Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ньютон однажды сварил карманные часы, держа в руках яйцо и поглядывая на него.

Еще   [X]

 0 

Две тысячи лет до нашей эры. Эпоха Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Тутанхамона и Рамзеса (Бибб Джеффри)

Томас Джеффри Бибб много лет был одним из руководителей ряда экспедиций в районе Персидского залива, исследуя доисторические поселения. В своей книге он показывает все важнейшие события второго тысячелетия до н. э., происшедшие не только в Египте, на Крите, в Малой Азии и Месопотамии, где были высокоразвитые цивилизации, но и на севере Европы, в русских степях и среди торгового люда и моряков. Автор подчеркивает важность повседневной жизни описываемого времени – века торговли и мира. Другая тема книги – натиск диких всадников перенаселенных степей юга нынешней России на земледельцев Европы и на цивилизации Востока.

Год издания: 2011

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Две тысячи лет до нашей эры. Эпоха Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Тутанхамона и Рамзеса» также читают:

Предпросмотр книги «Две тысячи лет до нашей эры. Эпоха Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Тутанхамона и Рамзеса»

Две тысячи лет до нашей эры. Эпоха Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Тутанхамона и Рамзеса

   Томас Джеффри Бибб много лет был одним из руководителей ряда экспедиций в районе Персидского залива, исследуя доисторические поселения. В своей книге он показывает все важнейшие события второго тысячелетия до н. э., происшедшие не только в Египте, на Крите, в Малой Азии и Месопотамии, где были высокоразвитые цивилизации, но и на севере Европы, в русских степях и среди торгового люда и моряков. Автор подчеркивает важность повседневной жизни описываемого времени – века торговли и мира. Другая тема книги – натиск диких всадников перенаселенных степей юга нынешней России на земледельцев Европы и на цивилизации Востока.


Джеффри Бибб Две тысячи лет до нашей эры. Эпоха Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Тутанхамона и Рамзеса

   Посвящается моей матери.
   Как это, в сущности, мало – семьдесят лет!
   6 октября 1891—1961

Введение

   На книжных полках исторической литературы довольно долго пустовало место, которое должна была занимать книга, посвященная второму тысячелетию до н. э. Именно в этом тысячелетии произошли хорошо известные события в истории человечества, жили самые знаменитые личности древности. Это период Стонхенджа и гиксосов, минойской и протоиндийской цивилизаций, хеттов, аргонавтов и филистимлян, Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Эхнатона, Тутанхамона и Рамзеса Великого, Моисея и Саула, Самсона и Агамемнона, Тезея и Тиглатпаласара. Эти имена слышали все, однако история этого тысячелетия остается неясной, являясь беспорядочным смешением не связанных между собой фактов.
   Но теперь все изменилось. В течение последних десятилетий мы получили достаточно материалов, чтобы написать связную историю этого «потерянного» тысячелетия. И все же настоящая книга вовсе не является тем самым недостающим фундаментальным историческим трудом. Это всего лишь попытка собрать воедино известные, но разрозненные факты второго тысячелетия до н. э., поместить их, по крайней мере, в четкие хронологические рамки, показать, что, когда и где происходило.
   Мне всегда было сложно воспринимать временные рамки в традиционных исторических трудах. Обычно, если описываемая эпоха охватывает тысячу или более лет, автор легко перескакивает через периоды времени, когда не происходило ничего, по его мнению, важного. Такой подход мне непонятен. Когда историк мимоходом пишет «пятьюдесятью годами позже», мне всегда приходилось остановиться и напомнить себе, что если в предыдущем параграфе мне было двадцать лет, то в следующем стало уже семьдесят. А если бы в предыдущем параграфе мне было пятьдесят, в следующем я бы уже умер. Точно так же, когда два не связанных между собой события происходят в одно время, это обычно не акцентируется. Признаюсь, мне потребовалось довольно много времени, чтобы осознать вполне очевидный факт: такие события, как падение Константинополя (1453) и открытие Америки (1492), произошли в течение одной человеческой жизни. Возможно, для нас это и не слишком важно, но это имело огромное значение для людей, живших тогда. Невозможно дать правильную историческую оценку этих людей, если не использовать ту же меру относительной значимости, что была у них.
   Это в немалой степени вопрос масштаба. Археологи столкнулись с той же проблемой. В своих набросках планов и секций, в фотографиях небольших предметов и архитектурных деталей, а также мест раскопок городов они обычно показывали градуированную шкалу рядом с предметом или зданием. Впоследствии обнаружилось, что это не только не помогает читателю, но даже может ввести в заблуждение. В последнее время археологи стали прибегать к новому методу указания масштаба изображения. На фотографиях мест раскопок обычно видна человеческая фигура с киркой, чтобы было можно соотнести размеры предметов с ростом человека. Мелкие детали чаще всего фотографируются на ладони или между большим и указательным пальцами. «Средний человек» изображается также на сечениях и планах. Человек – не такая точная «шкала», как, к примеру, рулетка, но легче воспринимается. Размер объекта сразу соотносится с привычными вещами.
   Эта книга – попытка ввести такой же инструмент в историю, придать человеческий ракурс временной шкале. Мы имеем дело с тысячелетием. А тысяча лет есть не что иное, как четырнадцать человеческих жизней, если считать продолжительность одной жизни шестьдесят– семьдесят лет. Итак, за рассматриваемое в книге тысячелетие сменилось четырнадцать поколений, четырнадцать «человеческих фигур» будут сменять одна другую на временной шкале, чтобы отметить период времени между событиями. Это, конечно, больше свойственно историческим романам. Но в моей книге человеческие «актеры» являются по большей части анонимными зрителями или участниками исторических событий и присутствуют для того, чтобы, надеюсь, ненавязчиво показать шкалу истекшего времени в нашем путешествии от 2000 к 1000 г. до н. э.
   Год 2000-й – плохое место для начала, а год 1000-й – также не слишком хорошее место для завершения. За триста лет до 2000 г. до н. э. первый из великих завоевателей – Саргон Аккадский – вышел к Средиземному морю из Двуречья, показав путь всем будущим империям, и бронза уже была на пути в Европу каменного века. А в конце нашего рассказа – в 1000 г. до н. э. – ассирийцы только начинали свою экспансию, которой предстояло завершиться созданием другой великой империи на Среднем Востоке, и с востока в Европе бронзового века начало распространяться использование железа. Но найти хорошее место для начала и конца, наверное, вообще невозможно. В этой книге мы не пытаемся следовать вдоль одной нити или одного орнамента на украшенном богатейшей вышивкой полотне истории. Мы хотим увидеть всю картину, ее причудливые переплетения, все нити и узоры, которые составляют ткань человеческой истории, и, где бы мы ни обрезали эту ткань, нам все равно придется перерезать множество орнаментов. Нет абсолютно ничего особенного в годах 2000-м и 1000-м до н. э. Просто они легко запоминаются, а промежуток времени в тысячу лет является вполне достаточным и удобным, чтобы составить о нем содержательную книгу.
   Эта книга не предназначена для профессиональных историков или профессиональных археологов. Но, если некоторые из этих глубоко уважаемых мною людей будут вынуждены прочитать ее – чтобы дать отзыв или рецензию, – я заранее приношу им свои извинения, и вот почему. Во-первых, из моей книги они не узнают ничего для себя нового. А во-вторых, я свободно хожу у забора, на котором сидят почтенные историки, непоколебимо уверенные, что почва по обе стороны забора – трясина, где нет твердой опоры, и только с высоты забора эту самую опору можно разглядеть и нанести на соответствующие карты и схемы. Я также должен принести свои извинения археологам, поскольку часто употребляю слово «люди» там, где эти профессионалы говорят «культура». Я уверен, что они используют слово «культура», чтобы не поднимать вопрос о том, предполагает ли характерный набор найденных ими артефактов также необычных людей. Лично я очень просто и совершенно ненаучно поднял этот вопрос, равно как и бесчисленное множество других вопросов.
   В свою защиту могу сказать только одно: я пытался изобразить ситуацию такой, какой она, по-видимому, представлялась живущим в то время людям. Они знали, является ли то, что мы сегодня называем «культурой», сущностью народа. Они знали, какой аспект дискутируемого сегодня исторического вопроса является истиной. И если я могу ошибаться в выборе того, что наиболее вероятно является истиной, я тем более буду не прав, если создам впечатление, что живущие в те времена люди имели те же сомнения, что и мы. В приведенном в конце некоторых глав тексте курсивом я старался честно признаться читателям, в какой степени я ввел их в заблуждение в плане надежности и достоверности своих «фактов».
   Д. Б.

Часть первая
Бронза и камень

   Наскальные рисунки из Бохуслена (Юго-Западная Швеция)

Глава 1
Города

   Первые лучи солнца второго тысячелетия до н. э. скользнули по Аравийской пустыне. Они кажутся жемчужно-белыми, с трудом пробиваясь сквозь низкую дымку, нависшую над только что засеянными полями на обоих берегах Нила, который уверенно несет свои воды к морю, вернувшись в собственное русло после осеннего разлива. На фоне дымки отчетливо видны деревни из тростниковых и глинобитных домиков, стоящие на возвышенностях, чтобы их не затопляло во время наводнения. Деревни живут своей жизнью. Над огороженными заборами дворами в небо поднимаются струйки дыма. Громко кричат гуси, слышится приглушенный шум, издаваемый трущимися камнями. Это женщины в ручных мельницах перетирают просо для завтрака. Заспанный мужчина выходит на порог дома, поправляя белую набедренную повязку. Прищурившись, он смотрит на солнце и рассеивающийся утренний туман.
   Это утро ничем не отличается от других. Для стоящего на пороге мужчины это не начало нового тысячелетия и даже не начало года. В действительности прошел ровно месяц с тех пор, как он отпраздновал Новый год по своему летоисчислению, и он не знает, что пройдет две тысячи григорианских лет – и начнется новая эра. Зато он точно знает, что разлив Нила закончился, поля вспаханы и засеяны просом, ячменем и льном, как они засеваются после разлива с начала времен, и теперь настанет период относительно свободного времени. Нужно будет только сажать овощи, ловить рыбу и птиц до тех пор, пока усиливающийся зной и падение уровня воды в реке не сделают орошение полей долгой и утомительной прелюдией к сбору урожая. Так было всегда. И будет всегда.
   Так было вовсе не всегда. Египетский крестьянин, вышедший ранним утром во двор своего дома, ничего не знает о том, что пять или даже шесть тысяч лет назад обитатели долины Нила жили совсем иначе. Они селились в хлипких соломенных хижинах на краю лесов, тянувшихся между каменистыми пустынями и заболоченной речной долиной, охотились на зверей и птиц, которых убивали своими дубинками, бумерангами и стрелами. Из дельты на севере к этим охотникам-дикарям медленно распространялись умение обрабатывать землю и собирать урожай, разводить овец, коз и прочий домашний скот, а также навыки изготовления сыра и масла, помола зерна, прядения и ткачества. Прошли века, прежде чем удалось «приручить» долину реки, расчистить леса и осушить болота, устроить поля и соорудить простейшие дамбы. Со временем получила развитие ирригационная система, что дало возможность расширить возделываемые участки земли в сторону пустыни. Плуг появился из дельты, а когда в него научились впрягать быков, это произвело настоящую революцию в земледелии. Зерна стали сеять и собирать больше, появилась новая культура – лен. Папирус стал выращиваться для продажи, когда изготовление писчего материала стало необходимым после появления на Востоке письма и начала развития египетской иероглифической письменности. Сменяли друг друга поколения, медленно развивались формы правления и системы землевладения. По мере совершенствования примитивного анимизма охотников сменяли друг друга даже боги. Животные-покровители, сформировавшие тотем каждого клана, стали богами с головами животных, защищавшими отдельные территории. Потом они смешались и связались в сплоченный пантеон, в котором боги были общими для всей земли, хотя все еще ассоциировались с теми административными единицами, где появились. Каждый имел собственные черты и свою нишу во всеобщем порядке, которой управлял и которую охранял.
   О том, как все это произошло, египетский крестьянин ничего не знал. Хотя и у него были свои мифы и легенды.
   Легенды повествовали, что его далекие предки пришли из Пунта, священной земли, куда можно добраться, если очень долго идти на юг вдоль побережья Восточного моря. Он называл свою страну Две Земли, и величайшей личностью в его легендах был царь Мина, объединивший эти две земли (одна земля – речная долина, другая – дельта) в одно царство около четырнадцати сотен лет назад. (Это для него такое же далекое прошлое, как для нас – времена короля Артура.) Египетский крестьянин рассказывал о войнах и царях, предшествовавших этому объединению, о том, как цари верхней части долины, где он жил, покорили царей нижней части долины, объединив весь Верхний Египет в Белое царство под белой короной. Мина носил белую корону до того, как присоединил к своему царству дельту, получив в результате этого корону Нижнего Египта. С тех самых пор на протяжении четырнадцати сотен лет правители Египта носили двойную корону. Сначала они правили из Мемфиса (ныне Каир), расположенного на бывшей границе между царствами, а позднее из Фив, что в 350 милях южнее, если идти вдоль долины, и недалеко от места, где стоит наш крестьянин.
   Он знает немного об истории царей Мемфиса, да и не слишком ею интересуется, так же как и наш с вами современник не слишком хорошо знает и не часто задумывается о своем далеком прошлом – к примеру, о событиях периода от англосаксонских вторжений до Войны за независимость. Но наш крестьянин всю жизнь слышал рассказы о Мине, великом объединителе земель египетских, и о могущественных фараонах Четвертой династии, которые восемь сотен лет назад возвели огромные пирамиды возле своей столицы. К пирамидам он, конечно, привык, поскольку каждый фараон строил по одной, причем начинал планировать сооружение, как только восходил на трон или даже раньше. Пирамида, эмблема бога солнца Ра, является признанной формой надгробного памятника царю, который есть сын Ра и его земное воплощение. Но великие пирамиды Четвертой династии – пирамиды Хуфу[1], Хефрена[2] и Менкауры[3] – были несколько иными, и стоило потратить время, чтобы их увидеть. Вполне возможно, что наш крестьянин видел их, так же как миллионы прочих путешественников за восемьсот лет, прошедших после их возведения. И все они неизменно застывали, охваченные благоговейным страхом перед их колоссальными размерами – все же пирамида Хуфу имеет высоту 4800 футов[4] – и удивленные великолепной обработкой поверхности. Нашего крестьянина отделяет от возведения этих пирамид примерно такой же период времени, какой отделяет нас от строительства Виндзорского замка.
   Люди с юга – из бывшего Белого царства в долине Нила – почитают Мемфис. Хотя он перестал быть столицей страны еще двести лет назад, это все же изумительный сказочный город, изобилующий дворцами и храмами, которые построили представители десяти сменявших друг друга династий. Особенно известным был Хе-Ку-Птах – «дом духовного воплощения Птаха», который был богом учения и местным божеством Мемфиса. Он был настолько знаменит, что дал название всей стране – греки называли его Aigyptos, а англичане – Egypt.
   А Мемфис был воротами на север для обитателей долины, проходом в дельту, в прежнее Красное царство.
   Дельта всегда была несколько более цивилизованной, чем долина, особенно в южной части. Она находилась ближе к другим древним цивилизациям и растущим средиземноморским торговым путям, она была плодороднее и более населенной. То, что умение обрабатывать землю, а также многие другие технические и экономические инновации пришли на южные земли из дельты, было уже давно забыто, но на юге у людей сохранилось чувство, что они принадлежат к бедной, менее урбанизированной, хотя и более сильной, мужественной культуре. (Примерно такое же чувство существует в Шотландии по отношению к Англии.) Все же Мина пришел с юга, и теперь именно юг правил всем Египтом.
   Основные моменты истории последних трех столетий были хорошо известны даже самому необразованному обитателю юга. Сочетание слабых царей Мемфиса и сильного духовенства в дельте позволило правителям южных областей, которые изначально назначались фараоном, получить наследственные права и тем самым стать вполне самостоятельными «баронами», хотя номинально и подчинявшимися царю. Долгое время между ними существовало внутреннее соперничество. Так, следующие друг за другом правители Сиута сохраняли лояльность царю и неоднократно от его имени подавляли зарождающиеся бунты независимых баронов Фив. Но около 2300 г. до н. э. Интеф из Фив объявил о своей независимости и принял титул фараона. Очевидно, мемфисские правители больше не могли его сдерживать. Его сын тоже звался Интеф и взошел после отца на трон Фив. После него было несколько фараонов, носивших имя Ментухотеп, по-видимому бывших отпрысками другой ветви того же семейства. Линия Интефов продолжалась, хотя сами они больше не правили. В период правления Ментухотепа II на юге народная революция свергла последнего из старых мемфисских царей, их дворец был разграблен. Ментухотеп II воспользовался представившейся возможностью, выступил со своей армией на север, подавил революцию и взял на себя управление всем Египтом. Он оставил Фивы своей столицей, и во время его правления, а также трех его преемников, причем все они носили имя Ментухотеп, наблюдался приток скульпторов и архитекторов из Мемфиса, в конечном итоге превративших Фивы из провинциального городка во вполне достойную столицу государства. Ментухотеп III имел государственного министра по имени Аменемхет, который вел свой род от Интефов, и, вероятно, его сын, тоже звавшийся Аменемхет, был министром при Ментухотепе V.
   Мы уже вплотную подошли к 2000 г. до н. э., и только год или два назад наш крестьянин услышал о рейдах в дельту племен из пустыни, как с запада, так и с востока. Вероятно, они совпали с народными волнениями в дельте, хотя точно мы этого не знаем. Но и вторжения, и волнения были подавлены твердой рукой Аменемхета. Этот человек весьма амбициозен и, вероятно, считает себя законным наследником Интефов. После подавления волнений он является реальной политической силой в стране, и низложение Ментухотепа и провозглашение его фараоном – всего лишь вопрос времени. Итак, восход солнца второго тысячелетия до н. э. сопровождают слухи о смене династии.

   Солнце уже час как взошло в небе над Месопотамией, когда его первые лучи коснулись берегов Нила. Долины Тигра и Евфрата и Нила разделяет восемь тысяч миль пустыни, и лишь очень редко новости о событиях в одной долине доходят до жителей другой быстрее, чем за пять-шесть месяцев. Крестьяне, идущие на поля Месопотамии, ничего не знают о приходе к власти Аменемхета и почти ничего о жизни, обычаях и истории Египта. У них собственная жизнь и свои традиции.
   Они, как и египтяне, являются потомками древних земледельцев. Более четырех тысяч лет назад кочевые племена охотников, жившие у подножий холмов к востоку от долины, начали сжигать траву и сеять зерно. Они строили небольшие деревни в северной части долины. Это были далеко не первые земледельцы на земле. Эта честь, насколько известно сегодня, принадлежит населению Иерихона, древнего города на берегу реки Иордан, севернее Мертвого моря. Эти люди уже в 6800 г. до н. э. жили в окруженном стенами городе и занимались земледелием. Вскоре после этого умение сеять зерно и приручать скот достигло севера Ирака. Но прошло довольно много времени, прежде чем поселенцы начали осушать болота нижней части долины, где Евфрат и Тигр сближаются друг с другом и образуют единую речную систему.
   Эти дни ранних поселений уже давно забыты, и нам, вероятно, следует воздержаться от усложнения нашего повествования упоминанием о забытых событиях. Как и египтянин, житель Месопотамии твердо знал, что посевной сезон и сезон сбора урожая существовали с начала времен.
   Но сельское хозяйство в Месопотамии существенно отличалось от египетского. Также отмечалась большая разница между сельским хозяйством на юге и на севере Месопотамии. На севере, в районе нефтяных месторождений Мосул и Киркук, первые земледельцы строили деревни. Это страна обширных нагорий и крутых склонов, с холодной зимой и сухим жарким летом. Это район зимних дождей. Здесь имелись обширные пастбища, а на обрабатываемых землях выращивали ячмень и эммер[5], которым хватало естественной влаги для того, чтобы вырасти и созреть. Сеять можно было в любое время, главное – убрать урожай до начала иссушающего летнего зноя. Можно было собирать два урожая в год.
   На юге, начиная от местности, расположенной севернее Багдада, до болот, которые сейчас, как и тогда, тянутся до самого Персидского залива, ситуация внешне напоминала египетскую. Уровень воды в Тигре и Евфрате поднимается и опускается – этот процесс связан с таянием снегов в горах Турции и Персии, и обе реки, особенно Евфрат, при подъеме несут очень много важного для плодородия почвы ила. Тигр и Евфрат поднимаются на максимальную высоту на два месяца раньше, чем Нил, – в июне и июле, – и тогда, если им ничто не препятствует, затопляют обширные пространства, так же как Нил. Но Нил течет по узкой долине, и крестьянин 2000 г. до н. э. мог наблюдать за его разливом с чувством глубокого удовлетворения, твердо зная, что через два месяца река вернется в прежнее русло и останется только вода в построенной им запруде, предназначенная для его собственных нужд. Крестьянин совершенно плоской долины Тигра и Евфрата относился к наводнению как к катастрофе. Если ничего не предпринимать, вода заливала землю на много месяцев и никогда полностью не возвращалась в русло. Евфрат течет в русле, проложенном в его же иловых отложениях, которые нередко поднимаются выше, чем окружающая местность. Обе реки вполне могли после наводнения выбрать для себя новое русло, совершенно отличное от прежнего, а смена русла вела к затоплению возделанных земель или, наоборот, к засухе на высоких участках, причем вода для орошения «удалялась» на многие мили.
   Насущной проблемой для первых поселенцев юга стало укрощение рек-близнецов, также следовало укротить и Нил. И они были укрощены. Гигантские земляные дамбы укрепили берега великих рек, от них были прорыты каналы. Эти каналы выполняли тройную функцию. В период подъема воды они отводили опасную воду. Когда же уровень воды начинал снижаться, шлюзовые ворота закрывались и вода оставалась в каналах для использования в сухое время года. И наконец, по каналам вода поступала в засушливые районы, не подвергавшиеся естественному затоплению. Страх перед неуправляемой водой и умение ее использовать глубоко укоренились в умах обитателей юга Месопотамии, как и в умах современных голландцев. Любимая тема их сказаний – мифическая борьба между богом Энлилем и водяным чудовищем Тиаматом, в которой Энлиль одерживает верх и подчиняет монстра своей воле. И каждый ребенок знает о Великом потопе, который затопил всю землю, и только Зиусудре удалось спастись самому, спасти свою семью и домашний скот в ковчеге, который ему посоветовали построить боги. В представлении жителей юга Месопотамии потоп – не мифическая история, а реальное историческое событие далекого прошлого. Археологи действительно нашли следы катастрофического наводнения, происшедшего на полторы-две тысячи лет раньше, чем описываемый нами период.
   Крестьяне, в первое утро второго тысячелетия до н. э. бредущие на свои поля вдоль каналов Южной Месопотамии, несколько отличаются от жителей какой-либо другой страны. Обитатель Месопотамии – прежде всего житель своего города. И это естественно. Он обрабатывает высокоплодородную аллювиальную почву, землю, которая, по его же собственным «налоговым декларациям» (у нас они есть), дает урожай, в тридцать три раза превышающий затраты на посевное зерно. Но, чтобы обрабатывать ее регулярно и качественно, ему необходима дорогая и сложная система водоснабжения. И еще ему нужны инструменты. Возможно, где-то в другом месте инструменты можно сделать прямо на месте – из дерева и камня. Но в аллювиальных почвах Нижней Месопотамии камней нет, да и с твердой древесиной там проблемы. С самого начала жители этого региона были вынуждены производить не только то, что необходимо для пропитания, но и некий излишек, который можно было бы обменять на требуемое оборудование – мотыги, серпы, лопаты, молотки. Это потребовало на самом раннем этапе создания центральной власти, которая могла организовать строительство каналов в достаточно широких масштабах и устроить продажу излишков сельхозпродукции в регионах за пределами аллювиальной зоны и покупку там недостающего сырья. В результате появились города-государства, состоящие из городского центра торговли, производства и администрирования, который поддерживал и сам поддерживался окружающим его районом, где находились возделываемые земли и крестьянские деревни. Город-государство – независимая или полунезависимая политическая единица.
   В результате крестьянин не являлся типичным обитателем Месопотамии, как это было в Египте. В городах-государствах было очень много ремесленников и коммерсантов.
   С самого начала города-государства были тесно взаимосвязанными административными единицами. Причем управление велось в таких формах, которые современный наблюдатель назвал бы коммунистическими. Следует соблюдать большую осторожность, применяя современную терминологию к жизни наших далеких предков, а параллель здесь, естественно, не вполне корректна, хотя и достаточно близка, чтобы прийти на ум.
   Средствами производства в государстве владел бог этого государства, а управлял – правитель, одновременно являвшийся главным жрецом соответствующего бога. Группа жрецов составляла орган управления. Жители государства не владели ничем, кроме дома, движимого имущества и инструментов для своего ремесла. Земля – собственность храма, и крестьяне отдавали фиксированную часть урожая храму или даже были его наемными рабочими. Ремесла, такие как ткачество, пивоварение, металлообработка, плотницкое дело, камнеобработка и ювелирное дело, развивались в храмовых мастерских, рабочие которых получали фиксированную плату. Церковь организовывала торговые караваны и складывала в амбарах и хранилищах излишки товаров – ячменя и шерсти, кунжутного масла и фиников. Она платила зарплату ячменем многим наемным рабочим. Губернатор отвечал за оборону государства, имел небольшую регулярную армию и мог, если потребуется, призвать народное ополчение. Губернаторство обычно переходило от отца к сыну.
   Около 2000 г. до н. э. все изменилось. Случилось то, что можно назвать капиталистической революцией. Конечно, она произошла не одновременно во всех городах-государствах, которых было примерно двадцать, но приблизительно в одно и то же время. В церковных архивах мы находим записи о независимых группах торговцев, которые платили налог на импорт и даже финансировали частные предприятия, взяв ссуду у храма. На рынке стали продаваться и покупаться большие и маленькие поместья. Церковь тоже не теряла времени, расширяя свои владения. Революция шла бескровно. Тем не менее изменилась вся экономическая структура – теперь она базировалась на личной инициативе и владении собственностью.
   Жители Нижней Месопотамии, должно быть, осознали перемену. Она произошла слишком быстро, чтобы стать незаметной. И они, несомненно, лучше нас знали ее причины. Ведь корни этих причин уходили в сравнительно недавнюю историю – события, которые начались около трехсот лет назад, но их кульминация пришлась на жизнь последних двух поколений.
   В Южной Месопотамии в то время жили представители двух народов – шумеры и семиты. Они смешивались на всех уровнях. Если наши крестьяне у дамб хорошо выбриты, низкорослы и говорят между собой отрывисто и немногословно, это, конечно, шумеры. Если же они повыше ростом, худые, носят бороды и длинные волосы, а их речь льется плавно, изобилуя согласными звуками, это семиты.
   Когда именно предки этих народов появились в Месопотамии, шумеры и семиты второго тысячелетия до н. э. вполне могли знать. Но мы не знаем. Нам известно, что за последнее время семитов стало больше. Пришли и амориты[6] из пустынь на западе. И еще мы знаем, что пятьсот лет назад семиты уже здесь были. Практически нет сомнений в том, что они тоже являются пришельцами с запада, из великой колыбели семитских народов на Аравийском полуострове. Шумеры могли жить в речной стране дольше, во всяком случае, первые рукописные документы – таблички из обожженной глины – написаны на шумерском языке. Более того, используемая система письма была явно создана, чтобы соответствовать шумерскому языку, и теперь, когда семитские писцы используют ее для записи текстов на своем языке, они сталкиваются с немалыми трудностями. Возможно, шумеры первыми заселили заболоченные территории в низовьях рек, хотя сами они этого не утверждают. Современные исследователи обычно считают, что шумеры изначально пришли с севера, потому что на их языке «страна» и «гора» – одно и то же слово. Шумеры называют себя «черноголовыми», вероятно имея в виду цвет волос, – это может говорить о том, что некогда они жили рядом со светловолосыми людьми. Все это вроде бы указывает на Кавказ. Тем не менее сами они говорят, что их предки прибыли по воде из Персидского залива.
   Возможно, так оно и было. Шумеры довольно долго доминировали в Нижней Месопотамии. Семитов было меньше числом, да и политической силой они не обладали. Коммунистическое храмовое правление было шумерским по языку и осуществлялось людьми, носившими шумерские имена. Но примерно четыреста пятьдесят лет назад (у нас в это время произошло объединение Англии и Шотландии) в северной части низовьев рек возник целый ряд городов-государств, созданных по образу и подобию расположенных южнее шумерских городов, однако их обитатели говорили на семитском языке. Следующие сто пятьдесят лет были весьма беспокойными с почти непрерывными войнами и постоянными интригами между городами-государствами – семитскими и шумерскими. Один за другим они заявляли о своем господстве над другими, иногда утверждая это господство силой. Некоторые правители даже начинали именовать себя царями. В конце концов за триста лет до начала второго тысячелетия до н. э. сын чиновника в Кише, крупнейшем из семитских городов, захватил власть на севере и переименовал себя в истинного царя Саргона. В 2289 г. до н. э. он нанес поражение лидеру южной конфедерации, и впервые вся Южная Месопотамия оказалась объединенной под властью одного правителя.
   В памяти жителя Месопотамии 2000 г. до н. э. период правления Саргона Аккадского три сотни лет назад – это эпоха славы. За пятьдесят шесть лет своего правления он организовал военные кампании во всех направлениях, добравшись до края земли. Он завоевал Северную Месопотамию и пошел за Евфрат на запад через горы, пока его армия не подошла к берегам Средиземного моря. На юге он заявил о своем господстве над путем к Персидскому заливу. Его воины хвастались, что владения Саргона простираются «от верхнего моря до нижнего моря» [7]. Такой империи мир еще не знал, и ей предстояло стать грозным вызовом для будущих завоевателей.
   Саргон и его столь же великий внук Нарам-Син[8], который после долгого периода беспорядков и восстаний все-таки восстановил империю деда и правил ею в течение тридцати лет, являются более известными и понятными фигурами для жителя Месопотамии 2000 г. до н. э., чем последующие правители. Нарам-Син умер менее двухсот лет назад, и память о нем еще жива. Но его империя пала под натиском племен с персидских нагорий. Они удерживали Месопотамию сто лет, хотя в конце этого периода города юга из практических соображений получили независимость. Речь идет о древнем городе Уре, который сбросил чужеземное правление и снова объединился с Месопотамией. Хотя шумерам это было неведомо, их господство на этой земле заканчивалось. Люди, жившие в 2000 г. до н. э., видели угрозу со стороны эламитов на востоке и семитских аморитов на западе. Шестнадцать лет назад была свергнута династия Ура. Иби-Син, царь Ура, был уведен в плен в Элам, и марионеточное государство эламитов со столицей в Исине занимало только небольшую часть страны. Киш снова стал центром семитской конфедерации на севере, а новые семитские амориты создали новую южную конфедерацию со столицей в Ларсе.

   Шумерская боевая колесница, изображенная на так называемом «Штандарте из Ура». Это было медленное и неповоротливое транспортное средство с четырьмя массивными колесами. Ее тянули ослы. Тем не менее это была первая попытка механизации армии, положившая начало масштабным изменениям в методах ведения военных действий

   Очевидно, что именно период затяжных войн и подъема власти семитов разрушил старый храмовый коммунизм. Саргон и его сыновья вознаградили своих демобилизованных ветеранов землей, и кочевые племена жителей пустыни, прибывая со своими стадами и отарами, охотно передавали их могущественному государству. Когда же частная собственность была признана хотя бы частично, люди уже не желали быть наемными слугами государства, получавшими плату. Когда священнослужители лишились возможности силой навязывать церковную собственность на средства производства, капиталистическая революция начала быстро развиваться под действием движущей силы желания народа владеть собственностью.
   Сельхозрабочие, которых мы видели этим зимним утром бредущими на работу и которые теперь едят свои ячменные лепешки и сушеную рыбу, укрывшись от ветра за дамбой и натянув на головы капюшоны своих шерстяных плащей, таким образом, могут уже быть землевладельцами. Но скорее они арендаторы, выплачивающие владельцу арендную плату в размере одной трети собранного урожая. Наступило время посева ячменя, и все крестьяне заняты, слишком заняты, чтобы охотиться или ловить рыбу, хотя они и держат под рукой свои копья с бронзовыми наконечниками. Времена неспокойные, да и львы отнюдь не редки на земле Двуречья. Встречаются даже дикие слоны, хотя и не часто. В целом дикие звери довольно редко забредают в обитаемые районы. Граница между пустыней и возделанной землей лучше соблюдается животными, чем людьми.

   Солнце, вставшее над Нилом и Двуречьем, поднялось высоко в небе и над долиной Инда, раскинувшейся далеко к востоку за гористыми плато Персии. Здесь находится самая крупная речная система из всех упомянутых, которая шире Нила, длиннее Тигра и Евфрата. Комплекс параллельных рек и притоков – известные семь рек Пенджаба, многие из которых в наше время высохли, – занимает тысячи миль долины, неся растаявшие снега Гиндукуша и Каракорума к Индийскому океану. Эта долина покрыта болотами и джунглями и сильно отличается от пустыни, по которой Инд течет в наши дни. Вероятнее всего, муссонные дожди в те времена доходили дальше на север, чем сегодня. Также может быть, что в горах было больше дождей и снега, питавших реку. Но сегодняшняя пустыня создана по большей части руками человека, она является результатом неумеренного сельскохозяйственного использования, за которым последовало уничтожение плодородного слоя почвы и пренебрежение мерами по его восстановлению. В 2000 г. до н. э. земля еще не страдала, но сельскохозяйственное использование уже было в самом разгаре.
   Как и долины Нила и Месопотамии, долина семи рек была занята древней земледельческой цивилизацией. Она раскинулась на обширной площади. Ее небольшие города и укрепленные поселения расположились на 850 милях вдоль побережья, простираясь от границ Персии до окрестностей Бомбея. Внутрь страны она тянется на восемьсот миль вдоль речной системы Инда через предгорья, отделяющие верховья Инда от верховьев Ганга. Каждый город и деревня имеет орошаемые площади, кормящие их жителей. Большинство обитателей долины Инда живут в городах и жилищах, разбросанных среди полей. С крупными полунезависимыми городами Месопотамии здесь нет никакой параллели. Вместо этого, как в Египте, правительство всего района централизовано, хотя здесь, в отличие от Египта, в двух крупных городах. Нижний Инд имеет столицу Мохенджо-Даро – город, расположенный на большой излучине реки в двухстах пятидесяти милях от моря. Верхним Индом управляет город Хараппа, расположенный в пятистах милях дальше к северо-востоку.
   Мохенджо-Даро и Хараппа – большие города по стандартам того времени. Необходимо не менее тридцати минут, чтобы пройти из конца в конец по их широким улицам. Гость из Мемфиса или из Ура, привыкший в своем родном городе к беспорядочным, извилистым улочкам, украшенным цветистыми фронтонами храмов, сочтет эти прямые пыльные проспекты с расположенными по центру дренажными канавами и бесконечными фасадами побеленных кирпичных домов без окон нелепыми и монотонными. Но многонациональная толпа, собирающаяся на этих улицах, не знает городов другого типа, да и пестрые костюмы жителей в значительной степени скрадывают аскетизм архитектуры. Здесь встречаются представители самых разных народов: одетые в шерстяные одежды монголы с северных холмов и темнокожие, почти негроидного типа дравиды с юга в свободных хлопчатобумажных одеяниях. Здесь есть арменоиды, выделяющиеся своими напоминающими клюв носами, и желтокожие, темноволосые люди, которые не вызвали бы удивленных вопросов на берегах Средиземного моря.
   Монотонность строений нарушается массивными стенами цитадели, поднимающимися и в Хараппе, и в Мохенджо-Даро к западу от города. Цитадель – не только центр правительства. Это также центр религии, торговли и службы налогообложения. Сельский житель, входящий в Мохенджо-Даро с запада, взбирается по крутой лестнице, сооруженной в толще крепостной стены, и, остановившись наверху, чтобы перевести дыхание, видит слева от себя массивное сооружение муниципального зернохранилища. На пандусе внизу стоят четырехколесные телеги с впряженными в них быками, с которых выгружают мешки с пшеницей и ячменем, и, вероятно, кипы хлопка, которые на канатах поднимают в хранилище. Для него зерно – не только продовольствие. Это еще и универсальное средство платежа, а зернохранилище – одновременно национальный банк и государственный департамент финансовых сборов, так сказать, два в одном. Поэтому он по праву занимает место в цитадели или, как в Хараппе, располагается в непосредственной близости от нее. С того места, где стоит наш путник, он не видит процесса превращения зерна в муку, которой обычно производится платеж. Помолом занимаются муниципальные рабочие. Но он знает, что они трудятся не покладая рук. По пути в расположенный внизу город путник видит и другие здания цитадели, прежде всего – огромные бани, расположенные между зернохранилищем и храмом. Там в предписанные религиозными традициями праздничные дни производятся церемонии омовения. Он обходит бани с юга и видит одну из резиденций правительства – большой, опирающийся на столбы зал собраний. Путник идет дальше, чтобы купить хлопчатобумажную ткань и масло, за которыми он, собственно, и пришел, в одной из лавок, после чего долго торгуется, пытаясь снизить арендную плату за осла, без которого он не сможет доставить свои покупки в деревню.
   Мы должны признать, что ничего не знаем о форме правления, существовавшей в долине Инда, равно как и о предшествующей истории региона, нам также почти ничего не известно о местной религии. Причиной тому – невозможность расшифровать пиктографические письмена, которыми пользовались там. Нетрудно себе представить два государства. Каждое управлялось одним из двух городов – как Верхний и Нижний Египет до объединения или как Вавилония и Ассирия в более поздние времена. Близкое соседство правительственных зданий, государственного зернохранилища и бань предполагает жреческое правление или, по крайней мере, существование государственной религии. Бани – публичные и частные – являются характерной чертой индских городов, поэтому есть все основания полагать, что купание имеет религиозное значение, как в индуистской религии наших дней. У религии было много других аспектов. Большое число животных считались священными, в первую очередь, по-видимому, бык, а бог, изображенный на нескольких квадратных печатях, которыми пользовались городские купцы, имеет много качеств, сегодня ассоциирующихся с именем Шивы. Иными словами, некоторые характерные черты сегодняшнего индуизма, вероятнее всего, зародились еще во втором тысячелетии до н. э. в долине Инда.
   Представляется вероятным, что южную область долины Инда со столицей в Мохенджо-Даро ее обитатели называли Мелуххой. Жители Месопотамии знали о стране с таким названием, в которой правило много царей, и располагалась она далеко от Персидского залива. Из Мелуххи они ввозили золото и слоновую кость, сердолик и лазурит. Вряд ли их можно было привезти откуда-либо еще, кроме Индии. Еще одним подтверждением может служить тот факт, что завоеватели протоиндийской цивилизации более позднего времени называли обитателей долины Инда млечха.

   Браминский бык, воспроизведенный с изображения на хараппской печати, представлен на многих печатях цивилизации Индской долины и вполне мог быть священным уже тогда, как и сейчас

   Что занимало мысли сельского жителя, стоящего на верхней ступеньке цитадели в Мохенджо-Даро, мы просто не знаем. Мы уверены, что он обладал такими же подробными, частично поверхностными и, безусловно, романтизированными знаниями о прошлом своего народа, как жители Месопотамии и Египта. Он являлся наследником по меньшей мере семи поколений горожан, обладавших знаниями организованного ведения сельскохозяйственных работ. Это мы можем доказать. Но вполне вероятно, цивилизация в долине Инда возникла намного раньше, так давно, что о ее началах не осталось даже мифов, которые изображают доходчивую картину народного прошлого. Можно с уверенностью утверждать, что существуют сказания о царях и войнах, связанные с настоящим моментом, правительственными структурами, решениями, возможностями и недовольствами первого дня второго тысячелетия до н. э. в долине Инда.

Глава 2
Леса

   В предрассветной тишине замерла поляна. Небо на востоке уже начало светлеть. На его фоне отчетливо видны темные, четко очерченные силуэты сосен. На западе, за расчищенными от деревьев полями и болотами прибрежной полосы, уходящая луна протянула за собой серебристую дорожку на мрачных водах фьорда. В сгрудившихся деревянных домиках спят люди, закутавшись в шкуры убитых ими животных и придвинувшись как можно ближе к очагу. Низкие двери плотно закрыты, чтобы защитить людей от зимней стужи. Новое тысячелетие пришло незамеченным и в лесные поселения Северной Европы.
   Был, конечно, страж, но он задремал у костра, разведенного с подветренной стороны хижины, где складывали припасы, неподалеку от загона для скота и овец. Местные жители были довольно дружелюбными – такое положение не менялось уже в течение нескольких поколений. Стража была только мерой предосторожности против волков или мародерствующих рысей. При этом на скот в загоне можно было положиться – домашние животные дадут знать о приближении хищника.
   Поселение было типичным среди множества других, разбросанных по берегам фьордов и в поросших лесом низинах Южной Скандинавии. Оно было новым. Поля были отвоеваны у леса не более трех лет назад. Однако пришедшие сюда люди были не первыми на этой территории. Когда была покинута бывшая деревня и ее жители прошли семь миль по гористой местности на новую площадку, указанную им богами, они обнаружили массивные старые пни среди молодой растительности. Это говорило о том, что когда-то давным-давно здесь уже обрабатывали землю. Обнаружилась даже древняя каменная гробница – там, где холмы сменяются ровным участком эстуария: гигантский камень дольмена, который возвышается над низким курганом, скрывающим стены, заросший кустами ежевики вход, полусгнившая дверь. Люди очистили пещеру под камнем и использовали ее для первых двух захоронений своих соплеменников. Но в прошлом году они устроили другое место для погребения – большое помещение со стенами из вертикально поставленных камней и крышей, сделанной из не менее шести массивных плит, вплотную подходивших к каменным стенам. Все сооружение было покрыто землей. Люди по праву гордились новой гробницей, взирали на зеленый дерн над белыми известняковыми плитами с удовлетворением, к которому, однако, примешивался страх. Не проходило и месяца, чтобы по ведущей к ней дороге не прошла процессия с подношениями, кувшинами с едой и напитками для духов трех мертвецов, которые уже находились внутри.
   Но, хотя эти люди почитали своих отцов и дедов и педантично снабжали их должными подношениями, они почти не вспоминали о тех, кто жил на этом же месте в далекие времена. Они даже бесцеремонно выкинули из дольмена старые кости, лежавшие толстым слоем на полу, чтобы освободить место для своих захоронений. Вообще на берегах фьордов и в лесах было очень много признаков того, что здесь когда-то уже жили люди: частично заросшие участки земли, некогда очищенные от растительности, поросшие мхом гниющие остатки деревянных домов.
   Люди знали, что деревня не вечна. Максимум через дюжину лет урожаи проса и ячменя начинали резко падать, приходилось бросать насиженное место и искать новое. Когда же лес снова обретет отвоеванное у него пространство, к истощенной земле вернется сила, и довольно скоро, на протяжении жизни одного поколения, появится возможность возвратиться на свои заросшие молодым лесом поля, очистить их огнем и снова начать сеять зерно. Так жили здесь, на берегу холодного Северного моря.
   Хотя они, строители погребальных сооружений и сеяльщики зерна на лесных участках, уже давно жили на этой земле, из преданий своего народа им было известно, что их предки пришли с юга. Они могли рассказывать предания о первых поселенцах, появившихся здесь около 500 лет назад, – для сравнения, примерно столько же лет отделяют нас от открытия Америки. Эти люди поддерживали глубокие семейные связи и семейную вражду с людьми, жившими на земле, откуда пришли их отцы, – вплоть до венгерских равнин. Молодые искатели приключений иногда отправлялись в странствия по древним миграционным путям и годами путешествовали от одного племени к другому среди своих далеких кровных братьев и, если возвращались, привозили семейные новости, а также, возможно, жену, быка или витой медный браслет как видимое доказательство богатства и изысканности сказочных южных земель. Обладателям медных предметов завидовали, поскольку металлические украшения и орудия было очень трудно добыть. Правда, иногда медные топоры привозили через западное море на случайных судах. Но, чтобы купить такой топор, нужно было копить всю жизнь, и, если молодой человек стремился стать обладателем этого символа богатства и культуры, ему следовало самому отправиться в путь и добыть его.
   Другим приходилось довольствоваться орудиями из кремня. И люди, искусные в изготовлении кремневых орудий, не боялись конкуренции металла. Наоборот, они чрезвычайно гордились своей работой, производя из местного красно-коричневого кремня топоры, копья и даже алебарды, которые с расстояния в несколько шагов были неотличимы от медных.
   В противоположность богатой и разнообразной городской жизни на давно обрабатываемых землях Среднего Востока, с их рабочими-металлистами и плотниками, огранщиками драгоценных камней и купцами, писцами, мельниками и ткачами, эти поселенцы на новых землях имели только одного специалиста – обработчика кремня. Ну и жрецов, конечно. Всю остальную работу поселенцы делали сообща, и только по прошествии веков стали делить ее на мужскую и женскую. Женщины работали в поле серпами, мололи зерно в каменных ручных мельницах. На них также были возложены выпечка лепешек, ткачество и изготовление горшков. Мужчины ухаживали за скотом, доили его, охотились, плотничали, возможно, также сеяли зерно. Они валили лес и вырубали подлесок, хотя в конечном выжигании участков под новые посевы принимало участие все население, за исключением маленьких детей, которые в это время пасли свиней в лесу на безопасном расстоянии от огня.
   Так жили эти люди, не ведая о происходящих на Земле переменах. Может показаться, что у них была примитивная, но энергичная демократия. Конечно, существовали старейшины и вождь каждой деревни. Отдельные деревни были связаны между собой тесными родственными узами. Но не было лордов-автократов, дворцов и поместий. Рабство принималось как естественный институт, но рабов было очень мало, поскольку было мало войн. Держали ли они скот и урожай сообща, мы не знаем, но есть все основания полагать, что так оно и было или к этому шло. О классовых противоречиях тогда еще не знали. Конечно, существовали местные жители – рыбаки в прибрежной полосе и охотники в глубинке, не слишком сильно заросшей лесом. Но везде социальные барьеры были сломлены – и оставались таковыми в течение многих поколений. Никогда не было заметных расовых различий между поселенцами и туземцами – охотниками и рыболовами, жившими здесь во времена, когда еще не знали земледелия. Охота и рыболовство оставались весьма прибыльными занятиями, но прибрежные деревни начинали заниматься также скотоводством и земледелием и часто были практически неотличимыми от усадеб колонистов. Однако, поскольку рыболовство удерживало людей на определенном месте, их успехи в сельском хозяйстве оставляли желать лучшего – земледелие и скотоводство были для них не более чем вспомогательными занятиями.
   Крестьяне, возможно, знали внешний мир лучше, чем мы сегодня можем предположить. Было много путешественников, которые более чем охотно делились новостями о местах, в которых побывали, обеспечивая себе гостеприимство жаждущих услышать их рассказы хозяев. Сидя под раскидистым деревом в конце широкой деревенской улицы теплой светлой ночью в середине лета или собравшись вокруг костра осенью, бородатые деревенские жители в домотканых плащах жадно слушали очередного путешественника. Позже они сравнивали его рассказы с теми, что слышали от других путешественников, или с собственными воспоминаниями юности. Женщины слушали, разливая напитки или готовя ужин, их тяжелые янтарные бусы поблескивали в свете пламени. Они слышали о богатых землях Египта и Месопотамии – так сегодняшний перс кое-что знает о Нью-Йорке, – но не имели никакого представления о направлении, где те находятся, только о расстоянии. Все они точно знали, что это слишком длительное путешествие, чтобы в него стоило пускаться. Зачем нужна вся бронза Востока, если твои дети станут взрослыми прежде, чем ты возвратишься. Эти люди слышали о Центральной Европе и Дунае, поскольку там жили их дальние родственники еще с начала времен. И, как мы увидим в последующих главах, Северное море все чаще переплывали суда, везущие нехитрые предметы торговли и разнообразную информацию.
   Пользуясь аналогичными каналами, крестьяне Англии и Шотландии, Северной Франции и Центральной Германии узнавали о существовании земель Южной Скандинавии, хотя вполне могли считать их заросшими непроходимыми лесами. В долинах Южной Норвегии и Центральной Швеции движущая сила колонизации быстро снизилась, а вскоре и вовсе сошла на нет – там дубовые и ясеневые леса сменяются плотными рядами сосен, а короткое лето и суровая зима делают жизнь земледельца тяжелой и безрадостной.
   В более приветливых землях Южной Англии жизнь была вполне приятной, хотя и не отличалась радикально от жизни датских поселенцев. В ночь накануне начала второго тысячелетия до н. э. пастбища Уиндмилл-Хилла были безлюдными и заснеженными. Только дважды в год – весной и осенью – здесь звучат крики и смех пастухов и зрителей. Сейчас в защищенных холмами долинах уютно расположились небольшие деревушки. Скот пасется на заливных лугах с минимальным количеством пастухов. Погода тогда была мягче, чем теперь, и не было никакой необходимости, как в расположенной севернее Дании, собирать его на зиму в загон и заготавливать для него пищу. (Только с ухудшением погодных условий, имевшим место спустя полтора тысячелетия, появилась необходимость загонять скот на зиму в помещение.) Дома были легче и не такие жестко прямоугольные, как массивные деревянные постройки Скандинавии, но домашние принадлежности в них почти одинаковые. Бронза, конечно, встречалась чаще, хотя тоже завозилась издалека и потому использовалась скорее для украшения жилища, чем в функциональных целях. Жителям вполне хватало камня, дерева и кремня, правда, здесь не нашлось места тяжелым лесорубочным топорам Скандинавии. Нет и капли сходства между британскими и датскими земледельцами. Крестьяне ниже Даунса считают, что находятся в родстве или просто схожи с племенами, живущими за каналом – южнее. Оттуда, как повествуют народные предания, их далекие предки пришли более тысячи лет назад. По другую сторону канала в густо заросших лесом Арденнах живут люди, имеющие такие же загоны для скота на вершинах холмов, ведущие схожий образ жизни и даже говорящие на понятном языке. В действительности некая незримая связь, чувство, что все они одной крови, распространено среди жителей лесов всей Западной Европы до тех мест, где леса Франции преодолевают бастион Альп или исчезают на солнечных холмах Средиземноморья.
   Никто в те времена не мог объяснить это чувство родства и не связывал его с вплетенным в легенды и волшебные сказки древним народным преданием о том, что более двух тысячелетий назад предки всех земледельцев Европы к западу от Рейна переправились на этот девственный континент из Северной Африки. А Европа восточнее Рейна была заселена колонистами из Малой Азии, которые облюбовали долину Дуная и оттуда распространились по всей Европе. Все это было давно забыто. Осталось лишь чувство, что все западные районы связаны между собой, а обитатели долины Дуная восточнее Рейна немного другие.

   Еще дальше на юг и запад, в самой южной области Испании, обитатели построенных на вершинах холмов городов начали бы энергично протестовать, если бы их назвали лесными жителями. На их горах растет не так уж много сосен, и они, в отличие от варваров остальной Европы, не выжигают леса, чтобы расчистить землю для обработки, и не перемещают свои селения с места на место каждые несколько лет. Их каменные города постоянны, укреплены стенами и рвами и занимают несколько акров земли. Они гордятся своим положением, эти смуглые, худощавые испанцы, чьи отары овец бродят по окрестным холмам. И если британские скотоводы ищут свои истоки не далее чем на противоположном берегу канала, испанские пастухи никогда не забывали о том, что их предки приплыли из Африки.

   Предполагаемая реконструкция деревни в Южной Германии в начале второго тысячелетия до н. э., основанная на раскопках в Айхбюле

   Только они не оглядываются назад, а смотрят в будущее. Они не считают себя изолированными общинами, живущими на берегу величайшего океана. Они знают, что являются частью цивилизации. Как мы увидим, эти люди поддерживают связь с цивилизованным Востоком, и в собственных глазах они вполне прогрессивны. В их городах имеется достойный набор дворцов и храмов, кладбище, не менее впечатляющее, чем на Крите или в Египте. Самый явный признак прогресса – собственное бронзовое производство. Прошло всего лишь несколько поколений с тех пор, как изыскатели с Востока обнаружили залежи меди и олова, но производство уже налажено – и на экспорт, и для собственных нужд. Испанцы уверены, что скоро сами начнут нести цивилизацию невежественным, использующим кремневые орудия варварам, которые живут в лесах северо-запада.
   Не только европейцы считают себя цивилизованными и прогрессивными людьми. На Балканах и в долине Дуная тоже сформировались земледельческие общины, которые недавно сделали важнейший (по их мнению) шаг для перехода от кремневых орудий к бронзовым. Общеизвестно, что они лесные земледельцы, перемещающие свои деревни с места на место каждые несколько лет, как и лесные жители севера. Но их леса – это обширные лесистые равнины, где между деревьями достаточно места, чтобы могли проехать массивные телеги с впряженными в них быками. Они передвигаются все вместе, везя с собой все свои пожитки. А после того, как изыскатели из Малой Азии обнаружили в их горах залежи меди, они стали делать топоры и тесла из металла. В прямоугольных каркасных домах домашние хозяйки гордо выставляют на деревянных полках гончарные изделия, тщательно отполированные и украшенные желто-бело-красным орнаментом. Они, конечно, самодельные, но декоративные, как декоративно все, что можно ввезти из Малой Азии. Эти европейцы с симпатией культурных людей говорят о примитивном образе жизни на севере и западе, где гончарные изделия не украшают вообще, а если украшают, то мелом, втираемым в желобки. Их мужчины подвешивают на шнурок печатки и носят их на шее. Они понимают, что теперь, когда связь с Малой Азией стала более регулярной, важно иметь возможность поставить собственный отличительный знак на свои изделия. А в городском совете уже давно ведутся разговоры о необходимости отправить группы молодых людей на юг, чтобы они научились читать и писать.
   Да, в Европе все пришло в движение. Ветер перемен дует с юго-востока, и сельские труженики Европы готовы воспользоваться возможностями нового века. Цивилизованным людям есть что предложить на продажу – вопрос только в средствах для приобретения. И кто знает, если неожиданно наткнуться на залежи меди или олова на своей территории или обнаружить другой ходкий товар, возможно…

   Сельскохозяйственные труженики Европы не заглядывали за пределы цивилизованных земель на юге и востоке. В этом направлении находились богатство и культура, в других – жили мрачные невежественные люди, и, если пройти достаточно далеко, там даже землю не возделывали. О возможности существования цивилизованных земель на другом конце света они не задумывались. (И вряд ли мы имеем право их за это упрекнуть, поскольку до последнего времени не обращали внимания на предысторию других регионов, интересуясь только теми, где существовали древние цивилизации, и Европой. Да и сейчас мы знаем о них немного.)
   Южнее Сахары в те времена тянулся широкий пояс тропических лугов – от Гвинейского побережья на западе через верхнюю часть Нигерии в Судан, к верховьям Нила и горам Абиссинии на востоке. К северу от него трава постепенно исчезает, уступая место пескам Сахары, а южнее переходит в леса Золотого Берега[9] и Конго. Эта территория не уступает размерами Европе, и в начале второго тысячелетия до н. э. она тоже была заселена. Вернее, скажем так: существуют свидетельства, что она, вероятно, была заселена людьми, занимавшимися сельским хозяйством.
   Они темнокожие, эти африканские крестьяне (которые являются предками большинства негров Америки), и живут небольшими общинами в тростниковых хижинах рядом со своими полями. О Европе они знают не больше, чем Европа знает о них, и их земледелие сильно отличается от того, которое ведут севернее Сахары и на побережье Средиземного моря. Они не выращивают ни пшеницу, ни ячмень, хотя расположенные на востоке общины находятся в опасной, нередко приводящей к стычкам близости от Египта, и знают о существовании ячменя и проса. Их существование основано на выращивании сорго и земляных орехов, тыквенных культур и дынь. Они охотятся, поскольку не имеют домашних животных, хотя на востоке люди переняли у египтян идею содержания овец и даже крупного рогатого скота.
   Территория размером с Европу ничуть не менее разнообразна, чем Европа, и в ее разных частях люди живут по-разному. Например, нубийцы в Судане считают себя куда более культурными и цивилизованными, чем полуохотники-полуземледельцы, живущие на западе. Но везде сельское хозяйство уходит корнями в столь глубокую древность, что даже не сохранилось никаких преданий о его начале. Мы тоже знаем очень мало о его истоках. Ученые склонны датировать начало обработки земли в этом районе 4000 или даже 5000 г. до н. э., и нам остается только гадать, возникла ли идея окультуривания некоторых растений у местных жителей независимо или пришла из Египта. С такой проблемой мы столкнемся еще неоднократно и не присоединимся ни к сторонникам идеи независимого возникновения, ни к сторонникам идеи проникновения. Какое бы утверждение ни было истинным, все произошло намного раньше, чем начинается наша история. Как и в Европе, африканские фермеры используют только деревянные и каменные орудия, и немного бронзы (возможно, больше, чем мы считаем) выменивается на слоновую кость у египтян. Искусство ткачества и гончарное ремесло постепенно исчезают при продвижении с востока на запад. Жители западных областей довольствуются тыквами и корзинами, а отдельные предметы одежды делают из коры. Но даже на западе люди уже вовсе не темные дикари. У них есть свои деревенские советы, разделение труда, они складывают песни и передают из поколения в поколение легенды. Они рассказывают истории, и их генеалогическое древо уходит корнями на столетия в прошлое. Мы не должны предполагать, что они ничего о себе не знали, лишь потому, что о них ничего не знаем мы.

   В трех других частях света, каждая из которых сравнима размерами с Европой, в начале второго тысячелетия до н. э. существовали группы общин, которые возделывали землю, чтобы обеспечить себя пропитанием. Каждая из них имела свои предания и легенды, отдельные языки и народности, войны, царей и династическую борьбу. И каждая состояла из мужчин и женщин, которые работали и играли, воевали и занимались любовью, тревожились о будущем урожае и ремонте крыши, а также о сохранении милости богов. Каждый человек знал, что его община – центр вселенной, был в курсе существования других общин, живущих на расстоянии одного-двух дней пути, и смутно осознавал общие размеры возделываемых площадей. Скорее всего, узнав, что мы приписываем ему это знание, он бы запротестовал, заявив, что более удаленные общины – совершенно другие по обычаям, языку и внешнему облику. Выражаясь современным языком, они отличаются, как лесоруб Лабрадора от мексиканского скотовода. С более или менее выраженным интересом, зависящим от того, насколько близко он живет к центру своего региона, он отнесется к информации, что «за забором» живут еще и другие люди, у которых совсем иной образ жизни – охотники, пастухи, кочевники, горожане.
   В одном из таких районов, который протянулся от истоков Ганга через северо-восток Индии в Бирму, Сиам и Индокитай, люди хорошо знали, как и европейские лесные жители и, возможно, африканцы, о существовании развитых «промышленных» цивилизаций на своих границах. Города царств Индской долины располагались в основном в холмистой местности между Индом и Гангом, а один или два новых города недавно были построены возле самых верховьев Ганга. Торговцы и изыскатели, должно быть, спускались вниз по течению Ганга и привозили товары от городских производителей – главное, чтобы были средства для их приобретения. Итак, фермеры с отдаленных территорий Индии знали бронзу, как и их коллеги из европейской глубинки, но только в виде сказочно дорогих предметов роскоши, к приобретению которых люди стремились, как, например, сегодняшний житель Занзибара или островов Фиджи стремится к покупке радио.
   Восточные индийцы довольствовались каменными орудиями труда, которыми, если верить преданиям, пользовались еще их предки – отполированными топорами, утяжеленными камнями палками-копалками и каменными дубинками. Умение выращивать зерновые культуры распространялось из Индской долины на восток, но по традиции фермеры там обычно выращивали рис. Когда начался первый год второго тысячелетия до н. э., они как раз готовились к весеннему севу. Джунгли необходимо выжигать в течение первых двух месяцев года. В выбранных районах на склонах холмов более крупные деревья были окольцованы[10] еще в прошлом году. Теперь они стояли мертвые и могли быть легко повалены или, по крайней мере, частично подрублены, чтобы во время пожара упали сами. Подлесок и мелкие деревья на участке можно не валить, только пожарные разрывы следует очистить полностью, чтобы пожар не перекинулся на все джунгли.
   День, когда горит огонь, – беспокойный для всех жителей деревни. Они все выходят из своих домов, построенных из глины и бамбука, и собираются в непрочных укрытиях рядом с выбранным участком. После принесения жертвы божеству огня и плодородия они поджигают подлесок, тщательно следя за направлением ветра, так чтобы огонь под силой ветра не преодолел пожарные разрывы. Собрались все мужчины и большинство женщин. Все они обнажены по пояс. Люди разжигают затухший огонь, сгребают недогоревшие ветки и кусты в специальные костры, направляют падение крупных деревьев. После того как огонь утихнет, с деревьев обрубают ветки и сжигают их, а стволы откатывают к границам участка для последующей постройки забора.
   Вся работа длится около двух месяцев. Приготовлением пищи в это время занимаются старики и дети. Они также приносят воду рабочим, сгребают золу. В итоге участок оказывается безжизненным, почерневшим и пустым, если не считать обуглившихся пней. После этого мужчины могут возвращаться к охоте, за исключением тех, кто начинает строить прочный забор, который должен защитить урожай от диких зверей.
   Теперь участок должен отдохнуть, а зола – проникнуть в почву. В мае начинаются дожди, и можно начинать посев. Это дело женщин. Начиная с подножия склона, они медленно поднимаются вверх, выкапывая своими палками-копалками небольшие ямки на расстоянии около шести дюймов друг от друга и бросая в каждую четыре-пять зернышек горного риса. Больше ничего не требуется. Остается только периодически пропалывать сорняки. Рис не требует никакого другого ухода вплоть до сбора урожая.
   Уборочная страда – тоже беспокойное время для всех жителей деревни. Рис срезают кремневыми серпами, обдают кипятком в больших глиняных горшках и затем смешивают с песком, докрасна раскаленным в глиняной печи. Когда смесь высыхает и песок удаляется просеиванием через плетеное сито, рис колотят в глубоких деревянных ступах, чтобы очистить от шелухи, а потом провеивают на плетеных подносах. Теперь рис готов к складированию в большие горшки в погребах домов. Еще один урожай собран.
   Жизнь идет своим чередом – посев и уборка урожая, деревенские праздники с подношениями фруктов, цветов и рисовых лепешек богам. Год, ничем не отличающийся от других.

   На Желтой реке в северной части Китая жизнь более организованна. Это время следующие поколения будут называть династией Ся, первой из многочисленных династий, последовавших за правлением трех великих императоров золотого века – Яо, Шуня и Юя. Однако император является всего лишь титулованным главой некоторого числа земледельческих деревень, расположенных в лесистой долине реки. Земледельцы очищают от леса землю для обработки при помощи каменных топоров и огня, поскольку бронза, хотя уже и известна, встречается редко. Он сеют просо и гаолян, выкармливают крупный рогатый скот, свиней и собак для еды. Их земледелие было во всех отношениях схожим с европейским. Но эти люди ничего не знали о Европе. Вероятно, они знали, откуда пошла их земледельческая культура, поскольку прошло не больше пяти или шести сотен лет с тех пор, как их предки-охотники начали выращивать для себя пищу. В отличие от них мы можем только догадываться. Представляется маловероятным, чтобы образ жизни, так схожий с тем, что вели в других северных земледельческих районах, развился независимо. Но он не пришел с юга. Ведь между северной частью Китая и южными земледельцами, живущими в долине Ганга, лежит весь Южный Китай и Индокитай, земля гор и джунглей, обитатели которой ничего не знают о посевах и сборе урожая. Только на побережьях имеются разбросанные селения рыбаков, которые научились сажать таро и сладкий картофель, используя палки-копалки, и рисоводов. Но им интереснее продвигаться на острова юго-востока, чем в холодные зимы северных земель. Можно предположить, что идея ведения сельского хозяйства, выращивания проса и содержания домашних животных медленно двигалась от одного «оазиса» к другому вдоль северных подножий гор Тибетского плато и через обширные малонаселенные луга, тогда покрывавшие Такламакан и Коко-Нор.

   Как на побережье Южного Китая, так и на берегах Перу существовали общины рыбаков и огородников. Только вряд ли необходимо принимать без доказательств гипотезу о перемещении через Тихий океан идеи о культивировании растений (хотя это объяснило бы присутствие хлопка на обоих берегах океана). Эти люди жили там же, где обитали их предки в течение пяти столетий или даже больше, на постепенно растущих насыпях из раковин мидий. Они питались в основном рыбой и моллюсками. Если же рыбакам очень везло, им удавалось поймать морского льва или морскую свинью. А на низких, частично заболоченных берегах реки люди выращивали перец и бобы, тыкву и хлопок. Их платки были цветными и затейливо сотканными и являлись единственным предметом одежды. Они не знали гончарного ремесла и, конечно, не понимали, что им не хватает предприимчивости. Что им могло понадобиться, кроме тыкв, которые они выращивают, корзин и сетей, которые они так умело плетут? Они не сомневались, что являются самыми продвинутыми людьми в мире, и чрезвычайно этим гордились.

Глава 3
Малонаселенные местности

   В предыдущей главе мы говорили о многих местах, в которых жили люди. Но осталось еще великое множество территорий, которых мы не коснулись. Немало других мужчин и женщин, самых разных физических типов, видели восход солнца в первый день второго тысячелетия до н. э. При всей своей несхожести они имели одну общую черту – принимали мир таким, как он есть. Они жили тем, что этот мир мог им дать, и не стремились, как многие их потомки, изменить природу в более благоприятном для себя направлении. Вместо того чтобы выращивать то, что они хотели бы есть, они ели то, что природа позволяла им вырастить. Вместо того чтобы одомашнивать животных, мясо и мех которых они хотели бы использовать, они использовали мясо и мех тех животных, которые волею случая жили рядом с ними. Они – рыбаки и охотники, собиратели диких плодов.
   За исключением тех, кто жил неподалеку от земледельческих и скотоводческих общин, они даже не знают, что имеют выбор. Никакого другого образа жизни никогда не существовало. Никакой другой образ жизни не представлялся даже отдаленно постижимым. Рыба, дичь и съедобные растения – единственное, что может съесть человек, и получить их можно только одним способом – добыть своими руками.
   Солнце, принесшее в города и деревни Нила первый день нового тысячелетия и уже начавшее освещать небо над дынными полями и соломенными хижинами нигерийских земледельцев, застало охотников южноафриканского вельда уже бодрствующими. Они готовились преследовать дичь как раз с того места, где их накануне настигла тьма – закатилось солнце последнего дня третьего тысячелетия до н. э. Обычная команда охотников – не более четырех человек – уже три дня преследовала раненого жирафа. Судя по следам, животное уже изрядно ослабело – сказывался яд, которым были покрыты закаленные в огне наконечники стрел. Расстояние между преследователями и дичью быстро сокращалось. Лишь только на землю упали первые лучи рассвета, люди снова устремились по следу, отметив, что зверь все чаще останавливается, чтобы передохнуть. Они автоматически выискивают все съедобное по пути – схватили ящерицу, мимоходом вспугнули жаворонка из гнезда, сделали короткую остановку, чтобы выкопать съедобные клубни.
   Бушмены вельда – маленькие чернокожие люди, по росту почти пигмеи. Они худые, но чрезвычайно выносливые. Идя по следу, они переговариваются между собой. Охотники пребывают в хорошем расположении духа, поскольку уверены, что на этот раз охота будет успешной. Прежде чем они отправились в путь пять дней назад, самый старший из них нарисовал жирафа на стене пещеры-храма. Нет никаких сомнений, что именно этот рисунок привел под их стрелы жирафа, которого они теперь преследуют. Рисунок все еще действует – и очень скоро жираф упадет.
   Ближе к вечеру охотники увидели свою дичь. Жираф стоял на широко расставленных ногах, с поникшей головой в тени деревьев. При их приближении он попытался бежать, но споткнулся и устало повернул к ним голову, словно желая в последний раз взглянуть на своих мучителей. Они держались на расстоянии, вне пределов досягаемости все еще опасных копыт, и нацеливали свои стрелы в область сердца. Потребовалось еще шесть стрел, прежде чем величественное животное содрогнулось всем телом, сделало два неуверенных шага и рухнуло на землю. Охотники добили зверя каменными ножами. Потом трое остались, чтобы снять шкуру и разделать мертвое животное, используя те же самые ножи, а четвертый пустился в долгий обратный путь, чтобы привести остальных членов семьи.
   Такое количество мяса невозможно транспортировать в дом, сооруженный у ямы, в которой собирается вода, под невысокой горой. Семье придется, как это уже неоднократно случалось раньше, самой прийти к мясу. Часть его можно высушить на солнце для последующего использования, но большинство придется съесть на месте в течение нескольких дней, прежде чем оно протухнет и станет неудобоваримым даже для закаленных желудков. Они будут набивать брюхо, пока есть возможность, и голодать, когда еды не будет. Такова жизнь охотников.
   Семья – старики, женщины и дети, – услышав сообщение, немедленно снимается с места. Их единственные пожитки – одна или две шкуры для укрытия, колчан стрел и корзина или две с запасными каменными ножами и скребками, а также несколько кореньев для приготовления яда, чтобы смазать стрелы. Все это несут женщины, а у стариков в руках маски и обезьяньи хвосты, и еще краски – все это важнее, чем оружие, когда речь идет об охотничьей удаче. Люди отправляются в путь через колючий кустарник, обнаженные и в отличном расположении духа.
   Повсюду, где тепло, можно наблюдать в основном такую же картину. В тропических лесах Конго и Амазонки охота ведется на разных зверей, собирают различные растения, клубни и мелкую дичь. У людей разная наружность, они говорят на не похожих языках. Но ежедневные проблемы и ежедневные радости одинаковы. В Южной Индии и в Австралии, а также на островах между ними (но не в Новой Зеландии и на тихоокеанских островах, пока еще человеку не известных) узнаваемые родственники южноафриканских бушменов ведут узнаваемо одинаковую жизнь. Но великая миграция, разбросавшая австралоидов на полмира, прошла много тысячелетий назад, и века стерли память о ней. Теперь разбросанные общины не знают никакой другой земли, кроме своей собственной. Их горизонт ограничен их охотничьими угодьями, и родовые общины даже редко пересекаются друг с другом, хотя существует правило, что мужчины должны искать себе женщин вне своей общины.
   В этой книге мы больше не встретимся с охотниками из тропических лесов. Для них наступившее тысячелетие не принесло коренных изменений в образе жизни, и, за исключением редких случаев, они никак не будут связаны с нашим рассказом. Но мы не забудем, что охотники присутствуют рядом, населяют обширные территории и составляют существенную часть мирового населения. И пока в Европе и на Ближнем Востоке происходят события, сведения о которых остались в документальных источниках, охотники рождаются и умирают, их поколения сменяют друг друга. Они занимают свое место в истории человечества, как любой образованный житель Ура, Фив или Хараппы.

   В первый день января 2000 г. до н. э. над арктическими просторами солнце не появляется. Но в этих холодных, пустынных местах на берегах полярных морей тоже живут люди. В серых сумерках арктического дня они собрались в землянках, сделанных из камней и земли, и чувствуют себя вполне уютно, поскольку масляные лампы дают и свет, и тепло. Рассвет нового тысячелетия они проспали. А зачем, собственно говоря, рано просыпаться? В тайниках, установленных на шестах, чтобы не достали волки и лисы, сложено продовольствие на много недель вперед – целые туши северных оленей и тюленей, много замороженной рыбы. Пока нет необходимости охотиться. Хотя до весенней оттепели еще далеко, и будет разумно, если стихнет ветер, подойти к проруби во льду и с позволения богов загарпунить тюленя. В конце концов, тюленей слишком много не бывает, и зимнее поселение размещено на самом берегу моря как раз с учетом этого обстоятельства.
   Женщины могут приготовить пищу на очаге, расположенном прямо у входа, или использовать для этой цели лампу. Они могут выделывать шкуры каменными скребками и шить из них одежду с помощью каменных шил и ниток из сухожилий – она поможет им пережить самые жестокие морозы.
   А когда бушуют шторма, люди в своих домах занимаются ремонтом гарпунных ремней или делают новые вещи из костей животных либо моржовых клыков, а также новые ножи и скребки из кремня или сланца. Зимой времени много, и они беседуют, вспоминая долгие летние дни, вспоминая прошлый год и строя планы на будущий.
   Когда тает лед, жизнь приходит в движение. К тюленям уже нельзя незаметно подобраться, и людям приходится уходить довольно далеко, чтобы найти северного оленя. До ухода они разбирают крышу своего дома, чтобы солнце и дождь очистили помещение после зимовки. Они укладывают навесы из шкур, копья и гарпуны в большие кожаные лодки. Бывает, что им приходится путешествовать далеко в поисках северного оленя. Но нередко случается, что они отправляются еще дальше просто из любви к путешествиям. Хотя они, конечно, чувствуют себя в безопасности, когда рядом есть запасы пищи, они всегда могут обеспечить себя ловлей рыбы, охотой на зайцев и собиранием ягод. Еще они могут заметить моржа или стаю китов и обеспечить роскошное пиршество для всего семейства на несколько дней. Таким образом, летом они покрывают большие расстояния вдоль арктического побережья, и их не пугает перспектива перебраться из Сибири на Аляску, с Баффиновой Земли в Гренландию или из Норвегии на Новую Землю. Не имеет никакого значения, если они не вернутся на свое зимнее поселение. Они вполне могут построить другое или отремонтировать старое, возведенное кем-то другим.
   Но они должны выполнить несколько обязательных условий: оказаться со своими гарпунами и ловушками на пути северных оленей во время осенней миграции, когда в проходящих стадах легко найти жертву. Они должны прийти в эстуарий реки, когда идет лосось и рыбу можно ловить руками и выбрасывать на берег, и встретиться с лесными людьми на больших осенних базарах после охоты на лосося.
   Они хорошо знают лесных людей, два народа уважают друг друга. Весь год арктические охотники собирали товары для продажи – китовую и моржовую кость, шкуры белых медведей и песцов, жир для ламп и резные рукоятки ножей из рога оленя. На базаре они меняли все это на товары лесных людей: каменные тесла, шкуры выдр и норок, туески из березовой коры, наполненные медом или патокой.
   Жизнь арктических охотников не менялась тысячелетиями и не изменится в течение грядущих тысячелетий. Их предки жили такой же жизнью в краю полярных льдов, которые когда-то в давным-давно позабытое время тянулись до равнин Германии. И их потомки будут жить практически такой же жизнью, когда Аляска станет сорок девятым штатом.

   Лесные люди тоже жили жизнью, основанной на тысячелетних обычаях. Через великие сосновые леса Северной Америки, Руси и Скандинавии они передвигались в погоне за дичью долгими днями прошедшего лета. У них есть традиционные места, на которых они разбивают лагерь, ставя кожаные шатры на несколько недель. Они ловят рыбу, охотятся, собирают плоды и ягоды. И только когда дичи и съедобных растений становится совсем мало, снимаются с места. Эти люди живут и передвигаются небольшими группами, куда входит лишь несколько семей. И только на собрания племен, которые обычно проводятся на берегу одной из рек, как правило, собираются сотни семей. Они приходят отовсюду, ставят шатры, торгуются, обмениваются новостями. А мужчины в это время обсуждают вопросы войны и мира, племенных границ, миграции дичи и рыболовных прав, а также преемственности вождей. Здесь также проводят церемонию посвящения, когда молодые воины, выдержавшие испытательный срок, занимают свое место в совете племени. Потом люди снова расходятся, и маленькие группы одетых в шкуры и обутых в мокасины охотников снова отправляются в путь по бескрайним лесам на свои охотничьи угодья.
   Но сейчас зима. Снег мохнатыми шапками лежит на сосновых и еловых ветках, укрыл толстым одеялом землю. Передвигаться можно только на лыжах или снегоступах, но, даже имея их, охотники стараются придерживаться проложенных троп, обычно проходящих вдоль установленных ловушек. Это сезон, когда зверя бьют ради меха, чтобы заменить одежду, износившуюся предыдущей зимой, а также пополнить запасы меха, предназначенного для продажи на следующем базаре. Люди находятся в своих зимних домах – круглых, построенных в форме шатра хижинах из земли и березовой коры. До весны они не собираются никуда двигаться. Но здесь, где солнце дает мало света и тепла даже в середине дня, людям приходится больше работать, чем жителям прибрежных регионов. Надо валить лес и плотничать. Уже выдалбливают лодки, и по всему селению раздается стук каменных тесел – люди работают. Строят или ремонтируют сани, а молодежь тренирует собак, заставляя их на скорости маневрировать между стволами деревьев. Люди выделывают шкуры, мастерят из оленьих рогов гарпуны и зубила, а также ножи из сланца, кремня или клыков диких кабанов. Есть много работы, которую необходимо сделать при дневном свете.

   Наскальное изображение, найденное на севере России. Картина изображает охотника, который преследует лося. Хотя изображение точно не датировано, оно представляет определенную важность, ибо показывает раннее использование лыж (что подтверждается археологическими находками в болотах Финляндии). Охотник, очевидно, вооружен луком и стрелами

   На охоту жители отправляются нечасто – у них есть достаточные запасы сушеной рыбы и оленины, дополняемые случайно пойманными в капканы кроликами. Людям есть чем заняться, готовясь к будущему лету. И еще остается время, чтобы вечером собраться вокруг костра, чтобы украсить свои инструменты и оружие – вырезать фигурки животных на костяных и деревянных рукоятках копий и топоров или объемное навершие в виде головы северного оленя либо лося на рукояти ножа. Такие резные изделия пользуются большим спросом у жителей равнин, расположенных южнее, и – кто знает? – быть может, одна из рукоятей с вырезанной головой лося когда-нибудь украсит медный нож обитателя почти мифических регионов южнее равнин. Женщины заняты присмотром за детьми и приготовлением пищи, лечением, шитьем. Но теперь, когда земля замерзла, они, по крайней мере, свободны от изготовления гончарных изделий – ведь глину выкопать невозможно. Горшков, которыми они располагают сейчас, должно хватить до конца зимы.
   Хотя в действительности для многих гончарное ремесло – любимое занятие. Пока руки работают с глиной, медленно вылепливая из нее круглые, пузатые горшки и вазы, можно поболтать с подругами, да и есть возможность самовыражения в украшениях и орнаментах. Затейливое хитросплетение линий, точек и завитков наносится на сырое изделие тем, что есть под рукой – заостренной палкой, расческой или обломком кости. Затем следует обжиг в глиняной печи. Это всегда процесс волнующий, поскольку много шедевров разваливается в печи на части или вынимается оттуда потерявшими форму и цвет. Те, что «выживают» в огне, ревниво сравниваются, демонстрируются подругам и хозяйкам из других шатров. А зимой они удовлетворяют свою страсть к творчеству сложной отделкой предметов одежды. Здесь тоже можно постараться оказаться лучшей в соревновании с подругами и соседками.

   На южной границе великих лесов охотники встречаются на осенних базарах с жителями равнин. Но, хотя охотники северных лесов ведут одинаковую жизнь по всему земному шару, люди, с которыми они встречаются, очень разные в Америке, Азии и Европе.
   В Америке это охотники на бизонов с Великих Равнин. Эти жители равнин – не простые охотники. Они гордятся тем, что выбирают и убивают самого крупного бизона, вступая с ним в открытое противоборство, имея только копья с кремневыми наконечниками. До сих пор из уст в уста передаются рассказы о том, как их предки тысячи лет назад загоняли в ловушки гигантских мастодонтов, некогда обитавших в долине Миссисипи.
   В Азии южные соседи лесных жителей – степные скотоводы. В следующих главах мы встретимся с этими пастухами и скотниками, обитавшими на обширных равнинах от Черного моря до Монголии. Они перегоняли свои стада крупного рогатого скота, отары овец и табуны лошадей от одного водоема к другому.
   На юге эти скотоводы контактировали с использовавшими бронзу земледельцами Среднего Востока и от них услышали о военных колесницах шумеров, запряженных ослами. Они экспериментируют с разными модификациями этого основополагающего изобретения – четырехколесными телегами, в которые впрягают быков, и легкими двухколесными колесницами, тянуть которые они учат лошадей. Но только самые смутные рассказы об этих технических чудесах достигают южных границ лесов, как и медные орудия, повседневно использовавшиеся богатыми скотоводами юга, редко известны на севере, хотя каменный вариант медных боевых топоров встречается отнюдь не редко.
   В Европе сосновые леса заканчиваются не равнинами, а дубовыми и ясеневыми лесами, покрывающими низины у берегов Северного моря, и тянутся дальше по равнинам Центральной Европы. В лесах разбросаны выровненные от деревьев и подлеска участки лесных земледельцев, одни покинутые и заросшие, другие очищенные и подготовленные к севу пшеницы и ячменя. У полей стоят квадратные двухкомнатные домики из дерева или жердей и обмазки. В районе фьордов и морского побережья находятся поселения совсем иного типа.
   Хотя земледельцы живут в лесах уже тысячу лет и даже больше, они знают, что их предки пришли с юга и поселились на земле, которая не была их собственной. Они знают, что люди, которые живут в деревнях, построенных на грудах раковин, являются настоящими аборигенами, которые уже были здесь, когда пришли их предки. Эти люди отличаются и внешним обликом: они крупнее, более светловолосые и говорят на другом языке.
   Всего лишь на расстоянии одного броска камня от берега тянется длинная низкая насыпь, на которой стоит деревня рыболовов. Насыпь уже повсюду заросла травой, и только вокруг круглых хижин, где постоянно возятся дети и собаки, трава вытоптана и местами видны серо-белые ракушки, из которых, собственно, и состоит насыпь. Она образовалась в течение тысячелетий из остатков ежедневной пищи ста двадцати поколений. С подветренной стороны от скопления домов груда повседневного мусора, как и тысячу лет назад, состоит в основном из пустых раковин моллюсков, среди которых встречаются кости благородных оленей и туров, сломанные, чтобы достать костный мозг, и хорошо обглоданные собаками. В мусоре роются свиньи, надеясь отыскать случайно завалявшийся желудь, на зимнем солнце греются собаки, свернувшись калачиком и прикрыв нос пушистым хвостом.
   Люди возвращаются домой с болот. Они встретили новое тысячелетие, затаившись в камышах, ожидая случая поймать дикую птицу. На плечах у них связки уток и лысух, которых удалось сбить стрелами с кремневыми наконечниками. Охотники принесли достаточно пищи для всех, и женщины радуются, что по крайней мере сегодня им не придется пробираться по ледяной воде к мидиевым банкам. Пока они ощипывают птицу, мужчины греют озябшие руки у очагов и наливают себе в чаши пиво из большого бочонка, который они вместе с чашами приобрели неделей раньше у земледельцев, заплатив за все это упитанным самцом косули.
   Торговля между земледельцами и рыбаками идет постоянно. Если образовались избытки рыбы или дичи, их всегда можно использовать для обмена. Их несут в ближайшую деревню земледельцев, обитатели которой всегда рады изменениям в рационе, и обязательно найдется покупатель, готовый обменять рыбу и дичь на отрез домотканого полотна, шлифованный кремневый топор, пару горшков, меру зерна или пива.
   Иногда молодой человек из прибрежных деревень нанимается на сезонную работу к земледельцам. Он охотится для них и помогает с уборкой урожая. За летнюю работу он может получить корову, и многие молодые люди постепенно начинают держать скот, а иногда даже расчищают и засевают поля. Но регулярная работа, связанная с земледелием, им не подходит. Как только погода налаживается, они отправляются в своих выдолбленных лодках к мидиевым банкам. К тому же в любое время можно заметить стайку дельфинов, китов или одного-двух тюленей, и все бросаются выгонять зверей на берег. Так что земледелию не уделяется должного внимания, и большинство попыток им заняться проваливаются.
   Жители прибрежных деревень путешествуют на большие расстояния в своих лодках, покрытых сшитыми шкурами. Они даже временами навещают родственников, живущих на болотах Восточной Англии. Для этого они плывут по северо-восточному ветру, ставя большой квадратный парус. Ведь в болотистой местности Восточной Англии также есть поселения людей, которые живут охотой, рыболовством и ловлей тюленей. Многие из них не так давно прибыли из Дании и Швеции. Они отважные мореплаватели, эти рыбаки Северного моря, и некоторые уже подумывают наняться на одно из больших иностранных судов, которые периодически заходят в местные воды. Они уже поговорили об этом с местным жрецом в деревне земледельцев…

Глава 4
Море

   В начале второго тысячелетия до н. э. вдоль морских берегов плавало больше судов, чем может себе представить читатель, не являющийся специалистом в древней истории. В основном это галеры, широкие, с заостренным носом и прочной кормой. Большинство из них ночью вытаскивают из воды, возможно, под высокие стены прибрежных городов, хотя, может быть, и на голый берег. Их команды крепко спят, завернувшись в теплые плащи, рядом с гребными скамьями или под палубой полуюта. Многие суда стоят на якорях в защищенных бухтах, где берега слишком крутые, чтобы их можно было вытащить. На них вахтенные всматриваются в светлеющее небо и зевают, приветствуя новый день. Некоторые суда, застигнутые темнотой на участке, где нет ни одной удобной бухты, или которыми командует бесшабашный капитан, сражаются с ночью в море, повернув носы к волне и поддерживая веслами минимальную скорость, обеспечивающую управляемость. Все ждут рассвета, поскольку при его свете можно будет увидеть берег, который вроде бы всю ночь находился с подветренной стороны. Когда восходит солнце, люди оживляются. Снова вся команда на веслах или ставит латинский[11] парус, чтобы поймать благоприятный ветер, и суда устремляются к своим целям. Если суда с вечера вытащили на берег, моряки ждут прилива, который поможет снова спустить их на воду, или под руководством штурмана грузят либо выгружают товар, кожаные бурдюки с водой и мешки ячменя. В это время торговые представители находятся на берегу, завершая дела со своими агентами или ведя переговоры об обмене с местными торговцами.
   В начале нового тысячелетия судоходство было по большей части торговым, и мы знаем о нем очень мало. Каждое новое открытие – будь это площадка, где раньше стоял прибрежный город, или набор клинописных табличек – добавляет весомость утверждению, что морская торговля в то время велась широкомасштабно, была хорошо организованной и отнюдь не редкой. Морские суда далекой древности преодолевали расстояния, которые даже по нашим сегодняшним меркам представляются впечатляющими.

   Европа и Средний Восток в начале второго тысячелетия до н. э. Торговые пути показаны пунктирными линиями. В истории следующих пяти тысяч лет будет господствовать экспансия индоевропейцев с юга русских степей и семитских аморитов с севера арабских пустынь

   Как и о поселениях на удаленных от моря территориях, так и о морской торговле Дальнего Востока, Африки и Америки мы практически ничего не знаем. Но вряд ли имеет смысл утверждать, что отсутствие доказательств есть подтверждение отсутствия морских торговых путей вдоль берегов Индии, Малайского архипелага и Китая в Африку и даже в Америку. Письменные свидетельства, подтверждаемые археологическими находками, говорят о существовании такой торговли в Красном море, Персидском заливе и Индийском океане. И одни только археологические открытия наглядно демонстрируют ее наличие в Средиземноморье и северо-восточной части Атлантики. Но в этих районах археологи уже более столетия ищут соответствующие доказательства. Было бы удивительно предполагать, что подобной информации нет там, где ее пока не искали. Следует четко понимать, что рассказ о морских путешественниках 2000 г. до н. э., который вы прочитаете далее, вовсе не означает, что таковых не было за пределами описанных регионов.

   При попутном ветре – а в Персидском заливе ветер почти всегда дует с севера – от Ура до Дильмуна три дня пути. Несмотря на опасности путешествия (внезапные шквалы и пираты), торговые капитаны, должно быть, вздыхали с облегчением, когда их суда отчаливали и начинали двигаться вниз по Евфрату. Теперь они могли забыть все финансовые фокусы, необходимые, чтобы путешествие наконец-то началось, причем с полным грузом. В храме Иштар на берегу хранятся документы о разделе прибыли между партнерами и прямых ссудах под проценты, которые, собственно, и сделали путешествие возможным. По крайней мере, запутанность денег еще не была изобретена и глиняные таблички хранят вполне недвусмысленные записи: «В обмен на такое-то количество кусков шерстяных тканей партнеры обязуются по возвращении их судна с Дильмуна уплатить столько-то меди в брусках хорошего качества. Без ответственности за потери во время транспортировки». Никакой ответственности! Капитаны, входящие в гильдию дильмунских перевозчиков, живут в Уре, хотя многие из них уроженцы Дильмуна или земель, расположенных за ним. Они презирают толстых купцов на берегу, которые гребут доходы и отказываются разделить риски. Но вид надуваемых свежим морским бризом парусов и сознание полного груза на борту вскоре отгоняют мысли о неприятностях на берегу, а изгибы реки и частые песчаные банки заставляют их сосредоточить все свое внимание на управлении судном и отдаче команд рулевым на корме.
   Во второй половине дня они пересекают последнюю отмель и выходят в Персидский залив и, пока солнце клонится к закату, пристают к берегу у острова Файлака – рядом с Кувейтским заливом. Там, на защищенном южном берегу, расположен небольшой городок колонистов Дильмуна, и там суда могут вытащить на берег на ночь. Капитаны с радостью платят дань за защиту своего груза, не желая подвергаться риску нападения пиратов, что бывает довольно часто, если бросить якорь дальше вдоль берега.
   Следующей ночью спокойствия нет. После дня плавания вдоль коричнево-желтого берега им приходится бросить якорь с подветренной стороны от одного из песчаных мысов и всю ночь нести вахту, опасаясь набега бедуинов с берега. Едва дождавшись рассвета, они с немалым облегчением вышли в море, чтобы совершить последний переход до Дильмуна.
   Дильмун – остров, ныне известный как Бахрейн, и с моря хорошо видны известняковые стены и храмы двух крупных городов на фоне пыльной зелени финиковых пальм, стоящих на северном берегу. Имея изобилие пресной воды и роскошную растительность, Дильмун на протяжении тысячелетий славился своим благосостоянием и плодородием. Моряки знали, что этот остров – благословенная богами земля, ставшая домом Зиусудре, которого боги спасли от потопа. Здесь Гильгамеш[12] нашел, а потом снова потерял секрет бессмертия.
   На берегу много судов, и почти все они больше, чем суда из Ура. Это океанские суда, пришедшие из горной страны Макан, расположившейся за входом в залив, суда из Мелуххи, с Индской равнины, до которой целый месяц пути. Команда вступает в оживленную беседу с моряками других судов, используя совершенно невероятную смесь языков, а капитан в это время отправляется в город на встречу со своим агентом, чтобы уладить вопрос со складированием груза. Многие моряки хорошо знают друг друга. Они уже встречались не только на Дильмуне. Суда из Ура и сами плавают в Макан, а суда из Макана и Мелуххи довольно часто заходят в порты Месопотамии. А уж суда с Дильмуна плавают во все известные порты мира.
   Суть дела в том, что цивилизованные люди, с которыми мы уже встречались в Египте, Месопотамии и в долине Инда, жили в земледельческих общинах, хотя и вели импортную и экспортную торговлю. Были и другие, ничуть не менее цивилизованные, добывавшие средства к существованию международной торговлей. Их процветание или даже существование зависело от поддержания открытыми морских торговых путей, для создания которых они так много сделали. Первой из морских держав стал Дильмун – о его взлете и падении упоминается в самой ранней истории. Позднее в этой главе вы прочтете о второй морской державе – Крите. Третья – Финикия – не станет серьезной силой еще несколько сотен лет.
   Жители Дильмуна были в первую очередь моряками. Хотя их остров имел достаточно воды для орошения, плодородные земли и уже успел прославиться своими финиками и хотя море снабжало его жителей жемчугом, который продавали на север под названием «рыбий глаз», выращенный урожай и продукты моря не могли полностью обеспечить немалое население многочисленных городов и деревень.

   В городах Дильмуна шла вполне цивилизованная жизнь, как и в современном ему Шумере. На рисунке – сцена с печати, найденной на Файлаке (Кувейт), изображающая музыканта, который играет на арфе такого же типа, как те, что найдены в царских гробницах Ура. Корпус выполнен в форме фигуры быка и украшен бычьей головой

   Могильные курганы этих древних жителей острова до сих пор десятками тысяч находят на Бахрейне. Остров жил торговлей. Находясь на самых важных морских путях своего времени, он отправлял свои суда в Месопотамию и города долины Инда и приветствовал у себя суда всех прибрежных жителей Индийского океана. Здесь находился один из самых больших базаров Востока, где обменивались продукты питания и предметы роскоши, необходимые великим цивилизациям Севера и Востока. Массовая торговля шла текстильными изделиями из Месопотамии и медью из шахт Макана – возможно, поскольку местоположение Макана все еще точно не установлено, – на берегу Муската. Большая часть меди, с которой работали кузнецы шумерских городов, несомненно, поступала из Макана через дильмунские базары. Но существовала и торговля предметами роскоши из долины Инда. Когда медные бруски укладывались в трюмы, торговые капитаны принимали палубный груз индийского леса – мангровые столбы для строительства и, возможно, тик. И наконец, они наполняли свои сундуки маленькими, но тяжелыми слитками золота, костяными расческами, фигурками и шкатулками из слоновой кости и мешками карнелиана и лазурита из Афганистана. Иногда предлагали даже нефрит, и никто не знал, откуда это появилось. Нередко сундуки в помещении под полуютом были дороже, чем весь остальной груз, и они были надежно запечатаны круглыми печатями дильмунских купцов и охранялись самыми проверенными членами экипажа, пока тяжело нагруженное судно боролось с волнами.

   В тысяче миль к западу, за обширной Аравийской пустыней, суда плыли по Красному морю по еще одному торговому пути 2000 г. до н. э. Мы знаем о нем очень мало, поскольку этот путь считался менее важным. Нам известно о его существовании из записей царей и египетских правительственных чиновников, а они не проявляли большого интереса к записи информации о заморской торговле. Записи независимых купцов, если таковые существовали, велись на папирусах и не дошли до наших дней, в отличие от записей о дильмунском судоходстве, которые делались на очень долговечных табличках из обожженной глины. Да и никаких серьезных археологических раскопок не велось ни вдоль маршрута, ни в пунктах назначения.
   Эти суда шли в страну Пунт, о местонахождении которой высказываются только догадки. Тем не менее эта страна была хорошо известна, хотя и по слухам, египтянам 2000 г. до н. э., которые знали, где она находится. Уже более тысячи лет грузы из Пунта поступали в Египет, и не менее трехсот лет туда плавали суда из Египта.
   Они отправлялись из порта на Красном море, расположенного ближе всего к египетской столице – Фивам. Вряд ли можно считать случайным тот факт, что Фивы расположены в большой излучине Нила, где река на сто миль не доходит до берега Красного моря. Оттуда они плыли на юг на неустановленное расстояние. Государственные записи говорят нам только о финансируемых государством экспедициях в Пунт, но ведь определенно существовали и независимые купцы – здесь, как и в Персидском заливе, – готовые совершить рискованное плавание за товарами ради барыша. Ведь царские караваны привозили достойные грузы. Золото, слоновая кость и эбонит, ладан и мирра, обезьяны, леопарды и рабы, особенно карлики, и многое другое. На все это поддерживалась очень высокая цена на египетских базарах. Здесь местонахождение страны Пунт тоже не проясняется. Ладан, должно быть, поступал, как и сегодня, из Хадрамаута, что на южном краю Аравийского полуострова. Золото, слоновая кость и эбонит – из Центральной Африки. Карлики, если судить по изображениям, сохранившимся в египетских гробницах, – это, вероятнее всего, африканские пигмеи-бушмены. В то же время обычные обитатели Пунта, также присутствующие на изображениях, не являются неграми. Они окрашены в красный цвет, который, по египетским обычаям, используется для хамитов[13]. Создается впечатление, что речь идет о еще одном крупном морском торговом центре, вроде Дильмуна, морской империи, расположившейся где-то возле выхода из Красного моря или с африканской, или с аравийской стороны, которая посылала свои суда за товарами для продажи вдоль Аравийского побережья и в южную часть Африки. Ее суда на рассвете второго тысячелетия до н. э. вполне могут быть столь же многочисленными в водах Красного моря и Индийского океана, как египетские. Они везут продукцию южных земель для продажи в Египет, а обратно – ткани и другие продукты Севера.

   Если двигаться в северном направлении, миновать перешеек Суэцкого канала и три дня плыть от устья Нила, мы попадем в величайшую торговую державу – на Крит. С высоких известняковых утесов и мысов с небольшими деревушками в Средиземном море не видно земли ни в одном направлении. Но белые паруса, появляющиеся то здесь, то там, говорят о существовании других земель, расположенных за горизонтом: на юге это Египет, на востоке – Малая Азия, на севере – Греция, а на западе – целый мир.
   Жители Крита были моряками столько же, сколько были земледельцами, иными словами, хотя они едва ли это осознают, уже более тысячи лет. Их легенды не рассказывают, откуда пришли на остров их предки, и даже сегодня мы не можем с уверенностью ответить на этот вопрос. Но первые следы человека на Крите оставили земледельцы каменного века, чьи орудия труда и гончарные изделия демонстрируют странное смешение ближневосточных и египетских характеристик. Так что первые фермеры могли попасть на Крит с двух направлений, но, откуда бы они ни прибыли, они должны были приплыть на судах. Теперь они плотно населяют долины и террасы склонов холмов. Они живут в бесчисленных маленьких деревушках и крупных поселениях, выращивают зерновые культуры и оливки, сажают фруктовые сады, пасут скот и свиней в долинах и коз на холмах.
   На морском побережье располагаются более крупные деревни и города, с вытащенными на берег рыболовными лодками, где они лежат рядом со случайно оказавшимся здесь грузовым судном. Ремесленники обрабатывают золото, медь и драгоценные камни. Они сидят в своих открытых магазинах, построенных из дерева или кирпича, и смотрят вдоль уходящих вниз – к морю – улиц на царящую на берегу суету и дальше – на голубую морскую гладь, доходящую до горизонта. Между собой они, как и положено ремесленникам и владельцам магазинов, ведут разговоры о трудностях торговли, дороговизне сырья, невозможности найти хорошего помощника, о низких доходах. Они гадают, куда направится судно, которое грузится на берегу, рассказывают последние новости и слухи о своих сыновьях и братьях за морем. Вряд ли среди них найдется семья, у которой не было бы нескольких родственников в другом городе или стране. У кузнеца, например, брат в Трое, он там уже пять лет живет, как подобает чужеземцу, вне стен процветающей маленькой крепости на входе в Дарданеллы. Он покупает сырую медь и, если выпадает случай, золото у купцов, приходящих из глубины Малой Азии, и у торговых моряков, занимающихся прибрежной торговлей на Черном море. Потом он отсылает сырье, получая весьма неплохой доход, своему брату и другим членам гильдии на Крит. Всегда очень сложно приобрести сырье по разумной цене, сетуют они и мечтают о доходе, который получат, если два судна, которые уже почти полтора года назад ушли к таинственным землям Запада, вернутся, нагруженные испанской медью и оловом из страны, лежащей еще дальше Испании.
   Рассказы путешественников о Средиземном и Черном морях и о бескрайних просторах Атлантики также можно слышать в этом небольшом критском городке. Многие ремесленники и купцы в юности плавали в дальние страны и никогда не уставали об этом рассказывать. Некоторые из них провели годы на службе у египетских царей и знати, другие продавали украшения, бронзовые кинжалы и топоры в прибрежных деревнях Греции, на островах Эгейского моря, на Кипре и в Леванте. Их жизнь была полна приключений и опасностей, но они получили достойное вознаграждение – и материальное, и духовное. Благодаря милости богини-матери – и они бросают взгляд на приземистую каменную фигурку в нише стены – они являются достойными горожанами, имеют пусть маленькие, но крепкие дома и семейные гробницы за пределами города.
   Теперь все меняется, и перемены не по вкусу жителям этого критского городка. Выше на склоне холма строится дворец, нависая над деревней беспорядочной мешаниной крыш, колонн и массивных лестниц. Мы не знаем – все же нас разделяет четыре тысячи лет, – почему именно в этот период критской истории старая, очевидно, эгалитарная система небольших единообразных домов уступила место городам с такими вычурными, экстравагантными дворцами. Они строятся одновременно в трех местах – в Кноссе, Фесте и Маллии – и предвещают приход к власти отдельных принцев. Нет никаких перерывов в археологических отчетах, которые могли бы означать иностранное господство. Наоборот, целостность и преемственность того, что было раньше, очевидна.
   Нельзя сказать, что возвышение отдельных принцев нас удивляет. Скорее, оно удивляло членов гильдий ремесленников. Любая система частной торговли несет в себе зачатки олигархии. При такой системе только тяжелое налогообложение может помешать богатым стать еще богаче, а такое налогообложение было в те времена неизвестно. Возможно, миллионеры Крита богатством пробились к власти и возводили дворцы. В сущности, дворцы были скорее фабриками, чем крепостями. Они – центры массового производства потребительских товаров, склады и своего рода банки, и одновременно роскошные жилые апартаменты. Никаких оборонительных сооружений не строилось – ни во дворцах, ни в городах, в которых они находились. Отсюда можно сделать вывод, что передача власти происходила мирно и суда сильнейшей мировой морской державы были достаточной защитой для критян.
   Критские корабли, плававшие далеко на запад, обнаружили там мир, совершенно не похожий на тот, что они покинули. Бороздившие моря капитаны были частично торговцами, частично разведчиками. Но, хотя они едва ли это понимали, они были очень близки к миссионерам. Нам известны их дела, и за этими делами довольно трудно разглядеть отдельных людей.
   Команды, насколько мы можем себе представить, состояли не только из жителей Крита. В них, вероятнее всего, были выходцы со всех островов Эгейского моря и из самых разных городов, стоящих, как Троя, на эгейском побережье Малой Азии и живущих торговлей. Да и сами суда могли принадлежать не критянам. Возможно, западная торговля финансировалась купцами со всего эгейского побережья. Моряки, судя по всему, были людьми глубоко религиозными. Они возили с собой изображения и амулеты великой богини-матери своей родной земли – странные гиперболизированные женские фигурки. Они пришли с земель, где погребальные обычаи, несомненно имевшие огромную религиозную важность, включали практику коллективных захоронений в выдолбленных в скалах гробницах или в круглых сводчатых камерах, сооруженных над землей. Моряки взяли эти обычаи с собой.
   Существовало много маршрутов, которые могли выбрать капитаны. Первый порт захода мог быть на Мальте, или на Сицилии, или на юго-восточном побережье Италии. Там капитаны находили небольшие торговые точки, созданные их же соотечественниками. Это мог быть критский агент с двумя-тремя помощниками, возможно набранными из числа местных жителей, или две-три эгейские семьи, дополняющие торговый бизнес рыболовством и сельским хозяйством. Суда из родного города, заходившие два-три раза в год, привозили запасы и товары для торговли и брали на борт те местные товары, которые агент успел собрать после прошлого захода. Нагруженные суда далее шли на Сардинию, юг Франции или юг Испании.
   Испанские торговые конторы были, вероятно, самыми важными на всем пути, поскольку в Испании можно было получить медь и даже золото и олово. Обычно можно было собрать большой груз для транспортировки на родину, и большинство капитанов, несомненно, так и делали. Путешествие с Крита в Испанию было достаточно долгим. Место, сегодня называемое Лос-Мильярес, в те времена было величайшим центром культуры Восточного Средиземноморья в Испании, а из Лос-Мильяреса до Кносса было почти такое же расстояние, как от Ура до устья Инда. Но некоторые суда все же шли дальше через Гибралтарский пролив, сражались с атлантическими волнами у побережья Португалии, пересекали Бискайский залив к Британии и плыли дальше на север к водам Ирландского моря, чтобы высадиться в Ирландии или Уэльсе. Расстояние до этого места от Лос-Мильяреса было такое же, как от Лос-Мильяреса до Крита, и только соблазн красного золота, которое мыли в реках Ирландии, мог толкнуть самых азартных капитанов на столь долгое и опасное путешествие. Хотя некоторые забирались и еще дальше. Пройдя Английским каналом или мимо Скапа-Флоу, суда с Эгейского моря, судя по всему, достигали Дании, переплыв Северное море. Там они завершали путешествие общей протяженностью четыре тысячи миль. Причем следует подчеркнуть, что подобные плавания не были единичными подвигами бесшабашных капитанов. Существуют свидетельства тому, что суда с Эгейского моря впервые зашли в порты Северной Европы и Британских островов по крайней мере за двести лет до начала второго тысячелетия до н. э. Примерно столько же лет отделяет нас от знаменитого «Бостонского чаепития»[14].
   Доказательства этих путешествий слабые и сводятся к нескольким объяснениям. Поскольку это важно для событий всего тысячелетия, есть смысл рассмотреть их подробно.
   Вдоль всего маршрута описанного путешествия – на Мальте, Сицилии и Сардинии, на западном побережье Италии и юге Франции, вдоль южного и западного берегов Испании и Португалии, в Британии, Уэльсе, Ирландии и Дании – находят удивительный тип захоронений. Они появились во всех перечисленных местах за сто– триста лет до начала второго тысячелетия до н. э. Эти захоронения состоят из больших камер для группового погребения, к которым ведет коридор, иногда прорубленный в скале, иногда сложенный из камней со сводчатой крышей или из вертикально поставленных каменных плит с крышей из таких же плит. Временами встречаются комбинированные типы захоронений. Сходство с общими захоронениями Крита и побережья Эгейского моря очевидно, и оно тем больше, чем ближе к Восточному Средиземноморью. Более того, фигурки богини-матери и ее резные рельефы обнаружены во многих из таких коридорных гробниц или в связанных с ними поселениях, причем чем ближе к Криту, тем чаще находки. С другой стороны, прямой критский импорт в описываемый период в этих регионах довольно редок. Его существование подтверждено только в Италии, на Сицилии, Мальте и Сардинии. В Испании и Португалии находят медные кинжалы, которые, видимо, являются местным подражанием критским образцам. Но севернее Португалии не найдено ни меди, ни бронзы, хотя каменные топоры и кинжалы, явно скопированные в камне с бронзовых оригиналов, присутствуют в гробницах.
   Это свидетельство, требующее разъяснения. Ясно, что погребальная практика, свойственная Криту и побережью Эгейского моря, около 2200 г. до н. э. была привнесена в районы, для которых она была не характерна. То есть вдоль европейского побережья (но не на удаленной от моря территории) от Италии до Дании. (Позднее она распространилась и на другие районы как на побережье, так и в глубине материка.) Поклонение критской богине сопровождает погребальную практику, но не всегда, особенно на севере, тому есть свидетельства. А предметы, сделанные на Крите, не проникли (во всяком случае, не проникли в количествах достаточных, чтобы появляться в археологических раскопках) дальше, чем на четверть расстояния, в сравнении с погребальной практикой.
   Было выдвинуто следующее объяснение этому обстоятельству: путешественники, достигшие северных территорий, были не торговцами, а миссионерами. Между тем финансирование таких далеких путешествий с чисто миссионерскими целями, вероятно, тогда было связано даже с большими трудностями, чем сейчас, и морякам было необходимо хотя бы окупить текущие расходы торговлей. Самое вероятное объяснение отсутствия критских изделий в Северной Европе во время распространения религии коридорных гробниц заключается в том, что во время прибрежных торговых рейсов такой длины несколько раз происходила полная смена груза. Например, арабский прибрежный торговец наших дней ежегодно отправляется из Муската и Дубаи в Занзибар и обратно, заходя в каждый порт на своем пути. Точно так же критские торговцы четыре тысячелетия назад, вероятно, в первом же порту захода выгружали критские товары и брали на борт местный груз, возможно столь же прозаический и скоропортящийся, как пшеница, а также шкуры или ткань – в общем, все, что пользовалось спросом на рынке в следующем порту. Так процесс продолжался, и после каждой смены груза капитан старался взять новый, состоящий из более легко транспортируемых и ценных товаров, таких как золото, олово или полудрагоценные камни. Только возможность несколько раз получить доход за столь долгий рейс в дальние страны, где нет подобных вещей, делала такое путешествие экономически целесообразным. Поэтому можно ожидать, что мы найдем в Дании не медные кинжалы и серебряные чаши критского происхождения, а товары, доставленные из последнего порта захода – медные алебарды, топоры и золотые ожерелья в форме полумесяца из Ирландии. И мы их действительно находим.
   Но суда и команды, высадившиеся у прибрежных деревушек Ирландии, Уэльса и Дании, все же были критскими. И именно люди привезли с собой свою религию. Они молились богине-матери и хоронили своих умерших. Что касается постепенного изменения стиля погребальных камер – от сводчатых сооружений сухой кладки на юге к мегалитическим конструкциям из каменных плит на севере, можно предположить, что местный представитель критских торговцев, агент, оставленный на берегу, чтобы собрать грузы для следующего захода судна (а в свободное время создать новую религию), был не критянином, а жителем одного из близлежащих селений.
   В начале второго тысячелетия до н. э. морские торговые пути уже были созданы. Возможно, их становление произошло не так давно, чтобы это стерлось из человеческой памяти (хотя каждое новое открытие делает их более старыми и обширными). Торговле из Месопотамии на восток и из Египта на юг в то время, судя по имеющимся данным, было около пятисот лет. Такой же период отделяет нас от открытия Америки и начала трансатлантической торговли. А критской торговле на запад и север в начале второго тысячелетия до н. э. было не более двухсот или трехсот лет. Такой период в нашей истории соответствует открытию Австралии. Иными словами, торговые пути прочно связали мир. И скажем, для индийца не было ничего невозможного в путешествии в Скандинавию и возвращении оттуда домой – на это ему понадобилось бы каких-нибудь два-три года. Как далеко он мог отправиться в других направлениях, мы пока не знаем. Необходимы исследования вдоль берегов Дальнего Востока.

   Круглая печать из Бахрейна с изображением двух человеческих фигур, финиковой пальмы и газели. Газелей особенно часто изображали на печатях Дильмуна

   Мы завершили краткий обзор мира 2000 г. до н. э., мира, богатого контрастами. Мы видели развитые цивилизации в долинах крупных рек – Нила, Евфрата, Тигра и Инда – с тысячелетним орошаемым земледелием и сложной городской жизнью. Их политическая и социальная организация предполагала использование бронзы и наличие письменности, производство избытков сельскохозяйственной продукции, достаточное, чтобы содержать царей, священнослужителей, солдат и ремесленников, а также прирост производства посредством импорта предметов первой необходимости и предметов роскоши из других стран.
   За пределами этого центрального цивилизованного района мы видели ведущих натуральное сельское хозяйство фермеров. Они использовали каменные орудия труда и на протяжении последних трех тысячелетий постепенно расширяли возделываемые территории на запад и, возможно, также на юг и восток, так что их границы прошли вдоль атлантического побережья Европы до края сосновых лесов севера. Мы высказали несколько догадок о продвижении первых земледельцев в Индию, Китай и Африку и упомянули о загадке современных землепашцев Перу.
   Мы видели, как знание земледелия перевалило Кавказский хребет на север и там подтолкнуло охотников русских степей к превращению в скотоводов и коннозаводчиков. И мы познакомились с охотниками, рыболовами и собирателями растений, приверженцами старой, как мир, политики – собирать все продукты питания, которые дает земля. Подобные собиратели не исчезли с лица земли и в наши дни. Просто четыре тысячи лет назад из них состояло большинство земного населения, и они расселились по всей земле. Но они не обошли своим вниманием явные успехи сельского хозяйства и быстро нашли общий язык с земледельцами.
   И наконец, мы рассмотрели морские пути, связывающие между собой очаги цивилизации. Они достигали морских границ колонизации и позволяли первым поселенцам контактировать с центрами древних цивилизаций. И мы видели, что морские торговые города и империи, богатые и процветающие, как и древние цивилизации, существовали для поддержки морской торговли и одновременно распространяли свою религию и культуру по всему свету.
   В течение следующего тысячелетия людям предстояло пережить многое.

Часть вторая
Колесницы

   Конная колесница, вырезанная на плите гробницы начала бронзового века в Кивике (Южная Швеция)

Глава 1
Всадники степей
2000–1930 гг. до н. э

   К югу начинались горы Кавказа: сначала низкие зеленые холмы, на которых можно скакать галопом, не рискуя утомить лошадь. Потом – густо поросшие лесом склоны, на которых местами можно видеть обнажение горных пород. Их сменяют голые склоны – на них каменные обвалы уничтожили почти всю растительность – и, наконец, крутые обрывы и пики серого камня, отчетливо видные на фоне голубого неба. Они покрыты снегом и увенчаны ледниками. Людей там нет. Горы тянутся от моря до моря, причем не прерываясь, если не считать крутого прохода возле западного конца, который приведет вас через три дня пути, причем все время вам придется идти пешком и вести лошадей, к синей дымке западного моря и маленькому эстуарию, куда приходят торговцы бронзой.
   Кочевники (давайте называть их народом боевых топоров; вполне вероятно, что именно так их называли соседи) чувствовали себя неуютно, когда слишком близко находился горный барьер Кавказа или скалистые берега Черного моря и Каспия, которые окружали их с запада и востока. Зато на севере все по-иному. Там раскинулись бескрайние равнины, поросшие высокой травой пастбища, коричневые от зноя летом и укрытые снегом зимой, зато весной зеленые повсюду, насколько хватало глаз. Равнины тянулись на север и северо-восток, прерываемые только великими неторопливо текущими реками – Волгой, Доном и Днепром. Даже самому быстрому гонцу кочевников, имеющему возможность постоянно менять лошадей, потребуется месяц или даже больше, чтобы пересечь их и добраться до сосновых лесов за ними, которые, в свою очередь, раскинулись до самого Северного моря (во всяком случае, так говорят).
   На север люди боевых топоров могли беспрепятственно странствовать со своими стадами скота и коренастыми, мускулистыми лошадьми. Лошади были их гордостью, к ним относились с благоговением, им поклонялись, хотя уже никто не помнил почему. Уже много поколений сменилось с тех пор, как идея скотоводства проникла через горы.
   Предки кочевников жили охотой. Они пешими охотились со своими собаками на антилоп и дикий скот, а также диких лошадей. Со временем на юге, в сказочной долине двух рек, что далеко за горами, появилась идея содержать скот и овец в неволе. Это произошло так давно, что никто уже и не помнит, когда именно. Когда же о такой возможности узнали степные охотники, они жадно ухватились за нее. Скот сгоняли в больших количествах, но не только скот. Лошадь, животное неизвестное в Месопотамии, тоже одомашнили, причем в первое время только из-за ее мяса и молока.
   Странники с юга принесли новое знание. Они поведали, как в южных землях домашние животные – волы и ослы – используются, чтобы тянуть колесные повозки и сани. И новоявленные скотоводы сразу опробовали эту идею. Волы оказались послушными и могли тащить тяжело нагруженные повозки со скоростью ходьбы. Но с лошадью оказалось иначе. Потребовалось время и весьма непростое воспитание, чтобы впрячь в телегу лошадь, но и тогда она могла везти только небольшой груз. Зато она везла его быстро. Две лошади, впряженные в колесницу, на которой стоят два человека, могли двигаться со скоростью, никогда ранее неведомой человечеству – определенно быстрее, чем человек мог бежать.
   Поэтому неудивительно, что лошади стали поклоняться как слуге богов. Понятно, что сам бог солнца, главный из всех богов, который пересекал небеса от горизонта до горизонта за один-единственный день, мог двигаться так быстро только на лошадях.
   С появлением колесницы на конной тяге оковы расстояний пали, и скотоводы смогли в полной мере воспользоваться свободой степей. Это было похоже на взрыв. Скотоводство само по себе уже вызвало небывалый прирост населения, и ресурсы исконных домашних пастбищ быстро истощились. Примерно за две сотни лет до начала нашей истории, даже раньше, чем лошадь впрягли в колесницу, первые эмигранты уже покинули степи и отправились на юг, привлеченные богатством, даваемым металлом и металлообработкой в землях, расположенных южнее Кавказа. Они создали для себя царство на северо-востоке Малой Азии, и там, в Аладжа-Хююк, были найдены шахтные гробницы их царей – деревянные камеры под землей, где правители лежали в окружении богатых металлических предметов, в поисках которых они пришли на эти земли.
   С появлением повозки, запряженной волами, и колесницы на конной тяге люди боевых топоров начали продвигаться на север, запад и восток. Земля, на которую они пришли, не была необитаемой. Чужие общины скотоводов и племена, все еще живущие только охотой, были захвачены, быстро переняли новые идеи и присоединились к прогрессу.
   К 2000 г. до н. э. экспансия скотоводов с юга русских степей уже продолжалась три или четыре поколения. Авангард уже подступил к Рейну на западе и к Уралу на востоке. Тем не менее некое подобие сплоченности сохранилось, и свободный союз племени с племенем, существовавший дома – между Черным морем и Каспием, – продолжал существовать. Продвижение, хотя и более быстрое, чем любые перемещения людей, имевшие место ранее, все же идет не настолько стремительно, чтобы разорвать племенные союзы. Ведь, имея конные колесницы, гонцы могут путешествовать из конца в конец обширных территорий в течение нескольких месяцев.
   Ребенок, родившийся в 2000 г. до н. э. среди кочевников, растет, осознавая свое родство со скотоводами Центральной и Восточной Европы. Он тоже станет скитальцем и, возможно, никогда в жизни не будет спать под более надежной крышей, чем шатры из шкур, которые привык ставить его народ. Он везде чувствует себя дома, но не забывает о землях к северу от Кавказа, возможно, это район современного Майкопа, где остались богатые могилы правителей его народа – очень похожие на деревянные погребальные камеры Аладжа-Хююк, – лежащие под высокими зелеными курганами. Его будут окружать такие же пастбища, какие испокон веков окружали представителей его народа. Хотя археологи сумели разделить материальные остатки культуры боевых топоров на семь отдельных культур, все же сходства между ними гораздо больше, чем небольших расхождений в типах гончарных изделий и погребальных обычаях, на которых и основывается разделение. В любом случае различия постепенно увеличиваются по мере того, как с течением времени группы людей становятся изолированными от основной ветви рода и подвергаются различным влияниям со стороны других народов, которых они встречают и с которыми смешиваются в процессе миграций. В 2000 г. до н. э. период миграций только начался и однородность еще не утрачена.
   Не без причины кочевников сегодня называют представителями культуры боевых топоров. Боевой топор – их характерное оружие. Им обладает каждый мужчина. Он получает его по достижении половой зрелости после церемонии приема в ряды воинов. Вполне возможно, эта церемония столь же сложная, если не сказать варварская, как у американских индейцев. Этот томагавк – его личная собственность, очевидно имевшая символическое и, возможно, религиозное значение, значительно превосходящее практическое использование. После смерти хозяина боевой топор хоронили вместе с ним, положив прямо перед его глазами.
   Боевые топоры сами по себе являются произведением искусства. Чем ближе к своим исконным землям, расположенным к северу от Кавказа, жили их обладатели, тем больше вероятность, что они сделаны из металла. Они представляют собой тяжелое медное лезвие с отверстием для рукоятки. Создается впечатление, что они сделаны кузнецами с юга по образу и подобию рабочих топоров и тесел Месопотамии и проданы на север кочевникам в обмен на скот, шкуры и, возможно, первых лошадей, переведенных через Кавказ. Севернее медь нельзя купить, и боевые топоры сделаны из камня. Они внешне явно стилизованы под металлические. Заусенцы металлического топора, образовавшиеся в процессе его изготовления, часто воспроизводятся в каменном изделии. Даже выбор камня для лезвия – обычно оно красноватого или зеленоватого цвета – является намеренной попыткой придать топору еще большее сходство с медным. В других случаях используется украшенный самой природой камень – такой как порфир, – а цвет и вкрапления в камне подчеркиваются тщательной шлифовкой.
   Почетное место боевых топоров в гробницах – только одна характерная черта сложного погребального ритуала, который рассказывает нам многое о жизни и верованиях кочевников – народа боевых топоров. Ритуал, по сути, одинаков вне зависимости от ранга усопшего – будь то один из первых царей, захороненный в районе современного Майкопа, или простой скотовод с севера Европы. Тело всегда лежит на боку с согнутыми ногами и лицом, обращенным на север. Причем поза зависит от пола: мужчина лежит на правом боку, головой на запад, женщина – на левом боку, головой на восток. И даже в самой простой гробнице в дополнение к боевому топору находится по крайней мере одна чаша для питья, уложенная так, чтобы усопшему было удобно достать ее рукой. Но гробницы далеко не всегда просты. В особенности майкопские захоронения, сделанные, вероятно, примерно за столетие до начала второго тысячелетия до н. э., очень богатые, что явственно указывает на царственность покойного. Самые роскошные состоят из трех деревянных камер, расположенных под землей. В главной камере помещен человек под пологом, украшенным золотыми и серебряными львами и быками. На нем ожерелье из лазурита и турмалина, он окружен чашами и вазами из золота, серебра и камня, на которых вырезаны горные сцены и процессии животных, в том числе лошадей и волов. И еще у него три медных топора. Во вспомогательных камерах находятся слуги знатного усопшего – мужчина и женщина в окружении несколько менее богатого антуража.
   По предметам, найденным в гробницах мертвых, мы можем сделать некоторые выводы о жизни степных кочевников. По многочисленным наконечникам для стрел в захоронениях мы знаем, что они пользовались не только боевым топором, но и луком. В могилах мы также находим доказательство – в форме двухколесной тележки – того, что они уже знали простейшие транспортные средства и умели ими пользоваться и впрягать в них животных. Часто находят две большие янтарные пуговицы, лежащие близко к горлу человека. Это предполагает, что заметным предметом гардероба этих людей был свободный плащ, застегивающийся у шеи. Другими свидетельствами наличия одежды мы не располагаем, но можем предположить, что эти люди были знакомы и с искусством ткачества.

   На серебряной вазе из одного из майкопских захоронений обнаружено это замечательное изображение. На заднем плане – Кавказские горы и медведь в лесу у подножий. Две реки стекают с гор в степь, где бродят дикие лошади, быки и львы

   Судя по всему, они поклонялись богам неба и степей, что естественно для кочевников и скотоводов, в то время как земледельцы обычно поклонялись богам и богиням, живущим под землей или в естественных деталях ландшафта. То, что их мертвые лежали лицом к югу, предполагает поклонение богу солнца, что подтверждается более поздними находками, о которых мы поговорим позднее, а также присутствием золотых дисков, олицетворяющих солнце, в гробницах их дальних родственников из Малой Азии. У нас есть все основания считать, что кочевники почитали лошадь и, как мы уже видели, ритуальным и символическим предметом для них был топор.
   Кто же эти люди, занимавшие в 2000 г. до н. э. половину Европы и продолжавшие расширять свои владения? Судя по многочисленным найденным скелетам, они имели удлиненную голову и их расовый тип был одинаков на всей территории, которую они заселили. Учитывая их корни, правильнее было бы отнести их к кавказскому типу, представители которого сегодня являются одной из главных составляющих частей европейских и средневосточных народов. Мы уверены, что они говорили на индоевропейском языке, к роду которого принадлежит большинство языков Европы, а также персидский и хиндустани. Следует различать язык и расу. Когда люди, говорящие на двух языках и принадлежащие к двум расовым типам, встречаются и смешиваются, обе расы, а также все степени смешения, уцелеют. Но обычно один язык полностью вытесняет другой. Поэтому язык не является признаком расы, и будет неправильно описывать народ боевых топоров как индоевропейцев. Тем не менее это будет часто делаться на следующих страницах; в сущности, при этом имеются в виду люди, говорящие на индоевропейском языке и содержащие в себе признаки кавказского рода, к которому и принадлежат люди боевых топоров. В конце концов, им предстоит стать главными актерами на сцене второго тысячелетия до н. э., и им необходимо иметь имя. Мы не знаем, как они называли себя сами. У них не было письменности и нет истории, если не считать того, что могут найти археологи.
   В самом начале второго тысячелетия до н. э. распространение орудующих томагавками «индоевропейцев» – самое важное из всего, что происходит. Хотя так вряд ли думали представители торговых и сельскохозяйственных цивилизаций юга. Для них миграции людей за бесчисленными горными хребтами Восточной Турции и Западной Персии и величайшим бастионом Кавказа не представляют интереса. Значительно важнее домашние дела и проблемы, что по-человечески вполне понятно.
   В Южной Месопотамии, где за шестнадцать лет до начала тысячелетия было свергнуто правление Ура, царь Исина, Ишби-Ирра, опираясь на свой союз с правителями Элама, выступил против царя Ларсы Напланума, которого поддерживала родня – амориты Сирийской пустыни. Прежде чем дети, родившиеся в 2000 г. до н. э., стали взрослыми, Исин утратил свои южные владения – города Ур и Эриду, – уступив их Ларсе. Это событие было важным только для жителей обоих городов, которые в первом столетии нового тысячелетия часто переходили из рук в руки.
   В Египте сильный государственный министр Аменемхет, который фактически с начала тысячелетия был правителем страны, в конце концов низложил последнего фараона Одиннадцатой династии Ментухотепа V и стал первым царем Верхнего и Нижнего Египта Двенадцатой династии. Эта революция была бескровной и почти не привнесла изменений в жизнь египтян. Более важным это событие оказалось для народов Палестины и Сирии, на которых Аменемхет в последующие годы распространил свою власть, проведя ряд военных кампаний и достигнув города Угарит, который располагался на границе сегодняшней Турции.
   На Крите торговая знать занята постройкой своих дворцов и ничего не знает о событиях на северо-востоке – в русских степях. Новости в основном поступают к ним морем, и только из самых дальних портов доходят смутные слухи о появлении новых людей. В далекой Скандинавии кочевники, люди боевых топоров из русских степей, случайно входят в контакт с торговцами с Эгейского моря. В процессе миграций скотоводы-кочевники несколько десятков лет назад наткнулись на земледельческие поселения дунайских фермеров в Центральной Европе. Деревни дунайцев разбросаны на болотистых равнинах Западной Украины и Польши, окруженные полями проса и ячменя. Эта земля была отвоевана у леса. Часто деревни стоят на холмах, на отрогах или уступах гор, возвышаясь над влажными равнинами и обеспечивая себе защиту с трех сторон. Жители там живут в мазанках, густо покрытых глиной, – всего в деревне около сорока домов. Каждый дом разделен на две или три комнаты с приподнятыми глиняными полами и печью, в которой женщины готовят пищу. Женщины также изготавливают удивительно сложные гончарные изделия и раскрашивают их. Мужчины пользуются орудиями из камня и кремня, хотя возле побережья Черного моря торговцы из Трои и с Эгейского моря уже ознакомили жителей с медными топорами, булавками и украшениями и даже с золотом.
   Между деревнями земледельцев беспрепятственно проходят скотоводы. Весьма примечательной чертой миграций людей боевых топоров является тот факт, что они не сопровождаются сражениями и убийствами, во всяком случае, мы не находим тому свидетельств. Возможно, это объясняется небольшим числом земледельцев и тем, что скотоводы находили лучшие пастбища для своего скота и лошадей на лугах, где мало деревьев, в то время как земледельцы предпочитали плодородную почву лесов. Двум народам нечего было делить, и земли хватало для всех.
   Мы, конечно, не представляем себе земледельцев, встречающих кочевников, так сказать, с распростертыми объятиями. Столкновения между ними, безусловно, должны были иметь место, так же как и подозрительное отношение, негодование и страх. Но между оседлыми жителями и пришельцами не было серьезных войн. Если бы было иначе, мы бы нашли их следы в виде сожженных деревень и раскроенных черепов. В любом случае ни у одной из сторон не было серьезного оружия. Деревни дунайцев располагались на возвышенностях, холмах или уступах гор либо на вдающихся в водоемы полуостровах. Их можно было легко укрепить крепкими заборами и рвами. Многие из них уже были так укреплены. Вокруг укрепленных деревень воины на колесницах с луками и топорами могли кружить долго, но тщетно. Их мобильность и легкое оружие были даже более бесполезными, чем оружие индейцев против фортов североамериканских колонистов в далеком будущем. С другой стороны, если земледельцы покидали свои деревни, чтобы предпринять наступление, они оказывались во власти быстрых и хорошо вооруженных кочевников.
   Впрочем, кочевники, двигавшиеся на запад, вряд ли имели крупную армию на колесницах. Даже наличие лошадей у первых групп, прибывших на запад, подвергается сомнению. Но спорить здесь трудно. Как и следовало ожидать, учитывая подвижный образ жизни, остатки поселений кочевников чрезвычайно редки, а именно там можно было бы найти доказательства наличия лошадей. Захоронений людей боевых топоров очень много, но лошади считались слишком ценными, чтобы их хоронить вместе с хозяином. Мы знаем, что домашняя лошадь была неизвестна до прихода кочевников и стала обычным явлением через несколько поколений после их появления. Представляется необходимым и разумным допустить наличие лошадей, чтобы объяснить быстрое распространение скотоводов по землям оседлых земледельцев.
   Собственно говоря, определенной цели у скотоводов не было. И хотя их перемещения кажутся быстрыми, когда рассматриваешь их из далекого будущего, ими вовсе не руководило сознание своего исторического предназначения или желание любой ценой добраться как можно дальше на запад. Обнаружив хорошее пастбище, они останавливались – кто лет на десять, а кто и насовсем, – предоставляя другим племенам двигаться дальше и расширяя свой регион обитания только естественным приростом населения и скота.
   В I в. второго тысячелетия до н. э. одни из них вышли к Рейну, другие добрались до Швеции и Дании.
   В Дании они встретили строителей каменных коридорных гробниц, мегалитические народы, чьи торговые и культурные связи протянулись до Крита. Сначала кочевники не смешивались с представителями культуры коридорных гробниц. Дело в том, что эти оседлые земледельцы селились возле берегов и на островах среди густых лесов из дубов, ясеней и вязов. Люди боевых топоров ограничились возвышенной частью Ютландии, где было вполне достаточно пастбищ для скота. Это была не безлюдная земля. С незапамятных времен здесь селились небольшие группы охотников, добывающие себе пропитание с помощью луков и стрел с кремневыми наконечниками и копий. С приходом кочевников поселения охотников исчезли, причем пришельцы скорее поглотили и растворили их в своей массе, чем уничтожили. Создается впечатление, что отношения между земледельцами и скотоводами в Ютландии были более напряженными, чем в других районах. Люди с боевыми топорами вышли к морю, и им некуда было двигаться дальше, когда пастбища истощились. Хотя и здесь нет никаких свидетельств крупных военных столкновений. Но ребенок, родившийся в начале тысячелетия среди первых говорящих на индоевропейском языке скотоводов в Ютландии, на своем веку видел, как земледельцы, люди коридорных гробниц, покидали свои деревни и перебирались на острова Датского архипелага. Он тоже подумывал последовать за ними, да и его родичи из Швеции нередко обращали свой взор на острова Датского архипелага, только с другой стороны.
   А в это время на Рейне происходили другие события и возникали иные проблемы. По каким-то причинам кочевники дальше Рейна не пошли. Возможно, леса стали слишком густыми по сравнению с покидаемыми ими равнинами, лёссовыми почвами, дававшими им пастбища и мобильность, от которой они зависели. А может быть, страна была слишком густо населенной оседлыми общинами. Не исключено, что экспансия попросту утратила импульс. В конце концов, много земель уже было пройдено, пора было где-нибудь осесть.
   Люди, бывшие молодыми в первые годы второго тысячелетия до н. э., достигнув зрелого возраста, начали укреплять свои позиции. Теперь их перемещения стали сезонными, от пастбища к пастбищу, в пределах ограниченной территории. Они жили в мире с земледельцами и постепенно все больше времени проводили вместе. Следующее поколение будет иметь смешанную кровь и принадлежать к смешанной культуре. Дифференциация начнется, когда контакт между далеко разбросанными племенами станет более редким, а их искусство, ремесла и образ жизни попадут под влияние других людей, среди которых они осядут.
   Люди, говорящие на индоевропейском языке, теперь расселились на огромной территории. Они не только захватили пахотные земли половины Европы, но и вторглись в субарктические сосновые леса, на землю древних охотников. Скотоводы, поселившиеся в ста пятидесяти милях к северо-востоку от Москвы, в районе Фатьяново, быстро научились необходимым охотнику знаниям и вскоре могли поймать и медведя, и волка, и оленя. В то же время они сохранили особенно тесные связи с землей своих предков, оставшейся в тысяче миль южнее. Их вожди имели медные боевые топоры, носили медные и серебряные амулеты, ожерелья и серьги.
   От Фатьянова до Рейна люди, родившиеся около 2000 г. до н. э., которые в юности принимали участие в великих миграциях, достигнув преклонного возраста, с тоской вспоминали кубанские степи, землю их отцов. Их родственники еще жили на Кубани, теперь уже став старейшинами племени. Их деды рассказывали им о начале миграции, и они своими глазами видели, как она происходила, возможно, даже принимали в ней участие, хотя в старости вернулись домой. Теперь они сидят у своих шатров, обсуждая прошлое и будущее.
   Все чаще эти люди обращают свои взоры на юг. Там высится Кавказ, за ним – другие горы. Там нет пастбищ для скота. Однако за этими горами находится все богатство мира – медь, золото и драгоценные камни, сказочные города и плодородные поля. Оттуда приходят торговцы и приносят бронзовые топоры, чтобы обменять их на лошадей. Старые люди думают о своих не столь уж далеких предках, которые триста лет назад (примерно такой же промежуток времени отделяет нас от отцов-пилигримов[15]) мигрировали на север Малой Азии и там основали собственное царство. Они мечтают о сказочных богатствах юга. И они рассказывают молодым людям о богатейших возможностях, которые открываются за горами.

   Солнечный диск, предмет поклонения кочевников, говорящих на индоевропейском языке. Со шведского наскального рисунка

   Для людей, обладающих колесницами, действительно имеются богатые возможности в населенном районе с большим количеством городов. Может показаться странным, но колесница – не наступательное оружие. Против городских стен она бесполезна. Но в качестве оборонительного оружия она бесценна. Группа людей на колесницах в пределах городских стен может производить внезапные вылазки, нападая на осаждающую силу, и раздробить ее, не защищенную оборонительными сооружениями, на части. Также отряды воинов на колесницах из города могут без особого труда контролировать значительно большее пространство, чем пехота.
   Итак, князьки племен и городков в горах к югу от Кавказа хотят получить лошадей и колесницы. Но этого недостаточно. Лошадей необходимо объезжать, тренировать и приучать к упряжке, а это – новое искусство, требующее знаний и опыта. Да и управлять колесницей с впряженными в нее лошадьми во время сражения не так просто научиться. Поэтому молодые люди Кубани, которые с малых лет росли с лошадьми и колесницами, могут сделать хорошую карьеру на юге, если, конечно, пожелают. И многие желают.
   Они не простые воины-наемники, эти люди с севера, так хорошо умеющие обращаться с лошадьми. Они – элита, к ним относятся как к знати и почитают как священнослужителей или наследников царского семейства.
   В первом столетии второго тысячелетия до н. э. некоторые из этих молодых воинов стали не просто элитными воинами иностранного царя. Интригами или насилием, женитьбой или соглашением многие из них стали действительными правителями страны, куда пришли служить.
   Индоевропейцы двигались на юг.

Глава 2
Друг Бога
1930–1860 гг. до н. э

   И взял Фарра Аврама, сына своего, и Лота, сына Аранова, внука своего, и Сару, невестку свою, жену Аврама, сына своего, и вышел с ними из Ура Халдейского, чтобы идти в землю Ханаанскую, но, дойдя до Харрана, они остановились там…
   И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего [и иди] в землю, которую я тебе укажу.
   И взял Аврам с собою Сару, жену свою, Лота, сына брата своего, и все имение, которое они приобрели, и всех людей, которых они имели в Харране, и вышли, чтобы идти в землю Ханаанскую, и пришли в землю Ханаанскую.

   Свободный город Ур вольно раскинулся на берегах широкого Евфрата. Смуглые босоногие ребятишки, резво скачущие вверх-вниз по лестницам и террасам зиккурата[16], построенного из обожженного и высушенного солнцем кирпича великим царем Ур-Намму двести лет назад, могли, забравшись на плоскую черепичную крышу святилища, посмотреть на плоские, освещенные солнцем крыши новых домов, строящихся на песке у подножия горы. Они могли следить за судами и лодками, подходящими к речным причалам и покидающими их. Между причалами и городом они могли бы заметить стену, окружающую купеческий анклав – карум, или вольный порт, где расположены конторы и склады крупных торговцев.
   Дети свободно болтали на двух языках – шумерском и семитском. Да и по их внешности и одежде, точнее, ее практически полному отсутствию невозможно было различить представителей двух рас, которые веками жили рядом в городе и заключали смешанные браки. Но среди них было несколько ребятишек, более высоких и сухощавых, чем остальные, говоривших по-шумерски с запинками, а их семитский язык был полон низких гортанных звуков, которые другие дети пытались копировать. Хотя эти дети родились в Уре, их вряд ли можно было назвать местными. Они принадлежали ко второму поколению иммигрантов, были детьми пришельцев с запада, аморитов.
   Вполне возможно, что одним из мальчиков, игравших в 1920 г. до н. э. на ступеньках зиккурата, был Аврам, сын Фарры (Тераха). Он просто играл и не думал о судьбе и о том, что его имя, как почтенного основателя двух рас, останется в веках и ему предстоит стать khalilullah – другом Бога.
   Его отец, Терах, как и большинство богатых аморитов, имел дом в каруме. Но его подлинным домом в течение многих лет были шатры его племени в западной пустыне. Аврам тоже почти каждую зиму и весну своей короткой жизни проводил в шатрах, следуя за овцами, козами и навьюченными ослами во время долгих миграций по долине Евфрата и Месопотамии. Амориты были не только скотоводами, но и торговцами и держали в своих руках всю сухопутную торговлю от нижнего моря до верхнего.

   Зиккурат Ура, каким он был во время Авраама (таким его изобразил британский археолог, сэр Чарльз Леонард Вулли, руководивший в 1922–1934 гг. раскопками Ура). Он был высотой 70 футов, а попасть на него можно было по трем сходящимся лестницам

   Монопольное положение на караванных путях принесло им большое богатство. Ур являлся главным портом захода для торговых судов с Востока. В каруме, недалеко от караван-сарая, где собирались караваны ослов для путешествия через пустыню, располагались дома и конторы alik Dilmun – гильдии морских торговцев, которые владели и управляли кораблями, плававшими на Дильмун. Морская торговля с Востоком была так же важна, как семьдесят и более лет тому назад, хотя ее характер несколько изменился. Прежде всего, теперь сам Дильмун имел существенную долю своей торговли. Суда из Ура больше не плавали в Макан, расположенный в устье залива, чтобы погрузить медь, и только старики помнили стоящие у причалов Ура суда из Макана. Теперь суда из Макана и с Инда плыли не дальше Дильмуна и там сгружали свою медь, золото и слоновую кость, карнелиан и лазурит, обменивая все это на огромном базаре, расположенном на берегу, на серебро, шерсть и другие грузы, привезенные из Шумера alik Dilmun. Даже принадлежащие жителям Дильмуна суда теперь не так часто заходили в Ур, как раньше, и все больше и больше грузов везли суда Ура, принося двойной доход торговым капитанам, инвесторам и акционерам, финансировавшим предприятие.

   Дом представителя среднего класса в Уре во времена Авраама. Комнаты открываются с центрального внутреннего дворика без крыши с дренажным отверстием в центре

   Караванщики – амориты – платили за предметы роскоши очень высокую цену, которая согласовывалась только после длительных переговоров и отвешивалась серебром на весах, выполненных в форме уток и часто украшенных полудрагоценными камнями. Но, несмотря на дороговизну товаров, караванный бизнес был довольно доходным. Даже за медь можно было получить хорошую цену на средиземноморском побережье, особенно когда знаменитые аморитские кузнецы изготавливали из нее разные изделия. Драгоценные камни и слоновая кость с Востока были и вовсе бесценными.
   Мы вполне могли бы застать Тераха сидящим в тени своего склада и пьющим пиво со своим соотечественником с севера. Каждый из них пользуется длинной бамбуковой трубочкой для питья, которая опущена в общий сосуд. Они говорят о торговле и политике – предметах, больше всего интересующих аморитов Ура.
   Большинство из них в Уре живут не долго. Ведь этот город до недавнего времени находился в сфере влияния Востока. В нем правили цари Исина, которые были союзниками великого Эламского царства, расположенного у подножия Персидских гор. Правда, амориты уже давно в Месопотамии и помнили предания о том, как их племена во времена далеких предков пришли из Сирийской пустыни, установили свое правление в Мари, в излучине Евфрата, а потом и в Ларсе. Аморитский царь Ларсы, расположенной севернее, объединился с эламитами и их протеже в Исине, чтобы свергнуть правление Ура в Южной Месопотамии. Только это было очень давно – сто и еще двадцать лет назад или около того. С тех пор Ур стал номинальным вассалом Исина, в нем от имени царя Исина правил его номинант, главный жрец Лунного храма – главного храма Ура.
   Городу по большому счету было все равно. Кто бы ни был сюзереном, Ур оставался торговым городом и процветал. А главный жрец тщательно избегал усложняющих ситуацию политических обстоятельств. К примеру, Энаннатум, теперешний главный жрец, хотя и являлся младшим сыном бывшего царя Исина, тем не менее принес присягу верности царю Ларсы Гунгунуму, который несколько лет назад сверг царя Исина, брата Энаннатума, и теперь называет себя царем Ларсы и Ура. Гунгунум был аморитом, и именно после его покорения Ура число аморитских купцов в городе так сильно увеличилось.
   Теперь в Исине новый и очень энергичный царь Ур-Нинурта, и представляется сомнительным, сможет ли Ларса и дальше удерживать Ур.
   В такой обстановке юный Аврам достиг зрелости. Он посещал праздники в храмах и даже приносил благодарственные дары за успешные торговые предприятия жрецам Иштар, хотя у него, конечно, были и свои аморитские боги. Здесь он женился на Саре и отсюда в начале каждой зимы уходил вместе с членами семьи и слугами, ведя тяжело навьюченных ослов (верблюда тогда еще не одомашнили, а лошади индоевропейцев пока не проникли на юг дальше гор Северо-Западной Персии). Он желал, пока стада его племени пасутся западнее, успеть на весенний базар на противоположном краю пустыни. К концу весны он возвращался в Ур с грузом золота, серебра и мрамора с севера, полотна из Египта, кедра из Ливана или ладана с далекого юга.
   Обратный груз далеко не всегда был результатом мирной торговли. Даже наполовину оседлых аморитов Месопотамии отделяло всего несколько поколений от разбойников пустыни, которые врывались в речные долины силой оружия, поэтому в пустыне в них начинала играть кровь предков. Племена и семейные группы постоянно то заключали союзы, то враждовали. Отношения более или менее стабилизировались в речных долинах, но среди кочевников великой пустыни были весьма острыми. А во время зимних путешествий молодые люди из городов с удовольствием возвращались к старым привычкам. Они тщательно охраняли свои стада и караваны с грузами, ретиво нападали на собственность тех, кого в данный момент считали врагами, или собирались в банды, чтобы напасть на оазис либо разграбить городок на краю пустыни. Они были не только торговцами, но и разбойниками и платили за свои приобретения любую цену, если их нельзя было добыть более дешевым путем.
   Если мы правы, предположив, что Аврам принадлежал ко второму поколению второго тысячелетия до н. э., тогда ему было примерно двадцать четыре года, когда к аморитам Ура пришла беда. В 1906 г. до н. э. царь Ларсы Гунгунум умер, вероятнее всего был убит в сражении, и царь Исина Ур-Нинурта восстановил свое господство в Уре. Если не именно это политическое событие, то нечто очень похожее привело аморитов Ура в немилость, и Терах решил забрать свои пожитки и покинуть город.
   На этот раз не торговый караван вышел из ворот Ура и направился по берегу Евфрата к северу. Теперь целое племя снялось с места. В нем было три-четыре тысячи человек. Старики, женщины и дети ехали на четырехколесных повозках, которые везли волы, рядом паслись крупные стада овец и коз, шли тяжело навьюченные ослы, и, возможно, даже по реке параллельно их движению плыла нагруженная лодка. Предание гласит, что они шли в Харран, и это был не случайный выбор.
   Древний город Харран располагался в шестистах пятидесяти милях к северо-западу (то есть до него необходимо было пройти всю длину Евфрата) у подножия гор Восточной Турции. Но, несмотря на изрядную длину, путь между Уром и Харраном был проторенным и хорошо знакомым. Члены семьи Тераха, безусловно, шли по нему не впервые. Между двумя городами существовали устойчивые торговые связи. И в Харране, и в Уре поклонялись лунной богине Син. В течение прошедших (и будущих) веков лунные храмы Ура и Харрана были известны на всем Среднем Востоке, и в дни храмового коммунизма, чуть больше ста лет назад, когда вся торговля и промышленность принадлежала храмам и управлялась группой жрецов, система торговли была хорошо налажена. В Харране собирались минералы турецких гор, а в Уре – богатство индских городов.
   Через Харран шло серебро Тавра на юг, и мы знаем, что серебро везли на юг от Ура в судах alik Dilmun, чтобы купить медь с Макана или индийское золото.
   Есть все основания утверждать, что торговля, соединявшая два города (на север везли золото и медь, на юг – серебро) во времена Аврама, была в руках аморитов. Маршрут, по которому везли грузы, проходил по долине Евфрата, а после того, как амориты вышли из Сирийской пустыни, что произошло в течение жизни последних двух поколений, они господствовали на всем протяжении долины Евфрата.
   Племя Тераха, отправившееся в свое неспешное двухмесячное путешествие, чтобы встретиться со своими родственниками и деловыми партнерами на севере, сначала прошло через территорию маленьких аморитских городов-государств, расположенных к югу от современного Багдада. Возможно, они расположились на ночь в одном из них, в маленьком поселении, называемом Вавилон, и даже посетили его царя – Суму-абума. Затем они двинулись дальше и примерно через две недели вошли на территорию царства Мари, также аморитского, имевшего родственные узы и взаимные интересы с торговцами Великого северного пути. Еще две недели пути от Мари – и амориты подошли к месту слияния Евфрата и Балиха, откуда, повернув на север по долине Балиха, через неделю подошли к Харрану.
   Представляется, что племя Тераха осталось в Харране на несколько лет. Маловероятно, что торговые связи с Уром были разорваны. Хотя по политическим соображениям, вероятно, было целесообразно на какое-то время официально поручить неамориту контроль южной части торгового пути. Аврам, взрослея, скорее всего, изучал северные торговые пути, чтобы знать их так же хорошо, как и южные.
   В Харране он встретил самых разных торговцев, среди которых многие были из семитского, хотя и не аморитского Ассирийского царства. Ассирия находится в Северной Месопотамии на обоих берегах верхнего Тигра. Это маленькое царство, в то время не имевшее большого значении, а язык, на котором в нем говорили, родственен семитскому языку Южной Месопотамии и записывается клинописью на глиняных табличках. Как и все цивилизованные страны того времени, Ассирия имела обширные торговые связи. Ее торговые пути шли вдоль Тигра к городам юга и на запад вдоль подножий турецких гор и через хребет Антитавр в Центральную Азию. Последний маршрут проходил через Харран и дальше в Канеш.
   Канеш располагался в центральной части Малой Азии на краю гор Тавр. Мы знаем немного о его обитателях, и, когда археолог называет их каппадокийцами, он просто навешивает им географический ярлык для удобства упоминания. Но Аврам, вероятно, знал этих людей лучше и, наверное, посещал город. Но, посещая его, он не останавливался в самом городе. За его пределами находился карум, созданный ассирийскими купцами около ста лет назад, – концессионная территория, на которой заправляли ассирийские торговые гильдии, имевшая существенные экстерриториальные привилегии.
   Мы уже видели карум в Уре. Возможно, он был характерен для большинства городов того времени. Только в Уре карум был просто специально выделенным для удобства административного управления районом, где сосредоточились конторы и склады купцов, которые в основном были гражданами Ура и подчинялись его законам. Район не имел привилегий больше, чем, к примеру, сегодня лондонский Сити. С другой стороны, в более отсталых районах, таких как Канеш, карум больше соответствовал «фабрикам» ранней европейской торговли с Востоком или «иностранным концессиям» в китайских городах до недавнего времени. Они были самоуправляемыми колониями иностранных торговцев, небольшими, огороженными стенами поселениями с собственной администрацией и, вероятнее всего, собственными оборонительными силами.
   В те времена, путешествуя от карума к каруму, торговые караваны аморитов подчинялись политике регионов, через которые велась их торговля. Амориты слышали о коалиции, образованной в 1895 г. до н. э. Суму-абумом, которого Аврам должен был встречать раньше в маленьких городах-государствах на среднем Евфрате. Должно быть, они недоумевали, почему он сделал столицей коалиции собственный городок Вавилон, а не расположенный неподалеку исторический город Киш. Они могли слышать о народе на севере Турции, который пока еще не называли хеттами, хотя позднее он получит такое название. Если караванщики и слышали о них, они вряд ли придали значение тому факту, что правители этого народа говорят на незнакомом языке и, как утверждают, пришли с севера, равно как и тому, что у них есть конные колесницы.
   Мы не знаем, когда племя Аврама решило идти из Харрана на юг. Не знаем и почему. Возможно, существовало некое экономическое давление со стороны ассирийцев. Могло быть и военное давление народа, который позднее стал называться хеттами. Ведь в 1872 г. до н. э., как считают некоторые, карум Канеша был уничтожен огнем. И есть основания утверждать, что те, кто его уничтожил, пришли с севера.
   В это время представителю второго поколения второго тысячелетия до н. э. уже исполнилось пятьдесят восемь лет. Для наглядности изложения этой главы мы предположили (совершенно ненаучно, поскольку никаких доказательств нет), что сын Тераха Аврам принадлежит к этому поколению. Иными словами, возглавив очередную миграцию своего племени, на этот раз на юг и запад, по маршруту, ведущему через Ханаан в Египет, он уже приближался к преклонному возрасту.
   В этом маршруте не было ничего необычного. Земля Ханаан располагалась недалеко от ближайшего пункта, находившегося под прямым культурным влиянием Египта.
   В те времена фараоном Египта был Сесострис III. Уже много лет прошло с тех пор, как Аменемхет I принял корону как первый фараон Двенадцатой династии. Четыре поколения стало свидетелями неуклонного процветания Египта и развития его бюрократии, а также усиления его влияния за пределами своих границ. Во временя отцов теперешнего поколения Аменемхет I и его сын Сесострис I ввели ряд мер предосторожности, направленных на уменьшение независимости наследственных правителей номов – административных районов долины Нила. Они назначили в каждый ном налогового чиновника, ответственного перед короной, чтобы надзирать за сбором и передачей налогов, хотя сам процесс сбора налогов находился в руках номархов. Проведение переписей с пятнадцатилетними интервалами снизило возможности обмана при налогообложении, а назначение комиссии из десяти судей, подчиненных главе гражданской службы – визирю, также сдерживало власть знати.
   Второе поколение рассматриваемого тысячелетия в Египте жило мирно. Сесострис I умер в 1927 г. до н. э., когда дети, родившиеся в 1930 г. до н. э., были еще малышами. Эти дети выросли во время 32-летнего правления его сына Аменемхета II. Пока Аврам в Уре и позднее в Харране занимался организацией караванов и совершал набеги на караваны своих соседей вдоль торговых путей Месопотамии и Сирийской пустыни, Аменемхет разрабатывал медные рудники Синайского полуострова и золотые прииски Восточного Судана, завоеванного еще его дедом пятьдесят лет назад. Он посылал торговые экспедиции в Пунт – страну у южного края Красного моря – и имел торговых представителей в растущих городах вдоль ливийского побережья.
   Аменемхет II умер в 1895 г. до н. э., когда Авраму в Харране исполнилось тридцать пять лет. Его преемником стал его сын Сесострис II. Теперь Египет богат и силен, с централизованным правительством, которое само занимается производством и обменом сырья и промышленных товаров. Корабли Сесостриса II плавали вдоль всего побережья Красного моря и Леванта до самого Угарита, процветающего портового города, расположенного на севере Ливии. От Харрана до Угарита меньше двухсот миль, и Аврам, возможно, нередко наведывался туда, следуя торговым путем через Каркемиш, Алеппо и Алалах.
   Аврам мог и сам в молодости посещать Египет. Конечно, аморитские племена распространялись и на запад, и на восток, и в то время, когда жил Аврам, они совершали набеги в Палестину, уничтожая маленькие, обнесенные стенами поселения ханаанитов, заставляя их искать укрытие в прибрежных городах и захватывая богатые пастбища внутри материка. Торговые семейства аморитов не испытывали неприязни к небольшим военным столкновениям. Вполне можно предположить, что Аврам, уже ставший главой племени, привел его с севера, имея целью участие в этой кампании и получение добычи.
   Все это, конечно, могло иметь место, хотя Египет был слишком сильным, чтобы опасаться набегов пустынных племен, и если амориты приходили в Египет, то небольшими группами для мирной торговли. В 1892 г. до н. э., когда Авраму было (по нашим предположениям) тридцать восемь лет, такая группа, посетившая Египет, обрела бессмертие в изображении на стене гробницы в Бени-Хасане. На нем мы видим в деталях, как выглядел небольшой торговый караван аморитского племени, такого, как у Аврама.
   Большинство мужчин и женщин шли пешком. Мужчины были в сандалиях и набедренных повязках или в шерстяных туниках по колено длиной, украшенных полосками ярких цветов. Женщины шли босые, были одеты в более длинные туники, оставлявшие левое плечо обнаженным. Их темные волосы падают на плечи, удерживаясь лентой, повязанной на голове. Старшие дети тоже идут пешком, а маленькие едут по двое и по трое в седельных вьюках ослов. Мужчины несут копья, луки и метательное оружие. Один из мужчин – кузнец, осел везет его наковальню. Еще один мужчина несет арфу.

   Часть известного изображения на стене гробницы в Бени-Хасане, показывающая группу аморитских купцов в Египте в 1892 г. до н. э. Один человек несет арфу, а на спине у одного из ослов – наковальня. Таким образом, показано, что купцы также являлись менестрелями и странствующими кузнецами

   Таким образом они путешествовали по землям Среднего Востока, надолго останавливаясь, если встречалось хорошее пастбище, заходя в города, чтобы заключить сделку со своими соплеменниками из карума. Иногда они собирались в отряд для очередного набега или в карательную экспедицию в ответ на набег. После этого они снова разделялись на группы по пятьдесят – сто человек и продолжали свое долгое путешествие вдоль торговых путей. Играя важную роль в экономике своего времени, перевозя предметы роскоши и другие товары, они одновременно являлись постоянной угрозой экономике из-за своей склонности объединяться в эффективную вооруженную силу, когда бдительность оседлых людей ослабевала.
   История, рассказанная в четырнадцатой главе Книги Бытия, явно принадлежит к последней фазе периода, о котором говорится в этой главе, ко времени, когда Аврам возглавил конфедерацию племен во внутренних районах Палестины (и теперь называет себя Авраамом, снова приняв западносемитский фрикатив, исчезнувший у восточных семитов Месопотамии). История достаточно ясна и показывает, что Авраам, несмотря на все свои странствия по югу Турции, Палестине и Египту, все же не сумел избежать политических неприятностей Южной Месопотамии, где он начинал. Рассказывается, как царь Элама и еще три объединившихся с ним царя (включая того, кто претендовал на пост шумерского царя) вынудили «царей» Сирийской пустыни и долины Иордана подчиниться им. Через тринадцать лет те взбунтовались, и на следующий год царь Элама послал карательную экспедицию. Эта экспедиция нанесла поражение взбунтовавшимся шейхам, взяла много пленных и богатую добычу. Поскольку в их числе был племянник Авраама Лот с семьей и пожитками, Авраам собрал своих соплеменников и в ночной атаке освободил пленных и вернул добычу.
   Такой ход событий весьма типичен для военных действий в пустыне и межплеменных распрей. Но в данном случае историки встревожились, обнаружив царей Шумера и особенно Элама так далеко от дома. Между тем мы можем быть уверены, что Авраама это вовсе не удивило. Борьба за политическое господство в Южной Месопотамии между аморитами и Эламом была для него с детства привычной. Вполне вероятно, что выдвинутое предположение о переходе Ура из сферы влияния аморитов и царя Ларсы к протеже эламитов, царю Исина, определило решение отца Авраама мигрировать на север. Но борьба между аморитами и эламитами продолжалась.
   Новая конфедерация Вавилона удерживала северную часть Нижней Месопотамии под управлением царя Сумула-Эля, который пришел к власти после смерти Суму-абума, и эта конфедерация была аморитской. Но южнее усиливалось влияние эламитов. Мы не знаем точных деталей, хотя Аврааму они, безусловно, были известны. (Но мы знаем то, чего не знал Авраам: через тридцать лет царь Элама не только подчинит себе Исин, но и сделает своего сына правителем бывшего оплота аморитов Ларсы.) Нас не должно удивлять, что царь Элама, господствовавший на нижнем Евфрате, завоевывает аморитские племена пустыни до самой долины реки Иордан. А последние исследования запутанной хронологии именно этого периода даже выявляют двадцатилетний разрыв между правлением Суму-абума и его преемника Сумула-Эля в Вавилоне, разрыв, который мог означать существование периода, когда Элам господствовал над всей Месопотамией южнее сегодняшнего Багдада. Вполне могла существовать эламитская империя, протянувшаяся почти до средиземноморского побережья, где находились города, входившие в египетскую сферу влияния. Египет все это время не проявлял интереса к удаленным от побережья районам Сирии и Палестины. Даже в прибрежных городах египетские интересы были чисто коммерческими, но сами города были достаточно сильны, чтобы воспрепятствовать нападению со стороны эламитской конфедерации, хотя они находились в самом конце очень длинных линий связи и вряд ли могли рассчитывать на скорую военную помощь из Египта. В любом случае Сесострис III в это время был занят на юге, ведя затяжную кампанию против негритянских племен Судана.
   После успеха Авраама против уходящей армии Элама мы больше ничего не слышим о дальнейших авантюрах эламитов в Палестине. Подошли к концу семьдесят лет, описываемых в настоящей главе. Можно предположить, что в последние годы Авраам со своим растущим племенем твердо закрепился в Палестине. Его народ поддерживает тесные контакты с родственниками на обширной территории, а его старшие сыновья – Ишмаэль и Исаак взяли жен соответственно из Египта и Месопотамии. Несомненно, он был доволен, когда в весьма преклонных летах сидел рядом со своим шатром под зелеными дубами Мамре[17] и казался себе патриархом и отцом своего народа. Собственно говоря, именно патриархом и отцом народа его считали последующие поколения.
   Оглядываясь назад, он, должно быть, не видел больших перемен в мире, который он знал. Возможно, несколько усилился Элам, а Египет, где правила прочно закрепившаяся династия, мог считаться опасным при новом и весьма воинственном фараоне. Но, с другой стороны, Элам уже на протяжении многих поколений был великой силой на Востоке, а Египет никогда не вел серьезных кампаний дальше, чем расположены его медные рудники на Синае. Авраам не обладал даром предвидения и не мог знать, что будущее не принадлежит ни Эламу, ни Египту. Он никак не мог оценить важность событий, происшедших за его жизнь: появление на севере Малой Азии народа, имевшего колесницы, создание небольшой аморитской конфедерации вокруг нового города Вавилона и движение, в котором он сам принимал участие, аморитских племен в Палестину.
   Хотя, возможно, он видел возможности, открывающиеся благодаря переселению его людей на запад. Разве не обещал ему Бог, что его семя будет многочисленно, как звезды, и он станет отцом множества наций? Хотя, конечно, ничего особенно выдающегося в таком обещании не было. Любой бог племени при любой возможности обещал славное будущее своим поклонникам. Замечательным было то, что в данном случае обещание должно быть выполнено.
   Но, как и многие старики, Авраам, скорее всего, чаще думал о прошлом, чем о будущем. За свою долгую жизнь он прошел много сотен миль. Теперь, сидя под дубами Мамре и наблюдая, как скот пасется на зеленых пастбищах, он, должно быть, вспоминал детство, когда длинноногим нескладным мальчишкой забирался по ступеням зиккурата Ура.

   Авраам – давайте это признаем – не является исторической личностью, поскольку не упоминается ни в одном современном ему документе и о нем рассказывается только в книге, написанной спустя много сотен лет после его времени. Однако, зная, как тщательно передавались из уст в уста генеалогические и исторические предания не имевших письменности людей, мы можем предположить, что такой человек действительно существовал и события его жизни были впоследствии записаны. Его эпоха – более сложный вопрос. Очевидно, он был аморитским правителем и его жизнь и перемещения должны вписаться в аморитскую историю (или, по крайней мере, ей не противоречить). В связи с этим представляется разумным сделать его современником образования аморитских царств вдоль Евфрата и появления крупных сил кочевников в Палестине. Оба эти события произошли в период, описанный в данной главе (см. «Археологию Палестины» Уильяма Фоксуэлла Олбрайта). Более поздняя дата была предложена на основании допущения о полной историчности его войны с Амрафелом и идентификации Амрафела из Сеннаара (Шумера) с Хаммурапи из Вавилона, 1792–1750 гг. до н. э. (см. главу 4). Но это ввергает нас в большие трудности с последующей хронологией.

Глава 3
Храм солнца
1860–1790 гг. до н. э

   Светловолосые ребятишки, родившиеся под сенью гор Северо-Восточной Англии, когда Аврааму уже исполнилось семьдесят лет, должно быть, играли с топорами раньше, чем начинали ходить. Долгие переходы по долине Лэнгдейл[18] они совершали на спинах своих матерей или на санях, которые везли мужчины либо в них были впряжены волы. Они шли от деревни вдоль берега озера, следуя по тропинке через лес. Когда вековые дубы остались позади, люди вышли на пустошь, заросшую вереском и осокой. Впереди было торфяное болото, и они выбрали другую тропинку, идущую вдоль склонов гор, покрытых объеденным овцами дерном. Выше склоны становились круче и переходили в скалы у Данджен-Гилла и Пайкса.
   Там, где долина поворачивает на север, люди увидели летний лагерь. Дым от костров поднимался прямо в небо к низким серым облакам, которые почти касались вершины Лэнгдейл-Пайкс и скрывали верхнюю часть горы Боуфелл, что по другую сторону долины. (Боуфелл, Лэнгдейл и все остальные названия, конечно, являются современными, появившимися не более тысячи лет назад. Люди, искусно делавшие топоры в 1860 г. до н. э., безусловно, давали свои названия долинам и горам, которые имели столь же долгую жизнь в их преданиях, как современные названия в наших.)
   А теперь, пока матери мелют муку и готовят мясо к основательной вечерней трапезе, а старшие братья и сестры бегают по крутым каменистым склонам, собирая камни нужного размера и качества, малыши, сидя рядом с «рабочей площадкой», завороженно наблюдают за действиями своих отцов. Мужчины вертят выбранные камни на каменных наковальнях, ловко отсекая слой за слоем то с одной стороны, то с другой. С круглыми от удивления глазами дети видят, как топор обретает форму. Сначала это всего лишь грубо обработанная прямоугольная заготовка, которая постепенно утончается к лезвию и сужается с противоположного конца. Завершающим штрихом является окончательная отделка лезвия – точными ударами с учетом естественной зернистости камня. Затем готовый топор, тонкий, длиной фут или около того, испытывается. При необходимости с него стесывается еще слой или два, чтобы улучшить балансировку. Потом готовое изделие кладут вместе с другими в растущую кучу – вечером их все отнесут к шатрам в долине. Эта работа занимает малышей, следящих за происходящим во все глаза, а старшие ребятишки играют, подражая взрослым. Один из них стучит по отвергнутой мастерами заготовке кусочком щебня, пока не попадает по пальцу. Он взвизгивает от боли, бросает камни и сует ушибленный палец в рот. Взрослые мастера, оглядываясь на свою будущую смену, ухмыляются.

   Каменные топоры из долины Грейт-Лэнгдейл. Два верхних образца – законченные изделия, найденные в расположенном неподалеку поселении. Нижний топор найден на территории самой «фабрики». Он не отшлифован и, вероятно, является браком

   День идет своим чередом. Солнце освещает рабочие площадки, расположенные высоко среди каменных осыпей в овражках. Иногда над головами проплывают низкие облака, поливая людей дождем. Работа не прерывается. Только если дождь сильный, мастера прикрывают головы кожаными капюшонами и дети убегают (а самых маленьких уносят) под укрытие ближайшего выступа в скале.
   Когда звучит сигнал к вечерней трапезе, мужчины упаковывают топоры в кожаные мешки и взваливают их на спины. После этого вместе с детьми они спускаются в лагерь. Там результат дневной работы предъявляется главному каменотесу. И количество готовых топоров, изготовленных каждым мастером, будет отмечено насечками на специальной счетной палке. Потом топоры упаковывают. Утром их унесут в долину в «полировочный цех». Там каменным топорам будет придан «товарный вид», и они будут отложены до приезда торговцев и большого осеннего базара.
   Изготовление каменных топоров – работа не для слабаков. Риолит[19], осколки которого находят на каменистых осыпях, – твердый материал, с трудом поддающийся обработке. При такой работе даже на загрубевших, мозолистых руках появляются волдыри, да и камни к концу дня становятся намного тяжелее, чем были в начале. Мастера обычно с нетерпением ждут возможности сменить обстановку хотя бы на короткое время. Если выдается такой день, они с радостью хватают свои копья с кремневыми наконечниками и стрелы и идут охотиться на оленей, которых водится немало на болотах Уотендлета и на равнинах, спускающихся к долине Борроудейл.
   Охота – это больше чем просто праздник. Хотя эти люди живут тем, что дают им овцы и крупный рогатый скот, а их значение для экономики своего времени (и для ученых, специализирующихся в древней истории) заключается в сезонном изготовлении каменных топоров, сами жители севера Англии в первую очередь считают себя охотниками. Они точно знают, хотя и не задумываются об этом, что их предки с незапамятных времен занимались именно охотой.
   Вся территория Британии принадлежит этим людям и их родичам. Конечно, они едва ли знают, что являются потомками исконных древних бриттов, хотя они действительно прямые потомки племен охотников и рыболовов, пришедших на эту землю с юга и востока много тысяч лет назад вслед за отступающим ледником. Это случилось еще до того, как воды прорвались, образовав Северное море и Английский канал. По непонятной причине они считают земледельцев юга и запада новоприбывшими, хотя те живут в Англии и обрабатывают землю уже больше десяти веков.

   «Торговая» карта «фабрики топоров» в долине Грейт-Лэнгдейл. Каждая точка показывает место обнаружения одного или более топоров, петрологический анализ которых подтвердил их принадлежность к лэнгдейлским

   Они смотрят на оседлых земледельцев со смесью зависти и презрения. Они хорошо понимают, что эти «иностранцы» с капитально построенными деревнями, защищенными лагерями и загонами, а также меловыми холмами юга, живут комфортнее, чем они. Однако они периодически выращивают урожай, хотя и не чувствуют необходимости привязать себя к ритму посевных и уборочных кампаний. Не хотят они и покинуть свои полные рыбы реки и берега и изобилующие дичью леса, променяв их на голые холмы Даунса[20], где возможно только возделывание земли. «Иностранцы» – а они, несмотря на то что живут здесь уже много веков, остаются настолько чужими, что даже говорят на другом языке, – в действительности занимают очень незначительную часть Британии. На холмах Даунса и Котсуолда[21] их «лагеря с вымостками»[22] встречаются часто. Они также заселили меловые холмы Йоркшира и Линкольншира. А вдоль эстуариев западного берега до севера Шотландии поселенцы – мореплаватели и торговцы из Ирландии (в конечном счете прибывшие из Средиземноморья) – селятся в больших количествах, строят новые коридорные гробницы из огромных валунов – рядом со старыми. Но все это окраинные районы. Сердце страны – от обширных долин Темзы и Северна на юге до нагорий и островов Шотландии – это владения «туземцев».
   Малышам, которых мы видели на Лэнгдейлской равнине следящими за работой отцов, прежде чем они вырастут, придется исходить Англию вдоль и поперек. Они много путешествуют со своим племенем, которое, как и подобает охотникам, перемещается по обширной, хотя и строго ограниченной территории севера Англии. Они редко остаются больше пары месяцев на одном месте и иногда перебираются с места на место каждый день, следуя за пасущимися овцами и скотом или приноравливаясь к медленным сезонным миграциям оленей и других диких животных. Они стали большими специалистами в деле свертывания лагерей, упаковывания шкур и шестов от шатров на сани и телеги вместе с корзинами, ящиками и горшками. Одни на переходах погоняют волов, другие вместе с собаками пасут стада на пастбищах Пеннинских болот или идут по следу раненного копьем оленя. Но каждое лето все они возвращаются на «фабрику топоров» в Лэнгдейлской равнине, чтобы провести месяц или около того, изготавливая топоры, на которые можно выменять пшеницу и ячмень, чтобы иметь хлеб и пиво всю зиму.
   Всегда есть подростки, которые грезят о дальних путешествиях. Многие нанимаются на сезонную работу к торговцам, которые прибывают с мешками зерна, чтобы обменять его на топоры, и с ними отправляются на юг или восток. Их цель – построенные на земляных насыпях деревни и окруженные прочными заборами поселения «иностранных» земледельцев юга Даунса. У этих крошечных поселений, часто расположенных у берега Английского канала, торговцы разбивают лагерь, выкладывают топоры и днями напролет заключают торговые сделки.
   Они встречаются с другими торговцами, принадлежащими к их расе, которые говорят на схожих диалектах. Приходят другие торговцы топорами с запасом гранитных изделий с гор Северного Уэльса, с которыми ведутся бесконечные технические дискуссии об относительных достоинствах разных камней. И еще есть торговцы кремневыми изделиями, привозящие ножи, тесла и кирки, купленные у шахтеров, добывающих кремень в глубоких шахтах, которые расположены в меловых горах Норфолка и на побережье канала.
   В высшей степени вероятно, что и другие товары выкладывались для продажи в лагерях торговцев, расположенных за пределами огороженных поселений, но какие именно, мы можем только догадываться. Наличие украшений из гагата в Йоркшире подтверждено археологическими находками. Можно предположить, что на продажу предлагались меховая и кожаная одежда, мокасины, циновки и корзины. То, что все это обменивалось на зерно, конечно, является только догадкой. Но что еще могли предложить оседлые земледельцы? Шерстяная ткань и штучные товары, являющиеся основными предметами торговли в это время на Среднем Востоке, здесь не фигурируют, поскольку в этих местах оседлые жители, по-видимому, не занимались ткачеством. Изредка на рынке могли появляться более экзотические товары из бронзы и золота. Они наверняка были редкими, но все же вряд ли поселенцы их вообще не знали. Да и странствующие торговцы вполне могли, двигаясь на юг, захватить ожерелье из скандинавского янтаря.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →