Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

К каждому экземпляру первого выпуска «Дейли миррор»[26] прилагалось бесплатное зеркало.

Еще   [X]

 0 

Дикие лошади. У любой истории есть начало (Уоллс Джаннетт)

«Коровы раньше нас почувствовали приближение опасности». Так начинается история Лили Кейси, женщины, которая всегда ладила с животными лучше, чем с людьми.

В своей семье Лили даже в детском возрасте была самым трезвомыслящим человеком. Когда во время наводнения она вычерпывала воду и спасала младших детей, все остальные молились Богу.

В юности Лили решила выучиться на учителя, но ей пришлось покинуть школу, потому что отец потратил деньги, отложенные на ее образование, на породистых щенков.

Судьба никогда не щадила Лили: она пережила торнадо, наводнения, засуху и Великую депрессию, но сложнее всего оказалось пережить страшное предательство близких.

За годы жизни Лили объездила десятки и сотни диких лошадей, но так и не смогла укротить свою непокорную дочь.

Год издания: 2015

Цена: 189 руб.



С книгой «Дикие лошади. У любой истории есть начало» также читают:

Предпросмотр книги «Дикие лошади. У любой истории есть начало»

Дикие лошади. У любой истории есть начало

   «Коровы раньше нас почувствовали приближение опасности». Так начинается история Лили Кейси, женщины, которая всегда ладила с животными лучше, чем с людьми.
   В своей семье Лили даже в детском возрасте была самым трезвомыслящим человеком. Когда во время наводнения она вычерпывала воду и спасала младших детей, все остальные молились Богу.
   В юности Лили решила выучиться на учителя, но ей пришлось покинуть школу, потому что отец потратил деньги, отложенные на ее образование, на породистых щенков.
   Судьба никогда не щадила Лили: она пережила торнадо, наводнения, засуху и Великую депрессию, но сложнее всего оказалось пережить страшное предательство близких.
   За годы жизни Лили объездила десятки и сотни диких лошадей, но так и не смогла укротить свою непокорную дочь.


Джаннетт Уоллс Дикие лошади. У любой истории есть начало

   Jeannette Walls
   Half Broke Horses
   Copyright © 2009 by Jeannette Walls.
   All rights through out the world reserved to Jeannette Walls
   Перевод Алексея Андреева

   © Андреев А.В., перевод на русский язык, 2015
   © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *
   Это великий северный ветер создал викингов.
Древняя норвежская притча
   Посвящается всем учителям, и в особенности Роз-Мари Уоллс, Филлису Овенсу и Истер Фухс.
   Посвящается светлой памяти Жаннетт Бивенс и Лили Кейси Смит

От автора

   Моя бабушка была во всех смыслах удивительным человеком. Это факт. Я ее помню и была с ней близка в раннем детстве, но она умерла, когда мне было восемь. Поэтому практически все, что я о ней знаю, я услышала от других.
   Я всю свою жизнь слышала разные истории о Лили Кейси Смит. Эти истории рассказывала мне мать. Лили была сильной женщиной, страстным преподавателем, оратором и рассказчиком. Она очень подробно описывала все, что с ней происходило в жизни, что она делала по тому или иному поводу, а также то, какие выводы она из всего сделала и чему научилась. Моя бабушка хотела передать дочери опыт и знания, которые получила. И моя собственная мать, которая даже не в состоянии запомнить номер моего телефона, удивительным образом помнит очень многое из жизни своих родителей, а также их родителей, а также историю и географию штата Аризона. Ни разу не было такого случая, что в ее рассказах об индейцах хавасупай, о Могольонском моренном вале, убое скота или процессе объездки лошадей она сказала что-нибудь, чего я не смогла проверить и подтвердить с помощью других источников.
   Я беседовала с матерью и другими членами семьи. Кроме этого я нашла несколько книг, где упоминаются истории жизни моих дедов и бабушек, а также прабабушек и прадедушек по материнской и отцовской линии. Это книги «Майор Смит, Воин-мормон», написанная Иваном Барретом (Major Lot Smith, Mormon Raider, Ivan Barrett) и «Роберт Кейси и ранчо Рио Хондо» Джеймса Шинкла (Robert Casey and the Ranch on the Rio Hondo, James Shinkle).
   Эти книги подтверждали правдивость определенных событий, таких как убийство Роберта Кейси и ссоры его детей о наследстве. Некоторые данные противоречили услышанным от матери историям. Шинкл писал о том, что, проводя свое исследование во время работы над книгой, он слышал разные версии событий, и в некоторых случаях он так и не докопался до того, что является исторической правдой.
   Я писала историю моей бабушки и не гналась за исторической точностью. Для меня эта книга – дань устной традиции. Я хотела пересказать истории, пришедшие ко мне через несколько поколений. Поэтому как рассказчик я пользуюсь определенной свободой изложения материала.
   Эта история написана от первого лица потому, что я хотела рассказать ее с точки зрения Лили, ее выразительным голосом, который я хорошо помню. Для меня эта книга – не вымысел. Лили Кейси Смит была реальной женщиной, поэтому не стоит хвалить меня больше, чем я заслужила. Однако не стоит думать, что все написанное мне диктовала сама Лили. Я использовала свое воображение для того, чтобы заполнить пробелы. Кроме того, я изменила некоторые имена из уважения к личной жизни тех, кто их носит или носил.

I. Солт Дро


   Ранчо Кейси на Рио Хондо

   Коровы раньше нас почувствовали приближение опасности. Это произошло в августе, во второй половине дня, ближе к вечеру. Стоял сезон дождей, и воздух был горячим и влажным. В тот день мы несколько раз видели молнии, ударявшие в районе Бернт Спринг Хиллз, но потом гроза ушла на север. Я почти закончила свои дела, и вместе с братом Бастером и сестрой Хелен мы начали отгонять коров с поля в загон, где их доят. Но когда мы подошли к стаду, коровы стали вести себя очень странно. Вместо того чтобы топтаться у ворот загона, чем они неизменно занимались перед тем, как их начинали доить, животные стояли не шевелясь, вытянув хвосты. Они нервно подергивали головами и прислушивались.
   Не сказав ни слова, Бастер и Хелен вопросительно на меня посмотрели. Я наклонилась, встала на колени, приложила ухо к земле и услышала шум, низкий и такой неуловимо тихий, что его скорее можно было почувствовать телом, чем услышать ухом. Тогда я поняла то, что коровы уже давно почувствовали, – идет вода ливневого паводка.
   Я поднялась с колен. Коровы бросились к южной границе огороженного пастбища. Добежав до забора из колючей проволоки, животные начали через него перепрыгивать – я даже и не подозревала, что им это под силу, – после чего устремились вверх по склону холма.
   Я поняла, что и нам пора уходить, как можно быстрее, поэтому схватила Хелен и Бастера за руки. К тому времени сквозь подошвы ботинок я уже отчетливо ощущала, что земля трясется. Потом увидев, что в низинах пастбища начинает появляться вода, я поняла, что мы в отличие от коров не успеем добежать до холма. В середине поля стоял старый трехгранный тополь с широкими ветками и большими наростами на стволе. Мы бросились к этому дереву.
   Хелен споткнулась, но Бастер схватил ее за руку, и мы вдвоем подняли сестру и бегом бросились к тополю. Добежав до дерева, я помогла Бастеру взобраться на нижнюю ветку, потом он поднял вверх Хелен. Я всем телом прижалась к стволу дерева и обеими руками обхватила Хелен. В этот момент нас накрыла двухметровая волна, в которой как в супе «варились» камни и ветки деревьев. Волна окатила нас с ног до головы и с плеском разбилась о ствол тополя. Тополь затрещал и накренился, и некоторые нижние ветви с треском оторвались. Я очень боялась, что дерево вырвет с корнем, но тополь устоял. В бурном потоке коричневатой воды с обломками деревьев, змеями и ящерицами удержались и мы. Волна прошла и стала разливаться по низине.
   В течение часа мы сидели на дереве, не произнося ни слова, и как завороженные смотрели на воду. Солнце начало садиться за горами Бернт Спринг Хиллз, облака налились багрянцем, а сиреневые тени растянулись на восток. Под нами все еще бурлила вода. Хелен сказала, что ее руки устали, и она не знает, хватит ли у нее сил держаться. Тогда ей было всего семь лет.
   Бастер, которому тогда было девять, сидел чуть выше на месте, где из ствола росла большая ветка. Я была самой старшей, мне было уже десять, и решила взять власть в свои руки. Я сказала Бастеру, чтобы он поменялся местами с Хелен, чтобы та не держалась за ствол, а могла посидеть на ветке и дала возможность отдохнуть рукам. Через некоторое время стемнело, и вышла луна, ярко осветившая все вокруг. Время от времени мы менялись местами, чтобы дать себе возможность отдохнуть в более удобном положении и не перенапрягать руки. Мы с Хелен все ноги разодрали о жесткую кору дерева. Когда мы хотели писать, то делали это просто под себя. К середине ночи голосок Хелен стал совсем слабым и тихим.
   «У меня больше нет сил держаться», – пожаловалась она.
   «Нет, у тебя есть силы, – настаивала я. – У тебя есть силы, потому что выбора у нас нет, и ты должна это сделать». Я твердо сказала им, что мы все это переживем. Я знала, что мы выживем, я была в этом совершенно уверена, словно видела внутренним взором ясную картинку. Я видела, как все мы завтра утром поднимемся по склону холма, а из дома, который стоит на вершине, выбегут мама с папой. Я была уверена, что все так и будет. Главное – не сдаваться.
   Я поняла, что не должна дать брату с сестрой уснуть, иначе они упадут с дерева. Сначала я заставила их повторить всю таблицу умножения. Когда мы несколько раз «прошлись» по таблице умножения, я стала их выспрашивать имена президентов и названия столиц штатов, потом определения слов, а потом рифмы. Когда я слышала, что они начинают отвечать тише, я строго прикрикивала на них, не давая им заснуть. Так мы провели на дереве всю ночь.

   Рассвело. Воды стало меньше, но она не ушла полностью. Наше пастбище находилось в низине около реки, поэтому, если в местах повыше воды было уже совсем мало или она исчезла, вокруг нас все еще были остатки ливневого паводка. После таких наводнений вода на пастбище могла не уходить в течение нескольких дней. Тем не менее она уже не прибывала, а постепенно впитывалась в землю.
   «Мы выжили», – сказала я.
   Я решила, что сейчас уже можно вполне безопасно пройти по воде вброд, и мы слезли с тополя. Наши ноги и руки онемели от того, что мы всю ночь крепко держались за дерево, и почти не двигались. Ноги затягивала мокрая жижа, но постепенно мы вышли на сухую землю, поднялись по склону холма и увидели наш дом. Все происходило именно так, как я себе представляла, сидя ночью на дереве.
   Папа нервно ходил от одного конца высокой веранды дома до другого. Походка его была неровной, потому что он хромал на одну ногу. Увидев нас, он испустил радостный крик и начал спускаться с крыльца. Из дома выбежала мама. Она встала на колени и начала молиться Господу за то, что Он спас ее детей от наводнения.
   Мама заявила, что это она нас спасла. Она не спала всю ночь и молилась. «Становитесь на колени и благодарите своего ангела-хранителя! – заявила она. – И меня благодарите».
   Хелен и Бастер послушно встали на колени и начали молиться вместе с мамой, а я осталась стоять и смотрела на них. По моему убеждению, нас спасла я, а не мама или какой-то там ангел-хранитель. Той ночью нас на тополе было всего трое. Папа подошел ко мне и обнял за плечи.
   «Папа, там не было никакого ангела-хранителя», – сказала я, и потом начала объяснять, как мы добрались до тополя, пересаживались с одного места на другое, чтобы наши руки и ноги не устали, и как я всю ночь не давала Хелен и Бастеру заснуть.
   Папа крепко сжал мое плечо. «Хорошо, дорогая, может быть, этим ангелом была ты».

   Наша ферма стояла на реке Солт Дро, которая впадала в реку Пекос в западной части Техаса, где было много лугов и пастбищ. Наша земля находилась в низине. Небо в этих местах было высоким и будто выгоревшим от солнца, земля казалась серой, словно песок. Иногда ветер мог, не стихая, дуть несколько дней подряд, а иногда днями стоял полный штиль, и было слышно, как лает собака на ранчо Динглеров, расположенном в трех километрах вверх по течению реки. Если поблизости проезжала повозка, то поднятая ею пыль долго висела в воздухе, не оседая на землю.
   Когда смотришь на горизонт, то земля, ограждения, канавы, поросль молодых кедров – все кажется плоским и растянутым. Люди, повозки, скот, ящерицы и прочие создания движутся медленно, словно стараясь экономить силы.
   Это были суровые места. Земля была твердой, как камень, за исключением периодов ливней и наводнений, когда все превращалось в жижу. Животные были худыми и жилистыми, а растения – колючими и редкими. В сезон дождей земля неожиданно вспыхивала яркими цветами. Папа называл эти края High Lonesome, или Одинокое плоскогорье, и говорил, что это место не для слабых головой и мягких сердцем. Он говорил, что именно поэтому мы с ним спокойно могли выживать в этих краях. Потому что мы оба были крепкими орешками.
   Площадь нашей фермы составляла всего 160 акров[1]. В тех местах наша ферма считалась маленькой, поскольку, чтобы вырастить одну голову рогатого скота требовалось, по меньшей мере, пять акров пастбища. Однако наша ферма выходила к реке, а такая земля была в десять раз дороже той, на которой не было воды. И благодаря тому, что у нас был выход к воде, папа мог разводить и тренировать лошадей для повозок и дилижансов, дойных коров, десятки кур, несколько свиней и даже павлинов.
   Павлины были папиным коммерческим начинанием, не оправдавшим его ожиданий. Он потратил кучу денег на покупку павлинов на ферме, расположенной далеко на востоке. Папа был совершенно уверен в том, что павлины – это символ элегантности и стиля, поэтому те, кто покупал его тягловых лошадей, гарантированно будут готовы выложить еще пятьдесят долларов за павлина, дабы продемонстрировать свое благосостояние и принадлежность к высшему классу. Он коварно планировал продавать только самцов павлинов, чтобы никто другой не смог разводить павлинов в нашем районе.
   К сожалению, папа сильно переоценил спрос на павлинов в западном Техасе (даже среди тех, кто мог позволить себе свой собственный дилижанс). В результате через несколько лет на нашем ранчо развелась масса бесхозных павлинов. Они гордо расхаживали по территории, кричали, клевали нас в колени, пугали лошадей, убивали цыплят и нападали на свиней. Хотя должна признать, что в перерывах между террористическими выходками они были очень красивыми, когда распускали свои хвосты.

   В любом случае павлины не были папиным главным товаром. Как я уже писала, папа занимался разведением и воспитанием лошадей. Он обожал лошадей, несмотря на то, что много лет назад у него с ними приключилась очень плохая история. Когда папе было всего три года, он бежал в стойле для лошадей, и одно из животных лягнуло его в голову, чуть не разбив череп. Папа несколько дней пролежал в коме, и никто не думал, что он выживет. Однако в конце концов, папа поправился, но правая сторона его тела плохо двигалась. Он подволакивал правую ногу, а его правая рука была полусогнута и все время торчала в сторону, словно крыло на ощипанной курице. В молодости папа работал на очень шумной мукомольне на нашем ранчо и поэтому стал немного тугим на ухо. И кроме всего прочего, у него были проблемы с произношением, поэтому к его выговору надо было привыкнуть, иначе было сложно понять, что он говорит.
   Папа не затаил ненависти на лошадей за то, что в свое время одна из них его лягнула. Он много раз повторял, что тогда лошадь поняла только одно – рядом с ней бегает существо величиной с пуму. Лошади никогда не ошибаются. Они никогда ничего не делают без причины, поэтому пойди разберись, что тогда у лошади было в голове. Хотя лошадь его чуть не убила, папа души не чаял в этих животных, потому что в отличие от людей они его всегда понимали и никогда его не жалели. Из-за того несчастного случая папа не мог сидеть в седле, но это не мешало ему обучать лошадей тянуть повозки и дилижансы.

   Я родилась в землянке на берегу реки Солт Дро в 1901 году, через год после того, как папа вышел из тюрьмы, где сидел по сфабрикованному обвинению в убийстве.
   Папа вырос на ранчо в долине Хондо в штате Нью-Мексико. Его отец в 1868 году получил землю бесплатно как поселенец[2]. Его отец и мой дед был одним из первых белых поселенцев в том районе. Однако к тому времени, когда папа подрос, туда приехало больше поселенцев, чем река была в состоянии прокормить. Начались споры о том, где проходят границы участков, и в особенности о правах на использование воды из реки. Все, кто жил ниже по течению, постоянно жаловались на то, что их соседи, живущие выше, используют больше воды, чем следовало. При этом жившие еще ниже по течению выдвигали точно такие же упреки к первым. Споры перерастали в драки, судебные тяжбы и перестрелки. Когда папе было 14 лет, его отца и моего дедушку, Роберта Кейси, застрелили в результате подобного спора. Папа остался на ранчо вместе со своей матерью. Но споры не закончились, и когда через двадцать лет был убит очередной поселенец, полиция решила списать дело на моего папу.
   Папа настаивал на том, что его «подставили», писал длинные письма сенаторам, конгрессменам и в газеты, громко заявляя о том, что не виновен. Он отсидел три года, после чего его отпустили, он встретил мою маму и они поженились. Однако прокурор планировал снова завести на него дело, поэтому папа решил, что будет гораздо спокойнее, если он побыстрее от греха подальше уедет из долины Хондо. С мамой они переехали к реке Солт Дро, где и заявили о своих правах на участок земли.
   Многие переселенцы в районе Солт Дро жили в землянках, потому что леса в тех местах было мало. Папа вырыл рядом с берегом реки большую яму и накрыл ее сучьями кедра и илом. В землянке была одна комната, земляной пол, деревянная дверь и печка-буржуйка, труба которой выходила через крышу.
   Землянка хороша тем, что летом там прохладно, а зимой не слишком холодно. Но самое неприятное в ней то, что время от времени с потолка или стен падают скорпионы, появляются змеи, сороконожки, американские мешетчатые крысы и кроты. Однажды, во время пасхального обеда на обеденный стол свалилась гремучая змея. Папа в тот момент резал ветчину и мгновенно воткнул нож в змею, отрубив ей голову.
   Во время дождя стены и потолок землянки превращались в жидкую грязь. Иногда большие куски земли отваливались от потолка, и их приходилось снова прилаживать на место. Иногда козы, оказавшись на крыше, проваливались, и мы видели, как на потолке появлялось копытце, после чего козу приходилось вытаскивать из «западни» и заделывать дырку.

   У землянки был еще один серьезный недостаток – обилие комаров. Иногда их было так много, что казалось, что плывешь в облаке назойливых насекомых. Особенно они досаждали маме, с ее кожи укусы не сходили по нескольку дней. Однажды из-за этих комаров я заболела желтой лихорадкой.
   Мне тогда было семь лет. На второй день болезни у меня начались озноб, рвота и боль в теле. Мама очень боялась, что я могу заразить остальных детей, и хотя папа уверял, что заболеть можно только от укуса комара, мама соорудила импровизированную ширму вокруг моей кровати, отгородив меня от всех остальных. Папа был единственным, кто мог заходить за ширму, и он проводил со мной целые дни, растирая меня водкой, чтобы сбить температуру. Я бредила и в бреду видела совершенно иные белые миры, где обитали зеленые и фиолетовые существа, изменявшиеся в размерах при каждом ударе моего сердца.
   Когда лихорадка, наконец, прошла, я весила на три килограмма меньше, от меня остались кожа да кости, и я была вся желтой. Папа рассказывал, что мой лоб был таким горячим, что он себе чуть ладонь не обжег, когда его трогал. Мама просунулась тогда за ширму, чтобы посмотреть, как у меня идут дела, и заявила: «Высокая температура может все мозги сжечь. Ты никому не говори, что у тебя была высокая температура, а то потом будет сложно мужа найти».

   Мама очень беспокоилась о том, чтобы в будущем ее дочери нашли подходящих мужей. Ей всегда хотелось, чтобы все было «пристойно» и «правильно». Нашу землянку мама украсила настоящим восточным ковром, шезлонгом с тележкой на колесиках для сервировки напитков, накрытой небольшой вышитой скатертью, бархатными занавесками, которые закрывали стену, создавая иллюзию, что за ними находится окно, серебряными столовыми приборами и столом из дерева грецкого ореха, который ее родители привезли с собой, когда переезжали с востока страны в Калифорнию. Мама очень любила этот стол, говоря, что он дает ей возможность спокойно спать по ночам, потому что напоминает о цивилизованном мире.
   Мамин отец был золотоискателем и в свое время неплохо заработал на приисках к северу от Сан-Франциско. Несмотря на то что моя мама (до замужества ее величали Дэйзи Мей Пикок) росла в мелких городишках, возникавших вокруг приисков, она получила воспитание почти как в благородных семьях. У нее была нежная белая кожа, которая быстро обгорала на солнце, и мама очень легко могла порезаться. Когда мама была маленькой, ее мать заставляла ее надевать льняную повязку каждый раз, когда та выходила на солнце. В западном Техасе мама всегда носила на улице шляпу с вуалью и длинные перчатки, а выходить на улицу старалась как можно реже.
   Мама занималась хозяйством в землянке, но отказывалась таскать воду и дрова. «Ваша мама настоящая леди» – такими словами папа обычно объяснял мамино нежелание заниматься физическим трудом. Всю тяжелую работу папа делал сам или при помощи нашего батрака, индейца Апачи. На самом деле он не был индейцем апачи. Индейцы взяли его в плен, когда ему было шесть лет, и держали у себя до тех пор, пока тот не вырос. Потом, когда на лагерь индейцев напал отряд американской военной кавалерии, для которого отец папы выполнял функции разведчика, краснокожие стали кричать: «Soy blanco! Soy blanco!»[3] После этого пленник индейцев остался жить с семьей моего дедушки.
   Ко времени, о котором я рассказываю, Апачи был уже стариком с такой длинной белой бородой, что ему приходилось заправлять ее в штаны. Он был одиночкой и мог часами смотреть на линию горизонта или на стену сарая. Иногда он исчезал на несколько дней, но всегда возвращался. Все наши соседи считали Апачи весьма странным человеком, но, с другой стороны, все придерживались точно такого же мнения о моем отце, поэтому папа и Апачи прекрасно находили общий язык.
   Готовила и убирала нам служанка по имени Лупе. До того, как попасть к нам, она забеременела, и после родов ей пришлось уйти из своей деревни возле города Хуарес (Juárez), потому что она опорочила честь своей семьи, и никто на ней никогда бы не женился. Лупе была невысокого роста и была очень похожа на бочонок. Она была еще более истовой католичкой, чем наша мама. Бастер называл ее Лупи[4], но я ее искренне любила. Несмотря на то что родители отняли у нее ребенка, и сама она спала на полу землянки, на одеяле индейцев навахо, она никогда себя не жалела. Я решила, что, пожалуй, именно это качество я больше всего ценю в людях.
   Хотя Лупе помогала маме по хозяйству, маме не нравилась жизнь в Солт Дро. Когда все только начиналось, она рассчитывала не на такой поворот событий. Ей казалось, что она удачно вышла замуж за Адама Кейси, несмотря на его хромоту и невнятный выговор. Отец моего папы иммигрировал из Ирландии, когда там несколько лет не было урожая картофеля и люди умирали десятками тысяч. Дед тогда поступил на службу во Второй драгунский полк – одну из первых кавалерийских частей в армии США – и служил под началом полковника Роберта Ли[5]. Он сражался с разными племенами индейцев: команчи, апачи и киова. После того как он ушел из армии, он купил себе ранчо сначала в Техасе, а потом и в долине Хондо. Когда его застрелили, у него было одно из самых больших стад во всей округе.
   Роберта Кейси застрелили на центральной улице города Линкольн в штате Нью-Мексико. Согласно одной из версий причиной убийства послужил его спор с неким человеком из-за долга в восемь долларов. Его убийцу повесили, и потом в долине долго еще все это вспоминали. Дело в том, что, после того как его повесили, сняли, положили в гроб и похоронили, некоторые начали утверждать, что из-под земли стали раздаваться странные звуки. Поэтому на всякий случай тело выкопали из могилы и снова повесили.
   После смерти Роберта Кейси его дети начали спорить о том, как поделить огромное стадо. Споры продолжались до папиной смерти и испортили всем много крови. Папе достался участок земли в долине Хондо, но он считал, что его старший брат оттяпал себе больший и более лакомый кусок наследства, а именно: увел отцовское стадо скота в Техас, поэтому папа писал при помощи адвокатов жалобы и петиции. Он продолжил судебные тяжбы даже после того, как сам перебрался в западный Техас. Он постоянно возвращался на суды в Нью-Мексико, и кроме этого постоянно судился с другими поселенцами и владельцами ранчо в долине Хондо.

   Папа был очень нетерпеливым человеком и неизменно возвращался из судов в страшном гневе. Отчасти такой склад его характера можно было объяснить горячей ирландской кровью, а во многом тем, что у него не хватало терпения объяснять и повторять людям, которые зачастую просто не понимали, что он говорит. Папа считал, что непонимающие его собеседники – его собственные братья, их адвокаты, коробейники, разного рода полукровки, торгующие лошадьми, – думают, что он глуп, и поэтому пытаются его объегорить. В гневе он начинал ругаться и плеваться и мог так разозлиться, что доставал пистолет и начинал стрелять не в людей, а по вещам. Или, лучше скажем, большей частью по вещам.
   Однажды он разозлился на жестянщика, который, по его мнению, пытался содрать с него слишком высокую цену за починку чайника. Жестянщик начал передразнивать выговор отца, и папа бросился в дом за ружьями, но Лупе поняла, к чему может привести этот спор, и заблаговременно спрятала оружие под своим одеялом навахо. Папа, конечно, орал о том, что у него пропало оружие, но я убеждена, что тогда Лупе спасла жизнь несчастному жестянщику. Если бы папа тогда его застрелил, то его бы самого повесили, что и произошло с убийцей его собственного отца и моего деда.

   Папа говорил, что жизнь была бы гораздо проще и приятней, если бы мы получили от нее все то, что нам полагается по праву. Однако даже за то, что тебе полагается по праву, надо бороться. Папа по уши завяз в судебных тяжбах, а все остальные члены семьи тем временем самоотверженно боролись с силами природы. Бастер, Хелен и я провели ночь на тополе во время наводнения, и это было далеко не единственное наводнение или разлив реки Солт Дро, которое нам пришлось пережить. Паводковые и другие наводнения случались в той части Техаса нередко, можно было с уверенностью ожидать крупного наводнения каждые два года.
   Помню, когда мне было восемь лет, мы пережили еще одно страшное наводнение. Тогда папа был в Остине, заполняя и подавая очередные судебные бумаги. Ночью Солт Дро разлилась и стала затапливать нашу землянку. Я проснулась от раскатов грома, и когда спустила ноги с кровати, то по колено оказалась в воде. Мама схватила Хелен и Бастера, поднялась по склону берега вверх и принялась молиться, а мы с Апачи и Лупе остались в землянке. Мы забаррикадировали дверь ковром, начали вычерпывать воду и выливать ее через окно. Мама вернулась и стала умолять, чтобы мы пошли с ней молиться.
   «К черту молитвы! – закричала я. – Вычерпывай воду, черт подери, вычерпывай!»
   Мама была в шоке. Она, возможно, подумала о том, что бог от меня отвернется и проклянет меня за мои слова. Я и сама не ожидала своей реакции, но вода поднималась быстро и ситуация была очень опасной. Мы зажгли керосиновую лампу и увидели, что стены землянки могут обрушиться. Если бы мама нам тогда помогла, мы, возможно, смогли бы спасти землянку. По крайней мере, если бы мы вместе за нее боролись, у нас был бы небольшой, но все-таки шанс. Втроем с Лупе и Апачи мы явно не справлялись. Когда начал заметно проседать потолок, мы быстро вытащили наружу мамин стол из орехового дерева, затем стены и потолок землянки обвалились, похоронив внутри весь наш скарб.
   После этого случая я долго злилась на маму. Мама твердила, что все это – воля божья и, следовательно, ей надо подчиниться. Но я по-другому воспринимала происходящее. Я полагала, что подчиниться – значит сдаться. Если Бог дал нам силы вычерпывать воду и таким образом показал нам путь к спасению, так именно этим и надо было заниматься, верно?
   Как выяснилось позже, нет худа без добра. Наш сосед-белоручка мистер МакКлург жил в доме из двух комнат. Этот дом он построил из бревен, которые привезли из Нью-Мексико. Наводнение размыло фундамент его дома, и стены упали. Мистер МакКлург заявил, что больше не хочет жить в сей забытой богом дыре и возвращается в Кливленд. Как только папа вернулся из Остина, мы дружно запрыгнули в повозку и быстро, пока никто из соседей не сообразил, что надо делать, поехали разбирать остатки дома МакКлурга. Мы взяли все, что можно было взять: сайдинг, стропила, балки, двери, половые доски. К концу лета мы отстроили себе новый дом на холме. Когда дом побелили, он ничем не отличался от нового, и никто никогда бы и не догадался, что построили мы его из обломков чужого дома.
   Мы стояли и любовались домом. Мама повернулась ко мне и сказала: «Вот видишь, разве это не доказательство божьей воли?»
   Я ничего не ответила. Задним числом всегда легко рассуждать и делать выводы, но когда ты решаешь кризисную ситуацию, тебе совершенно не до того, чтобы думать о божьей воле.

   Я спросила папу, верит ли он в то, что во всем есть божья воля.
   «И да и нет, – ответил он. – Бог каждому из нас раздал карты. Как мы с этим картами играем, это уже наше дело».
   Я хотела спросить папу о том, считает ли он, что бог раздал нам плохие карты, но почему-то не решилась. Иногда папа вспоминал, как лошадь лягнула его в голову, но никто из нас никогда сам не поднимал разговор о его хромоте, дефектах речи и плохой дикции.
   Папин дефект речи и дикции выражался в том, что, когда он говорил, казалось, будто он находится под водой. Допустим, если он говорил «Запрягайте лошадь», большинство людей слышали «Сапры адь», а фраза «Маме надо отдохнуть», звучала «Мыы на уть».
   Ближайшим к нам городом был городишко Тойа, расположенный в шести километрах от нашего дома. Иногда, когда мы приезжали в город по делам, местные дети ходили за папой хвостом и передразнивали его выговор. В такие моменты мне хотелось сильно ударить их чем-нибудь тяжелым и твердым. Но если вместе с нами была мама, Хелен и Бастер, я не могла себе позволить такое поведение и просто с ненавистью смотрела на этих злых детей. Сам папа вел себя так, словно назойливые дети вообще не существовали. Понятное дело, что он не собирался доставать свой револьвер и использовать его против малолетних, как он планировал поступить, скажем, с жестянщиком, но однажды, когда мы были в стойле для лошадей, пара детей настолько сильно досадила отцу, что я по его глазам заметила, что ему очень больно и тяжело. Бастер помогал загружать вещи в телегу, а я вернулась в стойло и быстро объяснила детям, что своим поведением они делают людям больно. Ребята выслушали меня, злорадно улыбаясь. Тогда я толкнула их в навозную кучу и быстро убежала. Скажу вам, что ни одно из плохих дел, совершенных потом мною в жизни, не доставило мне такого большого удовольствия. Единственное, о чем я могла пожалеть, – лишь о том, что не могла рассказать об этом папе.
   Эти дети, да и многие взрослые, не понимали одного: мой папа плохо и непонятно говорит, но это не значит, что он был недоумок. Наоборот, с головой у него было все в порядке. Когда папа был мальчиком, у него была гувернантка-учительница, он прочитал много книг по философии и писал длинные письма известным политикам вроде Уильяма Тафта, Уильяма Дженнингса Брайена и Фредерика Севарта, который был госсекретарем США во время президентства Авраама Линкольна. Севарт даже отвечал папе, и папа очень дорожил его письмами и хранил их в небольшой железной коробке под замком.
   Папа был настоящим мастером письма и выражения своих мыслей на бумаге. Я не знала человека, который бы выражал свои мысли в письменном виде более изящно и красиво. У папы был прекрасный витиеватый почерк, а его предложения – длинными и экстравагантными. Папа часто использовал сложные слова, такие, как mendacious[6] или abscond[7], тогда как большинству жителей Тойи, чтобы понять, что эти слова значат, надо было с оханьем залезать в словарь. Папу очень волновали вопросы индустриализации и механизации труда, который, по его мнению, убивает душу человека. Кроме этого у него было еще два любимых конька: запрет употребления алкоголя и фонетическое написание слов. Обе эти проблемы папа считал причиной иррационального поведения своих современников.
   Когда папа был подростком, он часто был свидетелем того, как пьяные люди начинали друг в друга стрелять. У его отца, моего деда, был на ранчо Рио Хондо собственный магазин горячительных напитков, и ему однажды пришлось застрелить пьяного клиента, который собирался застрелить его самого. Папа считал, что крепкий алкоголь – главная причина вымирания и деградации индейцев, а также того, что многие считают ирландцев сумасшедшими. Когда папиного отца убили, папа вылил весь алкоголь из запасов отцовского магазина. И когда я была маленькой, у нас в доме не было ни капли алкоголя, и все мы никогда не пили ничего, крепче чая, – к величайшему сожалению прибившегося к нам Апачи.
   Папу ужасно раздражало, что правописание в английском языке не совпадает с фонетикой. Он громко протестовал против использования буквосочетаний наподобие sh или ph. Папа считал совершенно необязательным написание букв, которые не читаются в слове или в сочетании звуков. Папа придерживался мнения о том, что было бы гораздо проще читать, и гораздо проще построить общество всеобщей грамотности, если выкинуть подобные нечитаемые буквы из слов.
   Школа в городе Тойя располагалась в одной комнате. Папа считал, что образование в этой школе плохое, поэтому решил обучать меня сам. Каждый день после обеда, когда на улице было слишком жарко для того, чтобы работать на открытом воздухе, он обучал меня грамматике, истории, арифметике и другим наукам. После окончания уроков с папой я начинала обучать Бастера и Хелен. Папиным любимым предметом была история, которую он преподавал мне, скорее с точки зрения ирландца. Он ненавидел первых переселенцев из Англии, которых презрительно называл «помами», и презирал основателей нации, которые в свое время создали Соединенные Штаты. Папа говорил, что эти люди – лицемеры, корчившие из себя святош. Они объявили всех людей равными, что нисколько не мешало им самим держать рабов и без зазрения совести истреблять мирных индейцев. В вопросе войны Америки с Мексикой папа занимал четкую промексиканскую позицию и считал, что США при помощи войны просто украли у Мексики земли к северу от реки Рио-Гранде. И папа утверждал, что южные штаты имеют полное право выйти из состава США, подобно тому, как в свое время Америка перестала быть колонией Англии и вышла из состава Британской империи. «Разница между предателем и патриотом очень тонкая и зависит исключительно от выбранной тобой точки зрения», – говорил он.
   Папины уроки мне очень нравились, в особенности геометрия и другие точные науки. Мне нравилось учиться и постигать невидимые правила, объяснявшие тайны мира, в котором мы живем. Хотя мама с папой считали, что я получаю гораздо более качественное образование дома, чем в школе города Тойя, в 13 лет мне нужно будет пойти в настоящую школу, чтобы социализироваться и получить диплом. Папа говорил, что в этом мире недостаточно иметь хорошее образование, требуется документ, подтверждающий и доказывающий, что ты его получил.
   Мама делала все возможное, чтобы ее дети росли и воспитывались так, как это принято в благородных семьях. Когда я занималась с Бастером и Хелен, мама равномерно сотней движений расчесывала мне волосы. Она откидывала мне волосы назад и втирала в проборы ланолин с костным мозгом для того, чтобы волосы больше блестели. На ночь мама вплетала мне в волосы небольшие кусочки бумаги, которые она называла папильотками. «Волосы – это корона женщины», – поговаривала мама. Она утверждала, что мой «мыс вдовы»[8] – самая красивая часть моего лица, но когда я сама внимательно рассматривала в зеркале V-образный клинышек волос на лбу, мне не казалось, что в нем есть что-то исключительное.
   Несмотря на то что мы жили в глуши в шести километрах от города Тойя и могли на протяжении нескольких дней не видеть никого, кроме членов нашей семьи, Апачи и Лупе, мама всегда старалась выглядеть, как настоящая леди. Она была худой, невысокого роста, и у нее была такая маленькая нога, что она носила высокие ботинки на кнопках детского размера. Чтобы руки были белыми, она натирала их мазью, сделанной из меда, лимонного сока и буры. Мама носила корсеты, самым жесточайшим образом затянутые в талии, которые я помогала ей надевать и зашнуровывать. Из-за давления корсета мама часто теряла сознание, что считала показателем своего благородного происхождения, воспитания, тонкой натуры и нежной конституции. Я придерживалась прозаического мнения о том, что корсет мешал ей дышать. Когда мама теряла сознание, я должна была привести ее в чувство, поднеся ей под нос флакончик с нюхательной солью, который она носила на розовой ленте, обвязанной вокруг шеи.

   Из всех детей мама чувствовала самую сильную связь с Хелен, унаследовавшей мамину нежную конституцию, руки и ноги которой были такими же миниатюрными, как у нее самой. Иногда они читали друг другу стихи, а полуденный зной проводили вместе в мамином шезлонге. Мама была очень близка с Хелен, что нисколько не мешало ей души не чаять в своем единственном сыне Бастере, которого она считала будущим всей нашей семьи. Бастер был шустрым мальчишкой с неотразимой улыбкой, и возможно, в качестве компенсации судьбы за папины речевые проблемы и сложности Бастер говорил так быстро, словно строчил из пулемета, и мог уболтать и уговорить кого угодно в округе. Мама шутила, что Бастер может уговорить луну спуститься с неба. Она постоянно повторяла Бастеру, что он может добиться многого и стать кем пожелает: железнодорожным магнатом, владельцем огромного ранчо или губернатором штата Техас.
   Мама не очень хорошо представляла себе, чего в жизни смогу добиться я. Она боялась, что я не найду себе мужа, потому что я не вела себя так, как подобает истинной леди. У меня были немного кривые ноги. Мама считала, что все это потому, что я слишком много езжу верхом. Кроме этого ее смущало то, что мои передние зубы сильно выступали вперед. Мама купила мне красный шелковый веер, чтобы я могла прикрывать им рот. Каждый раз, когда я чересчур громко смеялась или широко улыбалась, мама строго произносила: «Лили, дорогая, веер».
   Мама была не самым практичным человеком на этом свете, поэтому в самом раннем возрасте я поняла, что важно уметь делать дела и доводить их до конца. Такой настрой очень сильно удивлял и трогал маму, которая хотя и придерживалась мнения о том, что я не веду себя как истинная леди, все же считала, что на меня можно положиться. «Никогда в жизни не встречала такой находчивой и сообразительной девочки, – говорила мама, – хотя, если честно, я даже не знаю, хорошо это или плохо».

   Мама считала, что женщины не должны браться за мужскую работу, а оставлять ее мужчинам, которые, занимаясь этой работой, проявляют и развивают свою мужественность. Все это было бы очень хорошо, если бы в семье был сильный мужчина, который взял бы на себя всю тяжелую мужскую работу. Однако папа был хромой, Бастер – мастером уверток и отговорок, а Апачи постоянно исчезал именно тогда, когда надо было что-то сделать. Получалось, что мне приходилось следить за тем, чтобы все в доме и на ранчо работало и функционировало. Даже если все мы работали вместе, дел оставалось невпроворот. Я любила наше ранчо, хотя иногда мне казалось, что не мы им владеем, а оно нами.
   Мы слышали об электрификации больших городов на востоке страны, в которых было так много электрических лампочек, что на улицах оставалось светло даже после захода солнца. Однако в Техасе еще мало где было электричество, поэтому все приходилось делать как в старину: разогревать на плите утюг, чтобы погладить мамины блузки, варить поташ и щелочь в чанах на огне, чтобы сделать мыло, насосом вручную качать воду, чтобы помыть посуду, а потом вынести грязную воду и полить ей овощи, растущие в огороде.
   Мы слышали, что в богатых домах на востоке проводят воду и канализацию, но ни у кого в западном Техасе подобных удобств не было и в помине, да и большинство местных жителей, включая маму и папу, считали идею установки туалета внутри дома абсурдной и даже отталкивающей. «Скажите, ради бога, кому сдался нужник в самом доме?» – задавался риторическим вопросом папа.

   Я с раннего детства научилась понимать, что говорит папа, и когда мне исполнилось пять лет, начала помогать ему обучать лошадей. Чтобы приучить пару лошадей везти дилижанс или повозку, папе требовалось шесть лет. На нашем ранчо всегда было шесть пар лошадей в разной степени подготовки. Папа в год продавал пару лошадей, и этого хватало, чтобы сводить концы с концами. Лошади в паре должны были быть не просто хорошо обучены, но и соответствовать друг другу по масти. Например, не могло быть такого, чтобы только у одной лошади из пары были белые «чулки».
   Годовалые жеребята и молодые лошади, которым было два года, спокойно паслись, и папа не пытался их чему-либо научить. «В первую очередь лошадь должна научиться быть лошадью», – говорил он. Я работала с лошадьми, которым исполнилось три года. Я приучала их к удилам и обучала основным принципам, которые должны понимать тягловые лошади. Кроме того, я помогала папе надевать и снимать сбрую и седло с лошадей постарше, уже подходивших к концу периода обучения. Я в качестве возницы управляла парами лошадей, гоняя их по кругу, в центре которого стоял папа с кнутом. Папа следил за тем, чтобы лошади высоко поднимали ноги, одновременно меняли темп и скорость, дрессировал их на аллюры и следил за тем, чтобы они красиво держали шеи.
   Папа любил повторять, что все, кто работает с лошадьми, должны научиться думать, как эти животные. Он часто повторял: «Думай, как лошадь». Он считал, что очень важно понять следующее: лошади – это боязливые создания, которые могут испугаться в любую секунду. И чтобы их не загрызли волки и пумы, лошади имеют только одно оружие – они умеют лягаться и убегать. Лошади бегут быстрее ветра, они скачут наперегонки друг с другом, потому что хищники валят только самое слабое животное, отстающее от стада. Лошади хотят, чтобы их защищали, и если тебе удается убедить лошадь в том, что ты будешь ее защищать, она пойдет за тобой в огонь и в воду.
   У папы был целый лексикон свистков, мурлыканья, цоканья языком, фырканий, похрюкиваний и других звуков, при помощи которых он общался с лошадьми. Казалось, что он разговаривает с ними на своем языке. Он никогда не стегал их по спинам и не делал им больно, он лишь подавал им сигналы, хлопая кончиком кнута рядом с их ушами, поэтому лошади его не боялись.
   Папа сам изготовлял сбрую для лошадей. Казалось, что он становился совершенно счастливым, когда, сидя за швейной машинкой и работая ножной педалью, что-то напевал себе под нос. Вокруг папы лежали обрезки кожи, большие ножницы, банки с маслом, катушки толстых ниток и огромные иголки, которыми шьют седла. Никто не беспокоил папу, никто его не жалел и не чесал рукой в затылке, пытаясь понять, что он хочет сказать.

   Я объезжала лошадей. Это, конечно, было гораздо проще, чем объезжать диких мустангов, потому что наши лошади знали нас и жили на ранчо с рождения или с той поры, когда были жеребятами. Чаще всего я забиралась на спину лошади. Так как седла мы для этого не использовали, если лошадь оказывалась слишком худой, то я сильно натирала себе попу. Я хватала лошадь за гриву, ударяла пятками по бокам, и мы неслись вперед. Лошадь могла останавливаться или вставать на дыбы, потому что не понимала, что маленькая девочка делает у нее на спине, но очень быстро привыкала ко мне, переставала роптать на свою судьбу, и все шло прекрасно. Потом можно было начинать использовать седло, а после этого и приступать к обучению.
   Тем не менее с необъезженными лошадьми могли возникнуть трудности, и лошади меня неоднократно сбрасывали. Мама ужасно этого боялась, но папа обычно не переживал по сему поводу и помогал мне встать на ноги.
   «Самое важное в жизни, – говорил он в таких случаях, – это научиться падать».

   Иногда мне удавалось падать правильно. Лошадь могла споткнуться или пыталась сбросить меня, а мое тело по инерции продолжало двигаться вперед, в результате чего ноги вылетали из стремян, и я двумя руками обхватывала лошадь за шею. Если я не могла снова выпрямиться в седле, надо было отпускать руки, падать с лошади и, упав на землю, откатываться в сторону. Но самыми опасными были падения, происходящие настолько молниеносно, что у тебя нет времени на все эти маневры.
   Однажды папа очень дешево купил кастрированного мерина. Он был из кавалерийской части, и, учитывая эту особенность биографии, папа назвал мерина Рузвельтом. Может быть, потому, что Рузвельта кормили в свое время пшеницей, или потому, что он слышал много громких звуков (зовущих в атаку труб и залпов пушек) – в общем, не знаю даже, почему, но Рузвельт оказался очень пугливым животным. Он был необыкновенно красив – темного цвета ноги и круп в пятнах, но любые резкие звуки заставляли его подпрыгивать, как зайца.
   Прошло совсем немного времени после того, как мы взяли Рузвельта, я ехала на нем от сарая к дому. Неожиданно перед нами пронесся орел. Рузвельт резко развернулся, и я вылетела из седла, словно выпущенный из пращи камень. Пытаясь смягчить удар, я выставила вперед руку и сломала предплечье. Место, где кость сломалась пополам, было прекрасно видно под вздувшейся над ним кожей. Папа говорил, что я – крепкий орешек, но, глядя на такой перелом и то состояние, в котором находилась моя рука, я не смогла сдержаться и начала реветь, как маленький ребенок.
   Папа отнес меня на кухню. Когда мама меня увидела, она открыла рот и начала ловить им воздух, словно выброшенная на берег рыба. Потом, когда мама снова обрела дар речи, она сказала папе, что такой маленькой девочке, как мне, нечего делать в седле на спине необъезженной лошади. Папа заявил, что маме стоит взять себя в руки, поэтому она ушла в спальню и плотно закрыла за собой дверь. Папа соединил сломанную кость, попросил Лупе нарезать бинтов из льняного полотна, а сам замесил гипс из мела, яиц, муки и смолы. Потом он плотно обвязал бинты вокруг руки и намазал их гипсом.
   Потом папа вынес меня на крыльцо и посадил так, чтобы я смотрела на далекие горы. Через некоторое время я перестала плакать, потому что слез у меня больше не осталось. Я сидела, свесив голову на плечо, как птичка с перебитым крылом.
   «Глупая лошадь», – вымолвила я наконец.
   «Никогда не вини лошадь, – сказал папа. – Просто животное научилось себя вести так, а не иначе. И лошади, кстати, совсем не глупые. Они знают то, что им нужно знать. Я тебе даже больше скажу – мне всегда казалось, что лошади делают вид, что они глупее, чем есть на самом деле. Приблизительно, как индейцы делают вид, что не понимают английского, хотя просто не хотят говорить, потому что им ясно, что из общения с белыми ничего хорошего не выйдет».

   Папа пообещал мне, что через четыре недели я снова буду в седле, и все произошло так, как он предсказывал. «В следующий раз даже не пытайся остановить падение», – посоветовал мне папа.
   «В следующий раз? – в ужасе переспросила мама. – Я была уверена, что следующего раза уже не будет».
   «Сама знаешь: надейся на лучшее, но готовься к худшему, – ответил папа. – В любом случае, главное, помни: когда падаешь – падай и не пытайся остановиться. Заслужила наказание – получай. И не волнуйся, тело само знает, как падать».
   Потом папа решил заняться воспитанием Рузвельта и открыл «школу для неуправляемых лошадей имени Адама Кейси». Он привязал голову Рузвельта к хвосту и заставлял его так стоять часами для того, чтобы научиться терпению. А чтобы лошадь привыкла к шуму, он привязал к гриве жестяные банки с гравием внутри.
   Поведение Рузвельта улучшилось, и папа, хорошо при этом заработав, продал его людям, которые решили переехать в Калифорнию. Папа никогда ни в чем не винил лошадей, но и не испытывал к ним излишней сентиментальной привязанности. «Если не можешь остановить лошадь – продай ее, ну а если не можешь продать – застрели».

   Я занималась не только лошадьми. У меня была и другая обязанность – кормить кур и собирать яйца. У нас было два десятка куриц и пара петухов. Утром я давала им пару горстей кукурузных зерен, объедки с нашего стола и добавляла извести в их воду, чтобы яичная скорлупа была тверже. Весной, когда наседки хорошо неслись, я в неделю собирала по сотне яиц. Двадцать пять или тридцать штук мы оставляли себе, а остальные я раз в неделю отвозила в Тойю и продавала владельцу продуктового магазина мистеру Клаттербаку – маленькому человечку, который носил зажимы на рукавах и расписывал стоимость покупок на коричневой бумаге, в которую эти покупки и заворачивал. Он платил мне по центу за яйцо, а продавал их по два цента за штуку, что мне казалось страшной несправедливостью, потому что я делала все: кормила кур, собирала яйца и привозила ему товар. На все мои возражения мистер Клаттербак отвечал: «Прости, девочка, но мир устроен так, а не иначе».
   Я стала продавать яйца павлинов. Было приятно, что на этих птицах можно хоть как-то заработать. Я надеялась, что цена на яйца павлинов будет выше, потому что их яйца были вдвое больше, но мистер Клаттербак все равно давал мне за них один цент. «Яйцо – это яйцо», – сказал он. Я решила, что этот скряга обманывает меня, потому что я девочка, но изменить цену не была в состоянии. Так все в этом мире устроено.

   Папа считал, что мне полезно ездить в город и торговаться с мистером Клаттербаком о цене яиц: я улучшала свои познания в математике и училась искусству ведения переговоров. Все это, по словам папы, должно было помочь мне найти смысл моей жизни. Папа был философом, и у него была теория смысла и цели. Папа считал, что все в жизни должно иметь смысл и выполнять свое предназначение. Иначе ты просто попусту занимаешь место на этой планете и бесполезно растрачиваешь свое время.
   Именно поэтому папа никогда не покупал своим детям игрушки. Он говорил, что игрушки – это пустое времяпрепровождение. Вместо того чтобы играть в куклы, девочки должны заниматься уборкой в настоящем доме и следить за настоящими детьми, потому что предназначение девочки – стать матерью.
   Однако папа не запрещал нам играть. Время от времени вместе с Бастером и Хелен я отправлялась на ранчо Динглеров, чтобы поиграть в бейсбол с их детьми. Нас было слишком мало, чтобы составить две команды с полным набором игроков, поэтому мы выдумывали разные собственные правила. Одно из таких правил: бегущего между бейсами игрока можно было «выбить», попав в него мячом. Когда мне было десять лет, один из мальчишек Динглеров так сильно попал мне в живот мячом, что боль не проходила даже, когда мы вернулись домой. Папа отвез меня в Тойю к парикмахеру, который иногда подрабатывал хирургом. Парикмахер сказал, что у меня лопнул аппендицит и мне срочно нужно ехать в больницу в Санта-Фе. Мы уехали на ближайшем дилижансе, который туда направлялся. Уже по пути в Санта-Фе я начала бредить. Я пришла в себя на следующее утро в больнице. На животе у меня были швы, а у кровати сидел папа.
   «Не переживай, ангел мой», – сказал он и объяснил, что аппендикс, слепая кишка, – это рудиментарный орган, существование которого не имело никакого смысла. Если бы я сама могла выбрать, какой орган потерять, то избавляться надо было именно от него. Однако, продолжил папа, я чуть было не рассталась с жизнью. И ради чего? Игры в бейсбол? Если я хочу рисковать жизнью, стоит делать это со смыслом. Я согласилась с папой. Оставалось только понять, в чем смысл моей собственной жизни.
   Мама часто говорила, что, если ты хочешь напомнить себе, что Господь тебя любит, надо увидеть рассвет.
   Если ты хочешь напомнить себе о гневе Господнем, добавлял папа, надо увидеть торнадо.
   В Солт Дро мы пережили достаточно много торнадо и боялись их даже больше, чем наводнений. Чаще всего торнадо выглядели, как узкие конусы серого дыма, а в период засухи они были практически прозрачными, и у основания конуса можно было разглядеть крутящиеся камни и сучья деревьев. Издалека казалось, что они движутся медленно, словно под водой, элегантно покачиваясь из стороны в сторону.
   Большая часть торнадо были мелкими завихрениями воздуха, которые разгоняли кур и сдували сушащееся на веревке белье. Но однажды, когда мне было одиннадцать лет, мы пережили очень серьезное торнадо.
   Мы с папой работали с лошадьми. Неожиданно небо стало черным, а воздух сделался тяжелым. Стало понятно, что нас не ждет ничего хорошего. Папа увидел торнадо первым. Он шел с востока и был величиной от земли до облаков.
   Я стала быстро распрягать лошадей, а папа побежал в дом, чтобы предупредить маму. Мама незамедлительно начала открывать все окна в доме, потому что где-то слышала, что это помогает избежать перепада давления и может спасти дом. Лошади топали и ржали. Папа не хотел оставлять их запертыми в загоне, открыл ворота, животные вырвались на свободу и побежали в противоположную сторону от приближающегося торнадо. Папа сказал, что если мы выживем, то тогда и займемся поисками лошадей.
   К тому времени небо над нашими головами стало иссиня-черным, и начался дождь. Вдалеке я заметила пробивающиеся сквозь тучи солнечные лучи и решила, что это хорошее знамение. Все мы вместе с Лупе и Апачи залезли в погреб. Торнадо поднял песок и ветки и закружил вокруг нашего дома. Шум стоял такой, словно мы сидели под мостом, по которому проносился товарный поезд.
   Мама схватила нас за руки, и мы начали молиться. У меня крайне редко возникало желание молиться, но тогда я была страшно испугана и стала молиться, как никогда еще в жизни. Я просила у Бога прощения за то, что я раньше не имела истинной веры, и обещала, что если Он нас пощадит, я буду молиться Ему каждый день до конца своей жизни.
   В этот момент раздался звук ломающегося дерева. Дом затрещал и затрясся, но пол над нашими головами устоял и торнадо прошел. Стало тихо.
   Мы остались в живых.

   Торнадо не унес наш дом, но поднял и кинул ветряную мельницу крышей на землю. Наш дом, построенный из спасенных после наводнения бревен, устоял, но был совершенно разбит.
   Папа начал материться, как сумасшедший. Он заявил, что жизнь снова его обманула. «Если бы я владел адом и западным Техасом, – заявил он, – я бы продал землю в западном Техасе и стал бы жить в аду».
   Папа сказал, что лошади вернутся к тому времени, когда мы их обычно кормим, и был совершенно прав. После того как лошади вернулись, он запряг шестилеток в повозку и поехал в город на телеграф. Он начал переписываться телеграммами с людьми в долине Хондо, потом сказал, что его вряд ли снова будут судить за «навешенное» на него убийство, а, следовательно, можно спокойно вернуться в Нью-Мексико и снова начать жизнь на ранчо Кейси, которое он все эти годы сдавал арендаторам.
   Наши курицы исчезли вместе с торнадо, но большая часть павлинов остались живы. Кроме этого у нас было шесть пар лошадей, несколько коров, а также мамино приданое, среди которого был стол из орехового дерева, в свое время спасенный от потопа в землянке. Мы запрягли две повозки. Папа вместе с мамой и Хелен ехали в одной из них, Апачи и Лупе – во второй. Бастер и я ехали на лошадях. Двух оставшихся лошадей со скотом мы привязали к повозкам.
   На выезде из ворот я оглянулась и посмотрела на ранчо. Дом практически развалился, мельница уткнулась крышей в землю, на всей территории валялись обломки деревьев и ветки. Папа часто говорил, что переселенцы с востока не «тянут» и не в состоянии выжить в западном Техасе, но вот теперь и мы сами уезжали из этих мест. Иногда ум и смекалка не имели никакого значения. Все решали карты, которые тебе сдали.
   Жизнь в западном Техасе не была простой, но я никакой другой не знала, и мне здесь нравилось. Мама, как обычно, говорила о том, что надо смиренно принять волю Господа. Бог сохранил наши жизни, но разрушил дом. А я не понимала, за что Бог решил отнять у нас дом – в качестве наказания за наши грехи или платы за то, что оставил в живых. Может быть, Бог просто решил дать нам пинок под зад с добрыми напутственными словами: «Пора двигаться дальше».

II. Волшебная лестница


   Лили Кейси в возрасте тринадцати лет в католической школе сестер Лоретто

   Через три дня мы прибыли на ранчо Кейси, которое папа с его неуемной любовью к фонетическому лаконизму тут же окрестил «KC Ranch». Наше ранчо располагалось в середине долины Хондо к югу от Кэптэн маунтинз (Capitan Mountains). Все кругом было таким зеленым, что я сперва не поверила своим глазам. Ранчо скорее напоминало ферму, на полях которой росли разного вида ковыли, трава альфа, длинные ряды плантаций помидоров, рощи персиковых и ореха-пекана, которые сотни лет назад посадили испанцы. Стволы деревьев ореха-пекана были такими огромными, что, даже взявшись за руки с Хелен и Бастером, мы не смогли их обнять.
   Дом из необожженного кирпича и камня папа купил у француза, который его и построил. В доме было две комнаты: для детей и взрослых, во дворе стоял сарай, где поселилась Лупе, а Апачи застолбил себе место в одном из амбаров со стойлами. Я даже и представить себе не могла, что мы будем жить в такой неописуемой роскоши. Стены дома были толщиной около сорока сантиметров. «Вот такому дому никакое торнадо не страшно», – заверил нас папа.
   Когда на следующий после прибытия день мы распаковывали вещи, папа громким голосом позвал нас всех на улицу. Я никогда в жизни не слышала, чтобы он находился в таком возбуждении, как тогда. Мы выбежали на улицу к стоящему во дворе папе, который показал пальцем на небо. Над линией горизонта в небе висел перевернутый город. Мы видели перевернутые сверху вниз улицы с одноэтажными магазинами, перевернутую церковь, перевернутых, привязанных к столбам лошадей и перевернутых людей, расхаживающих по улицам.
   Никто из нас не понимал, что это такое, а Лупе осенила себя крестным знамением. Папа объяснил, что это не чудо, а мираж города Тинни, расположенного около девяти километров от нас. Я не очень поняла разницу между чудом и миражом, который был огромным и занимал значительную часть неба. Я не могла оторвать глаз от перевернутых людей, которые безмолвно ходили по перевернутым улицам.
   Мы долго стояли и смотрели на мираж, который через некоторое время поблек и исчез. В принципе, я раньше уже видела миражи – отражения синего неба на земле, которые были похожи на лужи воды, непонятным образом возникшие на сухой земле в самый знойный день. Папа объяснил, что то были миражи на поверхности земли, и то, что казалось водой, было на самом деле отражением неба. А вот то, что мы только что наблюдали, возникало только тогда, когда воздух у поверхности земли оказывался холоднее, чем воздух более высоких слоев атмосферы.
   Несмотря на то что я обычно достаточно быстро разбиралась с сутью научных концепций, я никак не могла взять в толк, чем объяснялось появление такого миража. Папа нарисовал на земле картинку, показывающую, как свет отражается от холодного воздуха, а потом изгибается вдоль округлой поверхности земли.
   Я не могла понять того, что свет может каким-то непонятным образом преломляться, но папа привел мне пример – когда держишь в руках стакан с водой, твои пальцы на дальнем от тебя краю стакана кажутся искаженными или обрезанными. Это все потому, что вода, как и холодный воздух, преломляет свет.
   Наконец, до меня дошло то, что папа пытался объяснить, и я широко улыбнулась.
   Увидев мою реакцию, папа сказал: «Эврика!» и объяснил мне, как древнегреческий философ Архимед бежал голым по улицам города с этим криком после того, как, принимая ванну, понял, как можно высчитать объем тела.
   Я прекрасно поняла, почему Архимед так сильно возбудился. Нет чувства приятнее того, когда наконец-то понимаешь то, что долго не мог объяснить. Именно тогда начинаешь верить, что в мире нет проблем, которые невозможно решить.

   Папе, конечно, было приятно ощущать себя землевладельцем, но вместе с новым домом появились и новые заботы. Мы теперь жили не на огороженном ранчо в Техасе. Теперь нам надо было возделывать поля, удобрять, засеивать и пропалывать их, собирать персики и орехи-пеканы, отвозить в город дыни, снятые с бахчи, а также нанимать и кормить работников. Из-за своих травм папа не мог справляться с некоторыми работами. Например, из-за хромоты он не мог забраться на стремянку и подрезать персиковые деревья, а из-за дефекта речи наемным рабочим было сложно его понять. Поэтому, хотя мне было всего одиннадцать лет, мне пришлось принять участие в найме людей и следить за выполнением фронта работ.
   Папа никогда не был самым практичным человеком на свете, и в Нью-Мексико затеял несколько проектов, никоим образом не связанных с землей. Мы продолжали заниматься лошадьми, папа по-прежнему писал письма политикам и редакторам газет, в которых яростно выступал против модернизации. Теперь на каждое письмо у него уходило в два раза больше времени, потому что он делал две копии каждого письма. Одну копию он хранил в архиве дома, а другую в сарае на тот случай, если в доме возникнет пожар.
   Папа начал писать книгу о преимуществах фонетического написания слов, которую назвал Ghoti out of Water. Папа объяснял, что Ghoti можно прочитать, как слово fish, то есть «рыба». Сочетание букв Gh можно прочитать, как звук «θ» в слове «enough», звук o как короткое «i» в слове «women», а ti вполне можно прочитать, как «ʃ» в слове «nation».
   Кроме этого папа начал биографию Билли Кида[9], который останавливался на ранчо Кейси, когда сам папа был подростком, и попросил поменять загнанную лошадь на новую. «Очень вежливый человек, – говорил папа, – и на лошади отлично сидел». Через час после его отъезда выяснилось, что за Билли охотились. Прибыла команда солдат, которые его преследовали и которые, в свою очередь, тоже попросили поменять лошадей. Папа в душе был за Билли, поэтому дал его преследователям самых плохих лошадей. Теперь в Нью-Мексико папа настолько увлекся Билли, что повесил на стену его фотографию. Мама ненавидела Билли, которого называла «отребьем», потому что тот убил человека, который был помолвлен с ее кузиной. Поэтому рядом с портретом Билли мама повесила фотографию человека, которого он убил.
   Однако папа был убежден, что Билли никогда не убивал тех, кого не стоило. Папа придерживался мнения о том, что Билли – нормальный американский парень с горячей ирландской кровью, а его репутацию очернили владельцы крупных ранчо за то, что тот поддерживал мексиканцев. «Историю пишут победители, – говорил папа, – а если побеждают негодяи, то они и пишут соответствующую историю».
   Папа говорил, что биография Билли, которую он напишет, оправдает несчастного перед судом истории и докажет всем тем, кто над папой смеялся, что, несмотря на дефекты речи, он в состоянии заработать гораздо больше денег, чем мы могли бы «поднять» на помидорах, персиках, дынях и орехах-пеканах. Он постоянно повторял, что вестерны великолепно продаются, к тому же жизнь писателя просто прекрасна – никаких тебе вложений и расходов, сиди себе спокойно дома и пиши, сколько вздумается.
   Осенью в тот год, когда мне исполнилось двенадцать, Бастер, который был на два года младше меня, пошел в школу. Мама говорила, что его образование крайне важно в качестве основы его карьеры. Ведь, как опять же говорила мама, он мог стать кем он пожелает. Бастер пошел в хорошую школу около города Альбукерке, которой руководил орден иезуитов. Родители обещали мне, что, когда мне исполнится тринадцать лет, я пойду учиться в католическую академию сестер Лоретто «Девы Божественного света» в городе Санта-Фе.
   Я уже давно очень хотела начать ходить в школу. Наконец настал день, когда папа запряг лошадей в телегу, и мы отправились в путешествие длиной в триста километров. На ночь мы останавливались и ночевали в степи под звездами. Папа, казалось, был не меньше меня рад и волновался о том, что ожидало меня в ближайшем будущем. Папа заявил, что, так как я мало общалась с девочками своего возраста, он намерен дать мне несколько советов. Что и сделал.
   Папа считал, что я люблю командовать, потому что привыкла приказывать Хелен, Бастеру, Лупе и нашим рабочим. Однако в школе были девочки старше меня, которые, возможно, захотят мной командовать (уже не говоря о монахинях, которые управляли школой и вели процесс обучения). Я не должна драться с большими девочками, а попытаться найти с ними общий язык. Мне надо было понять, что хочет каждая из девочек и заставить их думать, что я в состоянии помочь им добиться того, что они желают. Папа подчеркнул, что, хотя лично он не является лучшим подтверждением своей собственной теории, моя жизнь будет гораздо проще, если я научусь ею пользоваться.

   Город Санта-Фе был изумительно красивым. Папа сказал, что испанцы прибыли в эти места до того, как «помы»[10] высадились на Восточном побережье Америки. На пыльных улицах стояли дома в испанском стиле, построенные из необожженного кирпича, и росли огромные дубы. Школа была расположена в самом центре города и располагалась в двух четырехэтажных зданиях в готическом стиле с крестами на крышах. Рядом со школой стояла церковь с хорами, куда вела широко известная в округе Волшебная лестница.
   Матушка-настоятельница Альбертина провела нам экскурсию по зданиям. Она объяснила, что Волшебная лестница состоит из тридцати трех ступенек, что символизирует возраст Христа, и была построена в виде двух спиралей, в центре которых не было поддерживающего столба. Никто не знал, как эта лестница держалась, из какого дерева была построена, а также имя плотника, который появился неизвестно откуда, после того, как монахини обнаружили, что в церкви отсутствует лестница, ведущая на хоры, и начали молить Бога о помощи.
   «Вы хотите сказать, что это чудо?» – спросил настоятельницу папа.
   Я тут же начала «переводить» его вопрос, однако матушка Альбертина прекрасно поняла, что спросил папа.
   «Я верю в то, что все вокруг нас, – настоящее чудо», – ответила она.

   Мне понравились ее слова и ее настрой. Мне вообще понравилась матушка Альбертина с первого взгляда. Матушка Альбертина была высокого роста, ее кожу цвета грецкого ореха покрывали морщины, а ее толстые черные брови срослись на переносице. Несмотря на то что она была постоянно занята, она производила впечатление совершенно спокойного человека. Она ночами проверяла спальни, а днем внимательно осматривала наши ногти. Она ходила быстрым шагом, была одета в длинную черную сутану, и на ее голове красовался белый головной убор. Нас она называла «мои девочки» и относилась ко всем одинаково независимо от того, была ли девушка богатой или бедной, белой или мексиканкой, умной или совершенно лишенной любых талантов. Она была твердой, но не суровой, никогда не повышала голоса и не теряла самообладания, и никто из нас даже не мог представить себе, что ее приказа можно ослушаться. Из нее могла бы получиться хорошая наездница или дрессировщица лошадей, но это не было ее призванием.
   Мне очень нравилось учиться. Многие девушки в первое время тосковали по дому, но не я. Мне никогда в жизни не жилось так легко, несмотря на то что мы вставали до рассвета, умывались холодной водой, сидели на службе в часовне, а потом шли в класс учиться, затем ели кукурузную кашу и учились петь и играть на пианино, сами штопали свою одежду, убирались в общежитии, мыли посуду, мылись сами, после чего снова были на службе в часовне и ложились спать. Но в школе не было тяжелой крестьянской работы, поэтому учеба казалась мне просто отдыхом.
   Я получила золотую медаль за высокие оценки по математике и еще одну за успехи в учебе в целом. Я прочитала все книги, которые смогла достать, помогала девочкам, у которых были проблемы с учебой, и даже – сестрам проверять домашнее задание и составлять учебный план. Большинство девочек, учившихся в школе, выросли в богатых семьях. Я привыкла громко кричать, как крестьянка во время сенокоса, а у них были шелковисто-тихие голоса, благородные манеры и масса чемоданов и сумочек производства какой-нибудь дорогой компании. Некоторые девочки жаловались на одинаковую серую одежду, которую мы должны были носить, но я считала, что униформа стирает разницу между богатыми и бедными, потому что без нее они ходили бы в кружевных платьях, а я в домотканом платье, выкрашенном и сшитом у нас дома. Следуя папиному совету о том, что надо понять, о чем человек мечтает, я подружилась с несколькими девочками, хотя мне всегда было сложно сдержаться и не сделать им замечание, когда я видела, что они делают что-нибудь неправильно, в особенности еще и тогда, когда они вели себя, словно примадонны.
   Где-то в середине учебного года матушка Альбертина вызвала меня к себе в кабинет. Она сказала, что я молодец и хорошо учусь. «Многие родители отправляют нам своих детей, чтобы они могли закончить свое образование, перед тем как выйти замуж, – сказала она. – Девушку с хорошими манерами и образованием проще выдать замуж. Но ты ведь не обязана выходить замуж, не так ли?»
   Я никогда не думала на эту тему. Мама с папой всегда были уверены в том, что мы с Хелен выйдем замуж, а Бастер унаследует землю. Если честно, то я еще не встретила мальчика, который мне бы понравился, не говоря уже о том, чтобы я хотя бы на мгновение могла представить, что выйду за него замуж. Я понимала, что женщины, которые так и не вышли замуж, превращались в старых дев, которые спят на чердаке и тихо весь день сидят в углу, чистя картошку. Старые девы были обузой для семей, в которых они жили. Одной из таких старых дев была сестра нашего соседа. Ее звали Лоуэлла.
   Матушка Альбертина сказала, что я уже достаточно большая для того, чтобы начать думать о своем будущем. Будущее, говорила матушка, появится скоро и неожиданно, как скорый поезд из-за резкого поворота. Многие из девушек, с которыми я училась и которые были на два года старше меня, очень скоро выйдут замуж, а остальные поступят на работу. Но даже те, кто выйдет замуж, должны в этой жизни что-то уметь делать, потому что их мужья могут умереть или бросить семью.
   В наше время, продолжала матушка Альбертина, у женщин существуют три возможных варианта карьеры. Женщина может стать медицинской сестрой, секретаршей или учительницей.
   «Или монахиней», – заметила я.
   «Или монахиней, – согласилась матушка с улыбкой. – Но для этого человек должен почувствовать, что у него есть к этому призвание. Ты считаешь, что твое призвание – стать монахиней?»
   Я была вынуждена признать, что во мне нет такой уверенности.
   «У тебя есть время подумать, – сказала она. – Не знаю, станешь ли ты монахиней или нет, но мне кажется, что из тебя получится прекрасная учительница. У тебя сильный характер. Все знакомые мне женщины с таким сильным характером, который мужчине помог бы стать генералом или главой компании, все такие женщины становятся учительницами».
   «Как вы», – заметила я.
   «Как я, – она мгновение помолчала. – Чтобы стать учителем, тоже нужно призвание. И я всегда считала учителей по-своему святыми потому, что они ведут людей из темноты».
   Следующие пару месяцев я думала о том, что мне сказала матушка Альбертина. Я не хотела становиться медсестрой, не потому, что мне был неприятен вид крови, а потому, что меня раздражали больные люди. Я не хотела становиться секретаршей, так как они должны быть на побегушках у босса. А что будет, если ты окажешься умнее своего начальника? Работа секретарши – это рабство.
   Отношение к работе учителем у меня было самое позитивное. Я обожала книги. Я любила учиться. Мне очень нравилось ощущение «Эврика!», когда ты наконец-то что-то поняла или решила сложную задачу. Потом, в классной комнате ты сам себе командир. Может быть, смысл моей жизни был в том, чтобы стать учительницей?
   Я постепенно начала свыкаться с этой мыслью, которая мне очень нравилась с самого начала. Неожиданно одна из сестер сообщила, что матушка Альбертина снова хочет меня видеть.

   Матушка Альбертина сидела за столом в своем кабинете. Ее лицо было необыкновенно серьезным, таким серьезным, каким я его еще не видела, и от этого у меня появилось плохое предчувствие. «Я должна сообщить тебе не самые приятные новости», – сказала она.
   Папа оплатил половину стоимости моего образования в начале года. Когда школа выслала ему документ на оплату второго полугодия, он прислал письмо, в котором извещал, что в связи с изменением обстоятельств он не в состоянии найти необходимую сумму.
   «Мне очень жаль, но тебе придется отправиться домой», – сказала матушка Альбертина.
   «Но мне здесь нравится, и я не хочу домой».
   «Я это прекрасно понимаю, но решение уже принято».
   Матушка сообщила, что тщательно обдумала этот вопрос и обсудила его с попечителями, которые не придерживались мнения о том, что школа ведется на благотворительных началах. Если родители обязуются платить за образование, как в случае с моим отцом, школе были необходимы обещанные средства для оплаты расходов, выдачи стипендий, а также поддержки церковных миссий, которые работают в индейских резервациях.
   «Я могу начать работать», – сказала я.
   «Когда?»
   «Я найду время».
   «Весь твой день полностью занят. И занять его – это наша обязанность».
   Матушка Альбертина сказала, что есть выход. Я могла стать монахиней. Если я присоединюсь к ордену Сестер Святого Лоретто, то церковь оплатит мое образование. Но для этого надо вначале полгода провести послушницей в Калифорнии, а потом жить не в общежитии, а в монастыре. Фактически это означает то, что я стану невестой Христовой и полностью подчинюсь дисциплине ордена.
   «Ты подумала о своем призвании?» – спросила меня матушка Альбертина.
   Я выдержала паузу и не ответила ей сразу. Если честно, то я не чувствовала энтузиазма при мысли о том, что стану монахиней. Я прекрасно понимала, что сильно обязана Богу за то, что он пощадил мою жизнь во время торнадо, но была уверена, что вернуть этот долг можно и каким-то другим, более гуманным способом.
   «Можно подумать до утра?» – спросила я.
   «Нужно подумать до утра, – ответила матушка Альбертина, и потом добавила: – Обычно в таких случаях я говорю всем девушкам, что, если у вас нет полной уверенности, ничего хорошего из этого не получится».

   Я, конечно, очень хотела остаться в школе, но на самом деле мне не требовалась ночь размышлений, чтобы понять, что я не собираюсь идти в монахини. И не только потому, что монахиням редко приходится кататься верхом. Я не чувствовала, что это мое призвание. Я не была такой божественно спокойной, как все сестры-монахини. Я была большой непоседой. И я не любила, когда мной командуют. И то, что этим командиром мог оказаться папа римский, ситуацию не меняло.
   Отец очень меня расстроил. Он не просто взял и перестал платить, как обещал, у него даже не хватило смелости сказать это монахиням в лицо, поэтому он не приехал для того, чтобы меня забрать, а прислал телеграмму, чтобы я вернулась домой на перекладных.
   Одетая в свое «мирское» платье, крашенное дома буковым орехом, я с чемоданом сидела в общей зале. Неожиданно появилась матушка Альбертина, для того чтобы отвести меня на станцию. Как только я ее увидела, как мои губы задрожали, а глаза наполнились слезами.
   «И не думай начинать себя жалеть, – заявила она. – Поверь, тебе повезло гораздо больше, чем многим девушкам. Господь дал тебе способность не сдаваться и побороть такие сложности, как эта».
   Идя по пыльным улицам до станции, я думала только о том, что потеряла свой единственный шанс получить образование, что сейчас возвращаюсь на ранчо Кейси, на котором и проведу всю жизнь, работая в то время, как папа пишет биографию безумного Билли Кида, а мама сидит в шезлонге и вяло обмахивается веером. Кажется, что матушка Альбертина поняла, о чем я думаю. Перед тем как я села в дилижанс, она взяла меня за руку и сказала: «Когда Господь закрывает окно, то Он открывает дверь. Тебе остается только найти эту дверь».

   Когда дилижанс подъехал к Тинни, папа уже сидел в телеге напротив отеля. За ним все место было оккупировано четырьмя огромными собаками. Я вылезла из дилижанса, и папа немного криво улыбнулся и помахал рукой. Водитель скинул с крыши дилижанса мой чемодан, и я потащила его к папиной телеге. Папа слез с козел и попытался меня обнять, но я отстранила его руки.
   «Ну, что скажешь про этих красавцев?» – спросил папа.
   Собаки были черными, и шерсть их блестела. Они сидели и смотрели на происходящее, как помещики из своей усадьбы, и при этом у них жутко текла слюна, которая капала на сиденья. Я никогда в жизни не видела таких крупных собак. Они были настолько большими, что я не могла понять, как засунуть между ними свой чемодан.
   «Что произошло с платой за обучение?» – спросила я.
   «А, ты про это?»
   Папа объяснил, что купил собак у бридера в Швеции, откуда животных и привезли в Нью-Мексико. Это были настоящие датские доги, собаки, которых держала европейская знать и дворяне. Некогда датские доги принадлежали только королям и были предназначены для охоты на диких кабанов. Папа убедительно вещал о том, что это очень практичные и престижные собаки. И он заверил меня в том, что к западу от Миссисипи ни у кого таких собак не было. Он сообщил, что четыре собаки стоили ему восемьсот долларов, но как только он начнет продавать щенят, он быстро «отобьет» расходы и потом еще прекрасно заработает.
   «Так, значит, ты взял деньги, отложенные на мое образование, и купил этих собак?»
   «Следи за своим тоном, – ответил папа. И потом добавил: – Тебе не надо было ходить в эту школу. Пустая трата денег. Я научу тебя всему, что тебе нужно знать, а мама добавит немного глянца правильного поведения».
   «Так ты и Бастера из школы взял?»
   «Нет. Он – мальчик, и ему нужен диплом, если он хочет чего-то добиться в жизни. – Папа подтолкнул собак и нашел пустое место, куда можно было поставить мой чемодан. – И кроме всего прочего, ты нам нужна на ранчо», – добавил он.
   По дороге к ранчо Кейси говорил в основном папа. Он рассказывал о том, какой у собак чудесный характер, и как его собаки привлекают интерес. Я пропустила мимо ушей его болтовню о финансовых перспективах. Я начала задумываться о том, что покупка собак дала ему повод отказаться платить за мое образование для того, чтобы просто вернуть меня домой. Я задумалась и о том, где же, черт возьми, находится та новая дверь, о которой говорила матушка Альбертина.
   За месяцы моего отсутствия ранчо пришло в запустение. Доски забора кое-где вывалились, в курятнике было не мыто, и пол в сарае надо было срочно подмести.
   Чтобы помочь управляться с делами на ранчо, папа пригласил Захария Клеменса с его женой и дочерью. Эта семья теперь жила в небольшом сарае на границе ранчо. Мама считала, что семья Клеменсов была нам не ровней, потому что они были нищими, как церковные крысы. Они были такими нищими, что вместо занавесок на окнах у них была бумага, а когда они только приехали, и папа подарил им дыню, они оставили косточки для рассады и засолили оставшиеся корки.
   Но мне нравилась семья Клеменсов, и в особенности их дочь Дороти, которая умела работать. Она была молодой и крепкой девушкой с пышными формами. Несмотря на бородавку на подбородке, Дороти была красивой. Она могла освежевать корову, ловить зайцев и занималась огородом, который Клеменсы отгородили на нашей территории. Большую часть времени Дороти проводила около огромного чана, подвешенного над костром. Она варила еду, мыло, а также стирала и красила одежду для жителей Тинни.
   Папа решил, что датских догов не стоит привязывать и они могут спокойно гулять по территории. Однажды через несколько недель после моего возвращения в нашу дверь постучалась Дороти и сообщила, что собирала орехи-пеканы на границе нашего ранчо и участка нашего соседа старика Пакета и нашла там трупы четырех собак, которых кто-то застрелил. Папа в ярости начал запрягать повозку и поехал поговорить со стариком Пакетом.
   Все мы очень переживали по поводу того, как пройдет этот разговор. Однако говорить о своих страхах не имело смысла, поэтому никто не обсуждал происходящее. В ожидании возвращения папы мы с Дороти решили забраться на ограду и очищать орехи-пеканы от скорлупы. Обычно папа старался не загонять лошадей, но когда он подъехал к ограде на запряженном в повозку мерине, животное было в пене и едва переводило дух.
   Папа рассказал, что старик Пакет не скрывал, что застрелил догов. Пакет говорил, что собаки бегали по его территории за его скотом, и он не хотел, чтобы они завалили одно из его животных. Папа матерился и говорил, что убьет старика Пакета. Он вошел в дом, вышел на улицу с ружьем в руках и снова сел в телегу.
   Мы с Дороти бросились к нему. Я схватила вожжи, но папа продолжал их тянуть, мерин испугался и начал бежать, а Дороти запрыгнула на козлы, поставила телегу на ручной тормоз и отняла у отца ружье. Как я уже говорила, Дороти была сильной девушкой. «Нельзя убивать человека из-за собаки, – сказала она. – Иначе начнется резня и кровная вражда двух семей».
   Дороти рассказала о том, что раньше ее семья жила в Арканзасе. Ее брат играл в карты, начался спор, и ее брат, защищаясь от своего спорщика, застрелил его. Потом брата Дороти застрелил кузен убитого. Этот кузен боялся, что отец Дороти будет мстить за смерть сына, и решил его убить. Поэтому их семья бросила свой дом и уехала в Нью-Мексико.
   «Мой брат погиб, и у нас нет денег, – сказала Дороти, – и все из-за того, что люди не смогли сдержаться во время дурацкого карточного спора».
   Я вспомнила о том, как в свое время Лупе спрятала оружие, когда папа разозлился на жестянщика, а также о том, что никто не остановил убийцу отца папы, который застрелил моего деда из-за восьми долларов. И я об этом папе напомнила.
   В конце концов, папа немного успокоился. Через несколько дней он поехал в город и подал в суд на старика Пакета. Потом папа начал готовиться к суду. Он детально описывал свои требования, копался в законах, взял у ветеринара справку о стоимости датских догов и строчил письма политикам, с которыми переписывался уже много лет, с просьбой написать ему для суда письма, поддерживающие его требования. Папа решил, что выступать в суде за него буду я. Он заставил меня заучить написанную им речь, а также потратил массу времени на подготовку опроса Дороти, которая должна была выступать в качестве свидетеля по делу с рассказом о том, как она обнаружила убитых собак.

   В день суда мы рано встали, позавтракали и забрались в телегу. Когда судья округа слушал дела в Тинни, он проводил судебные заседания в лобби отеля, сидя в кресле с высокой спинкой за небольшим столом. Истцы и ответчики стояли, подпирая стены лобби, терпеливо ожидая своей очереди.
   Судья был худым, как шпала, человеком, одетым в пиджак с вельветовым воротником с ковбойским веревочным галстуком. Пытливым взором он смотрел на окружающих из-под кустистых бровей и всем своим видом показывал, что не потерпит, если ему начнут морочить голову. Заместитель шерифа вызывал стороны, судья заслушивал каждую из них и незамедлительно принимал решение, отсекая все дальнейшие споры.
   В лобби отеля стояли старик Пакет и двое его сыновей. Пакет был невысокого роста с кожей цвета вяленого мяса. Он не стриг ногти на больших пальцах рук, чтобы открывать нужные ему вещи. Дабы продемонстрировать, что он находится в присутственном месте, он застегнул пуговицу на воротнике своей застиранной рубахи.
   Наше дело слушали ближе к концу. Я очень нервничала перед предстоящим выступлением, к которому меня долго готовил папа и во время которого я должна была зачитать его речь.
   «Датские доги – это древняя и благородная порода собак», – начала я.
   «Я не в школе на чертовом уроке истории, – оборвал меня судья. – Просто скажи мне, почему ты здесь оказалась».
   Я объяснила, что папа выписал из Швеции собак, потому что хотел заняться их разведением, и мы нашли их трупы в роще орехов-пеканов на границе нашего ранчо и участка Пакетов.
   «Я хочу вызвать первого свидетеля», – начала было я, но судья меня снова прервал.
   «Ты застрелил собак?» – прямо спросил он старика Пакета.
   «Еще бы».
   «Почему?»
   «Они находились на моей земле и гонялись за скотом. Издалека мне показалось, что они волки».
   Папа начал спорить, но судья его заткнул.
   «Сэр, я не понимаю, что вы говорите, к тому же это не имеет никакого значения, – заявил судья. – В краях, где разводят скот, не стоит держать собак, которые по размеру больше волков».
   Потом судья повернулся к старику Пакету: «Но это были ценные животные, за которых их хозяину причитается компенсация. Если у тебя нет наличных, ты можешь расплатиться рогатым скотом или лошадьми».
   На этом дело было закрыто.
   Через несколько дней после суда к нашему дому подъехал старик Пакет. С ним было несколько связанных между собой лошадей. Папа все еще на него злился и отказался выходить из дома, поэтому встречать старика Пакета, который заводил лошадей в наше стойло, вышла я.
   «Вот то, что с меня причитается по решению судьи, мисс», – сказал он.
   Еще до того, как старик Пакет застрелил датских догов, у нас с ним были свои разногласия. Подобно большинству обитателей Рио Хондо, он делал все, чтобы свести концы с концами и выжить. Если для этого надо было незаметно оттяпать кусок соседской земли или, по крайней мере, некоторое время пасти на чужой земле свой скот, или отвести ручей на территорию соседа, он делал это, не задумываясь. Папа называл его «грязным фермером», а я считала, что он просто непорядочный человек, который считал, что иногда проще что-то сделать, не спрашивая разрешения, а потом горячо оспаривать претензии (если, конечно, до этого дойдет дело), после чего можно и извиниться.
   «Компенсация принята», – сказала я и пожала ему руку. В отличие от отца, я не видела смысла в том, чтобы помнить дурное и дуться на соседа-обидчика. В жизни бывают ситуации, когда придется попросить соседей о помощи, и заранее никогда не знаешь, когда это может случиться.
   Старик Пакет передал мне бумагу, на которой была написана стоимость каждой из лошадей, после чего вежливо приподнял шляпу. «Из тебя получится отличный адвокат», – сказал он и укатил восвояси.
   Папа вышел во двор после того, как старик Пакет уехал. Он осмотрел лошадей и презрительно фыркнул после того, как я дала ему бумагу Пакета, на которой была обозначена их стоимость. «Ни одна из этих кляч не стоит больше двадцати долларов», – заявил он.
   Папа был совершенно прав. Смета Пакета была сильно завышена. В общей сложности он привел восемь лошадей – низкорослых маленьких мустангов. Таких мустангов ковбои ловили, после чего объезжали их максимум день или два. Такие мустанги плохо слушались и не были привычны к седлу. Я решила, что этих лошадей поймали сыновья Пакета. Жеребцы не были кастрированными. Все лошади были нечесаными, а их копыта были щербатыми и в ужасном состоянии. В гривах и в хвостах лошадей застряли репейники. Лошади были испуганными, смотрели на нас нервно и с большим подозрением. Вне всякого сомнения, они думали о том, какую гадость подкинет им судьба в виде новых хозяев.
   Проблема с необъезженными лошадями заключалась в том, что они не были приручены. Ковбои ловили таких лошадей и управляли ими при помощи страха. Они жестоко с ними обращались и гордились тем, что, несмотря на то что лошадь пытается их скинуть, они остаются в седле. Так как лошади не были объезженными, они всего боялись и ненавидели людей. Нередко ковбои, которые объезжали лошадей, бросали их в степи. Выжить на воле полуприрученной лошади очень сложно, потому что, живя с людьми, они утрачивали инстинкты и привычки дикого животного. Однако я поняла, что эти лошади не глупые, и если ими заняться и правильно воспитать, они могут превратиться в полезных животных.
   Я обратила внимание на одну из кобылиц. Мне всегда нравились кобылицы. Они были не такими своенравными, как жеребцы, и в них было больше огня и жизни, чем в обычном кастрированном мерине. Кобылица, на которую я обратила внимание, не отличалась от остальных лошадей, но мне показалось, что она не такая испуганная, как остальные. Кобылица, в свою очередь, внимательно следила за мной, словно пытаясь меня понять. Я взяла лассо, поймала ее и отвела в сторону от остальных лошадей. Потом я медленно начала к ней подходить, при этом, как советовал отец, глядя в землю, чтобы копытное не приняло меня за хищника.
   Кобылица стояла, не шевелясь. Я медленно подошла к ней, медленно подняла руку и почесала ее за ухом. Потом я положила руку на ее морду. Она не дернулась и не отпрянула, как повело бы себя большинство необъезженных лошадей. Я поняла, что из нее может получиться что-то хорошее, хотя она и не была самой красивой лошадью на свете. Она была смешанной бело-коричнево-черной масти, но я увидела в ее глазах ум. Значит, она будет думать, а не реагировать непредсказуемо на происходящее. Я всегда считала, что в лошади ум гораздо важнее красоты.
   «Бери себе ее, – сказал папа. – Как ты, кстати, ее назовешь?»
   Я внимательно посмотрела на лошадь. Фермеры любят простые имена. Скоту мы никогда не давали имен, потому что бессмысленно давать корове имя, если собираешься ее съесть или отправить на скотобойню. Если у кошки были на ногах «чулки», мы называли ее Чулок, если собака была рыжей, то и имя у нее было Рыжик, а если лошадь скакала, как вихрь, то ее так и называли – Вихрь.
   «Я назову ее Пятнистая», – сказала я.
   В тот вечер мама сказала мне: «Я хотела, чтобы ты закончила образование, но твой отец пожелал купить собак. Теперь собак нет, и остались одни бесполезные необъезженные лошади».
   Я старалась не думать о прошлом. Деньги исчезли, в школе сестер Лоретто меня никто не ждал. Я имела то, что имела, и хотела понять, как мне из этой ситуации выбраться.
   На следующий день надо было кастрировать новых жеребцов. Если мы хотели получить от них выгоду, надо было превращать их в рабочих лошадей. Кастрировать коней – дело малоприятное, и в нем участвовала я, Дороти и Захари со своей женой Эли, которая была более миниатюрной, чем ее дочь, но такой же сильной. Мы поймали жеребцов, повалили на землю, перевернули вверх животом, привязали к каждой ноге веревку. Апачи связывал задние ноги жеребцам и привязывал к животу, а папа надевал им на голову мешок. Потом Апачи наклонялся над лошадью, сначала работая ножом мясника, а потом и обычным ножом. Брызги крови летели во все стороны, жеребец неистово ржал, лягался и пукал, изгибая спину.
   Впрочем, вся операция проходила быстро. После того, как жеребца развязывали, он вставал на ноги и, пошатываясь, делал первые несколько шагов. Я выводила жеребцов из загона, они глубоко вздыхали, но потом опускали морду в высокую траву, и начинали есть, как ни в чем не бывало.
   «Словно ничего и не потеряли», – заметил Захари, глядя на кастрированных лошадей.
   «Ну а сейчас перейдем к старику Пакету», – пошутил папа.
   Все рассмеялись.

   Я хотела нормально объездить и приучить Пятнистую к седлу. Она оказалась действительно умной и сообразительной лошадью, очень быстро привыкла к удилам и двигалась в нужную сторону при малейшем прикосновении моей пятки к ее боку. Через пару месяцев Пятнистая стала помогать собирать и загонять в загоны скот. К осени ее обучение было закончено. Я сказала маме с папой, что хочу пойти наняться на большое ранчо Франклинов, находящееся в другом конце долины, но родители наотрез отказались дать мне свое разрешение, и сказали, что Франклины вряд ли меня наймут. Тогда я вместе с Пятнистой начала участвовать в любительских скачках. Иногда я возвращалась домой с выигрышем.
   Следующим летом из школы вернулся Бастер, который окончил восемь классов. Родители говорили о том, что ему надо будет продолжить образование, как только у них появятся деньги. В те времена на западе страны большинство детей не оканчивали и восьми классов школы. Бастер проучился дольше, чем многие его сверстники, и не считал нужным корпеть над учебниками. Он знал математику, умел читать и писать. Этого было вполне достаточно для того, чтобы управлять ранчо. Бастер вообще полагал, что не стоит забивать голову лишними знаниями.
   Через некоторое время после его возвращения стало ясно, что у него шашни с Дороти. Мне их отношения казались несколько странными, потому что она была на несколько лет его старше, а у него еще и борода не росла. Мама была в ужасе, когда обо всем этом узнала, но я подумала, что Бастеру повезло. Брат не производил впечатления целеустремленного человека, поэтому, чтобы успешно управлять ранчо, ему была нужна работящая жена. Такая, как Дороти.
   Однажды в июле я приехала на Пятнистой в Тинни для того, чтобы прикупить продуктов и забрать почту. К своему величайшему удивлению, я обнаружила на почте адресованное мне письмо. Это было первое письмо, которое лично мне написали, и оно меня ужасно заинтриговало. Это было письмо от матушки Альбертины, и я села прочитать его прямо на крыльце магазина.
   Матушка Альбертина писала, что вспоминает обо мне и продолжает верить в то, что из меня получится прекрасная учительница. Она писала, что, по ее мнению, моего образования вполне хватит для того, чтобы я стала учительницей. Она сообщала, что из-за начавшейся в Европе войны в стране не хватает учителей, в особенности в отдаленных районах США. Если я смогу сдать государственный экзамен, который проводят в Санта-Фе, то я могу рассчитывать на место, даже несмотря на то что мне всего пятнадцать лет и у меня нет диплома об окончании школы. Матушка предостерегала меня, что экзамен трудный, и особенно сложным является его математическая часть.
   Я пришла в такое возбуждение, что была готова пуститься галопом назад к дому, но вместо этого пустила Пятнистую легкой иноходью и думала о том, что эта возможность открывает мне ту самую дверь, о которой говорила матушка Альбертина.
   Мама с папой восприняли эту идею в штыки. Мама считала, что мне лучше остаться в долине, потому что здесь у меня, как у дочери крупного землевладельца, были хорошие шансы найти мужа. Одной, без поддержки и связей семьи мне будет гораздо сложнее. Папа так и сыпал доводами, почему мне следовало остаться на ранчо: я была слишком молода, вся эта затея была очень опасной, работать с лошадьми гораздо интереснее, чем заставлять детей зубрить алфавит. Да и вообще, какая радость сидеть в душном классе, когда можно жить на вольном воздухе ранчо?
   Папа проговорил все свои веские доводы, а потом вывел меня на крыльцо. «На самом деле ты мне здесь нужна», – признался он.
   Я знала, что услышу этот аргумент. «Пап, это ранчо никогда не будет моим, потому что его получит Бастер. Если он женится на Дороти, тебе уже будет не нужна моя помощь».
   Папа задумался, глядя вдаль. Все вокруг было зеленым после недавних дождей.
   «Пап, мне надо пробиться и устроить свою жизнь. Ты же всегда говорил, что я должна найти свое призвание в этой жизни».
   Папа с минуту молчал. Наконец он произнес: «Ладно, черт побери. По крайней мере, тебе ничто не мешает попробовать сдать этот чертов экзамен».

   Экзамен оказался гораздо проще, чем я ожидала. В основном в экзаменационном тесте были вопросы по американской истории, дробям и определениям слов. Через несколько недель после экзамена я приехала с ранчо, и Бастер передал мне письмо, которое за меня получил на почте. Все собрались вокруг меня, чтобы узнать, что в письме было написано.
   Я успешно сдала экзамен. Более того, мне предлагали работу учительницей в северной Аризоне. Я закричала от радости и начала прыгать по комнате, размахивая письмом.
   «О, боже!» – вымолвила мама.
   Бастер и Хелен меня обняли. Я повернулась к папе.
   «Кажется, судьба сдала тебе карту, – заявил папа. – Так что теперь тебе надо играть».

   Школа, где я получила работу, находилась в местечке Ред Лейк в Аризоне, расположенном в 750 километрах к западу от нас. Добраться до школы я могла на Пятнистой. Я решила не брать с собой много вещей и захватить зубную щетку, смену белья, приличное платье, расческу, фляжку и пару одеял. У меня были деньги, которые я выиграла на скачках, поэтому я могла покупать еду и продукты по пути. Расстояния между городами в Нью-Мексико и Аризоне можно было проехать в седле за день.
   Я рассчитала, что все путешествие займет у меня четыре недели, если я буду проезжать в день по 40–45 километров и время от времени давать Пятнистой день отдыха. Главное во время такого длинного путешествия – не загнать и не потерять лошадь.
   Мама ужасно волновалась по поводу того, как пятнадцатилетняя девочка будет одна путешествовать по пустыне, хотя я была достаточно высокой для своего возраста, сильной и сказала ей, что буду прятать волосы под шляпу и говорить низким голосом. На всякий случай папа выдал мне шестизарядный револьвер с инкрустированной перламутром рукояткой. Я была твердо убеждена в том, что путешествие длиной в 750 км – это всего лишь несколько 9-километровых перегонов до Тинни. В любом случае надо делать то, что тебе нужно сделать.

   Я отправилась в путь ранним утром в начале августа. Дороти пришла к нам с утра, чтобы приготовить маисовых лепешек на завтрак. Несколько лепешек она завернула в вощеную бумагу для того, чтобы я взяла их с собой. Мама, папа, Бастер, Хелен и я сидели за длинным деревянным столом, передавая друг другу тарелку с лепешками и жестяной чайник с чаем.
   «Мы тебя когда-нибудь еще увидим?» – спросила Хелен.
   «Конечно», – ответила я.
   «Когда?»
   Я об этом не думала и поняла, что даже не хочу думать.
   «Не знаю», – ответила я.
   «Она точно вернется, – заверил всех папа. – Она соскучится по жизни на ранчо. У нее кровь дрессировщицы лошадей».
   После завтрака я завела Пятнистую в сарай и стала затягивать на ней седло. Папа поплелся за мной следом и начал мучить советами о том, что надо надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, не занимать, но и не давать в долг, не киснуть и не кукситься, держать нос выше, а порох – сухим, и если стрелять, то всегда первой. Его буквально несло, и он не мог остановиться.
   «Пап, у меня все будет в порядке, – заверила его я. – И у тебя все будет нормально».
   «Да, конечно».
   Я запрыгнула в седло и подъехала к дому. Серое небо постепенно становилось синим, и воздух начинал нагреваться.
   «Будет жаркий день», – подумала я.
   Все, кроме мамы, стояли на крыльце. Впрочем, я заметила, что мама смотрит на меня из окна спальни. Я всем помахала и развернула Пятнистую в сторону от дома.

III. Обещания


   Лили Кейси и Пятнистая

   Грунтовая дорога на запад от Тинни была раньше индейской тропой, которая постепенно расширилась от того, что по ней начали ездить верхом и на повозках. Эта дорога шла вдоль реки Рио Хондо, у подножия уходящих к северу гор Кэптэн и расположенной поблизости резервации Мескалеро индейцев апачи. Места на юге штата Нью-Мексико были живописными. Кругом росли кедровые рощи. Иногда я замечала на берегу реки спускающуюся по склону антилопу, иногда по пути мне попадался пасущийся скот. Раз или два в день нам с Пятнистой встречался ковбой на худой лошади или повозка с мексиканцами. Я всем кивала, перебрасывалась парой слов, но держалась на расстоянии.
   Когда солнце поднималось высоко и становилось жарко, я находила место в тени у реки, где Пятнистая могла пощипать травы. Мне и самой требовался отдых для того, чтобы не потерять внимание и концентрацию. Лошадь, идущая шагом, может попасть в опасную ситуацию точно так же, как и лошадь, скачущая галопом, потому что, если тебя укачает, ты можешь начать клевать носом и не заметишь лежащую на дороге гадюку, которая испугает твою лошадь.
   Когда жара начинала спадать, мы снова трогались в путь и не останавливались до наступления ночи. Я разводила огонь, ела бисквиты и вяленое мясо, заворачивалась в одеяло и засыпала под далекий вой койотов.
   Каждый городок, который я проезжала, обычно представлял собой несколько сараев и домов из необожженного кирпича и сопровождался небольшой церквушкой. Я покупала в городке еду на следующий день путешествия и обязательно заводила разговор с владельцем магазина о том, какая дорога ждет меня впереди. Каменистая? Не шалят ли поблизости разбойники? Где лучше всего остановиться на привал и напоить лошадь?
   Владельцы магазинов чаще всего были только рады возможности поболтать и показать свои экспертные знания местной географии и жизни. Они давали мне советы и рисовали карты на пакетах, в которые заворачивали мои покупки. В таких магазинчиках я не встречала покупателей. На полках собирали пыль банки с консервированными персиками и какими-то таинственными снадобьями. Оплатив покупку, я неизменно спрашивала владельца магазина: «Сколько покупателей у тебя было сегодня?»
   «Ты первая на этой неделе, – часто отвечали владельцы магазинов, – но, с другой стороны, сегодня еще только среда».

   От Хондо я доехала до Линкольна, потом до Кэптэна, потом до Карризозо, после чего дорога вышла из предгорий и пошла по выжженной плоской и пустынной равнине под названием Мальпаис. Я направилась на север, слева от меня из пустыни вздымалась большая гора Чупадера Месса. Я добралась до городишка под названием Лос-Лунас на реке Рио-Гранде. В тех местах река не была широкой, и через нее меня переправила на плоту девочка из племени зуни. Она тянула за веревку, перекинутую с одного берега на другой.
   К западу от реки располагалось несколько индейских резерваций, и однажды я встретила по пути женщину полукровку навахо на ослике. Она казалась ненамного старше меня. На ее голове была надета ковбойская шляпа, из которой выбивались ее непослушные черные волосы, словно содержимое из порванного матраса. Мы ехали в одну сторону и решили продолжить путь вместе. Она представилась Присциллой Лузфут. Она объяснила, что ее мать отдала ее в семью поселенцев в обмен на двух мулов, но белые поселенцы относились к ней хуже, чем к скотине, поэтому она убежала и теперь зарабатывала сбором и продажей лечебных трав.
   В ту ночь мы разбили лагерь в роще можжевельника у дороги. Я вынула из седельной сумки кукурузной муки, а Присцилла достала завернутый в листья свиной шпик. Она смешала шпик с мукой, добавила соли из кожаного кисета, налепила индейских лепешек и поджарила их на лежащем в углях плоском камне.
   Большинство индейцев навахо неразговорчивы, но Присцилла болтала, не закрывая рта. Мы сидели у затухающего костра и облизывали пальцы. Присцилла завела разговор о том, что мы так хорошо ладим, что можем работать командой, и нам, вероятно, стоит и дальше продолжить свой путь вместе. Она обещала научить меня находить целебные травы.
   Через некоторое время мы легли спать. Ночью я неожиданно проснулась. Я осмотрелась кругом и увидела, что Присцилла копается в моих седельных сумках.
   Револьвер с перламутровой рукояткой был у меня за голенищем. Я быстро вынула оружие и направила его на Присциллу так, чтобы она в лунном свете могла рассмотреть, что я держу в руках.
   «У меня нет ничего ценного», – сказала я.
   «Это я уже поняла, – ответила Присцилла, – но все равно решила проверить».
   «Ты что-то говорила о том, что мы хорошо ладим».
   «Мы можем с тобой ладить, если ты не будешь на меня обижаться. Понимаешь, у меня в жизни мало появляется возможностей, поэтому, когда жизнь дает шанс, я стараюсь им воспользоваться».
   Я прекрасно понимала, о чем она говорит, но не собиралась рисковать и снова ложиться спать, чтобы проснуться одной без Присциллы и своей лошади. Я встала и скатала свое одеяло. «Ты остаешься здесь», – сказала я ей.
   «Конечно».
   Луна светила достаточно ярко для того, чтобы разобрать дорогу. Я оседлала Пятнистую, и продолжила путь в полном одиночестве.

   Я пересекла границу штата Аризона в месте под названием Крашеные скалы (Painted cliffs), где посреди пустыни стоят скалы из красного песчаника. Через десять дней я приехала в город Флагстафф. В городе я увидела рекламу отеля с настоящей ванной, и хотя мне очень хотелось помыться, потому что от меня уже пахло, я решила этого не делать и через два дня прибыла в Ред Лейк.
   В общей сложности я провела в дороге 28 дней: на палящем солнце и ночуя под открытым небом. Я очень устала и была покрыта грязью с ног до головы. Я похудела, а моя одежда висела на мне мешком. Когда я посмотрелась в зеркало, то обратила внимание, что мое лицо стало жестче. Кожа стала темнее и вокруг глаз я заметила начало маленьких морщинок. Но я успешно добралась до цели и вошла в эту чертову «дверь».

   Ред Лейк – это небольшое поселение, расположенное на высоком плато в 45 километрах к югу от Гранд Каньона. Город был окружен огромными ранчо, которые простирались на запад и на восток на много километров, от чего казалось, что ты находишься в одной из самых высоких точек в мире. В этих местах было больше зелени, чем в других частях Аризоны, которые мне пришлось повидать. Трава была такой высокой, что доходила до живота коня. Вот уже много лет в этих местах пасли скот, но не так давно в Ред Лейк начали переезжать фермеры со своими плугами и скотом в надежде на то, что землю можно распахать, засеять и снимать с нее обильные урожаи, не зря такой высокой была здесь трава. Фермеры приехали сюда со своими семьями и детьми, которым надо было ходить в школу.
   Вскоре после моего приезда в Ред Лейк из Флагстаффа приехал школьный инспектор округа мистер Макинтош. Это был невысокий человечек с таким узким лицом, что можно было бы подумать, что он – рыба. На его голове красовалась шляпа-федора, а белый накрахмаленный воротничок плотно обхватывал шею. Мистер Макинтош объяснил, что из-за войны мужчины уходят в армию, а женщины из сельской местности переезжают в города, чтобы получить высокооплачиваемую работу, которую раньше делали мужчины. Несмотря на то что в сельских районах всегда был недостаток учителей, его руководство хотело, чтобы учителями становились только люди с образованием в восемь классов и дипломом преподавателя. У меня не было ни того, ни другого. Поэтому я буду преподавать в Ред Лейк до тех пор, пока они не подыщут квалифицированного сотрудника, после чего меня отправят в другую школу.
   «Не волнуйся, – заверил меня школьный инспектор Макинтош, – тебе мы всегда найдем местечко».

   Школа в Ред Лейк представляла собой одну комнату, в углу которой находилась печка, стоял стол для учителя, несколько скамеек для учеников и висела черная доска. Эта доска меня очень порадовала, потому что во многих школах и ее не было. Правда, многие школы выделяли своим учителям квартиру или комнату, но в Ред Лейк такой роскоши не предвиделось, поэтому спать мне пришлось на полу на моих походных одеялах.
   Несмотря на это моя работа мне очень нравилась. Школьный инспектор округа мистер Макинтош редко заезжал в Ред Лейк, поэтому мне была предоставлена полная свобода учить как я хочу и тому, чему пожелаю. У меня было пятнадцать учеников разного возраста и очень разных способностей. Мне не надо было зазывать их в школу и следить за посещаемостью, потому что родители хотели, чтобы их дети ходили в школу. Родители сами привели детей в школу в первый день занятий и следили за тем, чтобы их чада не пропускали уроки.
   Большинство детей родились на востоке страны, но некоторые приехали совсем издалека, например, из Норвегии. Девочки ходили в выцветших полосатых платьях до пола, а мальчики были стрижены под горшок. В теплую погоду все дети ходили босиком. Некоторые из семей моих учеников были беднее нищих. Однажды я остановилась у дома одного из моих учеников из семьи индейцев и увидела, что во дворе они варят в чане баранину, в которой я заметила много червей.
   «Поосторожнее с мясом, – предупредила я их, – в нем много червей».
   «Верно, – ответила мне мать семейства, – а черви тоже мясо».
   Учебников у нас не было, поэтому занимались мы по всему, что ученики приносили из дома: библиям, отрывным календарям, письмам, каталогам с рекламой семян. Когда наступила зима, отец одного из моих учеников подарил мне шубу из меха убитых им койотов. Я вела в этой шубе уроки, потому что мой стол стоял далеко от печки, вокруг которой сбивались дети. Матери учеников регулярно угощали меня пирогами и рагу, а также приглашали на обеды по воскресеньям, предварительно накрыв стол белой скатертью из уважения к учительнице. В конце каждого месяца я получала зарплатный чек у клерка в мэрии.

   Где-то в середине учебного года школьный инспектор мистер Макинтош нашел для школы в Ред Лейк учителя с дипломом, и меня отправили в другой городишко под названием Кау Спрингс. Следующие три года мы с Пятнистой переезжали из одного города в другой. Мы были в городках Лепп, Хэппи Джек, Грисвуд и Вайд Руин. Я нигде не пускала корни, не задерживалась надолго и ни с кем не сдружилась. Во всех школах я умела поддерживать дисциплину, и если маленькие негодники меня не слушались, то я била их по костяшкам рук линейкой. Я учила их тому, что им пригодится в жизни, и знала, что сильно им помогаю. Я ни разу не встретила ребенка, которого нельзя было научить. У каждого что-то хорошо получалось. Надо было лишь узнать, в чем его преимущество, и использовать для того, чтобы научить ребенка всему остальному. Мне нравилась моя работа. Я знала, что делаю свое дело, могла ночью спать спокойно, а когда просыпалась, то радостно встречала новый день.
   Потом закончилась война. Однажды вскоре после того, как мне исполнилось 18 лет, приехал мистер Макинтош и сообщил мне, что солдаты возвращаются домой, и женщин в городах увольняют, освобождая места ветеранам войны. Многие из этих женщин имеют дипломы учителя, и им нужна работа. Кроме того, некоторые из солдат тоже работали учителями. Макинтош сказал, что слышал много лестных отзывов о моей работе, но я так и не окончила восемь классов и не имела диплома преподавателя, а штат Аризона должен в первую очередь трудоустроить граждан, которые сражались за нашу страну.
   «Значит, меня увольняют?» – спросила я.
   «К сожалению, твои услуги нам больше не понадобятся».
   Я молча уставилась на рыбу-инспектора. Я подозревала, что подобное может рано или поздно случиться, но все равно чувствовала, словно у меня земля ушла из-под ног. Я знала, что была хорошей учительницей. Я любила эту работу, и мне даже нравилось путешествовать из одного богом забытого места в другое, где некому было преподавать. Я прекрасно понимала, что мы обязаны помочь возвращающимся домой солдатам. Но в то же время я не дурака валяла, а учила этих диких и необразованных детей и поэтому чувствовала несправедливость в словах человека-рыбы о том, что у меня не хватает квалификации делать то, чем я занималась последние четыре года.
   Инспектор Макинтош, судя по всему, прекрасно понял мои мысли. «Ты сильная и молодая девушка, – сказал он. – Найди себе мужа, например, одного из возвращающихся с фронта солдат, и все в твоей жизни будет в порядке».
   Казалось, что возвращение на ранчо Кейси заняло в два раза меньше времени, чем путешествие в Ред Лейк. Наверное, это всегда так, когда едешь домой по уже знакомой местности. Единственное приключение, которое со мной произошло, была встреча с гремучей змеей, которая ночью забралась под лежащее на земле седло. Но я даже не успела достать пистолет, как змея стремительно уползла, устрашающе гремя своей погремушкой. Еще я впервые в жизни увидела самолет. Мы с Пятнистой двигались на запад в районе руин Хомолови, бывшим когда-то поселением предков племени индейцев хопи, как я вдруг услышала в небе звук мотора. Я посмотрела вверх и увидела красный биплан, летевший на восток всего в паре сотен метров над землей.
   Пятнистая начала волноваться от странного звука, но я заставила ее стоять смирно, сняла шляпу и помахала приближающемуся аэроплану. Пилот в ответ покачал крыльями, а пролетая над нами, высунулся из кабины и помахал рукой. Я пустила Пятнистую галопом за улетающим самолетом, громко крича и размахивая шляпой. Я даже не знаю, что и зачем я кричала, настолько была тогда возбуждена.
   Я никогда в жизни не видела такой диковины, как самолет. Мне было удивительно, что он не падает с неба, и тогда у меня возник момент «Эврика!» Я поняла, что означает слово «самолет». В буквальном смысле это значит объект, который сам летит по воздуху.
   Эх, как мне хотелось поделиться своим наблюдением с учениками. Но учеников у меня не было, и делиться своими мыслями было не с кем.
   Я не была дома четыре года, потому что путешествие на ранчо Кейси было очень долгим. Говорят, когда возвращаешься туда, где ты вырос, все кажется меньше. Именно такие чувства я и испытала, когда доехала до ранчо. Не знаю, чем объясняется этот феномен памяти – тем, что я сама выросла, или тем, что в воспоминаниях все предметы и события кажутся больше, чем в действительности. А может быть, благодаря всему вместе.
   Во время своего отсутствия я регулярно, раз в неделю, писала домой письма и получала в ответ длинные письма от папы, который многословно излагал свое мнение о политических событиях, но мало рассказывал о происходящем на ранчо. Если честно, я немного волновалась о том, как на ранчо идут дела. Однако внешне все было в порядке: дома побелены, ограда в порядке, у дома появилась новая пристройка, а огромная поленница колотых дров была аккуратно сложена на крыльце под навесом. Перед крыльцом появилась клумба, на которой росли подсолнухи и мальва.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →