Но вместо этого они увидели революционную, возглавляемую инородцами толпу, которая набрасывалась на каждого солдата, если у него не было на рукаве красной повязки, и срывала погоны у офицеров.
   Но в этот день, когда в воздухе уже пахло летом, Мюнхен был полон цветов и ликующих людей. Входившие в город солдаты уступили радостному настроению горожан – они втыкали букетики цветов в дула винтовок, привязывали их к кончикам касок. Отто Штрассер со товарищи вернули разбитые мечты. Пусть и с небольшим запозданием, но они стали реальностью.

Глава 5
Путь социалиста

   И вот наступил тот бурный, неистовый послевоенный период в жизни Германии, когда люди средних лет, особенно мужчины, увидели, что жизнь – не удалась; когда вернувшиеся из армии юноши пытались найти путь от хаоса к упорядоченному существованию, когда мальчики, выходя из стен школы, напоминали стадо без пастуха – они стояли, с недоумением глядя на разлетевшийся вдребезги привычный порядок вещей. Они не понимали и не видели, как дожить до лучшего будущего.
   Все ненужные барьеры были сметены, но одновременно жертвой этой бури пали также все традиции и условности. Жесткая регламентация жизни, слишком строгая и всеобъемлющая, уступила место свободе, переходившей во вседозволенность. Молодость стала жертвой шустрых лисиц, которых запустили в незапертый курятник. Целомудрие попало под удар литераторов и деятелей подмостков, которые, на земле Гете и «Майстерзингеров» оказались вдруг под влиянием чужеродных прощелыг и дельцов, маскировавшихся под великих писателей и высокодуховных импресарио.
   «Гламур» обрел свое новое место прописки в Берлине; его жертвы, девушки и юноши, едва перешагнувшие порог отрочества, открыто продавались и покупались в храмах сексуального извращения, которые процветали в городах, укрывшись за блескучими неоновыми огнями. Слово «деньги» превратилось в пустышку, но в то время, когда сбережения, заработанные тяжким трудом, испарялись за одну ночь, всякие манипуляторы, эти стервятники от инфляции, делали на них свое состояние. Как-то, будучи в Лондоне, я купил за тридцать шиллингов коллекцию немецких банкнот, напечатанных как раз в те дни. Их номинальная величина составляла больше всех тех миллиардов, что хранились под сводами Банка Англии.
   Финансовые скандалы следовали один за другим – сонмы спекулянтов и жуликов решали, что пришло время обанкротить того-то и того-то. Тут митинговали коммунисты, там – реакционеры, а эфемерные объединения добропорядочных людей с большим трудом удерживали шаткое равновесие в стране.
   Посреди всей этой сумятицы Отто Штрассер, революционер и социалист, начал отыскивать свой, особый путь к будущему. Он торжественно заявляет, более того – настаивает, что он является именно революционным социалистом, но в связи с тем, что слишком многие не могут различить разницы между словами и делами, между настоящим и искусственным жемчугом, между Церковью и Христианством, между воплем «Правь, Британия!» и настоящим патриотизмом, я постараюсь пояснить на страницах этой книги, что это был за человек.
   Мало просто сказать, что Отто Штрассер – революционер-социалист. Если читатель понимает под этими словами что-то иное, не то, что понимал Отто Штрассер, и не то, что соответствует действительности, то он естественным образом впадет в заблуждение.
   Если бы, например, меня силой заставили примкнуть к какой-нибудь политической партии, то я бы в таком случае выбрал социалистов. Но – в политическом плане я чувствовал бы себя крайне неуютно в компании мистера Рамсея Макдональда, лорда Сноудена и мистера Дж. Томаса[17]. Точно так же дело обстояло бы, окажись на их месте мистер Чемберлен или сэр Джон Саймон[18], равно как и любой другой нынешний руководитель Британской социалистической партии. Я не вижу в Британии партии, которая бы отвечала желанию лучшего социального устройства, тому желанию, которое наполняет меня. Для меня все эти партии – группы, отражающие чьи-либо интересы, люди без реальных идей, которым чужд дух гражданственности и патриотизма применительно ко всей стране, ко всей нации.
   Как я уже говорил, Отто Штрассер стал революционным социалистом, если можно так выразиться, по наследству. Он продолжал исповедовать свои взгляды, став настоящим офицером на фронтах войны. Он сохранил этот социализм и на следующем этапе, присоединившись к вооруженной борьбе за освобождение своей родины от чужеродного режима, который поначалу тоже претендовал на название социалистического. Позднее он вступил в соцпартию, а затем – в гитлеровскую национал-социалистическую партию. Сегодня он – самый грозный враг этой партии, однако одновременно Штрассер – антагонист и соцпартии, и фашистов, и, тем более, коммунистов. Просто он считает, что все они предали то или, точнее, не боролись за то, чего хотел он – за немецкий социализм.
   Итак, Отто Штрассер – революционер-социалист. Казалось, понять это словосочетание не так-то и сложно, однако в мире, где люди воспитываются на лозунгах и броских обертках, сделать это непросто. Тем не менее, я надеюсь, что моя книга в конце концов ясно покажет, чего хочет Отто Штрассер и кем он является. Ответ на этот вопрос будет крайне интересен.
   После освобождения Мюнхена Штрассер снова начал борьбу за университетский диплом, который был ему очень нужен. Каким-то образом ему удалось сдать экзамены, и в июле 1919 года он поступает в Мюнхенский университет. Ему нужно было наверстать слишком многое, а потому, когда настало время каникул, он ринулся в Берлин, чтобы поучиться еще и там. Ему было двадцать два года.
   Самой большой проблемой для него был в тот момент хлеб насущный. Время, как я говорил, было крайне беспокойное. У него не было денег, да и семья не могла ничем помочь. Инфляция уже шла вовсю, марка реально стоила 20 пфеннигов, а не 100. И ему нужно было как-то зарабатывать деньги, чтобы платить за учебу и получить желаемую докторскую степень.
   Этот период его жизни демонстрирует нам необыкновенную энергию и способность к работе, о которых я уже говорил. Безусловно, эти черты свойственны всем немцам, однако Штрассер был наделен ими в исключительной степени. В восемь утра он приходил в университет. В полдень занятия заканчивались, и он отправлялся в рейхстаг. Заседания там начинались во второй половине дня, и, чтобы заработать на жизнь, Штрассер устроился стенографистом в парламентском корпункте – он работал для социалистических провинциальных газет. Здесь готовились сообщения и информации о прошедших дебатах – их переводили на человеческий язык, делали кое-какие выводы и общие заключения, после чего рассылали по редакциям этих самых газет.
   Работа завершалась вечером, часов в шесть-семь. У Штрассера оставался час, чтобы слегка перекусить в заведении Эшенгера – в Берлине было много дешевых закусочных, входивших в эту торговую сеть. Затем с 8 до 10 вечера он проводил бесплатные занятия для рабочих – Штрассер преподавал стенографию и историю Германии. После этого он, наконец, приходил домой, где начинал готовиться к завтрашним занятиям в университете.
   Через год вечерние занятия для рабочих закончились. У Отто появилось несколько часов свободного времени – и он с головой погрузился в изучение японского языка (занятия проходили в Восточном институте в Берлине). Учитывая напряженный ритм жизни, ему следовало бы ограничить свои порывы, но он не стал этого делать. Он нашел время на все. Он и правда работал не покладая рук (как и всю последующую жизнь), и никогда не жалел об этом.
   В это время Штрассер никак не мог решить, чем ему заниматься. С одной стороны, его пожирала так и не удовлетворенная страсть к работе. С другой – состояние дел в университете привело его к мысли о необходимости создания Лиги студентов – бывших военнослужащих. Эта организация должна была защищать права тех, чей процесс обучения прервала война.
   Разрушение привычных социальных ограничений и норм привело к тому, что университеты были переполнены. Даже интенсивные курсы, введенные специально для новой публики, были забиты до отказа девушками, евреями, теми, кто не ходил на фронт. Вчерашних солдат, как это обычно бывает после войны, быстро оттеснили в сторону оборотистые и энергичные шустряки. Ставшему во главе упомянутой Лиги Штрассеру удалось возвысить голос протеста и исправить ситуацию.
   Но была в то время и другая беда. Речь идет о незавидном положении тысяч молодых людей, которые отказывали себе в последнем, лишь бы завершить образование, но в результате оказывались без работы; или о тех, кто никак не мог, хоть и старался, заработать достаточно денег, чтобы завершить обучение. Проблема эта вылилась в настолько серьезный общественный скандал, что ведущие немецкие промышленные концерны объединились и создали Ассоциацию помощи студентам. В ее задачи входил поиск работы для множества отчаявшихся молодых людей, которые бесцельно шатались по улицам городов. Секретарем этой структуры был Генрих Брюнинг – впоследствии канцлер Германии, который приложил столько усилий (хоть и безуспешно), чтобы не пустить Гитлера к власти, и который теперь находится в ссылке. Штрассер очень тесно сотрудничал с ним.
   Я привел эти примеры – о том, что делал Штрассер после войны и как он организовывал своих друзей-приятелей – потому, что пусть все это были и не такие уж масштабные политические акции, но они очень наглядно демонстрируют умонастроение и дух этого революционера-социалиста. Это были правильные действия, имевшие целью общее благо.
   Вот и теперь, уже во второй раз, тот политический импульс, который впервые проявил себя в событиях в Бад-Эйблинге, толкал Штрассера в самую гущу событий. Он стал, уже официально, членом Немецкой социалистической партии – и тут же оказался на острие разногласий, которые в тот момент сотрясали организацию.
   И тогда, и сегодня точка зрения Штрассера была неизменной. Именно она заставила его уехать из страны и стать непреклонным противником Гитлера. Именно убеждения заставили его в итоге покинуть ряды партии. Он мог бы иметь популярность, посты и всякие материальные выгоды, если бы пошел на компромисс, но – предпочел не поступиться принципами. И это заслуживает уважения.
   Он повсюду искал и не находил немецкого социализма. Не того государственного социализма, когда вместо многих капиталистов мы получаем одного большого Капиталиста и орду чиновников. Не структуру, взращенную на всяких международных связях, чуждую по своему происхождению и руководству. Наконец, не национал-социализм по версии Гитлера, который устроил псевдосоциалистический цирк, прикрывая на деле капитализм, густо замешанный на милитаризме. Насколько я мог заметить, Штрассер никогда не колебался – ни в начале, ни сегодня, в эмиграции. Похоже, что он действительно тот редкий, если не уникальный тип – тип настоящего национального социалиста.
   В то время соцпартия (совершившая настоящее самоубийство, обратившись в момент революционного триумфа за помощью для защиты от коммунистов к регулярной армии и старым правящим классам) сформировала Einwohnerwehr, или Корпус гражданской самообороны. Ему отводилась роль орудия, которое правительство могло использовать в борьбе с коммунистами. Большинство руководителей местных отделений социалистической партии запретили своим коллегам вступать в ряды корпуса, мотивируя это тем, что они не хотят иметь ничего общего с «этими офицерами» и с военщиной вообще, потому что они пацифисты и интернационалисты. Отто Штрассер активно ратовал за членство в Einwohnerwehr. Он говорил о том, что если социалисты не возьмут его под свой контроль, то за них это сделают реакционеры. В своем районе Берлина, густонаселенном Штеглице, он одержал верх. Штеглиц вошел в Einwohnerwehr, а Отто Штрассер стал командиром штеглицкой Hundertschaf, «сотни» – так назывались подразделения в Einwohnerwehr.
   Все это происходило весной 1920 года. А затем случился Капповский путч – первая попытка старых правящих классов Германии свергнуть правительство социалистов и центристов и силовыми методами уничтожить «новичков», прорвавшихся в этой стране к власти.
   Капповский путч в целом скорее напоминал поход войск фон Эппа на Мюнхен. Правда, у него было совершенно иное оправдание. Берлинское правительство состояло, главным образом, из социалистов, причем не самых смелых. Но в нем не было коммунистов, оно не жаловало коммунистическую идеологию, да и людей из России в нем также не было. По иронии судьбы, аналогичного типа человек сопровождал именно капповцев – это был глава их пресс-службы, венгерский еврей по происхождению, впоследствии англиканский священник, член британского парламента, осужденный за предательство прожженный авантюрист Игнац Требич-Линкольн! Похоже, что подобные люди проявляются во всякое смутное время, которого хватало в Европе. Кстати, показной антисемитизм Гитлера (и это я часто пытался объяснить разным людям) тоже не соответствует действительности; посмотрите на тех евреек, явно управляемых из-за рубежа, что выступали в качестве посредников в его переговорах с британскими политиками.
   Вооруженные пулеметами солдаты Каппа правили в Берлине не больше двух суток – всеобщая забастовка, начатая по призыву бежавшего правительства социалистов, привела их авантюру к краху, и им пришлось с позором оставить город. Но они так и не осмелились сунуть нос в Штеглиц, где их ждали вооруженные и готовые к отпору социалисты из Hundertschaf Штрассера. В эти дни офицер, который во время войны читал своим солдатам «патриотические инструкции», который выступил против Курта Эйснера на «красном» митинге в Бад-Эйблинге, который помог изгнать коммунистов из Мюнхена, был командиром социалистической «сотни», готовой к самому жестокому бою с реакционерами. Капповцы предпочли не использовать силу против штеглицкой сотни. Штеглиц, окруженный, но так и не захваченный, оставался своего рода мирным социалистическим островком в капповском Берлине.
   Когда капповцы ушли, идейные социалисты подумали, что наконец-то наступило время настоящего социализма. Правительство, слишком трусливое и слишком боявшееся реакционеров для того, чтобы реализовать свою социалистическую программу до этого момента, теперь обладало всей полнотой власти. В Билефельде состоялось подписание соглашения между правительством (его представлял Карл Зеверинг[19]) и делегатами от социалистов. Стороны договорились об отставке министра обороны Густава Носке, который слишком мягко относился к реакционерам и фактически довел ситуацию до Капповского путча. Кроме того, они договорились о социализации тяжелой промышленности и разделе больших земельных владений. Только при указанных условиях рабочие-социалисты сложили оружие.
   Коммунисты и независимые социалисты, примыкавшие к коммунистам, отказались выполнить это указание, но были побеждены солдатами Каппа, которые захватили власть в Берлине. Но как только все события закончились, правительство отказалось от обещаний, данных Зеверингом.
   Отто Штрассер, ни на йоту не уклонившийся от своего идеала немецкого социализма, увидел, что враги окружили его со всех сторон. Постоянно критикуя правительство за предательство социалистической политики и отказ от принятых обязательств, он навлек на себя гнев партийных боссов, которые хотели только одного – сохранить свои места. На митинге социалистов в Штеглице его прямо с трибуны назвали «полицейским агентом» (правда, подобное обвинение было нелогичным, ибо полицию возглавляли социалисты).
   Да и в университете, где он также вел активную деятельность, отношение студентов к нему было, мягко говоря, не позитивное. Причина состояла в том, что большая часть их относилась к тем, кого мы сегодня называем фашистами или нацистами. Его буквально пригвоздили к позорному столбу, объявив предводителем «Красной сотни». Однажды утром, приехав в университет, он увидел на доске объявлений листок, в котором было написано, что он не допускается до дальнейших занятий, «вплоть до окончания дисциплинарного расследования». Разгневанный Штрассер начал доискиваться до истинных причин, на что ему было сказано, что его сведения о службе в армии вызывают некоторое подозрение. Тогда он представил официальную историю его подразделения во время войны, еще кое-какие документы, в результате чего ему удалось заставить ректора пойти на попятную. Была по всей форме проведена официальная церемония, на которой в присутствии всех студентов университета было заявлено об ошибке руководства заведения.
   Но человек, не идущий на компромиссы, был обречен на одиночество. Как тогда, так и сейчас. Возмущенный происходящим, он оставил ряды соцпартии. Второй период его политической жизни подошел к концу. Пять лет он стоял в стороне от всяких партий и почти три года – в стороне от политики. Однако полное невнимание к этим вещам для такого человека было просто невозможно.
   И вот наконец в марте 1921 года, он получает диплом в Вюрцбурге и уже до конца своих дней будет везде значиться как доктор Отто Штрассер. Перед ним открылась возможность занять скромную должность в министерстве продовольствия, где он самым прозаическим образом представлял интересы государства в сфере производства искусственных удобрений[20] и обработки бросовых земель. Это продолжалось два года. Но вот однажды в стенах министерства появился бывший фронтовой командир Штрассера, граф фон Хертлинг. Он уже был главой крупного промышленного концерна и, увидев Отто, предложил ему неплохую административную должность. Штрассер с благодарностью согласился. И вот, до 1923 года, он, по его собственным словам, «ich sass brav in meinem Ministerium und in meiner Industriestellung, und habe eigentlich keine Politik getrieben»[21].
   Однако все изменилось в ноябре 1923-го. Именно тогда в Мюнхене произошел гитлеровский путч, и взгляды Отто Штрассера на Гитлера поменялись. Однако здесь нужно сделать небольшое отступление, чтобы сохранить всю логику нашей истории.
   Впервые Отто Штрассер встретился с Гитлером осенью 1920 года, как раз в момент наивысшего разочарования всеми партиями. Был выходной, и он приехал к родителям в Баварию. И тут его брат, Грегор, пригласил его в Ландесхут, сказав, что к нему приедут генерал Людендорф, герой, которым Отто восхищался еще в годы войны, и некто Адольф Гитлер, тогда еще совсем не известный. Во время обеда, говорит Отто Штрассер, «Людендорф произвел на меня сильное впечатление. А вот Гитлер – нет. Он слишком подобострастно держал себя перед Людендорфом и вел себя, словно денщик перед генералом. Людендорф напоминал гранитную скалу; Гитлер же беспрерывно и нервически фонтанировал. Во всех политических проблемах у него был один общий момент – евреи. Я сказал Грегору, что не хочу вступать в эту партию и лучше подожду; единственное, что мне изо всего этого понравилось, сказал я, было название – национал-социалистическая, und Du («и ты», то есть Грегор. – Авт). В течение 1921 – 1922 годов, когда я не занимался политикой, мы с Грегором частенько спорили о Гитлере и об этой партии. У меня никогда не было тяги к ней, и я не собирался вступать в нее. После того обеда Гитлер всегда говорил обо мне как об Intellektbestie».
   Слово Intellektbestie трудно перевести адекватно. Быть может, так – «из разряда интеллектуалов-оригиналов»[22]. Это такой термин, который люди более чем скромных способностей обычно используют в отношении тех, чьи аргументы сбивают их с толку или раздражают. Гитлер не умеет спорить; легчайший намек на несогласие или вызов на спор – и он начинает сердиться и впадает в истерику. Ему крайне повезло (или, может, он смог так вывернуть ситуацию), что ему никогда не приходилось сталкиваться в открытых дебатах с достойными противниками. Он вошел в парламент и стал диктатором уже тогда, когда вся оппозиция была уничтожена.
   Однако вернемся к нашему рассказу: Грегор Штрассер узнал о Гитлере за несколько месяцев до этого обеда. Он поехал в Мюнхен, понял, что взгляды Гитлера в большой степени отвечают его чаяниям, после чего записал всю свою небольшую частную армию в состав национал-социалистической партии в качестве независимой Gau, или региональной организации, по Нижней Баварии. До этого момента национал-социалистическая партия существовала только в зачаточном виде и то лишь в Мюнхене. Вхождение в ее состав Verband Nationalgesinnter Soldaten Niederbayerns Грегора Штрассера стало первым шагом партии за пределы Мюнхена.
   Грегор Штрассер стал региональным лидером, а его секретарем стал Генрих Гиммлер (сегодня он – наводящий ужас глава тайной полиции и СС). Грегор Штрассер уже понимал, что он не в силах бесконечно содержать в боеготовности свою частную пехотно-артиллерийскую мини-армию. Конечно, нельзя было сказать, что вокруг уже воцарился мир, однако военная атмосфера потихоньку шла на убыль, ситуация стабилизировалась, люди постепенно возвращались к своим привычным занятиям – они уже не так часто чистили ружья и выходили на построения. Грегор Штрассер понимал, что ему придется либо распустить свою организацию, либо сделать из нее какую-то политическую структуру. Как бы то ни было, но «красных» в Баварии уже не было; во всех остальных местах социалисты уже поделились властью.
   В Баварии же делами заправляли фон Эпп и его начштаба Эрнст Рем. После триумфального изгнания «красных» в мае 1919 года, вместо восстановления законного, изгнанного правительства, они – вопреки воле Берлина и пожеланиям солдат рейхсвера, им помогавшим, – создали буржуазное правительство без участия социалистов. Они хотели превратить Баварию в некую базу, откуда должно было начаться «очищение» остальной Германии.
   Реальным правителем Баварии был Рем – весьма активный и революционно настроенный солдат. Фон Эпп был отличным военным, но думал он слабо. Рем прибрал к рукам всех политиков и партийцев Мюнхена, создав для своих нужд целую армию агентов. Среди них был человек, которого звали Адольф Гитлер. Однажды Рем (которому сообщали обо всех политических мероприятиях, проходивших в городе) сказал Гитлеру: «Мне пришла информация о митинге некой НСДАП (National-Sozialistische Deutsche Arbeiterpartei). Сходи туда и посмотри, что это такое».
   Сейчас вы и увидите, как двадцать лет назад в одной из конторок Мюнхена зародился тот план, или заговор, который сегодня обрушился, если можно так сказать, на нас со всей своей дьявольской мощью. Фон Эпп, действительно замечательный по-своему солдат, возможно, никогда не руководствовался в своей жизни какими-то низкими побуждениями. Он просто очень хотел очистить свою страну – так, как он это понимал, и снова ввести ее в круг великих держав. К Рему относились с неприязнью даже не самые щепетильные люди, однако, по признанию знавших его коллег, он был хорошим и надежным товарищем, храбрым солдатом и необычайно талантливым организатором.
   Какой такой выверт судьбы заставил его подобрать этого эпилептика и полукровку Гитлера, добродетель коего меньше порока, а пороков у него нет вообще? Человека, который не мог внятно объяснить, что он делал в Вене до войны, чем занимался во время войны и что с ним происходило в Мюнхене после войны до того, как его подобрал Рем? Непонятно…
   Сидя за своим столом, Рем сам выбрал себе палача – в виде этого незаметного человека, стоявшего в тот момент навытяжку перед ним по другую сторону стола. Более того, он выбрал человека, который ввергнет Европу в горнило новой войны. И наконец – он выбрал человека, который, в чем я сейчас почти уверен, целиком скроен из ненависти, причем больше всего он ненавидит тех людей, судьбой которых он полностью распоряжается. Ибо самые странные места в беседах с Гитлером (о которых сообщает Герман Раушнинг) – это те вербальные всплески, в которых он то и дело говорит о «принесении в жертву одного или двух миллионов немцев», о своей решимости, при определенных обстоятельствах, «принести в жертву новое поколение немцев» и т.д.
   Итак, Гитлер отправился на тот митинг и сообщил потом Рему следующее (обо всем этом рассказывал Отто Штрассер): «Это партия рабочих. Штука неплохая, и мы могли бы ее использовать, герр гауптман». Рем очень страдал из-за того, что Германия была беззащитна и находилась в абсолютной изоляции от окружающего мира, и он был уверен, что стране нужна новая армия – тайная армия. Он видел, что ветеранские организации типа штрасссеровского Verband и разные добровольческие корпуса по мере налаживания мирной жизни начинали распадаться. А потому он, равно как и Грегор Штрассер, хотел выстроить некое политическое движение, которое вдохнуло бы в эти структуры новые, свежие силы. Однако в действительности он хотел создать (в виде штурмовиков) новую армию, а данное политическое движение весь этот процесс прикрывало.
   Гитлер с присущим ему инстинктом понял, что эта маленькая НСДАП может стать идеальным инструментом для достижения тех целей, которые ставили перед собой его хозяева и он сам. Отсюда и особенность фразы из рапорта: «Мы можем использовать ее, герр гауптман». Рем уже отметил для себя, что у Гитлера есть особый талант к ведению пропаганды и политической агитации – именно поэтому он и взял его к себе в агенты. Вот почему теперь он ответил ему: «Давай приберем к рукам эту контору. Мы с ней что-нибудь сделаем».
   Единственным условием со стороны Рема было формирование армии штурмовиков, чернорубашечников. С их помощью он намеревался держать все движение под контролем. Он часто говорил: «Все остальное для меня не важно; мне нужна дисциплинированная, своя армия».
   С этой целью он дал Гитлеру денег, чтобы тот напечатал плакаты, а заодно прикупил малоизвестную местную спортивную газетенку, в которой публиковались результаты футбольных матчей и различная информация о скачках. Газета называлась Völkischer Beobachter[23]. Оказавшись с большими деньгами, Гитлер смог без особого труда отставить от дел основателей этой маленькой партии. Но он не стал вносить изменений в существовавшую на тот момент программу; более того – он никогда не будет устраивать дискуссий по ее поводу – хотя, по правде говоря, ни одно из ее положений им выполнено не было. Рем сформировал армию чернорубашечников; именно для нее Рем позаимствовал коричневую рубашку из формы одного из добровольческих корпусов (Россбаха) и свастику от униформы другого (Эрхардта).
   Вот так этот солдат удачи подписал свой смертный приговор и принес Европе новые беды и разрушения. Все это, как я уже сказал, произошло в Мюнхене 20 лет назад. Однако я бы хотел привести еще несколько важных моментов, касающихся рождения гитлеровской партии (об этом знал только Отто Штрассер).
   «У Гитлера было много всяких обманных вещей, связанных с его биографией, в частности, когда речь шла о том, что он стал «седьмым членом» НСДАП. В тот момент, когда Рем отправил его на собрание, чтобы разузнать что к чему, в партии уже насчитывалось несколько сот тысяч человек. Он стал седьмым членом исполнительного комитета и отвечал за популярность партии. И вовсе не он изобрел «национал-социализм». Эту партию основали некто Харрар и Антон Дрекслер. Они полностью скопировали ее с австрийской партии, которая так же и называлась, национал-социалистическая партия. Ее основали судетские немцы Юнг и Книрш, которые, в свою очередь, позаимствовали саму идею у чехов. Примерно в 1892 году молодой лидер тамошних рабочих по фамилии Кловач откололся вместе с группой чешских рабочих от соцпартии, действовавшей в довоенной Австро-Венгрии. Причина была проста: он говорил, что руководство и методы работы были «еврейские, международные и германские». Он основал в Богемии первую национальную социалистическую партию, ее самым известными членами впоследствии стали Масарик и Бенеш. Единственным человеком в этой партии, у которого нет понимания, что такое настоящий национал-социализм, является Адольф Гитлер».
   Все это записано со слов Отто Штрассера. Последнее предложение – его точные слова. И, на мой взгляд, это абсолютно верно.
   Вот так зародилось движение, которое быстро укрепилось и стало расти вширь и вглубь – к несчастью Европы и под предводительством профессионального клятвопреступника – в то время как Отто Штрассер «сидел, словно добрый малый, в своем министерстве и в своей конторе и никоим образом не занимался политикой». В 1923 году Гитлер впервые попытался прийти к власти, и одного этого хватило для того, чтобы Отто Штрассер вернулся в политику.
   Дело было так. К 1923 году Рем и фон Эпп больше не руководили Баварией – их устранили в пользу режима, более лояльного Берлину. К тому моменту Гитлер фактически уже отстранил Рема от всего (впоследствии, правда, он его вызовет из Боливии – кому-то нужно было возглавить армию чернорубашечников). Вместе с генералом Людендорфом и Герингом, командирами штурмовиков, Гитлер попытался силой сместить правительство Баварии, надеясь, как и в свое время фон Эпп и Рем, начать из Баварии победоносный путь к господству над рейхом. Грегор Штрассер в этой схеме занимал место командира батальона из Ландесхута. Гитлер, шедший со своими штурмовиками и полагавший, что никакого сопротивления ему оказано не будет, был встречен градом пуль со стороны регулярных войск. Он бежал, затем был арестован и посажен в тюрьму; Людендорф был ранен, получил рану и Геринг, но сумел скрыться за границей. Грегор Штрассер был приговорен к полутора годам тюремного заключения. Первый гитлеровский путч провалился.
   Случившееся полностью перевернуло мнение Отто Штрассера о Гитлере. До этого момента он не воспринимал национал-социалистическую партию всерьез. Он считал их какими-то полуреакционерами, а следовательно, не партией революционных социалистов. Говоря его словами, это было «плохое издание реакции в красной обложке – для обмана покупателя».
   Но 9 ноября 1923 года в Мюнхене пули реакционного режима летели в Гитлера и его людей. «Стало быть, мой брат оказался прав, – думал Отто Штрассер. – Это именно революционное движение, это именно социалистическое движение. Теперь всякие заигрывания Гитлера с генералитетом и акулами бизнеса прекратятся».
   Это мнение было подкреплено известной речью Людендорфа, с которой тот вскоре выступил – не следует забывать о том, каким авторитетом пользовался Людендорф у германских офицеров. И в этой речи он сказал: «Теперь я понимаю, что спасение и переустройство Германии невозможны в сотрудничестве с реакционными силами».
   Тогда же Людендорф торжественно отказался от всякого рода кастового товарищества с представителями своего сословия. Подразделение, в котором служил Отто Штрассер, разослало всем офицерам (в том числе и Штрассеру) письмо, в котором говорилось, что они должны выбрать между кронпринцем Рупрехтом Баварским (наследником упраздненного престола) и генералом Людендорфом, заявив открыто о своей приверженности той или другой стороне. Отто Штрассер незамедлительно и решительно поддержал Людендорфа – и был тотчас исключен из числа офицеров своего подразделения.
   Вот так Отто Штрассер, горячий почитатель немецкого офицерства, добровольческих корпусов, солдат, воевавший против красных в Мюнхене, глава социалистической сотни в Штеглице, бесстрашный и упорный сторонник «немецкого социализма», снова был втянут в самую гущу политических событий. Он подумал, что наконец нашел то, во что верил.
   Его брат Георг просидел в тюрьме вместе с Гитлером до майских выборов 1924 года – тогда он был выбран в парламент и его освободили. Гитлер же остался в тюрьме, где, как он говорит, он продолжал писать Mein Kampf (еще одна ложь). Пока Гитлер находился в тюрьме, Грегор Штрассер взял на себя руководство всей партией, в том числе и на севере Германии – многочисленные сторонники партии были уже и там, их набрали из Völkische движения Грефе[24].
   Одним из первых шагов Грегора Штрассера стало изгнание из партии болвана Юлиуса Штрайхера. После этого Грегор продолжал проводить меры по укреплению позиций партии и усилению ее влияния. Он был ее вождем и оставался таковым даже тогда, когда Гитлер вышел из тюрьмы. Причин этому было две. Во-первых, несмотря на освобождение, Гитлеру запретили выступать на севере Германии – хотя бы поэтому он уже не мог участвовать в работе партии. И, во-вторых, (и это ясно говорит о финансовом положении человека, фактически сделавшего партию под Адольфа), Грегор Штрассер как депутат рейхстага обладал правом бесплатного проезда на железнодорожном транспорте. Что позволяло ему свободно ездить до Берлина и обратно – а для него в то время это было очень важно. Гитлер, будучи гражданином Австрии, не мог, даже если бы и захотел, вернуться в парламент. Ему снова несказанно повезло (поскольку в открытых дебатах его очень быстро разгромили бы в пух и прах) – ведь его путь к власти и полный триумф покажутся всем совершенно необъяснимы! Однако и этот миф будет развеян.
   Гитлер в тот момент был совершенно дискредитирован и, казалось, выдворен с политической арены. Лидером национал-социалистической партии был Грегор Штрассер – его знали, понимали и любили многие. Но у Гитлера был хоть и один, но сильнейший источник власти. У него – в отличие от сотоварищей по партии – были деньги. Он получил их от крупных промышленников и прочих заинтересованных лиц и партий, которые предпочитали не засвечиваться. Им он в частном порядке продавал социалистические кусочки программы национал-социалистов, которой братья Штрассеры вместе со своими сподвижниками придавали огромное значение. Однако об этом стало известно значительно позже.
   После мюнхенского путча Отто Штрассер начал снова потихоньку пробовать себя в политике – он писал передовицы в Völkischer Beobachter (разумеется, под псевдонимом). И вот как-то раз к нему пришел брат и снова завел речь о будущем. «На севере Германии мы абсолютно свободны, – сказал он, – и мы можем сделать эту партию реальной и влиятельной, мы можем придать ей форму и снабдить идеологией. Так что сейчас, дорогой Отто, тебе придется помогать мне. Мы построим и приведем в человеческий вид эту партию».
   Вот так Отто Штрассер, революционный социалист, в своих непрестанных поисках революционного социализма вступил в 1925 году в Национал-социалистическую партию. И не Гитлер, этот найденыш от политики с мутным прошлым, но именно братья Штрассеры, люди с четко сформулированными идеями и безукоризненной биографией, были в то время настоящими лидерами этой партии. Поверив, что он, наконец, нашел ту политическую гавань, в которой с можно надолго остановиться, Отто Штрассер приступил к работе.

Глава 6
Здравствуй и прощай

   C того самого момента, как Отто Штрассер присоединился к поклонникам Гитлера, и до того дня, как он распрощался с Адольфом, назвав его в лицо пустозвоном, мошенником и жуликом, после чего он продолжил в одиночестве свою борьбу за немецкий революционный социализм, прошло пять лет. (Кстати, нужно заметить, что ни Отто, ни Грегор в разговорах с Гитлером никогда не использовали обращение «мой фюрер». Братья были людьми независимыми, непреклонными и до самого конца называли его «господин Гитлер»).
   Эти пять лет были наполнены борьбой между Штрассерами и Гитлером. Они вели борьбу за власть в национал-социалистической партии, за власть в Германии. Конечно, они не рассматривали происходящее именно в таком свете, они не чувствовали, что они работают против Гитлера. Они только видели, что Гитлер предавал то, что он должен был представлять, как отказывался от ранее данных им же обещаний, и они хотели «исправить» его. Поразительно, но случилось так, что люди, которые мыслили так же, как и братья, сплотились вокруг братьев Штрассеров. Но они не вели сознательной борьбы за власть – они боролись только за душу Гитлера и принципы своей партии.
   Однако постепенно этот конфликт стал развиваться именно в направлении борьбы за власть, поскольку Гитлеру вовсе не были интересны те принципы, которые он провозглашал в борьбе за голоса избирателей. Для него это были не принципы вовсе, а всего лишь момент тактической борьбы. Он упорно стремился избавиться от всех, кто пытался, напоминая ему о принципах, сковать его в том, что он считал тактикой.
   Именно поэтому он начал смотреть как на врагов на тех людей, кто искренне верил в провозглашенные догматы национал-социализма. Он считал их интриганами, внутренними врагами, а потому он направил против них всю свою энергию, желая убрать их со своего пути. Но эти люди не собирались сдаваться без боя – они чувствовали, что правы они, а вот он – неправ или просто сбился с пути. Они вложили в эту партию время, силы, деньги и веру и не позволят никому просто так взять и сбросить себя на обочину. Вот так вот борьба за умы превратилась в борьбу за власть.
   Борьба эта завершилась победой Гитлера и разгромом Штрассеров. Сегодня, оглядываясь на историю Германии последних нескольких лет, я думаю, что Отто Штрассер является единственным персонажем из всей когорты лидеров национал-социализма, который не просто видел, что это – дешевый мошенник, но и имел смелость сказать это в глаза и начать борьбу с ним.
   Кстати, очень похоже на то, что Грегор так и не смог до конца дней разглядеть этот крайне важный момент. Его преданность Гитлеру пережила все испытания, а в бесчисленных спорах с неверующим Отто он постоянно приводил один и тот же аргумент: «Лошадь, конечно, брыкается, но все равно она идет по тому пути. Стало быть, и мы должны ставить на нее». На что Отто Штрассер с завидным постоянством отвечал: «Ты не прав; лошадь не брыкается, она просто идет не в ту сторону, а мы ничего не можем сделать».
   У Грегора, несмотря на задиристый характер, была такая черта – условно назовем ее «легкостью», – по которой он в решающий момент всегда уступал под нажимом Гитлера. Это сильно повлияло на весь ход европейской истории. Потому что если бы он ушел от Гитлера вместе с братом, то национал-социалистическая партии неизбежно бы раскололась, а Германия и Европа смогли бы избежать того милитаристского кошмара, в котором они ныне пребывают. Но даже если бы партия и не раскололась, то противостоять претензиям Штрассеров на лидерство сегодня вряд ли бы кто-то смог. И даже только один брат, Отто, и тот удачно идет по этому пути, хотя, конечно, на это требуется больше времени и сил.
   Весь этот спор, препирательства и борьба по сути вращались вокруг одного, но старого сюжета. В душе Отто Штрассера жили сомнения, которые, правда, рассеялись в день, когда реакционеры в Мюнхене открыли огонь по людям Гитлера – он не знал, в какой степени Гитлер предан принципам социализма, не знал, действительно ли тот хочет привести Германию к новому общественному устройству, к немецкому социализму, или же он просто марионетка в руках старых, выстроившихся в боевые порядки правящих классов Германии – крупных промышленников и землевладельцев.
   Проведя пять лет рядом с Гитлером, Отто Штрассер снова утвердился в своих сомнениях, которые он было откинул после 1923 года. В 1930 году он совершил вытекающий из всего этого поступок – распрощался с Гитлером.
   Его же легковерный брат, не убежденный Отто да и не желавший, как он думал, предавать коллегу, болтался где-то вокруг Гитлера. В душе у него, конечно, зрело некое дурное предчувствие, но он не решался порвать отношения, хотя, когда Гитлер пришел к власти, он и увидел, что Отто Штрассер говорил правду. Но было уже поздно – к тому моменту Грегор уже был внутренне сломлен и фактически обречен. Отто, более дальновидный и решительный (хотя и менее популярный), порвал связующие нити вовремя. Сегодня он живет, чтобы добиться поставленной цели – отомстить за Германию и отомстить за Грегора Штрассера.
   История этих пяти лет – между своего рода полусознательным, но не без сомнений, подчинения уговорам Грегора Штрассера и окончательным разрывом – является, таким образом, скорее историей прямого конфликта между Гитлером и Отто Штрассером, при котором Грегор то и дело пытался примирить обе стороны, нежели историей столкновения Гитлера с братьями Штрассерами. Именно поэтому сегодня фигура Отто Штрассера с полным правом привлекает заслуженное внимание. Полагаю, что в будущем у него хватит капитала, чтобы занять самое видное место.
   Ведь он оказался прав, а Грегор – нет. Неправ был и Гитлер, хотя точнее будет сказать так: Гитлер – настолько лживый человек, что мы не знаем, прав он был или нет, потому что мы не знаем (а может, и никогда не узнаем), чего он хотел на самом деле. Как бы то ни было, но борьба развернулась именно между ним и Отто Штрассером. Между ними в качестве миротворца оказался Грегор Штрассер. На заднем плане, иногда выходя к рампе, чтобы вставить пару слов или ввернуть ловкую, но пустую фразу, двигались другие фигуры – злобное пугало Геббельс, комичный, но мстительный Геринг и сверкающий очками, змеинодушный Гиммлер.
   Пять грозовых лет!
   Партия шла по неверному пути – позорный провал мюнхенской авантюры уже полтора года лежал темным пятном на ее репутации – и братья начали усердную работу по возрождению партии. Грегор взял себе личного помощника, которому платил зарплату. Это был никому не известный человек, льстивый карлик, который позднее, во время падения Грегора, будет, как говорится, плясать над трупом и отпускать в его адрес гнусные колкости и злобные насмешки – доктор Йозеф Геббельс. Братья начали работу с того, что выпустили национал-социалистический бюллетень. Его готовили только для партийных функционеров. В нем были обстоятельно, с аргументами изложены принципы и доктрина социалистического (или штрассеровского) крыла партии.
   В то время жизнь партии была целиком подчинена «борьбе с Мюнхеном», то есть борьбе между жившим в Мюнхене Гитлером-тактиком и обитавшими в Берлине убежденными социалистами Грегором и Отто Штрассерами. Геббельс, безусловно обладавший талантом к красивым, хоть и риторическим выступлениям, стал фактически главным публичным рупором Штрассеров. Подозрения и недоверие по отношению к Гитлеру были широко распространены среди партийцев, и наконец конфликт перешел в открытую стадию, апофеозом которой явилась известная «встреча руководителей» в Ганновере в октябре 1925 года[26]. Конференция была созвана для того, чтобы договориться о мерах по укреплению позиций партии во всех регионах Северной Германии и устранить разногласия. На ней присутствовали такие видные деятели современного нацизма, как Виктор Лютце, руководитель штурмовых отрядов СА; Руст, министр образования; Керрл, министр по делам церкви; Роберт Лей, глава Трудового фронта; Гильдебрандт, штатгальтер Мекленбурга и, конечно же, братья Штрассеры и Геббельс[27].
   Гитлер, которому доступ в Северную Германию был закрыт, направил туда своего представителя, Готфрида Федера. Встреча переросла в открытую демонстрацию неудовольствия Гитлером. Принимавшиеся одна за другой резолюции явно показывали господствовавшее среди участников настроение.
   Участники встречи были единодушны, за исключением доктора Лея, который то и дело говорил, что все решения и постановления, принимаемые без упоминания Гитлера, недействительны. Наконец Руст воскликнул: «Мы не потерпим Папу в нашей партии!», после чего Геббельс предложил исключить Гитлера из числа партийцев. Грегор Штрассер тактично оставил этот момент без внимания, заявив, что он – не кандидат, претендующий в пику Гитлеру на руководящий пост, а человек, заинтересованный в укреплении партийной организации в Северной Германии, руководить которой ему доверено.
   На конференции было принято решение о том, что все северогерманские отделения партии необходимо объединить в единую северогерманскую организацию под руководством Грегора Штрассера. Всех функционеров этой части партии обязали внимательно изучить штрассеровский бюллетень на предмет понимания политической линии. Было также принято решение о создании в Берлине издательства (опять-таки под руководством Грегора и Отто Штрассеров), которое займется всей рекламной и издательской деятельностью, необходимой для партии на территории Северной Германии. Далее участники конференции постановили (и это крайне важно) принять политическую программу (для «настоящего немецкого социализма») в варианте братьев Штрассеров, причем все руководители северогерманских отделений, за исключением Лея, торжественно поклялись на следующем общенациональном партийном съезде выступить за эту программу, которая должна была заменить известные, но крайне устаревшие и расплывчатые «Двадцать пять пунктов», унаследованные Гитлером от маленькой партии, купленной в 1919 году в Мюнхене на деньги Рема.
   Упомянутые «Двадцать пять пунктов» были приняты Гитлером в качестве программы, а потому он никогда не позволял открывать по ним какую-либо дискуссию. Тем не менее, он добавил туда некое дополнение, по сути, уничтожавшее основной смысл документа. Это было дополнение к одному из самых важных пунктов, требовавших разукрупнения больших земельных владений для решения разных вопросов. Подобное изменение было сделано им в качестве уступки интересам крупных промышленников и землевладельцев, с которыми он уже давно находился в самых тесных личных отношениях. И тем не менее, это требование – об экспроприации земель – было одним из самых важных в «Двадцати пяти пунктах», именно оно оправдывало претензии партии на слово «социалистическая», которое значилось в ее названии. Из-за этого исправления подозрительность в отношении Гитлера усилилась – и особенно у такого человека, как Отто Штрассер. Поскольку конфликт идей и идеалов между Гитлером и братьями Штрассерами, между убежденными национал-социалистами и человеком, который просто хотел стать у руля партии, играет важную роль и сегодня – как в развитии Германии, так и в истории, о которой идет речь в этой книге, – то я воспроизвел эти «Двадцать пять пунктов» в приложении IV, дабы их можно было сравнить с программой Отто Штрассера «Немецкий социализм», о которой я расскажу в следующей главе.
   Ганноверская конференция, на которой Гитлер получит такой отпор, одобрение, выраженное социалистической части Национал-социалистской программы, изъявление преданности Грегору Штрассеру – все это стало настоящим триумфом обоих Штрассеров и их учения. Однако затем они потерпели поражение – первое из серии поражений, которые в итоге приведут к разрыву с Гитлером (для Отто) и к смещению с должности и смерти (для Грегора). Гитлер переиграл их следующим образом.
   Получив из Ганновера донесение от Федера, он созвал в Бамберге свою контрконференцию, на которую пригласил всех лидеров Южной Германии, а также партийных руководителей из Северной Германии, людей Штрассеров. Однако с севера никто не приехал, поскольку в то время занятие политикой для этих людей было слишком большой и недешевой роскошью. Ведь большая часть этих людей жила на грани бедности или они держали свое дело, которое никак не могли оставить без надзора. Да и дорога на юг вылетала в копеечку.
   Только Грегор Штрассер, счастливый обладатель бесплатного ж/д билета, и Геббельс, получавший от Штрассера 200 марок в месяц, прибыли на это мероприятие. Там Геббельс впервые и увидел Гитлера. Он вообще много чего там увидел. Он увидел толпу крутившихся вокруг Гитлера сидевших на зарплате чиновников из Коричневого дома в Мюнхене[28] (магнаты неплохо снабжали Гитлера деньгами), он увидел кучу личных автомобилей… И он сопоставил все это в уме с той бедностью и аскетичностью, которые царили на встрече северогерманских лидеров, и со своей жалкой зарплатой в 200 марок в месяц.
   Вот тогда-то Геббельс и решил, что он до сего момента стоял не на той стороне, и поспешил перейти на другую сторону. Громко и с выражением искреннего раскаяния он заявил, что не может более поддерживать решения, принятые в Ганновере, где он призвал к исключению Гитлера из партии. Грегор Штрассер остался в одиночестве. Его сторонники были далеко. Геббельс публично предал его. Он был беден, у Гитлера были деньги. Он пожал плечами и…принял поражение.
   Его оставили во главе северогерманской парторганизации, поскольку Гитлер так и не мог попасть на эти территории. Однако Адольф отказался обсуждать программу, предложенную Штрассерами. «Двадцать пять пунктов» снова заняли свое место в качестве официального программного документа партии.
   Именно с этого дня началась смертельная вражда между Штрассерами и Геббельсом, причем сопровождал все это весьма театральный эпизод. Геббельс уехал с конференции в машине Гитлера. При этом он что-то мурлыкал под нос. Макс Аман, директор гитлеровского издательства Eher[29], с любопытством глянул на него и прошептал Гитлеру: «Это Мефистофель нашей партии».
   В качестве примера вопроса, волновавшего в те дни членов партии и приводившего к подобным разногласиям, я могу привести диспут по поводу конфискации собственности прежней правящей династии. В тот момент он был в самом разгаре. Упирая на то, что инвалиды войны, жертвы инфляции и другие категории населения так и не получили никакой компенсации, Штрассеры и основная часть членов партии выступали за конфискации. Гитлер, торговавшийся за спинами товарищей с магнатами, выступал против.
   Однако братья возобновили борьбу в Северной Германии, и Грегор, после измены Геббельса, уговорил Отто оставить работу в концерне графа фон Хертлинга и посвятить все свое время делу партии. Произошло это в начале 1926 года. Получив компенсацию за разрыв контракта, до истечения которого оставалось два с половиной года, Отто Штрассер основал северогерманское издательство Kampfverlag и стал издавать и распространять в Берлине и других городах севера национал-социалистические издания.
   В течение 1926-28 гг. все северогерманское отделение Национал-социалистической партии находилось под идейным влиянием и контролем Kampfverlag (в нем равными долями владели братья Штрассеры и третий человек, их партнер Хинкель). Оно было больше издательского дома Гитлера Eherverlag, располагавшегося в Мюнхене. Через это издательство велась серьезнейшая борьба за умы немцев, борьба в области идей, организации, рекламы и финансов, борьба между Мюнхеном и Берлином, между Гитлером и Штрассерами, между Eherverlag и Kampfverlag.
   В 1927 году Гитлер нанес решительный удар, который, как оказалось впоследствии, стал смертельным для Штрассеров.
   В поисках орудия, которое можно было бы использовать против Штрассеров, чья несгибаемая убежденность мешала его тактическим идеям, он остановил свой выбор на Геббельсе, который покаялся перед ним на съезде в Бамберге, став заклятым врагом «берлинских братьев». В 1927 году он назначает Геббельса главой регионального отделения партии в Берлине, одновременно дав ему поручение организовать выпуск новой газеты Angriff[30] – в пику продукции Kampfverlag. Она должна была стать занозой в лагере братьев.
   Сложилась весьма любопытная ситуация. Отто Штрассер, у которого вообще не было никакой партийной должности, имел формальное право на издание партийного органа в Берлине. Геббельс, бывший лидером партии в Берлине, публиковал в пику Отто неофициальную газету. Грегор Штрассер был заместителем Гитлера, вождем национал-социалистов всей Северной Германии. Геббельс был назначен на пост лидера берлинского отделения для того, чтобы ослабить и ниспровергнуть старшего брата. Таков был один из ранних примеров того, какими методами Гитлер добивался поставленных целей.
   На протяжении трех лет, с 1927 по 1930 год, вендетта, увы, осуществлялась планомерно и неотступно. Сначала все происходило за сценой, потом военные действия перешли в открытую фазу. Торговцы враждующими газетами устраивали драки на улицах, а социалисты и коммунисты смеялись и потирали руки. Но в этой междоусобице Геббельс имел лишний козырь на руках – он еще был и командиром берлинских штурмовиков.
   Однажды Гитлер лично явился в хорошо оборудованную контору Отто Штрассера, располагавшуюся на Нюрнбергерштрассе. Он попытался заставить его добровольно отказаться от издания газеты, проповедовавшей национальный социализм – Berliner Arbeiterzeitung. Штрассер отвечал: «А почему именно я? Мы же первыми оказались на этой поляне. Наши газеты выходят не первый год. У нас есть официальное разрешение от партии на публикацию газет. Мы сделали все, что нужно, подготовили почву. Благодаря нашим усилиям партия и ее пресса сегодня процветает. Скажите Геббельсу – пусть прекратит печатать свою газету».
   Гитлер отвечал: «Это не вопрос права, а вопрос силы. У Геббельса есть штурмовики, и что вы будете делать, когда однажды сюда придут двадцать здоровых парней и разнесут все вдребезги?»
   Отто Штрассер выдвинул ящик стола, достал пистолет, положил на стол – ранее я говорил, что он любил этот ход – и сказал: «Господин Гитлер, в таком случае у вас будет на восемь штурмовиков меньше». Гитлер заорал: «Но вы не будете стрелять в моих людей из СА!» «А я думал, что вы скажете, что люди СА – это люди Геббельса, – ответил Штрассер. – Но если они ваши, вы можете остановить их. В любом случае, я буду стрелять в любого, кто ворвется сюда и нападет на меня».
   «Тогда-то мы, по сути, и порвали с Гитлером, – говорит сегодня Отто Штрассер. – Момент был удачный, позиции у нас были сильные. Но Грегор всегда пытался избежать открытого конфликта. Он думал, что мы все равно выиграем…в итоге, а сейчас должны слегка схитрить и переместить нашу контору за пределы Берлина».
   На рубеже 1929 – 1930 годов партия росла так стремительно, что Kampfverlag едва поспевала за ней. Издатели были вынуждены увеличить выпуск прессы, превратив несколько еженедельников в ежедневки. Трения между братьями и тандемом Гитлер – Геббельс постепенно нарастали. Наконец Гитлер вызвал всех трех партнеров Kampfverlag, обоих Штрассеров и Хинкеля, в Мюнхен. (Сегодня Хинкель является рейхскомиссаром по делам евреев, сохранив таким образом расположение Гитлера, явившееся наградой за уступчивость в деле с газетой)[31].
   «Гитлер вел себя как сумасшедший. Он закатывал истерики и орал на нас, а потом вдруг начал льстить. Он предложил выкупить у нас Kampfverlag за любую цену, которую мы назовем, и еще он предложил Хинкелю и мне места депутатов в рейхстаге. (Кресло депутата в Германии было весьма выгодным местом. – Авт.) Грегор был готов продать акции, но у него была только третья часть. Я же категорически отказался и думал о том, как бы заставить и Хинкеля поступить подобным же образом. Разговор длился несколько часов и по временам напоминал большой бедлам. В какой-то момент я мягко заметил: «Вы ошибаетесь, господин Гитлер», на что Гитлер заорал: «Я не могу заблуждаться! Все, что я делаю и говорю – это история!»
   Напряжение достигло пика. Наконец взрыв произошел. Непосредственной причиной его стала забастовка рабочих-металлургов в Саксонии.
   Штрассеры и северогерманское отделение партии поддержали забастовщиков. Членам партии был отдан официальный приказ: «бастовать». Федерация промышленников направила Гитлеру ультиматум, в котором говорилось, что она прекратит взносы в партийную казну, если не будет отменено распоряжение об участии в забастовке. Гитлер приказал саксонскому отделению партии отменить это распоряжение и довести до всех его членов, чтобы они не принимали участия в этой акции. Глава саксонских национал-социалистов Мучман выполнил распоряжение Гитлера, однако Штрассеры стояли на своем, и партийная пресса призвала рабочих продолжать забастовку. Вот так и начался уже открытый конфликт – дело было весной 1930 года.
   Гитлер прибыл в Берлин и провел две длинных и очень бурных встречи с Отто Штрассером, для которого это было нелегким испытанием по все той же причине – Грегор попросил его не идти на разрыв, поскольку, говорил он, если это произойдет, то сам он останется с Гитлером. Мотивы, которыми он руководствовался, были все те же: он считал, что национал-социалистическое движение делает все правильно, за исключением разве что одного момента – тактики, которую, впрочем, впоследствии можно будет подкорректировать. Он даже не думал, что в партии дела серьезно обстоят не совсем так. Отто думал иначе.
   Эти две стычки с Гитлером представляют для нас большой интерес. Отто Штрассер записывал все, что происходило на них, слово в слово и сразу же по окончании – настолько, насколько он мог восстановить прошедшее. В 1931 году он публикует это в книге Aufau des Deutschen Sozialismus («Структура немецкого социализма»).
   Таким образом, впервые за много лет были записаны и увидели свет две крайне нелицеприятные беседы с Гитлером, так что теперь все желающие могли увидеть, что это за человек, Адольф Гитлер. Сегодня описания его истерических оргазмов во время подобных словесных баталий сыплются на нас со всех сторон. Их публикуют послы, которые прежде считали себя его поклонниками. Их публикуют его бывшие помощники. Специалисты в области психиатрии единодушно говорят о том, что этот человек не в себе. Все, словно сговорившись, соглашаются с тем, что этот человек безумен.
   Но почему? Он же не сделал сейчас ничего такого, чего он не делал время от времени на протяжении семи лет пребывания у власти – за исключением разве что договора с большевиками. Он сейчас и не сказал ничего нового – все это он много раз уже говорил и в эти семь лет, и даже раньше. Да и возбуждение у него сегодня ровно такое же, как и раньше. Ничего нового.
   Здесь, в этих долгих и состоявшихся еще десять лет назад спорах с Отто Штрассером вы найдете все – крики и вопли, безумную болтовню – словно дурной артист кабаре пародирует твердолобого майора, – даже угрозы и ультиматумы.
   На одной стороне – Отто Штрассер, желающий получить прямой ответ на крайне важный политический вопрос. На другой – дешевая демагогия Гитлера, который сокрушает даже самый простой вопрос и самые логичные аргументы крикливыми возражениями типа «марксизм», «большевизм», «демократическая болтовня», «чепуха» и т.д. Строго говоря, всю эту картину, включая самомалейшие детали, мир имеет счастье лицезреть с момента начала войны.
   И вот сегодня люди думают: «Конечно, человек, который ведет себя так, просто невменяемый. Он опасен для общества. Если бы мир только знал…». Но мир мог знать. Все это можно было увидеть в описании двухдневных споров Отто Штрассера с Гитлером. Но мир не хотел знать. Если бы кто-нибудь решился прочитать описание, вышедшее из-под пера Штрассера, то он бы сказал: «автор преувеличивает». Сегодня же мир уже слишком хорошо знает Гитлера и может сказать: «Да, то был живой портрет, верный в каждой детали».
   На самом деле это был первый портрет такого рода, составленный еще до прихода Гитлера к власти, в момент, когда мир вяло интересовался тем, «кто такой Гитлер», и не верил, что он может причинить тот вред, который он уже причинил. Странно, что он это описание не заметил и позднее, когда Гитлер уже пришел к власти и когда любой, даже третьеразрядный журналист из Берлина мог поехать за границу, в Англию или Америку, и опубликовать там «тайную историю» Адольфа Гитлера. Но эта история уже была – вот только никто не захотел вовремя ознакомиться с ней.
   Я думаю, что книга Штрассера, в которой содержатся описания этих двух бесед, никогда не переводилась на другие языки; по крайней мере, на английском ее точно не было. Если бы любой зарубежный государственный муж, по-настоящему и искренне болеющий за свою страну, пожелал бы узнать, кем на самом деле является Гитлер, то он бы нашел все необходимое в этой книге. Государственный деятель, который бы прочитал эти страницы, уже не стал бы – если, конечно, он не безнадежно тупой и если ему не чихать на интересы своей родины – несколько лет спустя говорить об «этой вечной тенденции подозревать господина Гитлера, которая, увы, может породить только встречные подозрения» или иную подобную ерунду.
   Здесь он бы нашел – если бы вообще пожелал – правдивый портрет Гитлера. Наперсточник, карточный шулер, шарлатан, который хочет, чтобы его никчемные изделия выглядели как настоящие – причем за счет шумной рекламы, как делают говорливые барыги на ярмарках. Человек без чести, совести и преданности, захудалый мошенник от политики, который благодаря интригам вознесся на вершину власти.
   Его противоположностью в те дни был человек, который верил в определенные идеи и хотел прийти к власти в стране, чтобы воплотить их в жизнь. Как показывает запись бесед, Гитлер вообще ни во что не верил, хотя и понимал, что определенных идей следует придерживаться, чтобы прорваться к власти – но при этом делать совершенно другое, то, что нужно ему.
   Эти два человека абсолютно непохожи, как день и ночь, как вор и честный малый, как патриот и предатель. Самые большие предатели во все времена и во всех странах это те, кто громче всех кричит о своем патриотизме, громче всех поют национальный гимн, громче всех заявляют о том, что они не вложат меч в ножны в войнах, в которых они не участвуют, и громче всех кричат о том, что долг патриота – идти в армию (при этом сами они в армию не идут).
   Вот в этом понимании слова Гитлер – безусловно самый распатриот всех времен, закадычный друг тех уроженцев других стран, которые поют ему хвалы и поддерживают его ровно до того момента, как он начинает погружать Европу в новую войну. Тогда они с таким же искренним патриотическим порывом начинают кричать, что «этот человек сумасшедший, мы должны покончить с ним, пошлите вашу молодежь, чтобы они покарали его, убейте его».
   И он, и эти люди заслуживают самого почетного места в Валгалле такого рода «патриотов». Именно эти люди сделали из Европы то, во что она превратилась сегодня, и если вам нравится сложившееся положение дел, то, значит, вам нравятся и они. Настанет день, и мы сможем расплатиться с этими ренегатами по всем счетам. И если они пойдут по прежнему пути, то скоро они снова будут предавать нас, но на этот раз уже с Герингом.
   Именно такие люди сделали так, что Гитлера, этого отстойного типа, величайшего предателя и отступника, которых когда-либо видела Германия, на протяжении многих лет воспринимали и принимали как патриота Германии, несмотря на всю смехотворность его поведения. Точно таким же образом умудряются выставлять себя в нужном свете и некоторые люди в Великобритании, причем делают они это не годами, а десятилетиями. Их нужно бы пригвоздить к позорному столбу за предательство, а вместо этого у них над головой сияет золотой нимб патриота.
   Далее я приведу два больших фрагмента из этих двух бесед, поскольку они очень хорошо иллюстрируют и тему этой книги, и метод, с помощью которого эти предатели-«патриоты» и прежде, и теперь умудряются разжечь пламя войны в Европе, и черты характера этих людей – Адольфа Гитлера и Отто Штрассера. На протяжении многих лет после публикации этих бесед (таков уж уровень прозорливости европейцев) Гитлера удавалось позиционировать как патриота, хотя он целиком и полностью, да к тому же совершенно открыто работал себе на пользу, не задумываясь об интересах Германии. Отто Штрассера же называли непатриотом и «красным» – и именно потому, что он заботился о благе Германии, не искал собственной выгоды и стойко придерживался своих взглядов. Вот до какой ужасающей степени общественное мнение Европы, и особенно Британии, полностью зависит от принадлежащих миллионерам газет, миссией которых, как считают многие в наивной простоте, является просто «информирование».
   Предметом этих долгих словесных дуэлей был старый-старый спор. Штрассер спокойно, вновь и вновь, в разной форме спрашивает: «Вы за социализм? Вы думаете то, что говорите? Имеете ли вы в виду идею лучшего социального устройства? Или это только словесные формулы, которые вы используете для привлечения масс? Власть – это ваша единственная и настоящая цель?»
   В ответ Гитлер кричит, бранится, напыщенно разглагольствует: «Я – помазан Небом, а вы – умничающий чудак» (помните тех сержантов, которых Отто Штрассер так ненавидел во время службы в армии?) «Я знаю, что лучше! То, что вы говорите, это чистой воды марксистско-большевистско-либерально-демократически-социалистически-коммунистически-красное дерьмо!» (Это Гитлер, не я, объединил прилагательное «чистый» и существительное «дерьмо»; он так делал всегда, и так будет делать впредь.)
   Это, конечно, не буквальные цитаты, но картина вырисовывается вполне понятная. Идет противоборство между человеком убеждений, принципов и логического подхода и лжецом, который ни во что не верит и готов прибегнуть к любым средствам, лишь бы опровергнуть аргумент, уничтожить соперника, развязать войну.
   По одну сторону стола сидит человек ясных мыслей и убеждений, человек, который может оригинально выдвигать и отражать различные аргументы. По другую – нелепый пустомеля, надутый как павлин, который просто не умеет прямо отвечать на поставленный вопрос, но выстреливает в вас кучей бессмысленных лозунгов, который начинает биться в истерике при малейшей дискуссии, потому что он знает, что он – врет, и к тому же он ясно дает понять, что у него нет ни идеалов, ни убеждения и что его волнуют только методы, с помощью которых он может достичь сугубо своих, личных целей.
   Эти встречи состоялись 21 и 22 мая 1930 года. Первая началась с известного захода – техника выступлений Гитлера никогда не менялась – от разговоров в 1930 году с Отто Штрассером до бесед с Куртом фон Шушниггом в 38-м и сэром Невилом Хендерсоном в 39-м. Он начал с громких упреков и угроз по поводу тона публикаций в изданиях Kampfverlag, постепенно дойдя до требования немедленно закрыть весь издательский дом, иначе… Но когда Отто Штрассер встал и сказал, что он пришел сюда для обсуждения проблемы, а не для того, чтобы выслушивать ультиматумы, Гитлер, как всегда, утихомирился, подобрел, и беседа началась.
   Дело было еще и в возражениях Гитлера на критику, прозвучавшую в изданиях Штрассеров в отношении назначения некоего Шульце-Наумбурга[32] на самый высокий пост в области архитектуры и искусства. Назначение подписал первый министр от национал-социалистов доктор Фрик[33] (Тюрингия). Штрассер отвечал, что молодое поколение художников, сочувствующих национал-социализму, считает, что этот господин представляет вчерашний день искусства и что они имеют права высказать свою точку зрения. Гитлер стал возражать: «Все, что вы говорите, свидетельствует лишь о том, что вы ничего не понимаете в искусстве. В искусстве нет таких понятий, как «старое поколение» или «новое поколение». Есть только искусство, в частности – греко-нордическое искусство». Штрассер высказал другое мнение, упомянув, что «китайское и египетское искусство являются выражением души этих народов». Гитлер ответил: «То, что вы говорите – это устаревшее и либеральное мнение. Нет таких вещей, как китайское или египетское искусство. Есть только греко-нордическое искусство…»
   Разговор, начавшейся именно на такой ноте, сохранил аналогичный настрой до самого конца. Следующий упрек Гитлера относился к одной статье, в которой, как он пожаловался, «была проведена граница между идеей национал-социализма и личностью фюрера, причем идея была поставлена даже выше фюрера».
   Штрассер, решивший не выражать своего неуважения к Гитлеру, сказал, что он придерживается точно такого же мнения. «Фюрер может заболеть, умереть или, быть может, отойти от идеи, но сама идея имеет божественное происхождение, и она вечна».
   А вот это, сказал Гитлер, «совершеннейшая ерунда, место которой за кухонным столом… это худший образчик демократического трепа. Фюрер и идея едины, и каждый национал-социалист должен подчиняться приказам фюрера, который воплощает в себе идею и один знает ее конечную цель».
   «Это, господин Гитлер, – спокойно возразил Отто Штрассер, – учение римской церкви, папства и итальянских фашистов. Для меня идея – это жизненно важная вещь. Я говорю о национал-социалистической идее, и дело моей совести решать, когда появляется расхождение между понятиями «фюрер» и «идея»».
   Гитлер на дух не выносил подобного рода рассуждений; люди, произносившие такие слова, были для него чуть ли не умственно неполноценными, а потому только благосклонность Провидения не позволила этой встрече завершиться жутким конфликтом. Но в багаже у фюрера был проверенный годами ответ на все случаи: дисциплина. «Вы говорите об этой дурацкой демократии, – сказал он, – но это приведет к разрушению нашей партии, которая основана на дисциплине. А я вовсе не намерен убивать партию из-за каких-то самодовольных писак. Вы намерены подчиниться нашим правилам, по примеру своего брата, или нет?»
   Таким образом, уже в самом начале спора, продолжавшегося почти два дня, Гитлер прибегнул к избитому возражению «патриотов» следующего рода: «Вы задали вопрос, на который я не могу ответить. Я должен напомнить вам о необходимости соблюдения дисциплины. И вы не должны рассуждать на тему «почему», ваше дело – делать то, что я говорю вам. А я ничуть не сомневаюсь в том, что я – прав. И что бы было со всеми нами, если бы вы начали думать над тем, а всегда ли я прав? Вот этого я не потерплю. Потому что иначе вы можете пойти совершенно в иную сторону, может быть, даже в лучшую по сравнению с тем, куда предполагаю идти я. Но это уже чистой воды большевизм. Повторяю – чистой воды большевизм. Дисциплина, уважаемый господин! Только дисциплина приведет вас туда, куда я намерен двигаться».
   Мы снова видим поразительное сходство ситуации с теми стычками, которые были в 1914 году у Штрассера с плац-парадными «остряками», коих он так не любил. «Самоуверенные умники», «самодовольные писаки», «пианисты налево, а те, кто говорит по-английски или по-французски направо. А теперь самоуверенные умники, говорящие по-английски или по-французски, могут идти мыть сортиры».
   Штрассер ответил, что он имеет некоторое представление о дисциплине еще со времен войны и что не дисциплина, а только совесть и чувство долга руководили им, причем не им одним, на протяжении последних, не самых радостных месяцев. Он попросил Гитлера не заниматься самообманом и не испытывать иллюзий по поводу дешевых славословий собравшихся вокруг него…
   Гитлер прервал его: «Я запрещаю клеветать на моих соратников».
   Штрассер отвечал: «Господин Гитлер, нам незачем вводить друг друга в заблуждение. Немногие из этих соратников способны подумать и сформулировать свое собственное мнение, и уж совсем единицы – даже из их числа – имеют мужество заявить о нем во всеуслышание, если оно отличается от вашего мнения. Или вы думаете, что мой брат был бы таким дисциплинированным, если бы он не зависел от вас финансово, по своей депутатской работе?»
   После этих слов Гитлер пригласил Штрассера последовать примеру брата, предложив ему должность начальника партийной прессы, если он приедет в Мюнхен и будет работать под его, Гитлера, руководством. Штрассер заявил, что он сможет сделать это только при условии, если они найдут общий язык по фундаментальным вопросам политики – по поводу идеи, а также (и это главное), если будет проведена всесторонняя дискуссия по всем вопросам, в частности, по вопросам внешней политики и отношению к социализму. Для этого он готов приехать на месяц в Мюнхен и уладить все эти дела с Гитлером, а также с Альфредом Розенбергом, враждебное отношение которого – в качестве духовного суфлера национал-социалистической партии – к себе он остро ощущал.
   Но тут прозвучал ультиматум, причем в той самой форме, в какой он появится впоследствии в разговорах с канцлеров фон Шушниггом, президентом Гахой и многими другими. «Время для подобных предложений истекло, – сказал Гитлер. – Мое терпение кончилось».
   Он пригрозил, что если Отто Штрассер не примет сей же час решения о предложенной ему должности руководителя партийной прессы – вне зависимости от его убеждений или обещаний со стороны партии, – то он исключит его самого и его сторонников из партийных рядов и разорвет все отношения между партией и Kampfverlag. Здесь Гитлер применил тот же самый метод, который впоследствии будет применять во время аннексии территорий различных государств. Отто Штрассеру угрожали банкротством, но обещали пощадить, если он возьмет предложенную ему взятку. Шушниггу угрожали вторжением, но при этом говорили, что лично ему не будет ровным счетом ничего, если он только «легализует» эту акцию, обратившись с призывом о помощи.
   Штрассер отвечал, что Гитлер, конечно же, располагает всеми средствами, чтобы выполнить свои угрозы, но если он сделает это, то тем самым подтвердит подозрения Отто Штрассера насчет того, что настоящим движущим мотивом было его неприятие социалистической доктрины, которую Kampfverlag – согласно обещаниям партии и Гитлера – проповедовала уже пять лет. Именно это и было главной причиной, по которой Гитлер хотел уничтожить Kampfverlag – из-за его публикаций и влияния на северо-германское отделение национал-социалистической партии. Он хотел отделаться от издательского дома, чтобы спокойно сотрудничать с правыми и иными реакционерами.
   Гитлер с ходу отверг эти намеки (которые на деле оказались правдой). Конечно, он был социалистом, сказал он, но социалистом другого толка, нежели Отто Штрассер. И все неурядицы происходят именно из-за того, что он, Отто Штрассер, не понимает этих вещей. «Я куда как более правильный социалист, чем, например, этот ваш богач граф Ревентлов (граф Ревентлов, бывший офицер ВМФ, в то время поддерживал Штрассера, однако впоследствии перешел на сторону Гитлера)[34]. Даже сегодня я не допускаю, чтобы мой шофер ел не ту же пищу, что и я».
   Это был крайне необычный аргумент, поскольку явно немногим шоферам доводилось видеть, чем питается Гитлер. Но эти слова наглядно показывают, что подразумевали под словом «социализм» некоторые люди. Гитлер продолжал:
   «То, что вы называете социализмом, на самом деле дурного пошиба марксизм. Основной массе рабочих нужны только хлеб и зрелища; «идеалы» им совершенно ни к чему, а потому мы не можем рассчитывать на то, что завоюем среди них какую-то популярность».
   Эти слова позволяют нам понять корни той самой симпатии, которой Гитлер так долго пользовался (пока не заключил пакт с большевиками) среди правящих классов Англии. Они также восхищались социализмом (в ограниченном формате) – и Гитлер, и этот его ответ как нельзя точно отражают эти самые границы.
   «Нам нужен качественный, отборный, новый правящий класс, – сказал Гитлер. – Причем тот, который, в отличие от вас, уже не будут трогать слова о любви к ближнему. Он будет четко понимать, что его, господствующая раса, дает ему право на управление; и он не колеблясь будет сохранять за собой это право повелевать массами».
   Отто Штрассер с заслуживающим уважения упорством вновь и вновь пытался вернуть беседу на какой-то рациональный уровень, чтобы перейти к четкому обмену вопросами и ответами по конкретным проблемам.
   «Господин Гитлер, – сказал он, – меня ваши взгляды, честно говоря, ошеломили. Я считаю вашу расовую теорию абсолютно ошибочной. На мой взгляд, раса – это всего лишь исходный строительный материал, и в отношении германского народа в его формировании приняло участие четыре или даже пять рас. Этот конгломерат народов сформировали политические, климатические и иные влияния, наряду с факторами внешнего воздействия и ассимиляционными процессами, происходившими внутри. И вот эти-то исторические процессы привели к появлению третьей и высшей формы, того, что мы сегодня называем «нацией». В нашем случае она появилась на свет в августе 1914 года. Ваши же расовые теории отвергают утверждение о том, что немецкий народ является нацией. Они отвергают то, что, по-моему, является целью и смыслом грядущей немецкой революции».
   

notes

Примечания

1

2

   Эдуард Вуд, лорд Галифакс (16 апреля 1881 – 23 декабря 1959) – английский политик, один из лидеров консерваторов. В 1925 – 1930 под именем лорда Ирвина был генерал-губернатором и вице-королем Индии. Стремился закрепить за ней статус доминиона, противодействуя движению за независимость. Затем сторонник умиротворения – попыток Невилла Чемберлена удовлетворить требования держав оси. Был министром иностранных дел в его консервативном кабинете в 1938 – 1940 гг., после того как Энтони Иден подал в отставку из-за нежелания идти на переговоры с европейскими диктаторами. Согласился на присоединение к нацистской Германии Австрии в 1938 г. (аншлюс) и на оккупацию Гитлером части Чехословакии по Мюнхенскому соглашению. Отказался от приглашения приехать на переговоры в Москву, переданного советским руководством через посла И. М. Майского 12 июня 1939 г., возможно, упустив шанс достичь договоренности с СССР и предотвратить возможность заключения Гитлером и Сталиным в 1939 г. советско-германского пакта о ненападении. Во время Второй мировой войны был послом в США. – Примеч. пер.

3

4

5

6

   В один прекрасный день, пишет она, ей посчастливилось сидеть рядом с Иоахимом фон Риббентропом на одном из званых обедов. И вдруг она, ничтоже сумняшеся – страшно даже представить такую непосредственность! – сказала ему: «Я нашла у немецкого народа один недостаток: у него никогда не было чувства юмора». Ни Гете, ни Вагнер, добавила она, не обладали им; единственный немецкий писатель, известный своим юмором, так и тот был еврей – Гейне. На что Риббентроп заметил, что они с Гитлером частенько просто катаются со смеху, причем в прямом смысле этого слова. «Если бы он не сказал это серьезно, – подчеркнула леди Оксфорд, – то я бы подумала, что он просто дурачит меня. Я сказала: «Вы и правда думаете, что это говорит о наличии чувства юмора? Скажу только, что, если бы кто из моих детей повел себя таким образом, я бы отправила его спать». – Примеч. авт.

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

   Макдональд, Джеймс Рамсей (1866 – 1937), премьер-министр Великобритании. Родился 12 октября 1866 г. в Лоссимуте (Шотландия). Работал помощником учителя, клерком, журналистом. В 1894 г. вступил в ряды Независимой рабочей партии. Впоследствии Макдональд убедился в необходимости создания самостоятельной Лейбористской партии, поддерживаемой тред-юнионами. В 1900 г., когда по инициативе тред-юнионов был учрежден Комитет рабочего представительства для организации избирательной кампании, стал его секретарем. В 1906 Комитет был переименован в лейбористскую партию.
   В 1906 г. Макдональд был избран членом парламента, в 1911 г. стал лидером фракции лейбористов в палате общин. В 1914 г. выступил с заявлением об ошибочности вступления Англии в войну и был смещен с поста лидера фракции.
   В 1922 был избран лидером партии. В январе – ноябре 1924 занимал посты премьер-министра, министра иностранных дел. С 1929 г. Макдональд вновь занял пост премьер-министра.
   В 1931 из-за серьезных финансовых трудностей Макдональд вместе с другими лейбористскими лидерами вышел из партии и сформировал т.н. «национальное правительство» вместе с консерваторами и частью либералов. Оставался на посту премьер-министра до 1935. Умер Макдональд на борту судна по пути в Южную Америку 9 ноября 1937.
   Сноуден Филипп (18.7.1864, Коулинг, графство Йоркшир, – 15.5.1937, Элм-Лодж, близ г. Тилфорд, графство Суррей), английский политический деятель. В 1894 вступил в Независимую рабочую партию. Вместе с Дж. Г.Томасом и Макдональдом – один из основателей Лейбористской партии (1900). Министр финансов в первом (1924) и втором (1929 – 1931) лейбористских правительствах. В 1931 в числе других лейбористских лидеров перешел на сторону консерваторов, войдя в состав т. н. национального правительства Дж. Макдональда и заняв в нем пост лорда-хранителя печати. В 1931 получил титул виконта. С 1932 в отставке. – Примеч. пер.

18

   Саймон, Джон (1873 – 1954), британский политический и государственный деятель, 1-й виконт Саймон Стекпол-Элидорский (1940). Окончил университет и в 1899 получил степень бакалавра. Успешно занимался юридической практикой, затем вступил в Либеральную партию и в 1906 был избран по ее списку членом палаты общин. В мае 1915 г. Саймон стал государственным секретарем по внутренним делам, но затем был вынужден уйти из-за несогласия с кабинетом по вопросу введения воинской повинности. После войны был одним из лидеров либералов, а затем возглавил национал-либералов и вошел в кабинет Р. Макдональда в качестве государственного секретаря по иностранным делам. Позиция национал-либералов Саймона фактически полностью совпадала с позицией консерваторов. В 1937 назначен канцлером казначейства в кабинете Н. Чемберлена. В мае 1940 с приходом на пост премьер-министра У. Черчилля занял в его правительстве пост лорда-канцлера. В 1945 вышел в отставку и оставил политику. – Примеч. пер.

19

   Зеверинг Карл (1.6.1875, Херфорд, – 23.7.1952, Билефельд), германский политический деятель; социал-демократ. Журналист. В 1907 – 11 и с 1920 депутат рейхстага, в 1919 – 1920 депутат Национального собрания. В 1920 – 1926 и 1930 – 1932 возглавлял прусское, в 1928 – 1930 имперское министерство внутренних дел, вел борьбу против революционного движения. После расстрела полицией первомайской демонстрации 1929 в Берлине добился запрещения пролетарского Союза красных фронтовиков. Зеверинг не оказал сопротивления имперскому правительству Папена, совершившему в июле 1932 переворот в Пруссии. В годы фашистской диктатуры получал пенсию. После 2-й мировой войны 1939 – 1945 был членом ландтага западногерманской земли Северный Рейн-Вестфалия от социал-демократической партии. – Примеч. пер.

20

21

22

23

   Эта газета («Народный обозреватель») была выкуплена, по разным сведениям, за 60 – 100 тыс. марок, которые Гитлеру дал Рем. Деньги были взяты частично из армейского бюджета, а частично – от меценатов, в т.ч. известной фирмы по производству роялей «Бехштейн». Д.Рид несколько неточен – газета не была такой уж малоизвестной – она принадлежала Обществу Туле вплоть до ноября 1921 г., когда права перешли к Гитлеру. На тот момент газета выходила еженедельно, с 1923 года – ежедневно. – Примеч. пер.

24

25

   В то время в Германской Республике каждая земля обладала своими реальными и независимыми органами власти. Территория Пруссии была больше, чем территория остальных 16 земель, вместе взятых, – ее населяло 38 миллионов человек из 62-миллионного населения Германии, а занимала она 113 000 квадратных миль из 181 000. Фактически Пруссия составляла почти 60% рейха. Пруссия и другие северогерманские земли в то время запретили Гитлеру как осужденному за организацию путча въезд на свои территории, так что его деятельность оказалась ограничена пределами самой большой южногерманской земли – Баварии, где проживало 7 500 000 человек. Тем не менее, политическая борьба велась главным образом и преимущественно именно в Северной Германии, в частности, в Пруссии, которая не только превосходила всех по размерам и численности населения, но и была местонахождением столицы, резиденцией руководства рейха и крайне влиятельного правительства самой Пруссии. Учитывая невозможность самому вести активные действия там, где это действительно было нужно, то есть в Пруссии, Гитлер передал руководство в этом регионе Грегору Штрассеру (в этой книге термин «Северная Германия», обозначающий зону полномочий Грегора Штрассера, на самом деле является фактически синонимом слова «Пруссия», хотя, безусловно, подразумевает под собой и остальные небольшие земли севера страны). Это означало, что, хотя Грегор Штрассер был номинальным представителем Гитлера, в действительности он обладал огромными полномочиями и влиянием в партии на большей части территории рейха. Поскольку его взгляды на основные принципы сильно отличались от позиции Гитлера, то немудрено, что между Штрассером, стоявшим во главе партии в северных районах, и Гитлером, находившимся в Мюнхене, разгорелся конфликт. Историю борьбы партии за власть и грядущую триумфальную победу вообще невозможно понять, если не знать о том противостоянии, которое существовало между Грегором Штрассером (Отто поддержал его) и Гитлером. В действительности это была борьба за дух партии. Через несколько лет запрет на появление Гитлера на севере и в Пруссии был снят. Личные позиции Грегора Штрассера в партии постепенно ослаблялись (как это делалось, я покажу в своей книге). Последняя схватка произошла накануне прихода к власти 30 января 1933 года, когда политическая линия, предлагавшаяся Грегором Штрассером, была отвергнута, а принята линия, предложенная Герингом. После чего главные соперники Грегора Штрассера по партии – Геринг и Геббельс – обвинили его в предательстве. Последовали унижения и изгнание, а его убийство 30 июня 1934 года стало очередным и последним актом этой драмы. – Примеч.авт.

26

27

   Лютце Виктор (1890 – 1943), глава штурмовых отрядов СА. Родился в Бевергене, в Вестфалии, 28 декабря 1890 г. В 1914 – 1918 гг., в период Первой мировой войны, Лютце служил в 369-м пехотном полку, а затем был переведен в 15-й резервный пехотный полк. В 1922 г. Лютце вступил в национал-социалистскую партию, в феврале 1933 г. был назначен Гитлером полицай-президентом Ганновера, а в марте 1934 г. стал префектом города. Летом 1943 г. Лютце и его дочь погибли в автокатастрофе или, как было сказано в официальном заключении, «в результате дорожно-транспортного происшествия», после чего начальником штаба СА был назначен Вильгельм Шеппманн.
   Руст Бернхард (1883 – 1945), рейхсминистр по делам науки, образования и культуры в правительстве Гитлера с 1933 по 1945. Родился 30 сентября 1883 в Ганновере в старинной юнкерской семье. Закончив гимназию в Ганновере, изучал германистику, философию, филологию, историю искусств и музыку в университетах Мюнхена, Геттингена, Берлина и Галле. В 1909 стал директором гимназии в Ганновере. Участник 1-й мировой войны, был награжден Железным крестом II и I степени и Орденом Гогенцоллернов. Присоединившись после войны к нацистскому движению, Руст стал гауляйтером Ганновера-Брауншвейга. В 1930 был избран депутатом рейхстага от нацистской партии. В феврале 1933 Руст был назначен министром культуры Пруссии. В 1934 Гитлер назначил его министром по делам науки, образования и культуры. Этот пост он занимал до конца Третьего рейха. Покончил с собой в мае 1945.
   Керрл Ханс (1887 – 1941), рейхсминистр без портфеля в первом кабинете Гитлера. Родился 11 декабря 1887 в Фаллерслебене в семье преподавателя лютеранской школы. Во время 1-й мировой войны служил лейтенантом, был награжден Железным крестом II и I степени и Брауншвейгской медалью. После прихода нацистов к власти Керрл был назначен прусским министром юстиции и одновременно рейхсминистром без портфеля. В июле 1935 также был назначен министром по делам церкви; проводил политику подчинения евангелической церкви государству. Умер 15 декабря 1941 в Берлине.
   Лей Роберт (1890 – 1945), рейхсляйтер, заведующий Организационным отделом НСДАП и одновременно руководитель Германского трудового фронта. Родился 15 февраля 1890 в Нидербрейденбахе в семье богатых землевладельцев. Был в числе первых членов НСДАП. Борясь за лидерство в партии, он был противником Грегора Штрассера и встал на сторону Гитлера, который никогда не забывал его верности и содействовал его карьере. В 1928 Лей был избран в прусский ландтаг, а в 1930 в рейхстаг. С 1931 по 1934 он был гауляйтером Рейнланда. Вскоре после прихода Гитлера к власти Лей возглавил прусский Государственный совет. 2 мая 1933, с одобрения Гитлера, Лей возглавил «Комитет действия по защите немецкого труда». По его распоряжению были заняты помещения всех профсоюзов и арестованы их лидеры. Через несколько дней все профсоюзные организации Германии были подчинены Лею, который стал бесспорным диктатором на посту руководителя Германского трудового фронта. Покончил жизнь самоубийством 24 октября 1945 года.
   Гильдебрандт Фридрих (1898 – 1947) – партийный деятель; обергруппенфюрер СС (1942). Был сельскохозяйственным и железнодорожным рабочим. Участник Первой мировой войны, за боевые заслуги награжден Железным крестом I и II класса. С 1921 г. председатель народной группы НСДАП, с 1924 г. депутат ландтага Мекленбурга. В 1925–1945 гг. гауляйтер Мекленбурга-Любека (с 1937 г. – Мекленбурга). Член СС. С 1933 г. имперский наместник Мекленбург-Шверина, Мекленбург-Стрелица и Любека. С 1939 г. имперский комиссар II военного округа, с 1942 г. имперский комиссар обороны Мекленбурга. В мае 1945 г. арестован американскими войсками. На проходившем в Дахау (март – апрель 1947 г.) процессе Американского военного трибунала признан виновным в казни американских летчиков. Повешен. – Примеч. пер.

28

29

   Аман Макс (24.11.1891 – 30.3.1957), партийный деятель, рейхслейтер (1932), обергруппенфюрер СС (1934). Получил торговое образование. С 1912 на военной службе. Участник 1-й мировой войны, служил в Баварском пехотном полку фельдфебелем, непосредственный командир ефрейтора Адольфа Гитлера. За боевые отличия награжден Железным крестом 2-го класса. После окончания войны работал в банке. В 1921 один из первых членов НСДАП (партбилет № 3), ревностный сторонник Гитлера. Способный организатор. В 1921 назначен управляющим делами НСДАП и стал руководить финансовыми делами «Фелькише беобахтер». Довольно быстро привел в порядок финансовые средства партии и газеты. С 1922 директор Центрального издательства НСДАП «Эхер ферлаг», руководил всей издательской деятельностью партии. Участник «Пивного путча» 1923, за участие в котором был арестован и провел 4,5 месяца в тюрьме. Именно Аманн изменил название книги Гитлера «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости» на «Майн кампф». С 09.11.1924 член городского совета Мюнхена. С 12.06.1928 до 12.06.1930 член ландтага Верхней Баварии. В 1933 избран депутатом рейхстага от Верхней Баварии – Швабии. После прихода нацистов к власти сосредоточил в своих руках руководство германской прессой, превратив «Эхер ферлаг» в монополиста – крупнейший в мире газетный концерн, а сам стал миллионером (его личный доход в 1942 составил 3,8 млн. марок). В собственность «Эхер ферлаг» перешли издательства, ранее принадлежавшие евреям, в т.ч. мощнейшее объединение Ульштейна. С 14.11.1933 председатель Германского объединения издателей газет, а с 15 ноября одновременно президент Имперской палаты печати. В 1935 стал членом Имперского сената культуры. На этих постах Аманн имел право запретить по своему усмотрению любое издание, что он и делал, покупая затем запрещенную газету за бесценок. В процессе работы у Аманна постоянно возникали конфликты с Имперским министерством народного просвещения и пропаганды Й. Геббельса и пресс-службой О. Дитраха, т.к. все эти ведомства боролись за контроль над германской прессой. В ходе процесса денацификации 08.09.1948 приговорен к 10 годам рабочих лагерей. – Примеч. пер.

30

31

   Хинкель Ганс (1901 – 1960), партийный деятель, один из руководителей нацистской пропаганды, группенфюрер СС. С 1921 г. – член НСДАП. Участник «пивного путча» 1923 г., во время которого был ранен. С 1930 г. сотрудник берлинского отдела «Фелькишер беобахтер», вскоре возглавил «личное» издательство Й. Геббельса «Ангриф» и стал руководителем пропаганды гау Большой Берлин. Ближайший сотрудник и соратник Геббельса. В 1930 г. – депутат рейхстага. В 1933 г. – государственный комиссар Министерства науки, искусств и народного образования Пруссии и генеральный секретарь имперской палаты культуры и руководитель Общества германской культуры. В 1947 г. осужден в Польше за конфискацию культурных ценностей. – Примеч. пер.

32

33

   Фрик Вильгельм (1877 – 1946), рейхсляйтер, руководитель депутатской группы НСДАП в рейхстаге, юрист, один из ближайших друзей Гитлера в первые годы борьбы за власть. Родился 12 марта 1877 в Альзенце в семье школьного учителя. Учился на юридических факультетах Мюнхенского, Геттингенского и Берлинского университетов, получил докторскую степень в Гейдельберге. В 1912 в Мюнхене начал юридическую практику. Из-за слабых легких Фрик не участвовал в 1-й мировой войне. В 1919-23 возглавлял отделение мюнхенской полиции и отдел уголовного розыска (до 1925). Фрик познакомился с Гитлером, когда тот обратился к нему за разрешением на проведение политического митинга в Мюнхене.
   Участник «Пивного путча»; в 1924 году избран в рейхстаг как депутат нацистской партии. В 1930, после того как НСДАП сумела возвратить шесть членов в Тюрингский ландтаг, Фрик был назначен министром внутренних дел Тюрингии, и стал первым нацистом, занявшим важный пост в провинции. В этом качестве он превратил Тюрингию в очаг оппозиции социал-демократическому правительству в Берлине.
   Став канцлером, Гитлер назначил Фрика рейхсминистром внутренних дел. Фрик рьяно принялся за дело, сразу же заявив, что большинство судей и юристов в Берлине являются евреями. Он распустил баварское правительство и установил там нацистский режим. 31 марта 1933, воспользовавшись Законом о чрезвычайных полномочиях, Фрик распустил парламенты всех земель, кроме Пруссии, и приказал сформировать новые на основе соотношения депутатов от разных фракций в рейхстаге. Это означало, что коммунистов в ландтагах больше не будет. 19 июня 1933 он издал приказ, запрещавший деятельность социал-демократической партии Германии. Фрик тщательно следил за тем, чтобы все без исключения вновь назначаемые рейхсштатгальтеры были нацистами. 7 апреля 1933 он поддержал проект Закона о восстановлении государственной службы (по сути, устранявший с официальных должностей всех неугодных лиц). 15 сентября 1935 участвовал в составлении Нюрнбергских законов о гражданстве и расе, ограничивающих права евреев в Германии, запрещающих им вступать в брак с немцами и ставящих их в положение граждан второго сорта. Повешен в Нюрнберге 16 октября 1946 г. – Примеч. пер.

34

   Ревентлов Эрнст (18.8.1869, Хусум, Шлезвиг-Гольштейн – 21.11.1943, Мюнхен), граф, политический деятель. Служил в ВМФ. В 1900-х гг. выступил в печати с рядом статей по политическим и военно-морским вопросам, выступал с позиций пангерманизма. Автор военно-теоретических трудов, в т.ч. «Русско-японская война» (в 3 томах). Руководитель Пангерманского союза. В 1913, после публикации книги «Кайзер и монархисты», в которой критиковал действия императора Вильгельма II, был вынужден выйти в отставку в чине капитан-лейтенанта. С 1920 редактор журнала «Рейхсварт» («Reichswart»). В 1924 избран депутатом рейхстага. В 1927 вступил в НСДАП и стал одним из немногих нацистских депутатов рейхстага. – Примеч. пер.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →