Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1995 году программ британского телевидения с аудиторией более 15 миллионов человек было 225. К 2004 году таких программ осталось шесть.

Еще   [X]

 0 

Голем в Голливуде (Келлерман Джесси)

Джейкоб Лев – бывший ученик иешивы, бывший студент Гарварда, бывший детектив, а ныне сотрудник транспортного отдела лос-анджелесской полиции, а также алкоголик, страдающий депрессией. Джейкобу невыносимо расследовать убийства, поэтому он больше не работает в убойном отделе, а корпит над анализом дорожных пробок. Жизнь его отчаянно скучна. Но в один странный день на него лавиной обрушиваются подозрительные события. Поутру в его квартире обнаруживается умопомрачительно красивая женщина – непонятно, откуда она взялась, и непонятно, куда вскоре делась. К Джейкобу настойчиво обращаются из таинственного Особого отдела, о котором он никогда не слыхал. Джейкобу поручают расследовать страшное и странное убийство. На месте преступления обнаружено немногое – оторванная голова и выжженные на столе слова на иврите. Джейкобу предстоит вернуться не только к своему полицейскому опыту, но и к своей давным-давно отринутой религии. Расследование приведет его в Прагу, где когда-то жил еще один герой этой загадочной истории – голем, в XVI веке сотворенный мудрецом Махаралем, пражским раввином.

Год издания: 2015

Цена: 150 руб.



С книгой «Голем в Голливуде» также читают:

Предпросмотр книги «Голем в Голливуде»

Голем в Голливуде

   Джейкоб Лев – бывший ученик иешивы, бывший студент Гарварда, бывший детектив, а ныне сотрудник транспортного отдела лос-анджелесской полиции, а также алкоголик, страдающий депрессией. Джейкобу невыносимо расследовать убийства, поэтому он больше не работает в убойном отделе, а корпит над анализом дорожных пробок. Жизнь его отчаянно скучна. Но в один странный день на него лавиной обрушиваются подозрительные события. Поутру в его квартире обнаруживается умопомрачительно красивая женщина – непонятно, откуда она взялась, и непонятно, куда вскоре делась. К Джейкобу настойчиво обращаются из таинственного Особого отдела, о котором он никогда не слыхал. Джейкобу поручают расследовать страшное и странное убийство. На месте преступления обнаружено немногое – оторванная голова и выжженные на столе слова на иврите. Джейкобу предстоит вернуться не только к своему полицейскому опыту, но и к своей давным-давно отринутой религии. Расследование приведет его в Прагу, где когда-то жил еще один герой этой загадочной истории – голем, в XVI веке сотворенный мудрецом Махаралем, пражским раввином.
   Джонатан Келлерман, психолог и автор детективных бестселлеров об Алексе Делавэре, и его сын Джесси Келлерман, автор бестселлеров «Гений», «Философ», «Зной» и «Беда», вместе написали напряженный и решительно непредсказуемый детектив о мести и искуплении. «Голем в Голливуде» – гремучая смесь: древние легенды, переселение душ, отмщение, жестокость и милосердие, полицейские будни (без надежды на праздники), одержимая погоня за неудобной истиной, упрямые попытки смеяться, даже когда впору заплакать, подлинное горе и редкая, но острая радость. И вечная любовь тоже будет – потому что без нее не бывает вечности.


Джонатан Келлерман, Джесси Келлерман Голем в Голливуде 

   © А. Сафронов, перевод, 2015
   © «Фантом Пресс», оформление, издание, 2015

Глава первая

   Весна, 2011 год

   Черед ее долго пас.
   Слежка – важный и чрезвычайно приятный этап. Остаешься в тени, но умные мозги бурлят, зрение, слух и все прочее до предела обострено.
   Его недооценивали. Всегда. Итон: две ночи в запертом чулане. Оксфорд: бесконечные насмешки девиц-кобылиц и жеманных парней. А еще разлюбезный папаша, глава семейства, хранитель домашней казны. Ха-ха, сынок – отменно образованный курьер.
   Однако недооценить – все равно что не заметить.
   Он это использовал.
   Теперь – выбирай любую.
   Осмотри стадо.
   Отбракуй.
   Яркоглазая брюнетка в Брюсселе.
   Ее почти что копия в Барселоне.
   Первые шаги, восхитительные сельские пейзажи, оттачивание мастерства.
   Безошибочный трепет накатывал, как припадок. Спору нет, ему нравился определенный тип: темные волосы, точеные черты. Из простых, не шибко умная, не дурнушка, но вовсе не красавица.
   Не дылда, но чтоб грудастая. Податливая упругость неизменно возбуждала.
   Эта – что надо.
   Черед заприметил ее на Карловом мосту. Уже две недели рыскал по городу, осматривал достопримечательности и ждал своего часа. Прага ему нравилась. Здесь он уже бывал и никогда не разочаровывался.
   На фоне трескучих стай американских туристов в джинсе, уличных музыкантов с пропитыми голосами и не особо одаренных художников-портретистов она выделялась благопристойностью. Широкая юбка, гладко зачесанные волосы, сосредоточенный взгляд, угрюмое скуластое лицо в бликах утренней Влтавы.
   Идеально.
   Черед пошел за ней, но она растворилась в толпе. Назавтра он, собранный и полный надежд, опять стоял на мосту. Открыл путеводитель, перечитал раздел «Знаете ли вы?». Для крепости мостовых опор в раствор подмешивали яйца. Добрый король Карл IV повелел собрать в королевстве все яйца, и тупые слюнтяи-подданные безропотно сложили их к ногам его величества.
   Знал ли это Черед?
   Конечно. Он знал все, что нужно, и еще много сверх того.
   Даже путеводитель его недооценивал.
   Она появилась в то же время. И на другой день тоже, как часы. Три дня кряду Черед наблюдал. Аккуратистка. Отлично.
   Сперва приходила в кафе у моста. Надев красный фартук, за гроши убирала посуду со столов. В сумерки перебиралась из Старого города в Новый и, сменив красный фартук на черный, в пивной, облюбованной, судя по запаху, местными, таскала подносы с кружками. В витрине красовались фото колбасок, облитых мутным соусом, который здесь добавляли во все.
   Из укрытия трамвайной остановки Черед смотрел, как она туда-сюда шастает. Дважды к нему обратились на чешском, что лишний раз подтвердило его неприметность. Он ответил по-французски – мол, не понимаю.
   В полночь девушка закончила уборку. Выключила свет в пивной, а через пару минут двумя этажами выше вспыхнуло желтым окно и блеклая рука задернула штору.
   Значит, съемная каморка. Печальная беспросветная жизнь.
   Восхитительно.
   Какие варианты? Уделать в ее собственной спальне.
   Заманчиво. Но Черед презирал бессмысленный риск. Перед глазами пример папаши, прожигавшего тысячи на футболе, крикете и прочих игрищах недоумков с мячиком. Состояние, копившееся веками, сгинуло в букмекерских утробах. Не очень-то он разборчив, папаша. Без конца твердил, что просадит все до последнего пенни. Дескать, сын пошел не в него и ни черта не заслуживает.
   Когда-нибудь Черед все ему выскажет.
   Однако к делу – незачем менять шаблон, который себя оправдал. Он уделает ее на улице, как прочих.
   Какой-нибудь привилегированный гражданин свободного мира найдет под забором или за мусорным баком оболочку с остекленевшим взором.
   Справа от пивной Черед осмотрел неприметную дверь с шестью безымянными звонками. Имя не играло роли. Он присваивал им номера. Так легче составить каталог. Да, в нем есть библиотекарская жилка. Эта станет номером девять.

   На седьмую ночь, в четверг, Девятка, как обычно, поднялась к себе, но вскоре вышла на улицу – в руках перьевая метелка и белый матерчатый сверток.
   Чуть отпустив ее, следом за ней он пересек Староместскую площадь, где было слишком людно. В Йозефове, бывшем еврейском квартале, нырнул в те́ни Майзеловой улицы.
   На днях он здесь побывал, вспоминая город. В старые еврейские кварталы стоило наведаться. Он упорно протискивался сквозь гадкое скопище ротозеев, которые, внимая болтовне гидов о славянской толерантности, безостановочно щелкали камерами. На евреев в целом ему было плевать – они не вызывали безудержной ненависти. Он их презирал, как и прочие меньшинства, к которым относилось все человечество, за исключением его самого и нескольких избранных. Знакомые евреи-одноклассники были самодовольными тупицами и изо всех сил пытались перехристианить христиан.
   Девушка свернула направо к ветхому желтому зданию. Староновая синагога. Чудное название вкупе с чудной архитектурой. К готике подмешали ренессанс, получилась невкусная каша из зубчатого пиньона и подслеповатых окон. Старья гораздо больше, чем новизны. Хотя в Праге старья немерено. Как шлюх. Этого добра с него довольно.
   Вдоль южной стены синагоги проулок вел мимо десяти широких ступеней; дальше – закрытые ставнями магазины Парижской улицы. Может, Девятку ждала уборка в каком-нибудь бутике?
   Но у подножия лестницы она свернула налево и скрылась за синагогой. В туфлях на каучуковой подошве Черец бесшумно миновал проулок и выглянул из-за угла.
   Девушка взошла на небольшую мощеную террасу на задах синагоги и остановилась перед арочным входом – железной, грубо клепанной дверью. Трио мусорных баков составляло дворовый декор. Девушка встряхнула сверток и повязала ткань вокруг пояса – еще один фартук. Черец усмехнулся, представив ее гардероб, в котором только фартуки всех цветов. У нее столько скрытых обликов, и каждый новый горестнее прежнего.
   Девушка подняла отставленную метелку. Встряхнула. И помотала головой, словно отгоняя сонливость.
   Юная уборщица, трудяга. Две полные смены, а теперь еще это.
   Кто сказал, что рабочая этика сгинула?
   Можно было уделать ее прямо там, но с Парижской донесся смех хмельной парочки, и Черец медленно взошел по лестнице, краем глаза следя за девушкой.
   Она достала из кармана джинсов ключ и через железную дверь вошла в синагогу. Лязгнул запор.
   Под фонарем Черед занял позицию напротив темного силуэта синагоги. Пожарная лестница в кирпичной стене вела к другому арочному входу: жалкая деревянная копия железной двери бессмысленно маячила в тридцати пяти футах над землей.
   Чердак. Знаете ли вы? Там всемирно известный (уж таки всемирно?) рабби Лёв сотворил голема – сказочного глиняного исполина, защитника обитателей гетто. Сам ребе удостоился памятника на широкой площади. Следя за девушкой, Черед притворился, будто фотографирует статую.
   Вообще-то ужасная гадость. Глина – почти что дерьмо.
   Однако легенда способствовала беззастенчивой наживе: брюхатое чудище красовалось на вывесках, меню, кружках и флажках. В одной особо гнусной забегаловке неподалеку от гостиницы Череда подавали голембургер в коричневом соусе и големвейн, способный разрушить печень.
   Люди готовы платить за что угодно.
   Люди – дрянь.
   Теплый ветерок унес смех парочки.
   Черед решил дождаться следующей ночи. Долгая прелюдия усиливает оргазм.

   В пятницу вечером в Староновой было не протолкнуться. На входе стоял блондин с рацией, кое-кто из верующих перебрасывался с ним словечком. Море улыбок, свободный доступ. Ну и на кой охрана?
   Однако Черед подготовился: костюм (единственный приличный, ибо папаша перекрыл кран), почти свежая белая рубашка, старый школьный галстук и очки с простыми линзами. На подходе к дверям он ссутулился, чтобы казаться ниже, и расстегнул пиджак, чтобы внутренний карман не топорщился.
   Светловолосый охранник, совсем мальчишка-сосунок, заступил ему дорогу:
   – Что вам угодно?
   Гортанный голос, режущий ухо акцент.
   – Помолиться, – ответил Черед.
   – Вот как? – спросил охранник, словно это была весьма странная причина для посещения синагоги.
   – Ну, воздать хвалы. Возблагодарить Господа. – Черед усмехнулся. – Вдруг поможет.
   – Чему?
   – В мире царит кавардак и все такое.
   Охранник разглядывал Череда:
   Вот же упертый говнюк.
   – Точно.
   – Помолиться за мир?
   Черед чуть сбавил обороты:
   – Да, старина, и за себя тоже.
   – Еврей вы?
   – Иначе не пришел бы, верно?
   Охранник усмехнулся:
   – Пожалуйста, назвать последний праздник.
   – Что?
   – Недавний еврейский праздник.
   Черед бешено рылся в памяти. Прошибло испариной. Он сдержался, чтобы не отереть лоб. Пауза слишком затягивалась, и Черед разродился:
   – Ну, это… Пасха, да?
   – Пасха, – повторил охранник.
   – Выходит, так.
   – Вы англичанин, – сказал охранник.
   Надо же, какой догадливый. Черед кивнул.
   – Пожалуйста, показать ваш паспорт.
   – Не пришло в голову взять его на молитву. Охранник демонстративно достал ключ и запер входную дверь. Затем снисходительно потрепал Череда по плечу:
   – Ждать здесь, пожалуйста.
   Он неспешно зашагал по улице, бормоча в рацию. Кровь бросилась Черецу в голову Наглец коснулся его. Черец напружинил грудь и ощутил ношу в кармане. Костяная рукоятка. Шестидюймовый клинок. Впору тебе помолиться, приятель.
   В двадцати ярдах охранник остановился перед дверью, из-за которой возник еще один страж. Они заговорили, откровенно разглядывая Череца. Пот лил градом. Иногда потливость была проблемой. Черец сморгнул каплю, щипавшую глаз. Насильно мил не будешь. Терпения ему не занимать. Не дожидаясь окончания совета охранников, он развернулся и ушел.

   Однако всякому терпению есть предел. За шесть дней так и не улучив верного шанса, он был на грани безумия и решил, что все произойдет сегодня. Будь что будет, но он словит кайф.
   Три часа ночи. Она была в синагоге уже больше двух часов. Черец притулился в тени лестницы и, вслушиваясь в далекие невнятные шумы вдали от еврейского квартала, вертел в руках нож. Может, она там вздремнула? Весь день в трудах, валится с ног.
   Взвизгнула железная дверь.
   Девятка вышла с большим пластиковым ведром и, не оглядываясь, направилась к мусорным бакам. Шумно опорожнила ведро – звякнули жестяные банки, зашуршала бумага. Черец выкинул лезвие (смазанная пружина сработала бесшумно и охотно, точно легкие наполнились свежим воздухом) и двинулся к жертве.
   На полпути тихий шорох поверг его в панику.
   Черец оглянулся.
   Никого.
   Девушка шума не слышала и сосредоточенно выгребала остатки мусора из ведра.
   Поставила ведро на землю.
   Потом распустила волосы, чтобы заново перевязать. Ее вскинутые руки напомнили крутобокую лиру. Прелестная, чудная форма. Вновь взыграла кровь, и Черец ринулся вперед. Но слишком рьяно – наподдал камушек, звучно заскакавший перед ним. Девушка замерла, потом резко обернулась. Рот распахнут, уже готов исторгнуть крик.
   Но не успел – его накрыла ладонь Череда, который развернул девушку к себе спиной и отвердевшим членом вжался ей в ягодицы. Натруженные руки с коротко обрезанными ногтями безуспешно старались его оцарапать, но потом вмешался древний инстинкт жертвы и девушка попыталась лягнуть его в ступню.
   К этому Черед был готов. Урок преподала Четверка в Эдинбурге. Ее острый каблучок порвал связку и загубил пару отличных мокасин. Теперь он широко расставил ноги. Черед ухватил девушку за волосы и запрокинул ей голову, открыв изящную выпуклость горла.
   Вскинул нож.
   Но девица оказалась не промах и, видимо, ногти остригала не до мяса. Она по-змеиному зашипела, и что-то ткнуло его в глаз, будто шилом пронзив глазное яблоко до самого зрительного нерва. Вспыхнули цветные искры. От боли Черед аж подавился и выпустил ее волосы, схватившись за лицо. В нем тоже сработал инстинкт жертвы.
   Искаженный силуэт девушки рванул к лестнице.
   Черед застонал и попытался его схватить.
   Снова шипенье и снова бешеный тычок, уже в другой глаз. Ослепший от слез Черед врезался в мусорные баки и выронил нож. Он ничего не понимал. Она пальнула, что ли? Кинула чем-то? Черед еле проморгался и сквозь пелену увидел, как девушка взлетела по лестнице и скрылась за углом на Парижской. И тогда осознал надвигавшуюся катастрофу.
   Она видела его лицо.
   Собравшись в погоню, он с трудом встал на ноги, но сзади раздалось шипенье, и Череда пронзило дикой болью, словно кто-то огрел гвоздодером по черепушке. Он ничком рухнул на жесткую землю, и вот тогда оглушенный, но сметливый мозг подсказал: тут что-то не так, девица-то давно убежала.
   Распростертый среди мусора, Черед открыл слезившиеся глаза и в полушаге от себя увидел пятно размером с монету, что черно посверкивало на булыжной мостовой.
   Жук с твердым панцирем пошевелил усиками, из башки его вылез длинный черный шип.
   И нацелился точно в середину Черецова лба.
   Черед заорал и, отбив кошмарное острие, попытался встать, но зловещая тварь не унималась, оглушительно стрекоча крыльями. Шип колол в голову, спину, под колени и, точно электрокнут, гнал прочь от лестницы. Черед уперся спиной в стену синагоги и, свернувшись калачиком, прикрыл руками голову.
   Внезапно атака оборвалась. Только тихий стрекот нарушал ночную тишину. Череда трясло. Исколотый лоб сочился кровью, она струилась по щеке и затекала в рот.
   Черед выглянул из-под руки.
   Жук разглядывал его, раскорячившись на мостовой.
   В бешенстве Черед вскочил.
   Занес ногу, чтобы раздавить тварь.
   Со всей силы топнул.
   Промазал.
   Жук отскочил чуть в сторону и спокойно ждал.
   Черед вновь топнул, потом еще и еще, и так они на пару исполнили странный злобный танец: Черед подскакивал и притоптывал, гнусная тварь издевательски кружила.
   Наконец Черед очухался. Он тут гоняется за букашкой, а девка, видевшая его лицо, уже бог знает где и бог знает что рассказывает бог знает кому.
   Надо сваливать. Немедля. Плевать на вещи. Поймать такси, рвануть в аэропорт и убраться восвояси. Чтоб никогда сюда не возвращаться.
   Черед кинулся к лестнице и врезался в стену.
   Прежде ее не было.
   Глиняная стена.
   Широченная, выше синагоги, она свихнувшейся раковой опухолью разрасталась вширь и ввысь, источая вонь стоялой воды, тухлой рыбы, плесени и липких водорослей.
   Черед бросился назад и снова врезался в стену.
   Шина, глиняные стены были повсюду, он словно очутился в глиняном городе, мегаполисе, огромном, глухом, безликом. Он взглянул вверх и увидел равнодушное беззвездное небо из глины. Всхлипнув, опустил взгляд и увидел черную, как запекшаяся кровь, землю, в которую медленно погружались его ступни. Черед закричал. Хотел выдернуть ноги, но те будто приросли к земле, хотел сбросить ботинки, но земля, поглотив лодыжки, уже добралась до голеней и взбиралась выше. Злобная горячая пустота, тесная и бесцветная, однако источавшая едкую вонь, пожирала его живьем.
   Он истошно вопил, но крик булькал и умирал взаперти.
   Чернота поднялась к коленям и, хрустнув чашечками, тесными чулками охватила бедра. Сам собой опростался кишечник, член с мошонкой как бы нехотя втянулись в живот, который будто сдавила подпруга, лопнули ребра и гортань, вся требуха скопилась у горла, не давая вдохнуть. Он уже не кричал.
   Перед глазами в глиняной стене разверзлись две темно-красные дыры.
   Они изучали его. Как некогда он – свою жертву.
   Черед не мог говорить, но губы еще слушались.
   «Нет», – проартикулировал он.
   Ответом был тяжелый вздох.
   Глиняные пальцы сомкнулись на его горле.
   Когда голова его под треск шейных позвонков отделилась от туловища и миллионы нейронов дали свой прощальный залп, Черед пережил несколько чувств разом.
   Конечно, боль, а вместе с ней и муку страшного озарения. Он не умер в счастливом неведении – он понял, что ничего не понимал, что все грехи ему зачтутся и по ту сторону его ждет нечто невыразимое.
   Голова с раззявленным ртом взмыла в воздух, и сознание, клокоча и угасая, еще успело запечатлеть ускользавшие образы: ночное небо в барашках облаков; шафрановый свет фонарей вдоль реки; открытую дверь синагогального чердака, что покачивалась на ветру

Глава вторая

   Весна, 2012 год

   Шатенка. Джейкоб озадачился.
   Во-первых, в памяти – мало что, впрочем, сохранившей о минувшем вечере – значилась блондинка. Однако девушка в его кухоньке, залитой утренним светом, была неоспоримо темноволосой.
   Во-вторых, помнилась сумбурная возня в тесной виниловой будке, но домой-то он отправился один. Но если не один и даже такие подробности стерлись, то это серьезный знак – пора завязывать.
   В-третьих, гостья была умопомрачительно хороша. Его же контингент – середнячок. Ну, чуть выше среднего. Неустроенные и ранимые одаривали теплом, и близость с ними возвышалась над заурядной случкой. Просто двое сговорились сделать мир добрее.
   Но такая ему не по чину. Хотя, пожалуй, можно сделать исключение.
   В-четвертых, она куталась в его талес.
   В-пятых, на ней больше ничего не было.
   Джейкоб учуял запах кофе.
   – Извините, я не помню, как вас зовут, – сказал он.
   – Обидно. – Она театрально схватилась за сердце.
   – Вы уж простите. Я вообще мало чего помню.
   – Помнить-то особо нечего. Вы были абсолютно в норме, а потом вдруг уронили голову и вырубились.
   – Похоже.
   Джейкоб проскользнул к полке, взял две кружки ручной работы и закрытую банку.
   – Кружки миленькие, – похвалила шатенка.
   – Благодарю. Вам молоко, сахар?
   – Спасибо, ничего не надо. А вы не стесняйтесь.
   Джейкоб поставил на место банку и одну чашку, себе налил полкружки черного кофе.
   – Ну, давайте по новой. – Он сделал глоток. – Меня зовут Джейкоб.
   – Я знаю. – Чуть сползший с плеча шерстяной талес явил гладкое плечо, хрупкую ключицу и краешек груди, но девушка шаль не поправила. – Зовите меня Мая. Без «и» краткого.
   – С добрым утречком, Мая.
   – Взаимно, Джейкоб Лев.
   Джейкоб покосился на молитвенную шаль. Сто лет не доставал ее из ящика, не говоря уж о том, чтобы надеть. Талес на голое тело – некогда счел бы кощунством. А сейчас – пончо как пончо.
   И все-таки весьма странный выбор наряда. В нижнем ящике комода талес хранился вместе с забытыми тфилин[2] и кипой ненадеванных джемперов, купленных в Бостоне и получивших отставку в Лос-Анджелесе. Раз гостье приспичило нарядиться в одежду хозяина, ей пришлось сперва покопаться в комоде, где было полно вариантов получше.
   – Не напомните, как мы сюда добрались? – спросил Джейкоб.
   – В вашей машине. – Девушка кивнула на бумажник и ключи на столешнице. – Вела я.
   – Разумно. – Джейкоб допил кофе и снова налил полкружки. – Вы коп?
   – Я? Нет. С чего вдруг?
   – В «187» два сорта посетителей. Копы и мочалки копов.
   – Невежливо. – Карие с прозеленью глаза полыхнули. – Я просто милая девушка, спорхнула поразвлечься.
   – Откуда спорхнула?
   – Сверху. Откуда обычно спархивают.
   Джейкоб сел напротив, однако не слишком близко. А то кто его знает.
   – Как же вы затащили меня в машину? – спросил он.
   – Вы, что интересно, передвигались самостоятельно и слушались моих указаний. Удивительно. Будто у меня завелся личный робот или автомат. Вы всегда такой?
   – Какой?
   – Послушный.
   – Я бы не сказал.
   – Так я и думала. Но мне глянулось командовать. В кои-то веки. Вообще-то, у меня был свой интерес. Я лопухнулась. Подруга – вот она-то коповская мочалка – свалила с каким-то придурком. В своей машине. Три часа я вас убалтывала, а теперь подвезти меня некому, заведение закрывается, и приключения мне ни к чему. На такси жалко денег. – Она лучезарно улыбнулась. – Абракадабра, и вот я здесь.
   Она его убалтывала?
   – И вот мы здесь.
   Длинные пальцы ее тихонько оглаживали мягкий белый талес.
   – Вы извините, я ночью озябла, – сказала она.
   – Так надели бы что-нибудь, – ответил он и тотчас подумал: «Дубина! Не дай бог оденется».
   Она потерлась щекой о плетеную бахрому:
   – Похоже, очень старый.
   – Дедушкин. А ему достался от его деда, если верить семейным преданиям.
   – Я верю. Конечно. Что у нас есть, кроме преданий?
   Она встала и скинула талес, явив божественное гибкое тело, сияющее, точно атлас.
   Джейкоб машинально отвел взгляд. Черт, вспомнить бы, что было. Хоть фрагмент. Вот уж пища для фантазий на месяцы вперед. В детской непринужденности, с какой девушка оголилась, не было ни капли обольщения. Она ничуть не стыдилась своей наготы. А чего он-то засмущался? Любуйся, коль выпал случай.
   Девушка аккуратно втрое сложила талес и, перекинув его через спинку стула, поцеловала кончики пальцев – привычка еврейской школьницы.
   – Вы еврейка, – сказал Джейкоб.
   Глаза ее позеленели.
   – Всего лишь шикса[3].
   – Шиксы так себя не называют, – возразил он.
   Девушка насмешливо разглядывала бугор, выросший под его трусами.
   – Вы зубы почистили?
   – Первым делом, как проснусь.
   – А вторым?
   – Помочиться.
   – А третьим?
   – Наверное, это зависит от вас, – сказал он.
   – Вы мылись?
   – Лицо.
   – А руки?
   Вопрос ошарашил.
   – Вымою, если хотите.
   Она лениво потянулась всем роскошным телом. Безудержное совершенство.
   – Вы симпатичный, Джейкоб Лев. Примите душ.
   Не дожидаясь горячей воды, он встал под струи и яростно тер гусиную кожу. Вышел розовый, в боевой готовности.
   В спальне ее не было.
   В кухне тоже.
   Двухкомнатная квартира – поисковый отряд не требуется.
   И талес исчез.
   Клептоманка с пунктиком на религиозных атрибутах?
   Мог бы сообразить. Такая девушка – значит, где-то убудет. Законы вселенской справедливости требуют баланса.
   Стучало в висках. Джейкоб плеснул себе кофе, уже потянулся в шкаф за бурбоном, но решил: все, завязываю, допился. Опорожнил бутылку в раковину и пошел в спальню проверить комод.
   Талес уютно примостился между синим вязаным свитером и потертым бархатным мешком с тфилин. Знак любезности либо укоризны.
   Поразмыслив, Джейкоб выбрал второе. Она ведь проголосовала ногами.
   Милости просим в наш клуб.

Глава третья

   Передумала?
   Кто бы возражал.
   Джейкоб кинулся к двери, на ходу сочиняя остроумную реплику, и потому был совсем не готов увидеть двух бугаев в просторных темных костюмах.
   Один – светлый шатен с щеточкой ухоженных черных усов.
   Другой – румяный крепыш, печальные коровьи глаза в обрамлении длинных девичьих ресниц.
   Точно отставные полузащитники. Их пиджаки сошли бы за автомобильные чехлы.
   Оба ухмылялись.
   Здоровяки расплылись в дружелюбных улыбках, глядя на съежившийся Джейкобов член.
   – Хорошо висит, детектив Лев, – сказал шатен.
   – Секунду, – ответил Джейкоб.
   Захлопнул дверь. Обмотался полотенцем. Вернулся.
   Оба не шевельнулись. Еще бы. При таких габаритах любое движение требует уймы сил. Нужен веский повод. Никак иначе. Стоп машина. Суши весла.
   – Пол Шотт, – представился шатен.
   – Мел Субач, – сказал румяный. – Особый отдел.
   – Не слыхал, – ответил Джейкоб.
   – Показать удостоверение? – спросил Субач.
   Джейкоб кивнул.
   – Придется расстегнуть пиджак, – вздохнул Субач. – И вы увидите наши пушки. Переживете?
   – По очереди, – сказал Джейкоб.
   Субач, а за ним Шотт показали золотистые бляхи, прицепленные к внутренним карманам. В кобурах были обычные «глок 17».
   – Порядок? – спросил Субач.
   Вроде бы. Копы? Да. Бляхи настоящие.
   И все же порядок ли? Вспомнился ответ Сэмюэла Беккета на реплику приятеля, мол, в такой славный денек хочется жить: слишком сильно сказано.
   – Чем могу служить? – спросил Джейкоб.
   – Не откажите в любезности проехать с нами, – сказал Шотт.
   – У меня выходной.
   – Дело важное.
   – Нельзя ли конкретнее?
   – К сожалению, нет, – сказал Субач. – Вы позавтракали? Может, закинете пару плюшек?
   – Я не голоден.
   – Наша машина за углом, – сказал Шотт.
   – Черная «краун-вика», – уведомил Субач. – Садитесь в свою машину и езжайте за нами.
   – Только наденьте штаны, – добавил Шотт.

   «Краун-вика» держала умеренную скорость и аккуратно включала поворотники, дабы «хонда» Джейкоба не отстала. Джейкоб решил, что их путь лежит в голливудский отдел, где он работал до недавнего времени. Однако поворот с Вайн-стрит на север опроверг гипотезу. Они ехали к Лос-Фелису, и Джейкоб нервно ерзал.
   Через семь лет службы Джейкоб был еще зелен для убойного отдела, но ему дважды повезло: во-первых, вышла директива благоволить к выпускникам колледжей, а во-вторых, ветеран, который тридцать лет высаживал по три пачки в день, как раз дал дуба, освободив теплое местечко.
   С работой Джейкоб справлялся блестяще – раскрываемость у него была чуть ли не выше всех в отделе, – но два вышеозначенных обстоятельства не давали покоя капитану Тедди Мендосе. По непонятным причинам он имел на Джейкоба преогромный зуб. Несколько месяцев назад капитан вызвал его в свой кабинет и помахал манильской папкой:
   – Я ознакомился с вашим отчетом, Лев. «Хлипкий» – это что еще за хрень?
   – То есть хрупкий, сэр.
   – Значение слова мне известно. У меня степень магистра. Вы-то этим не можете похвастать.
   – Так точно, сэр.
   – А каких наук магистр? На стенку не смотреть!
   – Коммуникаций, сэр.
   – Очень хорошо. Знаете, чему обучают на факультете коммуникаций?
   – Коммуницировать, сэр.
   – Совершенно, в жопу, верно! Пишите «хрупкий», если хотите сказать «хрупкий».
   – Есть, сэр.
   – В Гарварде этому не учили?
   – Видимо, я пропустил занятие, сэр.
   – Наверное, это проходят только на втором курсе.
   – Не могу знать, сэр.
   – Освежите мою память, умник: почему вы не закончили Гарвард?
   – Не хватило силы воли, сэр.
   – Хитрожопый ответ, чтоб не лезли с вопросами. Вы этого хотите? Чтоб я заткнулся?
   – Никак нет, сэр.
   – Да нет, хотите. Я говорил, что мой кузен прошел в Гарвард?
   – Как-то обмолвились, сэр.
   – Разве?
   – Разок-другой.
   – Значит, я сказал, что он не стал учиться.
   – Так точно, сэр.
   – А сказал – почему?
   – Непосильная плата, сэр.
   – Гарвард – дорогое удовольствие.
   – Так точно, сэр.
   – Вы, кажется, получали стипендию.
   – Так точно, сэр.
   – Глянем… Спортивная стипендия. Наверное, победили в пинг-понге.
   – Нет, сэр.
   – Университетский конкурс мудозвонов? Нет? За что же вам дали стипендию, детектив?
   – За успехи в учебе, сэр.
   – Эва!
   – Так точно, сэр.
   – Успехи… Хм. Видимо, кузен не достиг ваших высот.
   – Не мне судить, сэр.
   – Но почему вы получили, а он нет?
   – Лучше спросить стипендиальный комитет, сэр.
   – Успехи в учебе… Знаете, это еще паршивей, чем не получить стипендию. По мне, так хуже нет, если тебе что-то дали, а ты профукал. Это непростительно. Даже отсутствие силы воли – не оправдание.
   Джейкоб смолчал.
   – Доучились бы заочно. Типа общеобразовательной подготовки. В Гарварде дают такие сертификаты? Вы разузнайте.
   – Разузнаю. Спасибо за подсказку.
   – А пока что у нас с вами одинаковые дипломы. Университет штата Калифорния в Нортридже.
   – Верно, сэр.
   – Нет, не верно. В моем сказано: магистр. – Мендоса откинулся в кресле. – Ну что, переутомились, да?
   Джейкоб напрягся:
   – Не понимаю, с чего вы взяли, сэр?
   – Потому что именно это я слышал.
   – Можно узнать, от кого?
   – Нельзя. Еще говорят, вы подумываете об отпуске.
   Джейкоб не ответил.
   – Даю шанс излить душу, – сказал Мендоса.
   – Я воздержусь, сэр.
   – Вымотались, что ли?
   Джейкоб пожал плечами:
   – Работа нервная.
   – Спору нет, детектив. У меня целая свора притомившихся копов. Однако никто не помышляет об отпуске. А вы у нас как будто особенный.
   – Я так не думаю, сэр.
   – Черта с два, думаете.
   – Как вам угодно, сэр.
   – Ну вот, извольте. Вот об этой вашей манере я и говорю.
   – Боюсь, я не понимаю, сэр.
   – Вот опять. «Боюсь, я ля-ля-ля-ля-ля». Сколько вам лет, детектив?
   – Тридцать один, сэр.
   – Знаете, на кого вы похожи? На моего сына. Ему шестнадцать. А что такое шестнадцатилетний пацан? По сути, засранец. Высокомерный, упертый, сопливый засранец.
   – Тонко подмечено, сэр.
   – Вы хотели отпуск – вы его получили. – Мендоса потянулся к телефону. – Вас переводят.
   – Куда?
   – Я еще не решил. Куда-нибудь с офисными кабинками. Станете возражать?
   Джейкоб не возразил. Кабинки – просто замечательно.
   Вообще-то слово «переутомление» не годилось. Вернее было сказать – глубокая депрессия. Он исхудал. В изнеможении слонялся по квартире, ибо не мог уснуть, и все время путанно бормотал что-то слащавое и невразумительное.
   Он хорошо знал внешние признаки недуга и умел их скрыть, прячась за штору отчужденности. Ни с кем не разговаривал, опасаясь, что в любую секунду его замкнет. Позволил зачахнуть немногим приятельствам. И постепенно стал вполне соответствовать характеристике Мендосы – выглядел снобом.
   Труднее было скрыть незримую глухую тоску, что будила затемно, подсаживалась за обедом, превращая рамэн[4] в несъедобное и мерзкое червивое месиво, а вечером поправляла одеяло, усмешливо желая спокойной ночи. Она обнажала жестокую несправедливость жизни и нелепость его работы. Где уж ему справиться с мировым дисбалансом, если он в разладе с собственной душой? Своей тоской он был гадок себе и окружающим. Она была точно наследный орден Хвори с засаленной черной лентой, который надлежало раз в несколько лет доставать из шкатулки, отрясать от пыли и втайне носить, приколов на голое тело.
   Сквозь заднее стекло «краун-вики» маячили два контура.
   Гориллы. Тяжелая артиллерия для тяжелых случаев.
   Джейкоб сдерживался, чтобы не повернуть домой. Особый отдел – изящное обозначение того, с чем лучше не связываться.
   Вот что бывает, если мнишь себя особенным.
   Толком-то их не проверил.
   Может, послать кому-нибудь эсэмэску? Чтоб знали, куда он делся. На всякий пожарный.
   Кому?
   Рене?
   Стейси?
   Заполошное послание непременно скрасит день бывших жен.
   Мистер Лучик.
   Этим титулом, пропитанным ядерной насмешкой, его наградила Рене. А Стейси подхватила, когда он по дурости рассказал жене номер два о занудстве жены номер один и та прониклась сочувствием к предшественнице, «угодившей в такое дерьмо».
   В конечном счете все исходит на дерьмо.
   Значит, едем по адресу. Ничего нового.
   Решив вопреки всему насладиться поездкой, Джейкоб откинулся на сиденье и представил Маю. Одетую. Потом не торопясь ее раздел, открывая сногсшибательно соразмерные формы. Джейкоб уже готовился сорвать талес, когда «краун-вика» резко свернула, и он повторил маневр, подскочив на ухабе.
   Табличка «Одиссей-авеню» на захолустной недоулочке в два квартала выглядела претенциозно. Оптовая торговля игрушками, импорт-экспорт китайских товаров, закрытая «Студия танца», порог которой, похоже, давно не переступала ни нога, ни ножка.
   «Краун-вика» подъехала к стальным подъемным дверям. Рядом на стеклянной двери значился номер 3636. На тротуаре человек в форме старшего чина лос-анджелесской полиции из-под руки разглядывал гостей. Выглядел он внушительно, под стать Субачу и Шотту, – рослый, жилистый, мертвенно-бледный; пушистые седые пучки над ушами смахивали на крылышки. Пепельно-серые брюки, ослепительно белая рубашка, в облегченной сетчатой кобуре табельный пистолет. Открывая дверцу «хонды», человек слегка нагнулся, и золотистая бляха с голубой эмалью «КОММАНДЕР», висевшая у него на шее, звякнула о стекло.
   – Здравствуйте, – сказал он. – Я Майк Маллик.
   Джейкоб вылез из машины и пожал протянутую руку, чувствуя себя недомерком. Росту в нем было шесть футов, но в Маллике – шесть футов и шесть дюймов самое малое.
   Может, Особый отдел – это вроде паноптикума?
   Что ж, тогда он им сгодится.
   Бибикнув, «краун-вика» уехала.
   – Уйдем с солнцепека, – позвал Маллик и проскользнул в дверь с номером 3636.

Глава четвертая

   – Это, сэр, зависит…
   – От чего?
   – От личного опыта.
   – Да ладно, вам ли не знать. Для таких, как мы, времена всегда плохие.
   – Согласен, сэр.
   – Как вам живется в транспортном отделе?
   – Грех жаловаться.
   – Вовсе нет. Это главное человеческое право.
   Зябкое, как пещера, безоконное помещение. Бывший гараж. Бетонные стены изъела плесень, источавшая нестерпимо едкий запах. Никакой обстановки, имеется стеклянная дверь. Из потолочной тьмы выныривает провод, с которого криво свисает галогенная лампа.
   – Над чем трудитесь? – спросил Маллик.
   – Сравнительный анализ городских ДТП с участием автомобилей и пешеходов за пятьдесят лет.
   – Поди, увлекательно.
   – Не то слово, сэр. Прямо алмазный рудник.
   – Как я понимаю, вы решили отдохнуть от убийств.
   Опять за рыбу деньги?
   – Я уже докладывал капитану Мендосе, что это было сказано сгоряча. Сэр.
   – Чего он на вас взъелся? За обедом отняли у него кусок, что ли?
   – Я бы охарактеризовал его отношение ко мне как отеческую строгость, сэр.
   Маллик усмехнулся:
   – Речь истинного дипломата. Во всяком случае, передо мной оправдываться не нужно. Я все понимаю. Это естественно.
   «Может, меня отобрали для психолухов, в какую-нибудь экспериментальную программу? – подумал Джейкоб. – Нужна кукла для прессы, чтобы подправить репутацию лос-анджелесской полиции, заслуженно прослывшей ордой мужланов с пушками. Ой, знаете, мы подарили ему котят в мешке!»
   – Да, сэр.
   – Надеюсь, вы не мечтаете о карьере в транспортном отделе? – спросил Маллик.
   – Могло быть хуже.
   – Не могло. Не будем валять дурака, ладно? Я говорил с вашим начальством. Знаю, кто вы такой.
   – И кто я, сэр?
   Маллик вздохнул:
   – Кончайте, а? Я вам желаю добра. Вас временно переводят.
   – Куда?
   – Вопрос неверный. Не куда, а к кому. Вы подчиняетесь непосредственно мне.
   – Я польщен, сэр.
   – Напрасно. Ваши умения тут ни при чем. Меня интересует ваша биография.
   – А что именно, сэр? Я очень сложный человек.
   – Скажем, национальность.
   – Значит, меня переводят, потому что я еврей.
   – Негласно. Официально Департамент лос-анджелесской полиции всей душой ратует за многообразие. Действует строгое правило: поручая дело, мы слепы к расе, полу, национальности и вероисповеданию.
   – И реальности, – добавил Джейкоб.
   Маллик улыбнулся, протянув ему бумажный клочок.
   Адрес с почтовым индексом Голливуда.
   – Что там? – спросил Джейкоб.
   – Убийство. Повторяю, вы в моем подчинении. Дело щекотливое.
   – С еврейским уклоном.
   – Можно сказать и так.
   – Кто жертва?
   – Лучше вам составить собственное впечатление.
   – Можно узнать, что такого особого в Особом отделе?
   – Всяк особ, – сказал Маллик. – Иль не слыхали?
   – Слыхал. Но вот про вас не слышал.
   – Нашему подразделению негоже погрязать в текучке. Зато мы резвы, когда в нас подлинная нужда.
   – Что мне сказать в транспортном отделе?
   – Я все улажу. – Маллик открыл стеклянную дверь. На солнце его белая рубашка засверкала, точно зеркало. – Насладитесь видом.

   Отыскав Касл-корт, 446, на северной окраине Голливуда (севернее водохранилища и западнее Знака), навигатор сообщил время в пути: пятнадцать минут.
   Говорун соврал. Через полчаса «хонда», надсадно воя перегретым мотором, все еще карабкалась в гору, минуя дома-коробки пятидесятых годов, одни обновленные, другие в облупившейся краске. Проулки чередовались по темам: Астру, Андромеду и Иона сменяли Орлиное Гнездо, Соколиный Утес, потом Заоблачный Край, Небесная Высь и Поднебесный Пик. Свидетельства уймы застройщиков либо одного-единственного, но с синдромом дефицита внимания.
   Дорога петляла и раздваивалась, цивилизация иссякала вместе с кислородом; наконец асфальт кончился и навигатор возвестил о прибытии на место.
   Опять вранье. Никакого места преступления. Только бесконечная лента каменистой земли.
   Джейкоб поехал дальше.
   «Прокладываю новый маршрут», – сообщил навигатор.
   – Да заткнись ты.
   «Хонда» неуклюже переваливалась по бездорожью, чиркая пузом о камни. Дерганье и толчки отдавались в печенке, будто Джейкоба лягал неутомимый двухлетний хулиган. Боясь пропороть колеса, Джейкоб тащился со скоростью пять миль в час. На изрытой оврагами пустоши в сорняках и кустарнике не имелось ни единого ровного пятачка, пригодного для человеческого жилья. Казалось, здесь нет жизни вообще, но потом Джейкоб углядел сластолюбивую беличью пару, бесстыдно совокуплявшуюся в колючих зарослях.
   Вскоре появился еще один зритель – в небе описывала круги огромная птица. Похоже, хищник. Амурной парочке грозило стать поздним завтраком.
   Кто это, Орел из Гнезда? Сокол с Утеса?
   Птица спикировала. Джейкоб выгнул шею, наблюдая за развитием драмы, и на секунду отвлекся от дороги. Машина подпрыгнула, перевалив через гребень, за которым открылась неглубокая впадина – пара акров иссеченной ветрами каменистой земли, с юга и востока укрытой холмами.
   Серый куб восседал над городом безликой горгульей на скалистом выступе.
   Приехали.
   Время в пути: пятьдесят одна минута.
   «Прокладываю новый маршрут», – известил навигатор.
   – Достал уже. – Джейкоб отключил вруна.
   Не было никакой мельтешни, сопутствующей прибытию спецов на место убийства. Ни патрульных машин, ни служебных, ни следовательского фургона, ни бригады экспертов. Лишь галстуком на ветру трепетала желтая лента на дверной ручке, а на крохотной забетонированной стоянке наискось припарковалась серебристая «тойота». На приборной панели – карточка офиса коронера. К капоту привалилась женщина.
   Лет тридцати пяти или чуть больше, стройная, изящная и миленькая вопреки (а может, благодаря) носу, похожему на туканий клюв. Широко расставленные искристые угольно-черные глаза, пышная шевелюра того же оттенка, кожа цвета свежемолотого мускатного ореха. Джинсы, кроссовки и белая куртка поверх огненно-оранжевого свитера.
   Джейкоб вылез из машины – женщина выпрямилась. Окликнула его, когда он приблизился:
   – Детектив Джейкоб Лев?
   – Собственной персоной.
   Рука ее была теплой и сухой.
   Беджик на нагрудном кармане извещал: «Дивия В. Дас, доктор медицины, доктор философии».
   – Рад встрече, – сказал Джейкоб.
   Дивия скептически качнула головой:
   – Может, еще пожалеете.
   У нее был индийский акцент, мелодичный и неуловимый.
   – Что, скверно?
   – А бывает иначе? – Она помолчала. – Правда, такого вы еще не видели.
   Подобно гаражу на Одиссей-авеню, дом выглядел давно заброшенным: потеки на стенах, мышиный помет, затхлая вонь.
   Но очень светлый – в этом ему не откажешь. Архитектор расстарался, и сквозь огромные окна, нынче молившие о помывке, с трех сторон открывалась панорама неба и холмов.
   Внизу насмешливо подмигивал город, укрытый вуалью смога.
   Джейкоб думал, что всякий квадратный дюйм Лос-Анджелеса уже давно взят с боем. Ан нет.
   Идеальное место для убийства.
   Идеальное место для трупа.
   Или, как сейчас, для головы.
   Она покоилась точно посредине гостиной, щекой на потемневшем дубовом полу.
   Ровно в двух футах от нее (рядом лежала рулетка) высилась зеленовато-бежевая горка, смахивавшая на слоновью порцию прогорклой овсянки.
   Джейкоб взглянул на спутницу. Дивия кивнула – дескать, можно, – и он медленно приблизился к жуткому объекту, превозмогая шум в ушах. Кое-кто из его коллег, стоя над трупом, отпускал шуточки и грыз чипсы. Джейкоб повидал немало мертвецов, расчлененных в том числе, но в первый момент его всегда шибало. Под мышками стало липко, дыхание сбилось, он сглотнул тошноту. Подавил и мысль о том, что у милого еврейского мальчика, получившего образование в Лиге плюща (ну, почти получившего), кишка тонка для работы в убойном отделе. Так, все по порядку: формы, цвета, впечатления, вопросы.
   Мужчина, от тридцати до сорока пяти, национальность неясна; темные волосы, нависшие брови, вздернутый нос, на подбородке дюймовый шрам.
   Обезглавливание проведено по линии, где шея переходит в плечи. Если не считать рвотную массу, пол чист. Ни крови, ни мозгового вещества, ни фрагментов кровеносных сосудов, сухожилий и мышц. Обогнув голову, Джейкоб присел на корточки и разглядел, в чем дело: шейная рана запечатана. Никаких рваных краев – кожа туго стянута, будто шнурком. Под давлением жидкости и трупных газов вздувшиеся ткани разгладились и теперь напоминали пластик. Кладезь мыслей превратился в мешок с гнилью.
   Крысы его не тронули.
   Джейкоб перевел взгляд на зловонную кучку в двадцати четырех дюймах слева. Она сюрреалистически поблескивала, словно прикольная имитация, выловленная в корзине с товарами за девяносто девять центов.
   – Зелень говорит о желчи, характеризующей очень сильную рвоту, фонтанирующую. Я взяла образцы на анализ, а когда вы закончите, соберу всё. Хотелось, чтобы вы увидели первозданную картину.
   – Фонтанирующая рвота изверглась в одну аккуратную кучку, – сказал Джейкоб.
   Дивия кивнула:
   – Никаких брызг, луж и сгустков.
   Джейкоб встал и попятился к двери. Отдышался. Вновь посмотрел в окно.
   На многие мили – небо и холмы.
   – А где его остальное?
   – Хороший вопрос.
   – Это всё?
   – Вам не угодишь, – сказала Дивия. – Спасибо, что не ступня.
   – Как же он блевал, если у него желудка нет?
   – Тоже прекрасный вопрос. Учитывая отсутствие брызг, можно предположить, что рвало его в другом месте, а потом рвотную массу вместе с головой доставили сюда.
   – Для красоты, – сказал Джейкоб.
   – Лично я предпочла бы ковер. Но о вкусах не спорят.
   – Как заделали рану?
   – Три из трех, детектив Лев.
   – Значит, я не проглядел мелкие стежки.
   – Я тоже не заметила. Конечно, надо рассмотреть подробнее.
   – Кровь?
   – Всё на виду.
   – Я не вижу крови.
   Дивия покачала головой.
   – Никаких капель от двери.
   – Никаких.
   – И снаружи ничего.
   Дивия вновь покачала головой.
   – Все произошло в другом месте, – сказал он.
   – Пожалуй, разумное заключение.
   Джейкоб кивнул. Взглянул на голову. Открытые глаза, раззявленный рот. Век бы не видеть.
   – Давно она здесь?
   – Меньше суток. Я приехала в час пятьдесят ночи. Патрульный сбыл ее с рук и укатил.
   – Имя его спросили?
   – Крис… что-то на «х»… Хэмметт.
   – Он сказал, кто его вызвал?
   Дивия помотала головой:
   – Мне не докладывают.
   – А кто еще сюда наведывался?
   – Никто.
   Джейкоб не был ярым фанатом следственной процедуры, однако ситуация быстро превращалась из странной в тревожную.
   Он глянул на часы: без малого десять. Дивия Дас была свежа и вовсе не походила на женщину, которая одна-одинешенька восемь часов трудилась на месте преступления.
   И тоже рослая, отметил Джейкоб.
   – Сейчас угадаю, – сказал он. – Особый отдел, да?
   – Я исполняю любые приказы коммандера.
   – Мило, – сказал Джейкоб.
   – Стараюсь.
   – И очень желательно, чтобы дело не получило огласку, так?
   – Да, Джейкоб. Очень желательно.
   – Маллик сказал, меня взяли из-за моей биографии. Что тут такого еврейского?
   – Идемте, – позвала Дивия.
   От заброшенной кухни без всякой утвари веяло пятидесятыми: посудные шкафчики и столешницы из дешевой древесины, покоробившейся и по краям расщепившейся. Видимо, под воздействием влаги, хотя плесенью не пахло. Наоборот, воздух казался очень сухим.
   В центре самой длинной столешницы был выжжен знак.
   Черные обуглившиеся буквы.


   – Вам что-нибудь говорит, – сказала Дивия Дас.
   Утверждая, не спрашивая.
   – Цедек, – ответил Джейкоб.
   – В смысле.
   – В смысле «справедливость».

Глава пятая

   – Перед вашим приездом я тут все запечатлела, – сказала Дивия Дас. – Буду рада поделиться, если у вас не выйдет.
   – Премного благодарен.
   Джейкоб сфотографировал голову, блевотину и знак на кухне. Из-за своей уединенности дом снаружи казался больше. Кроме кухни и гостиной в нем еще были средних размеров спальня, смежная с ванной и биотуалетом, и небольшая студия: стеллаж, грубая деревянная столешница, выступавшая из стены, и панорамное окно с видом на восточный склон.
   – Еще что-нибудь? – спросила Дивия.
   – Нет, забирайте.
   Дивия сходила к машине и вернулась с двумя большими виниловыми сумками, отчаянно розовой и ядовито-зеленой, будто позаимствованными из реквизита мультяшного «Никелодеона». Надев перчатки, она аккуратно положила голову в пластиковый пакет и, подвернув горловину, поместила сверток в розовую сумку. Затем пластиковой лопаточкой собрала рвотную массу в контейнер с крышкой. На глянцевом полу осталось бесформенное пятно, проеденное желудочным соком. Другой заостренной лопаточкой Дивия соскребла засохшие хлопья и весь улов сложила в зеленую сумку.
   – Напомните, чтоб я не ел ваши оладьи, – сказал Джейкоб.
   – Много потеряете, – ответила Дивия.
   Тампоном, смоченным бесцветной жидкостью, она протерла пятно. Позеленевший тампон убрала в прозрачный пакет.
   Потом использовала еще парочку тампонов, на которых следов не осталось. Все тампоны отправились в зеленую сумку.
   – Вам как будто и нипочем, – сказал Джейкоб.
   – Ловко скрываю, – сказала Дивия. Затем усмехнулась: – Ладно, скажу правду. Это меня вырвало.
   Джейкоб рассмеялся.
   – Идем дальше, – сказала Дивия.
   В кухне она осторожно промокнула тампоном выжженный знак.
   – Вроде бы все.
   – Больше ничего во всем доме?
   – Гостиная, студия, спальня и ванная. Мебели и вещей нет. Я все тщательно осмотрела.
   – А в туалете?
   Дивия покачала головой.
   – Точно?
   – Абсолютно. Правда, свои посещения в рапорт не включу.
   Подхватив жуткий багаж, Дивия направилась к выходу.
   – Мне в некотором роде понравилось наше совместное утро, детектив Лев. Может, как-нибудь повторим?

   Джейкоб осмотрел подходы к дому.
   Никаких следов, отпечатков шин и прочих знаков человеческого вторжения. Бесплодная земля, блеклые камни и низкорослые растения, не избалованные влагой.
   Джейкоб боком обходил дом, пока не помешал крутой обрыв. На глазок, каньон глубиной футов четыреста-пятьсот. В верхней трети лишь голая земля, не за что уцепиться. Не дай бог оттуда сверзиться – кубарем полетишь в дубки и кусты чапареля, напоминавшие густую лобковую поросль. Тут даже самая ловкая служебная собака переломает все лапы. Чтобы избавиться от трупа, лучше места не придумаешь: скинул мертвяка – и почивай себе.
   На карте глянуть иные подходы к дому, пометил себе Джейкоб. Скажем, с западной стороны Гриффит-парка. М-да, если кого-то сбросить с холма, он превратится в обглоданный скелет задолго до того, как на него наткнется незадачливый турист.
   Справедливость.
   Джейкоб побрел обратно к дому. С похмелья, сдобренного солнцепеком, раскалывалась голова, и странность ситуации виделась во всей ее красе. С чего вдруг такая суета из-за убийства, пусть даже нетипичного? Полиция Лос-Анджелеса, как всякая муниципальная контора, страдала от нехватки людей, недостатка финансирования, избытка работы. Кто-то – патрульный Крис Хэмметт, Дивия Дас или некто следующий в цепочке – распознал иврит в выжженных буквах, и этого хватило для кутерьмы.
   Жертва – еврей?
   Мусульманин?
   Еврей – преступник?
   Джейкоб представил, как полицейское начальство, напуганное призраком этнической войны в городе, созывает срочное совещание. Раздумывает, чем прикрыть задницу.
   Нужен сыскарь-еврей.
   Есть у нас такой?
   Здрасьте, Яков Меир, сын раввина Шмуэля Залмана.
   До свиданьица, протокол.
   Теперь ясно, что такое Особый отдел: молчи в тряпочку и выполняй приказы.
   А если он раскроет дело, на пресс-конференцию велят прийти в кипе?
   И закутаться в талес?
   Если. Главное слово в английском языке.
   В кухне Джейкоб рассмотрел знак, выжженный на столешнице.
   Прибор для выжигания на батарейках? Хобби убийцы? Скаутский значок за обезглавливание?
   И той же штуковиной запечатали рану? Надо будет спросить у Дивии Дас.
   Джейкоб подумал о Дивии. Акцент милый.
   Затем подумал о Мае.
   Затем подумал: очнись.
   Он вышел на улицу и набрал свой номер в транспортном отделе. Марша, вольнонаемный администратор, ответила лишь через десять гудков. Обычно приветливая, сейчас она говорила сдержанно:
   – Только что закончила паковать твое барахло.
   Майк Маллик даром времени не терял.
   – Куда перешлешь? – спросил Джейкоб.
   – Чен велел оставить в его кабинете. На досуге заберешь. Чего звонишь-то?
   – Хотел с ним перемолвиться.
   – Не советую. Он шибко не в духе. Считает, у тебя такая манера.
   – Какая?
   – Линять.
   – Решили за меня.
   – Мне-то что. Жаль, конечно. Ты скрашивал мою жизнь.
   – Такого мне еще не говорили.
   Марша засмеялась:
   – Куда тебя запрягли?
   – Подсунули дельце.
   – Какое?
   – Убийство.
   – Вона. Ты ж вроде как с этим завязал.
   – Ты знаешь, как оно бывает.
   – Не знаю. Энтони полтора года пытался перевестись в убойный отдел Ван-Найса, чтоб не мотаться туда-сюда как оглашенный. Ни фига. Глухо. Поведай, как тебе удалось свинтить, и я твоя вечная должница.
   «Твой муж обрезанный?» – чуть не спросил Джейкоб, но сообразил, что для человека с фамилией Сан-Джованни это маловероятно.
   – Решили за меня, – повторил он.
   – Наверное, мы тебя утомили своей дорожной мелочевкой?
   – Я уже по ней истосковался.
   – Тогда поскорее там заканчивай и давай обратно к нам.
   – Твои слова да богу в уши, – сказал Джейкоб.
   Не спеша он вновь осмотрел местность и ничего не нашел.
   Какое-то движение на фоне полуденного солнца привлекло его внимание.
   Та же птица медленно снижалась, описывая круги к югу.
   Ну давай. Покажи, чего ты углядела.
   Будто услышав, птица спикировала. Потом выровнялась и перешла в глиссаду.
   Она неслась прямо на Джейкоба.
   Футах в сорока от земли взмыла и вновь стала наматывать круги. Крупная, блестящая, черная – не хищник. Ворон? Джейкоб сощурился: черт, шустрая, да еще солнце слепит. Нет, все же не ворон – слишком короткие крылья и странно сплющенная тушка.
   С минуту птица ярким контуром кружила высоко в небе. Может, все-таки сядет? Но она рванула к восточным каньонам. Джейкоб пытался за ней проследить. В безоблачном небе спрятаться негде. Однако птица исчезла.

Глава шестая

   – Веселого Рождества, – сказал Шотт. – Можно войти?
   Ни словом не обмолвившись о своих намерениях, здоровяки занесли коробки в гостиную и, не спрашивая разрешения, начали переставлять мебель.
   – Будьте как дома, – сказал Джейкоб. – Не церемоньтесь, чего там.
   – Я абсолютно бесцеремонен, – ответил Шотт. – Внутренняя свобода – характерное свойство человечества.
   – Вкупе с даром речи. – Субач одной лапищей подхватил журнальный столик. – Иначе мы бы не отличались от стада животных.
   Отключив телевизор и цифровой видеомагнитофон, они свалили технику на кушетку, задвинутую в угол. Остался только низенький стеллаж; на полках инструменты – деревянные рукоятки отполированы ладонями дотемна: проволочные щетки, скребки, резцы, ножи, стек-петли.
   По две штуки за раз Джейкоб переложил их в письменный стол.
   – Мило. – Шотт склонился к инструментам. – Столярничаете?
   – Матушкины.
   – Она столяр?
   – Скульптор. Была.
   – Талантливая семья, – сказал Шотт.
   Субач подхватил оголившийся стеллаж:
   – Куда лучше поставить?
   – Туда, где стоял, – ответил Джейкоб.
   – А как вариант?
   Джейкоб неопределенно махнул в сторону чулана.
   Пока Шотт ходил к машине еще за одной коробкой, Субач вскрыл упаковку с разобранным столом из древесно-слоистого пластика. В гостиной, усевшись по-турецки, он разложил вокруг детали, так и сяк поворачивая инструкцию по сборке и тряся головой:
   – Вот же долбаные шведы.
   Джейкоб пошел в кухню сварить кофе.
   Через час детективы закончили.
   Вращающееся кресло. Новехонький компьютер, рядом синий скоросшиватель – кожзам, три кольца. Компактная цифровая камера и смартфон. На полу возле плинтуса компактный многофункциональный принтер. Беспроводной роутер и тихо гудящий блок питания.
   – Добро пожаловать в новый офис, – сказал Шотт.
   – Центр управления, – подхватил Субач. – Отдел Дж. Лева. Надеюсь, вам подойдет.
   – Вообще-то я хотел сменить облик, – сказал Джейкоб.
   – Вы уж извините за телевизор, – усмехнулся Субач.
   – Оно и лучше, – встрял Шотт. – Ничто не отвлекает.
   Субач показал на роутер:
   – Надежная спутниковая связь. То же самое с телефоном.
   – Старый мобильник вам больше не понадобится, – добавил Шотт.
   – А как быть с личными звонками? – спросил Джейкоб.
   – Мы переведем их на новый телефон.
   – В нем уже забиты все номера, какие вам понадобятся, – сказал Субач.
   – Включая заказ пиццы? – уточнил Джейкоб.
   Шотт вручил ему незапечатанный конверт. Джейкоб вынул кредитную карту «Дискавер» – чистый белый пластик, оранжевый логотип, его оттиснутое имя.
   – На оперативные расходы, – пояснил Субач.
   – Включая пиццу?
   Детективы не ответили.
   – Слушайте, за каким хреном все это?
   – Коммандер Маллик решил, что дома вам будет лучше работаться.
   – Какая чуткость.
   Субач сделал обиженное лицо:
   – Позвольте напомнить, что вы впустили нас к себе добровольно.
   Джейкоб осмотрел спутниковый телефон. О такой модели он даже не слышал.
   – Видимо, надо предположить прослушку?
   – Мы не скажем, что надо предполагать, – ответил Шотт.
   Субач выдвинул клавиатуру и стукнул по клавише. Засветился монитор, грянул аккорд и возник рабочий стол, густо усеянный иконками – от Национального центра картографической информации до полицейских управлений крупных городов, лиц в розыске и базы данных баллистических экспертиз.
   – Быстро, внятно, широкий доступ без паролей и допусков, – сказал Шотт.
   – Вам понравится, – уверил Субач. – Сплошное удовольствие.
   – Кто бы спорил. – Джейкоб взглянул на скоросшиватель.
   – Для материалов дела, – сказал Субач.
   – Кое-что надежнее по старинке, – добавил Шотт.
   – Есть вопросы? – спросил Субач.
   – Да. – Джейкоб взял кредитную карту. – Какой лимит?
   – Вам не исчерпать.
   – Кто знает. Я съедаю много пиццы.
   – Еще вопросы? – спросил Шотт.
   – Да навалом, – сказал Джейкоб.
   – Вот и славно, – усмехнулся Субач. – Вопросы – это хорошо.

   Детективы ушли. На секунду Джейкоб задумался. В новой реальности выпивка станет врагом или помощником?
   Почти всю сознательную жизнь он был высокофункциональным алкоголиком. Иногда в основном функционировал, иногда пребывал под высоким градусом. После перевода в транспортный отдел бухал не так чтобы очень (как-то обходился), и потому вчерашняя отключка его обеспокоила.
   Теперь он опять в ищейках и, значит, вправе накатить.
   Срочно развязываем, что завязали.
   Джейкоб сварил свежий кофе и сдобрил его нездоровой дозой бурбона из запасной бутылки, хранившейся под раковиной.
   С каждым глотком головная боль слегка притуплялась, вспомнилась Мая.
   Прямо дурдом.
   Прикончив дозу и ее двойника, Джейкоб уселся за новый стол.
   Открыл браузер, отстучал запрос. Компьютер и впрямь оказался отзывчив.
   У коммандера Майкла Маллика имелись жена-красотка и две дочки-красавицы.
   Окончил университет Пеппердайн, выпуск семьдесят второго года.
   Судя по результатам последних любительских турниров по гольфу, ему, наверное, лучше переключиться на теннис.
   Подборка фото: Маллик извещает репортеров о захвате местной террористической ячейки, умышлявшей взорвать офис конгрессмена штата.
   Возможно, Джейкоба и вправду пустили по следу еврейского террориста.
   Мысль обескуражила. Соплеменники. Коллективная ответственность.
   Сколько времени надо быть самим собой, чтобы лишиться племени?
   И потом, откуда Маллику знать, кто злодей?
   А если он все-таки знает, почему не сказал?
   Вопросы – это хорошо.
   Но для копа лучше ответы. Может, Маллик хочет, чтобы Джейкоб забуксовал? Неприятная мысль.
   Щекотливое дело.
   Кого-то выгораживает?
   А может, вся затея – месть Мендосы? Чтобы выставить Джейкоба тупицей, снизить его раскрываемость и поработить.
   Джейкоб потряс головой. Похоже, начинается паранойя.
   В полицейском справочнике он нашел патрульного Криса Хэмметта. На мобильнике набрал его номер. Звонок не прошел. Но городской телефон работал прекрасно, и Джейкоб оставил сообщение. Маленький бунт пригасил раздражение. И потом, никто не запрещал пользоваться городским телефоном, который наверняка прослушивается.
   Джейкоб поискал доктора Дивию В. Дас.
   Родилась в Мумбае, окончила медицинский колледж в Мадрасе. Страница в «Фейсбуке» открыта только для друзей. Докторскую степень получила в Колумбийском университете.
   «В» значит «Ванхишикха».
   Можно весь день шнырять по интернету и читать про всяких людей, однако разгадку этим не приблизишь. Убийство раскрывают не технологии. Убийства раскрывает человек, настойчивость и кофеин в дозах, которые срубят йети.
   В памяти спутникового телефона значились Майкл Маллик, Дивия Дас, Субач и Шотт.
   В нем уже забиты все номера, какие вам понадобятся.
   То есть консультации не допускаются. Головная боль вернулась.
   Фотокамера выглядела вполне обычно.
   Джейкоб открыл скоросшиватель из кожзама. Чистые страницы, которые надо заполнить.
   Впрочем, скоросшиватель был не совсем пуст. Из кармана задней обложки выглядывал листок.
   Чек на имя Джейкоба, спецсчет полицейского управления, подпись М. Маллика.
   Девяносто семь тысяч девяносто два доллара.
   Годовое жалованье без вычета налогов.

Глава седьмая

   Не считая года в Израиле и еще одного в Кембридже, а также короткой и безуспешной попытки Стейси пересадить его в Западный Голливуд, Джейкоб всегда жил в одном районе в милю радиусом. Пико-Робертсон был центром ортодоксальной еврейской общины. Сейчас Джейкоб проживал на втором этаже черт-те чего в трех кварталах от такого же недоразумения, в котором обитал после колледжа.
   Иногда он себя чувствовал собакой на цепи. Нельзя сказать, что он рвался на свободу, ибо для этого требовалась энергия, которой не было.
   В каком-то смысле Джейкоб созрел для секретной работы под прикрытием. Он и жил-то под прикрытием, чужаком вышагивая по исхоженным улицам. Бывало, какой-нибудь друг детства хватал его за пуговицу, желая поболтать. Джейкоб улыбчиво что-то мямлил и шел дальше, зная, что за субботним обедом ему перемоют кости.
   В жизни не догадаетесь, кого я встретил.
   Чем он занимается?
   На ком женат?
   Развелся?
   Дважды?
   Ого.
   Надо бы его пригласить.
   Надо кого-нибудь ему сосватать.
   Друзья детства неуклонно достигали ожидаемых высот. Врачи, юристы, дантисты, работники сомнительной «финансовой» сферы. Переженились между собой. Понабирали ипотек. Обзавелись здоровыми прелестными детишками.
   Вот потому-то его не волновало, что он превратился в шаблон – сильно пьющего копа-бирюка. А чего волноваться – это же не его шаблон.
   Он избегал общину, но был рад ее благоденствию.
   Кто-то веровал, избавляя его от бремени.
   Но главное, надо думать об отце. Сэм Лев никогда бы не переехал, и, следовательно, Джейкоб тоже.
   Причина, она же оправдание бездействия.
   Несмотря на соседство с фешенебельными минидворцами Южного Беверли-Хиллз и Беверливуда, их уголок всегда считался непрезентабельным. Одноклассники сходили с ума, гоняясь за последним писком – кроссовками «Эйр Джордан» и «Рибок Памп». А Джейкоб получал немодные школярские кроссовки на липучках – раз в год, ко Дню поминовения. У Левов не было телевизора, и лишь с началом войны в Заливе Сэм купил плохонький черно-белый ящик – вести учет «Скадов», выпущенных по Израилю. По окончании боевых действий телик с табличкой «продается» выставили на лужайке. Покупателей не нашлось. Джейкоб отволок его на помойку.
   Уже то, что он был единственным ребенком, превращало его в отщепенца. Его родители, свободолюбивые и глубоко набожные, познакомились и поженились довольно поздно и взрастили Джейкоба в этаком интеллектуальном и социальном пузыре, где не было многочисленной родни, какая пеленала его сверстников, – бабушек, дедушек, тетушек, дядюшек и кузенов, которые ни на секунду не оставляют дитятко в одиночестве.
   Джейкоб часто бывал один.
   В дверях магазина он вспомнил об отключенном телевизоре, переселившемся на кушетку. Отец был бы в восторге.
   Продавец приветствовал его по имени. Джейкоб покупал здесь почти все.
   Меню холостяка.
   Меню копа-холостяка. Пора улучшать жизнь.
   Он взял два хот-дога и четыре бутылки «Джима Бима».
   Глянув на спиртное, продавец Генри покачал головой:
   – Заметано. – Джейкоб уже достал из бумажника двадцатку, но передумал и подал продавцу кредитку «Дискавер».
   Ожидая оплаты, глянул на банкомат. Чек тоже лежал в бумажнике – не хотелось оставлять его дома. Джейкоб усмехнулся, представив, как аппарат изрыгнет дым и взорвется, тужась разом выдать сотню тысяч.
   – Не проходит, – сказал Генри.
   Неисчерпаемый лимит, твою мать. Ничего удивительного. Лос-анджелесская полиция. Всегда выберут компанию вроде «Дискавера». Джейкоб расплатился наличными, взял покупки и ушел.
   В неделю раз пять, а то и больше он ходил этим маршрутом, и все было так рассчитано, что вторая сосиска доедалась точнехонько на пороге дома. В двух кварталах от дома в кармане загудело. Джейкоб затолкал в рот последнюю четверть второй сосиски и выудил телефон, надеясь, что звонит патрульный Крис Хэмметт.
   Отец.
   Джейкоб поспешно дожевал слишком большой кусок и, поперхнувшись, ответил:
   – Алло?
   – Джейкоб? У тебя все хорошо?
   Давясь, он проглотил сосиску.
   – Все замечательно.
   – Я не вовремя?
   Джейкоб стукнул себя по груди:
   – …нет, ничего…
   – Давай я перезвоню.
   – Все нормально, абба. Что случилось?
   – Хотел пригласить тебя на субботний ужин.
   – На этой неделе?
   – Ты сможешь?
   – Не знаю. Могу быть занят.
   – Работа?
   Несоблюдение обряда огорчало отца, для которого было немыслимо работать в субботу. К его чести, он никогда не выказывал неодобрения. Наоборот, застенчиво, но болезненно интересовался кошмарным занятием сына.
   – Угу, – сказал Джейкоб.
   – Дело-то интересное?
   – Пока ничего сказать не могу, абба. Как только выясню, дам знать.
   – О деле?
   – Об ужине.
   – А. Будь любезен. Надо прикинуть, сколько закупать еды.
   – Ты же не собираешься готовить.
   – Иначе будет не гостеприимно.
   Джейкоб улыбнулся.
   – Попрошу Найджела взять на вынос, – сказал Сэм.
   Это лучше, чем если бы отец спалил дом, однако ненамного. Сэм жил на строгом бюджете.
   – Очень тебя прошу – не надрывайся.
   – Не буду, но скажи, что придешь.
   – Хорошо. Если получится, я позвоню, ладно?
   – Ладно. Береги себя. Я тебя люблю.
   Сэм был нежен, но чувств особо не проявлял. От такого признания Джейкоб опешил.
   – И ты береги себя, абба.
   – Позвони.
   – Хорошо.
   Джейкоб свернул в свой квартал. В пакете звякали бутылки, искушая прямо сейчас смыть застрявшую в пищеводе сосиску.
   Место «краун-вики» занял помятый белый фургон.
   ШТОРЫ И НЕ ТОЛЬКО – СКИДКА НА МЫТЬЕ ОКОН
   На лестнице Джейкоб вдруг сменил курс. Не заходя в квартиру, сел в «хонду» и, пристроив бутылки под пассажирское сиденье, поехал на место происшествия.

Жертвоприношение

   – Ты должна любить меня, ибо явилась за мной по пятам, – говорит брат-близнец.
   – Ты неблагодарная и должна смирить гордыню, – говорит старшая сестра.
   – Ты своенравна и должна покориться, – говорит сестра-близнец.
   – Ты мне кое-кого напоминаешь. Одну беглянку, – говорит отец.
   Мать хмурится и молчит.
   Она же говорит:
   – Я сама по себе и сделаю как пожелаю.

   Минул год, как сестры ее стали женами. Поспел новый урожай (благодаря Каинову деревянному мулу очень богатый), и отец извещает, что скоро наступит время подношений.
   – А потом ты должна выбрать.
   – Я никого не выбираю, – говорит Ашам.
   Ева вздыхает.
   – Нельзя быть одной, – говорит Адам. – Всякая тварь ищет себе пару.
   – Тварь? Я, что ли, животное?
   Нава, согнувшаяся над ткацкой рамой, прыскает.
   – Если сама не решишь, – говорит Адам, – пусть за тебя решит Господь.
   – Я думала, вы с Ним в размолвке, – отвечает Ашам.
   Яффа подбрасывает хворост в очаг и прицокивает языком:
   – Не дерзи.
   – Твое тщеславие есть грех, – говорит Адам.
   – У тебя всё – грех.
   – Невозможно, чтобы все оставалось по-прежнему, – говорит Адам.
   – Они взрослые мужчины, – отвечает Ашам, а затем обращается к сестрам: – Велите мужьям перестать ребячиться. – Берет флягу из тыквы и идет к выходу.
   – Стой и слушай, – говорит Адам.
   – Я еще вернусь, – отвечает Ашам.

   Всякий раз, как отец заговаривает о саде, голос его полон печали. Ашам не знает о былом, и потому в ней живет не печаль, а интерес: разве жизнь бывает иной? Больше всего она любит гулять одна и собирать цветы, чувствуя, как трава щекочет коленки. Земля улыбается ей. Родители сердились, когда в детстве она приходила домой вся изгвазданная, а в пригоршне ее копошились жуки, червяки и змейки, к которым ей запрещено было даже приближаться. Но ведь они ее друзья, потерянные и позабытые подземные жители.
   Нынче долина поет о весне, и Ашам, вышагивая по лугам, тихонько ей подпевает, а фляга раскачивается в такт. Ашам пьет воздух, сладкий от пыльцы, и наслаждается одиночеством.
   Отчего же ей не тщеславиться? Пусть не шибко, однако нечего притворяться, будто она не замечает, какими глазами смотрят на нее братья. Чего уж врать-то – их соперничество ей льстит. Нехорошо, конечно, но еще хуже, если б она им отказывала только поэтому. Она их знает как облупленных. Стоит выбрать одного – и рухнет хрупкое перемирие, что зиждется на решительном отказе обоим.
   Ничего себе творец. Создал такой неуравновешенный мир.
   Ашам не разделяет сомнений Каина в Божественном совершенстве, но и не довольствуется простым послушанием, которое исповедуют Авель и отец.
   Семья разбита на пары.
   Отец и Мать, Каин и Нава, Авель и Яффа.
   И еще Ашам.
   Нечетная, лишняя, злая шутка божества.
   Сердитая кроха, в потоке крови она явилась последней вслед за Яффой. Мать так вспоминает о родах, будто заново претерпевает боль.
   В тот миг я постигла свою кару.
   О других детях она так не говорит, только об Ашам. Возникает вопрос, что тут кара – боль или дочь-последыш?

   Смеркается. Обхватив колени, Ашам сидит под пологом рожкового дерева. Небо золотисто-пурпурно, но черная сажа ночи уже замазывает холм.
   Авель гонит отару домой.
   Его величественный силуэт все ближе. Красивый златокудрый брат-близнец чем-то похож на своих подопечных. Он никогда не повышает голос, но вовсе не слаб. Однажды нес сразу четырех ягнят, отбившихся от стада. Двух взял под мышки, двух других ухватил за шкирки, невзирая на возмущенное блеянье.
   Авель щелкает языком и пристукивает посохом, через луг направляя отару к дому.
   Впереди рыщет пес.
   Ашам тихонько свистит, и он настораживает уши. Потом кидается к ней и, прорвавшись сквозь лиственный полог, облизывает ей лицо. Она прижимает палец к губам.
   – Я знаю, что вы там.
   Ашам улыбается.
   – Оба, – говорит брат. – Я же слышу.
   – Ничего ты не слышишь, – отзывается она.
   Авель раскатисто смеется.
   Ашам отпускает пса, тот пулей летит к хозяину и лижет ему руку. Она выбирается из-под веток.
   – Как ты узнал, что это я?
   – Я тебя знаю.
   – Ты припозднился.
   – А сама-то?
   – Не хотелось идти домой. – Ашам вешает на плечо тяжелую флягу на лямке из кудели – изобретение Каина.
   – Дай сюда. – В руках Авеля фляга кажется пустой.
   Свет ушел, подкрадывается ночь, хищники и добыча ищут укрытие. Светляки вспыхивают и гаснут. Отара сама сбивается кучнее, пес облаивает всякую рохлю. Ашам делится дневными впечатлениями, показывает величину радужного жука, которого поймала утром.
   – Не загибай, – говорит Авель.
   – Ничего я не загибаю. – Ашам пихает брата.
   – Воду мою разольешь.
   – Ничего себе – твою?
   – Ну вот, вся нога мокрая, – бурчит Авель.
   – По-моему, это я набрала воду.
   – А я несу.
   – Никто тебя не просил.
   Авель щелкает языком, точно приструнивая овцу.
   – Отец сказал, скоро жертвоприношение, – говорит Ашам.
   – Надобно возблагодарить Господню щедрость.
   Братнина набожность прельщает ее либо раздражает – по настроению. Сейчас хочется дать ему хорошего тумака. Ведь знает, что отец назначил ей крайний срок.
   Оба смолкают. Уже не впервые Ашам хочет, чтобы брат сам начал разговор. С ним беседовать – как по озерной глади скользить.
   А с Каином – как головой в омут.
   – Еще одна овца вот-вот оягнится, – говорит Авель.
   – Подсобить?
   – Если хочешь.
   Сестры не понимают ее тяги к вспоможению в овечьих родах. Нава, питающая отвращение к физическому труду, ехидно ее подначивает.
   Мужик в женском обличье. Это про тебя.
   Но кутерьма в крови и слизи ее завораживает, и, пока братья меж собой не разобрались, иного материнства ей не светит – только с ягнятами обниматься.
   – Хорошо бы ты сделала выбор, – говорит Авель.
   – А если я выберу его?
   – Тогда я попрошу передумать.
   – Не жадничай, – говорит Ашам.
   – Любовь – не жадность.
   – Жадность, – возражает Ашам. – Еще какая. Самая жадная жадность.

   Жертвенник устроен на вершине горы Раздумья, что в одном дне пути от долины.
   Путешествие дается тяжко: с каждым шагом, с каждой вехой все ярче память о прошлых неудачах. Каин часто говорит, что они только зря переводят пищу. Мол, пора признать, что они молятся пустоте и выживут, лишь рассчитывая на собственные силы.
   Кощунство ужасает всех, включая Наву. Одна Ашам видит в нем толику здравого смысла.
   Она знает, каково это – полагаться на себя.
   Из того же духа противоречия Каин, наперекор отцовым увещеваньям, соорудил деревянного мула. Собрав тучный урожай, свалил снопы к ногам Адама и возликовал:
   Ты проклят. Не Господом – нехваткой воображения.
   Ашам заметила, что вопреки суровым порицаньям Адам не преминул отведать от сыновнего урожая.
   С восходом солнца тронулись в путь; ослабевшие от поста, к полудню еле передвигают ноги. Авель тащит подношение на плечах, свободной рукой поддерживает Яффу. Каин и Нава опираются на посохи. Задыхаясь от волнения, Ашам плетется последней, ветер треплет ее волосы. Для беспокойства есть веский повод. Поскольку братья все еще собачатся, отец объявил, что отдаст ее тому, чья жертва будет принята.
   Поди знай, насколько серьезна его угроза. Он и прежде что-то подобное говорил. Однако Адам взбирается на гору рьяно (Ева следует тенью) – похоже, на сей раз все будет иначе.
   Рядом пристраивается Каин.
   – Гляди веселей, – шепчет он. – Что выйдет, на худой-то конец? Я. Считай, повезло. Я бы не шибко переживал. – Каин тычет ее под ребра и нахально подмигивает.
   Ах, ей бы такое самонадеянное неверие.
   Считается непреложной истиной, что Авель красив, а Каин умен. Однако все не так просто. Мнение, будто всякий наделен каким-нибудь талантом, будто неизбежно побеждает справедливость, грубо противоречит ее опыту. Да, на Авеля приятно посмотреть. Но можно и отвернуться, ибо всегда можно посмотреть снова, и он останется прежним.
   Красота в несовершенстве.
   В его развитии.
   Со стороны, братья вроде как не соответствуют своим поприщам. Наверное, Авелю больше подошло бы землепашество, а Каину – маркие хлопоты с живностью. Ан нет, думает Ашам. Почти во всем овцы самодостаточны. Родят себе подобных. Готовеньких. И хозяин опекает их, не особо утруждаясь.
   Землепашество – иное дело. Это рукопашный бой, бесконечные толки с несговорчивым партнером. Сражение с сорняками, битва с лопухами и чертополохом. Возня с непокорными саженцами, которые нужно выстроить шеренгами и заставить с каждым годом плодоносить обильнее. И Каин весьма преуспевает на этой грани улещенья и принуждения, мечты и замысла.
   – Возьми. – Каин отдает ей посох. – Кажись, тебе не помешает.
   Он догоняет Наву и, обернувшись, снова подмигивает. Пожалуй, он все-таки хорош собой. Бледно-зеленые глаза искрятся, как росистая трава. Смуглое чело подобно грозовой туче, что всех страшит, но одаривает влагой. Плохо ли, хорошо ли это, но он волнует.

   Обессилевшее семейство падает на колени. Жара и стужа отменно потрудились: от прошлогодних подношений не осталось и следа. Адам воздевает руки, умоляя принять дары. Слова его тонут в вое ветра.
   Молитва окончена, все встают.
   Первый дар от Каина – ошметки кудели. Адам велел принести пшеницу, но сын взъерепенился – мол, сам знает, как распорядиться своим урожаем. Вырасти свое и делай с ним, что хочешь.
   Он кладет мягкую волокнистую кучу на жертвенный камень. Нава поливает ее вонючей водой, в которой замачивали кудель, и пара отступает, ожидая милостивого знака.
   Небеса безмолвствуют.
   Каин криво улыбается. Жену он не получит, зато молчание доказывает его правоту.
   Авель принес лучшего новорожденного ягненка. Трех дней от роду, барашек еще не ходит, и Авель, связав ему ноги, нес его на плечах. Малыш озирается, жалобно блеет, призывая мать, которой нигде не видно.
   Яффа утыкается лицом в плечо Антам.
   Авель кладет ягненка на камень, успокаивает, поглаживая ему пузо.
   – Давай поскорее, – бурчит Каин.
   В дрожащей руке Авель сжимает смертоубийственный булыжник. Оглядывается на Ашам, словно ища поддержки. Она отворачивается, ожидая крика.
   Тишина. Антам смотрит на жертвенник. Ягненок егозит. Авель застыл.
   – Сын, – говорит Адам.
   Авель качает головой:
   – Не могу.
   Ева тихонько стонет.
   – Тогда уходим, – говорит Нава.
   – Неужто бросим бедняжку здесь, – сокрушается Яффа.
   – Нельзя его забрать, – говорит Адам. – Он – дар.
   Эта невразумительная логика бесит Каина. Он возмущенно фыркает, подходит к брату и выхватывает у него камень.
   – Держи этого, – говорит он.
   Авель бледен и никчемен.
   Каин одного за другим оглядывает родичей и наконец обращается к Ашам:
   – Подсоби.
   Сердце ее колотится.
   – Долго будем валандаться? – понукает Каин.
   Словно подчиняясь чужой воле, Ашам подходит к жертвеннику. Обнимает ягненка. Какой горячий.
   Барашек кричит и брыкается.
   – Держи крепче, – говорит Каин. – Не хватало мне пораниться.
   Ашам берет ягненка за ноги. Тот бешено лягается. Ужас удвоил его силы, сейчас он вырвется. Каин его цапает.
   – Слушай, тут дела на минуту. – Голос его мягок. – Чем крепче держишь, тем оно проще и легче. Всем. Держи. Крепче. Хорошо. Молодец.
   Ашам зажмуривается.
   Рукам мокро.
   Ягненок раз-другой дергается и затихает.
   Она сглатывает тошноту.
   – Всё.
   Ашам открывает глаза. С камня в руке Каина капает кровь, брат сердито глядит в безмолвное небо. В ужасе Авель смотрит на мертвого ягненка.
   Сама чуть живая, Ашам берет Авеля за руку и уводит прочь.

   Едва семейство пускается в обратный путь, гора взрывается.
   Ашам, оглушенную грохотом и ослепленную вспышкой, швыряет наземь. Когда очухивается, видит: Яффа кричит, Адам держит на руках бесчувственную Еву, Авель скорчился, Нава мычит от боли.
   Звенит в ушах.
   А где Каин?
   С вершины катятся клубы пыли. Мать очнулась – стонет, кашляет, бессвязно бормочет. Где Каин? Сквозь пыльные тучи Ашам карабкается к вершине, окликая брата. Лавиной накрывает облегчение, когда в султане жирного дыма, что поднимается от искореженных камней, она различает невысокую, крепко сбитую фигуру.
   Каин смотрит на жертвенник.
   Невыносимый запах паленой шерсти и горелого мяса.
   Начинается дождь. Ашам запрокидывает голову, капли холодят лицо.
   – Смилуйся, – говорит Ева.
   На четвереньках подобравшись к Наве, Яффа зажимает кровавую рану на сестриной руке. Адам пал на колени и молится.
   Дождь усиливается, по склону, уволакивая камушки в долину, бегут мутные ручьи.
   Все ошеломлены, но всех больше Авель. Он смаргивает капли, рот его распахнут, золотистые кудри превратились в мокрое мочало.
   – Смилуйся, – повторяет Ева. – Пощади.
   Каин слышит ее. Глядит на мать, высмаркивает воду.
   – Ну и что это значит?
   Он вновь смотрит на жертвенник. Не поймешь, рад он или испуган, победитель или проигравший.

   Проходит день-другой, гора еще пыхает дымом, что черной струйкой вьется в небеса. Сеется дождик, кругом лужи, загадка не разгадана.
   Авель пришел в себя и нагло заявляет: раз подношение от него, то и милость явлена ему. Каин насмешливо фыркает. Непогодь, говорит он, всего лишь совпадение. Кроме того, милость, безусловно, явлена тому, кто не ослаб в коленках.
   Бранные слова рвутся наперегонки.
   Многообразие трактовок наводит Ашам на мысль, что знака не было вовсе.
   Устав от братниных препирательств, Ашам напоминает, что выбор за ней.
   Крикуны ее даже не слышат.

   Поглощенный работой, Каин не замечает сестру. Ашам добирается до границы поля с фруктовым садом; кряхтя, Каин вылезает из-за деревянного мула – темная поросль на груди слиплась от пота.
   – Чего подкрадываешься?
   – И не думала.
   – Я не слышал твоих шагов. Значит, подкралась.
   – Я не виновата, что ты глухой.
   Каин смеется и сплевывает.
   – Чего надо-то?
   Ашам разглядывает деревянного мула. Какой он ладный и соразмерный, рукоятки отполированы ладонями. Каин взрыхляет землю вдесятеро быстрее отца. Настоящий мул, запряженный в устройство, ритмично помахивает хвостом, сгоняя оводов с крупа.
   Иногда Ашам воображает, как родителям жилось до появления Каина. Наверняка спокойнее, однако удручающе монотонно.
   Она бы еще больше восхищалась братом, если б он этого не требовал.
   – Весь в трудах, – говорит Ашам.
   – Некогда прохлаждаться. Новая страда.
   Ашам кивает. После затяжного дождя пашня поблескивает лужицами. Ветерок, посетивший сад, напитан ароматом фиг и лимона, сильным и терпким.
   – Я хотела спросить.
   – Валяй.
   – Там, на горе, в помощницы ты выбрал меня.
   Каин кивает.
   – Почему?
   Он медлит с ответом.
   – Я знал, что ты справишься.
   – Откуда ты знал?
   – Мы с тобой схожи.
   Ашам теряется. Наверное, можно сказать: нет, у нас с тобой ничего общего. И что единоутробный брат ее – Авель. Она вспоминает кровавые брызги, предсмертные судороги ягненка, и все внутри восстает против того, что Каин разглядел в ней и выманил наружу убийцу.
   Но кто ж виноват, если так уж она устроена?
   Каин подходит ближе, обдавая пьянящим подземным духом.
   – Вместе мы бы сотворили целый мир, – говорит он.
   – Мир уже сотворен.
   – Новый мир.
   – Для этого у тебя есть Нава.
   Каин досадливо фыркает.
   – Я хочу тебя.
   Ашам пытается отстраниться, но он хватает ее за руку:
   – Прошу. Умоляю.
   – Не надо. Никогда не надо умолять.
   Лицо его наливается кровью, губы жадно приникают к ее губам, колючая щетина обдирает ей подбородок, влажная грудь его – точно звериная шкура. Язык его врывается к ней в рот; сейчас Каин высосет из нее жизнь. Ей удается его отпихнуть, и он, оступившись, плюхается в грязь.
   – Ты чего? – говорит она.
   – Прости. – Он встает. – Прости, – повторяет он, и набрасывается, и валит ее на землю.
   Мигом срывает с нее одежду; она кричит и отбивается, они барахтаются в чавкающей грязи. Камешки впиваются Ашам в голую спину. Она молотит его по плечам, ладонью упирается в его подбородок, словно пытаясь отломить ему голову, но получает обжигающую оплеуху и слышит его победительный рев. Он не потерпит отказа, он овладеет ею.
   В пронзительно-ясном небе мечутся темные птицы.
   В грязи рука ее нащупывает камень, и у Каина во лбу расцветает разверстая рана, кровь заливает ему глаза. Отпрянув, он хватается за лицо; вывернувшись, она пускается наутек.
   Голая, грязная, она бежит медленно, словно в кошмаре, ноги вязнут в глинистой пашне. Вот одолела поле, проскочила рощицу, а там другое поле – паровое, слякотное, цепкое – и еще лесок, а за ним выпасы. Каин преследует ее. Она слышит, как под его ногами хлюпает влажная земля. Грудь ее горит огнем, она карабкается по косогору и, выбравшись на гребень, видит восхитительную, нежную белизну отары, темное пятнышко пса и Авеля, высокого и златокудрого.
   – На помощь! – кричит она, и тут он ее настигает.
   Оба падают и кубарем катятся по склону, измаранными телами собирая листья, сучки и траву. Они инстинктивно жмутся друг к другу, и она близко видит его налитые кровью глаза, его лоб в крови, челка слиплась от грязи и крови.
   У подножия холма они, избитые, иссеченные, распадаются, отхаркивая набившуюся в рот землю. Пес с лаем несется по выпасу, длинная тень накрывает Ашам.
   – Тебе воздастся за твое зло, – говорит Авель брату.
   Каин отирает рот. На ладони остается кровавый след. Каин сплевывает.
   – Ты ничего не понимаешь, – говорит он.
   – Я понимаю, что вижу. – Авель бросает посох и берет на руки Ашам.
   Он делает шагов пять, и на голову его обрушивается посох, от удара разлетаясь в щепки.
   Здешнее пастбище истомилось по влаге, и Ашам жестко стукается головой. Пелена перед глазами, шум в ушах, язык – неповоротливый слизняк. Она способна лишь наблюдать за схваткой, скоротечность которой предопределена: Авель крупнее и сильнее. Вскоре под аккомпанемент лая и рычанья овечьего стража Каин на коленях молит о пощаде.
   Что матери-то скажешь.
   Наглая увертка. Так просто. Ашам бы не поверила. Но Авель поверит, ибо сам простак, и она, замерев, видит, как иссякает его гнев. Авель подает брату руку и помогает подняться с земли.

Глава восьмая

   Начав с подножия холма, он двигался вверх. Люди, которые предпочли жить в получасе езды от ближайшего супермаркета, были не расположены к поздним визитам. Кое-кто отозвался, но дверь не открыл, а тот, кто открыл, ничего не знал. По общему мнению, дом над обрывом – как бельмо на глазу и давным-давно необитаем.
   Номер 332, после которого дорога превращалась в грязный проселок, прятался за высоким оштукатуренным забором, ощетинившимся штырями от птиц и угрюмыми камерами наблюдения.
   Высунувшись из окна машины, Джейкоб долго улещивал владелицу по интеркому. Потом еще минут десять пялился на изъеденные ржавчиной стальные ворота, пока хозяйка дозванивалась в управление и проверяла номер его бляхи.
   Наконец затарахтел движок и створка отъехала в нишу. Включив ближний свет, Джейкоб покатил по щебеночной дорожке, меж кочек и кактусов петлявшей к ухоженному асимметричному белому кубоиду – модерну пятидесятых годов, втиснутому в ландшафт.
   Женщина за пятьдесят в изумрудном фланелевом халате ждала у парадной двери. Даже в темноте хмурость ее фонила на десять футов. Джейкоб приготовился, что сейчас его отошьют.
   Но хозяйка, представившись Клэр Мейсон, всучила ему огромную кружку горького чая и коротким узким коридором провела в гостиную с гладким бетонным полом и внутрь скошенными окнами – точно рубка звездолета, что бороздит тьму в вышине над городскими огнями. На стенах безумствовал абстрактный экспрессионизм. Мебельный дизайн был рассчитан на бездетных худышек.
   Не успел Джейкоб открыть рот, хозяйка засыпала его вопросами: ей грозит опасность? Надо бояться чего-то конкретного? Не созвать ли соседский дозор? Она здешняя староста. Потому сюда и переехала, что искала покоя.
   – Может, вы что-нибудь знаете о доме выше по дороге? – спросил Джейкоб. – Номер 446.
   – А что с ним такое?
   – Кто там живет?
   – Никто.
   – Не знаете, кому он принадлежит?
   – А что?
   – Какой интересный вкус, – сказал Джейкоб: чай смахивал на заваренное гуано. – Что это?
   – Крапивный отвар. Предотвращает инфекции мочевого пузыря. У меня есть ружье. Обычно держу его незаряженным, но, послушав вас, наверное, заряжу.
   – Я думаю, в этом нет необходимости.
   Наконец Джейкоб сумел унять ее беспокойство и подвести разговор к камерам наблюдения. Через кухню – оникс и цемент – прошли в переоборудованную кладовку: запас консервов, сигнальные щиты, коротковолновый приемник. Мониторы, предлагавшие обзор местности с разных точек. Кресельная подушка с двугорбой вмятиной свидетельствовала о долгой и охотной вахте.
   – Весьма впечатляет, – сказал Джейкоб.
   – У меня доступ с телефона и планшета, – сказала Мейсон, усаживаясь в кресло.
   Жалкая похвальба выдавала парадокс, таящийся во всяком параноике: преследование дарует оправдание соответствующей мании.
   – Сколько времени хранится запись?
   – Сорок восемь часов.
   – Можно взглянуть на вчерашнюю запись около пяти вечера?
   На мониторе появилось окно, разбитое на восемь квадратов с почти одинаковыми картинками дороги. Мейсон кликнула по счетчику, ввела время, задала скорость просмотра 8х и тюкнула пробел.
   В окошках разноцветье сменилось зеленью ночного виденья, но все прочее осталось неизменным.
   Как в наипаршивейшем авторском кино.
   – Можно чуть быстрее? – попросил Джейкоб.
   Мейсон увеличила скорость до 16х.
   На экране промелькнула тень.
   – Что это было?
   – Койот.
   – Откуда вы знаете? Можно отмотать?
   Мейсон закатила глаза, отмотала запись и установила скорость 1х.
   Верно: высунув язык, по дороге крался тощий мохнатый зверь.
   – Поразительно, как вы разглядели, – сказал Джейкоб.
   Клэр Мейсон мечтательно улыбнулась экрану:
   – Практика, голубчик, практика.

   Джейкоб сидел в «хонде», прислушиваясь к лязгам и щелчкам остывающего мотора. Движок уработался. Каждая поездка к месту преступления отнимала у него годы жизни. С учетом карты «Дискавер» и авансированного жалованья стоило бы, пожалуй, пересесть в прокатную машину.
   Если ехать сюда на автомобиле, камеры Клэр Мейсон не избежишь. Однако ни отпечатков покрышек, ни смятых растений.
   Пехом? В обход дороги, упрятав ношу в бакалейный пакет?
   Вертолет?
   Реактивный ранец?
   Ковер-самолет?
   Абра, Кадабра и Алаказам!
   Как ни странно, под небом в россыпи звезд дом выглядел не столь зловеще. Ветер доносил шорохи, писки и уханье невидимых тварей, многочисленных ночных завсегдатаев.
   Фонарь, который Джейкоб достал из бардачка, не понадобился ни перед домом, ни внутри. Вполне хватило лунного света и городского зарева.
   Любопытное место – совершенно уединенное и совершенно открытое.
   Избавление от трупа требует секретности. А тут все напоказ. Похоже, особое представление для избранной публики.
   Кто владелец дома?
   Кто о нем знал?
   Джейкоб глянул на спутниковый телефон – не пропустил ли звонок Хэмметта – и нахмурился. Нет связи. Казалось бы, эти штуки должны работать повсюду.
   Водя телефоном, Джейкоб побродил по дому – одно деление то появлялось, то исчезало. Пригвоздить его удалось на выходе из спальни. Джейкоб подождал значка пропущенного вызова. Ничего.
   Удивительно, тут совсем не пахло смертью. Жутковато, но терпимо. Джейкоб не был мистиком, однако верил, что людей тянет туда, где их души находят свое отражение, а со временем души обиталища и обитателя сливаются.
   Здесь царил покой на грани дзэнской безмятежности. Прекрасное место для писателя, художника или скульптора – идеальная студия под открытым небом. Хотя мало кто из творцов такое осилит.
   Разве что богатей, строящий из себя художника.
   По опыту Джейкоб знал, что подавляющее большинство злодеев выбирают путь наименьшего сопротивления. Потому-то и злодеи, что исступленно желают потакать своим прихотям, тратя как можно меньше сил. В массе своей преступники – патологические лентяи.
   Оба типа опасны. Первый – безоглядностью, второй – оглядкой.
   В студии Джейкоб подошел к восточному окну, вспоминая дом своего детства: в углу гаража тяжеленные коробы с глиной, банки с краской и лаком, электропечка для обжига, под наброшенной тканью сушилка. Шаткий трехногий табурет, на котором сидела Вина Лев. Никакого гончарного круга. Только руки.
   В юности она вроде бы заигрывала с авангардом. Вещественных свидетельств того периода не осталось. Когда Джейкоб подрос и научился видеть в ней творческую личность с амбициями, амбиции уже иссякли. На его памяти Вина ваяла только ритуальную утварь: чаши для вина, меноры, банки под специи для хавдалы[7]. По выходным возила их на ярмарки, продавала через еврейские магазины. Этот ее отказ от искусства ради ремесла не назовешь прагматичным. Капиталов мать не нажила. Горькая ирония: нынче эти предметы в некоторых кругах считались коллекционной редкостью.
   Жаль, тогда не было интернета. Невезучие времена.
   Какие времена ни возьми – все невезучие.
   Вскоре после похорон Сэм, от горя впавший в ступор, надумал продать дом. Избавиться от мебели было несложно, а вот на гараж у отца не хватило духу. Джейкоб взял это на себя. Он уже привык, что теперь он единственный взрослый.
   Купив рулон мусорных мешков, Джейкоб принялся за дело: яростно и методично зашвыривал в мешки незаконченные подсвечники и нераспакованные коробки с краской (негорючей, без содержания свинца). Разобрал сушилку и отдал деревяшки соседу, у которого был камин. За печку для обжига в ломбарде предложили тридцать долларов – от мизерности суммы пробудились и кувалдой шибанули угрызения совести.
   Пятьдесят вместе с инструментами.
   Нет, спасибо, сказал Джейкоб, их я оставлю.
   Он взял тридцать долларов и, вернувшись в гараж, переворошил содержимое мешков, надеясь отыскать хоть что-нибудь, достойное сохранения. К несчастью, он выпустил пар от души: почти все превратилось в прах и осколки.
   Уцелело несколько вещиц, обернутых газетами. Пара кофейных кружек. Чаша с ушками для омовения рук. Футляр мезузы[8]. Непонятного назначения банка с крышкой и крепкими тонкими стенками. Он осторожно сложил все в вещмешок, простеленный полотенцами.
   В плотном свертке оказалось множество каких-то вещиц, каждая в своей обертке. Заинтересованный, Джейкоб отогнул краешек бумаги и вздрогнул, увидев крохотное чужеродное лицо. То же самое и в остальных сверточках.
   Он-то считал, мать переключилась на тарелки и чашки из-за того, что иудаизм не поощрял изображений человека – итог запрета на идолопоклонство.
   Видимо, Вина нашла лазейку: эти серые статуэтки вовсе не походили на людей. Тускло мерцая черными и темно-зелеными крапинами, существа не делали тайны из своего органического происхождения, а руки-ноги их извивались, будто рвались сбежать.
   Все мамины поделки просились в руки. Даже самая простенькая чашка откликалась на прикосновение.
   Но эти будто говорили: не тронь меня.
   В кавардаке гаража Джейкоб сидел на захламленном полу, разглядывал эти фигурки, и волосы у него вставали дыбом. Похоже, он недооценивал Вину.
   Джейкоб завернул статуэтки в бумагу и убрал в вещмешок.
   Это печальное наследство сопровождало его в двух женитьбах и бессчетных квартирах. Он прибивал мезузу к косякам, ставил чашу возле раковины, в банке держал сахар. Сам он пил кофе без сахара, но получал удовольствие, открывая банку для очередной подружки. Все они ахали, восхищаясь его изысканным вкусом.
   Гончарные инструменты, сами по себе красивые, Джейкоб разложил на стеллаже, где они тихо сияли отполированными рукоятками, напоминая, что жизнь хрупка, непонятна и коротка. И почему-то было хорошо.
   Рене панически боялась фигурок, и он положил их в банковский сейф – наверняка ежемесячно платил за аренду сейфа больше, чем они стоили.
   Теперь бояться некому, можно забрать домой, подумал Джейкоб, глядя на складчатые склоны каньона.
   Черная рука шлепнула по стеклу.
   Джейкоб отпрянул и, выхватив «глок», гаркнул команду, гулко отозвавшуюся в пустой комнате.
   Тишина.
   Нашумевшее существо прилипло к стеклу снаружи.
   Кряжистое, округлое. Черное чешуйчатое брюшко. Трепещущие крылья лупят по стеклу.
   Джейкоб покачал головой и рассмеялся. Еще немного – и всадил бы две пули в жука. Чего ты хочешь – почти сутки без сна и нормальной еды.
   Сунув пистолет в кобуру, он поплелся к «хонде». В машине нашарил бутылку и сделал пару глотков – только чтобы встряхнуться и доехать до дома. А уж там хорошенько вмажет и завалится спать.

   В ту ночь ему снился бескрайний и буйный росистый сад. В гуще его стояла Мая. Голая, призывно раскинула руки. Он рванулся к ней, но тщетно: между ними разверзлась пропасть, отрезавшая его от родных пенатов.

Глава девятая

   Злополучным домом владел траст, принадлежавший другому трасту, которым владела холдинговая компания на Каймановых островах, принадлежавшая подставной корпорации в Дубае, которой владела еще одна холдинговая компания в Сингапуре, у которой был телефон.
   Прикинув разницу во времени, Джейкоб раздумывал, имеет ли смысл звонить среди ночи. Стоит проверить, решил он, существует ли этот номер вообще.
   Ответила женщина – по-английски, с сильным акцентом. После мучительного допроса выяснилось, что это номер не холдинговой компании, а контактного центра, чья единственная задача – отваживать любопытных от поисков информации о холдинговой компании. Джейкоб уже на максимум включил обаяние, и тут вдруг заегозил спутниковый мобильник – звонил патрульный Крис Хэмметт.
   Не попрощавшись, Джейкоб дал отбой Сингапуру.
   По голосу, Хэмметт был молод и растерян:
   – Простите, что раньше не перезвонил. Я тут… маленько замотался.
   – Ничего. Как дела?
   – Честно? – Хэмметт выдохнул. – Все еще не очухался.
   – Понятное дело. Я туда ездил.
   – Вот же хрень-то собачья, а?
   – Нет слов. Не расскажете, как все было?
   – Да, конечно. Я добрался туда к полуночи…
   – Давайте чуть раньше, – сказал Джейкоб. – Где вы были, когда поступил вызов?
   – На Кауэнга, неподалеку от Франклина. Диспетчер сказал, что звонила женщина, сообщила о чем-то подозрительном.
   – Женщина?
   – Так мне сказали.
   – О чем она сообщила?
   – Мол, надо проверить один адрес.
   – Представилась?
   – Нет. Сказала: пришлите кого-нибудь, проверьте. Я был ближе всех. – Хэмметт помолчал. – Знаете, сэр, я так намучился – никаких знаков, чуть не заплутал. Добирался не меньше часа.
   Сочувствие пригасило досаду, когда Джейкоб вспомнил, как сам разыскивал дом.
   – Добрались – и что?
   – Ничего необычного не заметил. Дверь приотворена. Я заглянул, посветил фонариком и увидел.
   – Голову.
   – Да, сэр. – Хэмметт рассказал, как осмотрел дом и обнаружил знак на кухонной столешнице. – Я связался с капитаном, и он велел переслать фото. Видимо, он запустил машину, потому как вскоре прибыла леди от коронера. Сказала, сама всем займется.
   – Еще что-нибудь показалось существенным?
   – Нет, сэр. Только… можно вопрос?
   – Валяйте.
   – Я вроде как во что-то вляпался, да?
   – В смысле?
   – Вчера пришел в участок, а там меня ждали парни из конторы, о которой я никогда не слышал.
   – Особый отдел, – сказал Джейкоб.
   – Он самый.
   – Здоровяки такие.
   – Как из цирка.
   – Мел Субач. Или Пол Шотт.
   – Вообще-то, оба. Говорил Шотт. Отвел меня в сторонку и сказал, что в моих интересах помалкивать. Потому-то я и не звонил вам, сэр. Боялся напортачить. Я связался с Шоттом, спросил насчет вас, и он сказал – валяй, но потом обо всем забудь. Вы поймите, я, конечно, никому ничего.
   – Спасибо, вы очень помогли, – сказал Джейкоб.
   – Не за что. Надеюсь, вы его поймаете.
   – Ваши слова да богу в уши.
   – Не понял?
   – Хорошего дня вам.

   По электронной почте Джейкоб отправил Маллику отчет и сообщил, что с кредитной картой вышла загвоздка. Еще одно письмо с просьбой выслать копию звонка направил в диспетчерскую 911. Потом оделся и пошел к машине. Озираясь, выехал задом, отметив, что со вчерашнего вечера фургон, предлагавший уход за окнами, с места не двинулся.

   В девять утра он уже бродил по месту преступления, сверяясь с топографической картой, распечатанной с «Гугла». Новая камера обладала мощным объективом с зумом, позволявшим заглянуть на дно каньона, не прибегая к кирке, крюкам, мотку веревки и силе духа.
   Джейкоб вошел в дом, чтобы еще раз все сфотографировать, начиная со знака, выжженного на кухонной столешнице.
   Буквы исчезли.
   Джейкоб застыл. Потом огляделся – не перепутал ли чего.
   Все столешницы чисты.
   Первоначальные снимки остались в мобильнике, который за ненужностью валялся дома. Джейкоб прикинул, где был знак, и нагнулся, не касаясь столешницы. Нигде никаких следов наждачки или скоб лежки.
   Может, сработала жидкость, которой Дивия Дас промокнула буквы? Нет, такое могло бы случиться, если б их нанесли на поверхность, а не выжгли в дереве. Чтобы восстановить идеальную гладкость, столешницу пришлось бы целиком заменить.
   Сообщение доставлено и автор вернулся, дабы скрыть улики?
   Джейкоб выпрямился, отчетливо слыша мертвую тишину.
   Выключил и спрятал камеру в карман, вынул «глок» и крадучись обошел гостиную, спальню, студию.
   Ни души.
   Еще раз осмотрел дом снаружи.
   Никого.
   Из багажника «хонды» Джейкоб достал дактилоскопический набор и вернулся в кухню. Сделав кучу снимков девственно чистых столешниц, присыпал их порошком. Ни единого отпечатка.
   Однако тот, кто здесь побывал и навел порядок, не мог проскочить камеры Клэр Мейсон. Уже хорошо. Джейкоб сел в машину и поехал вниз по холму.
   – Все-таки вернулись, – прохрипел интерком.
   – Не устоял.
   Ожил воротный движок.
   При дневном свете появилась возможность оценить размах владения – то был гимн человеческой изобретательности и оазис модернизма в бесплодной доисторической пустыне. Гараж на три машины, небесной синевы бассейн, ландшафтная архитектура, поблекшие кирпичные дорожки, разбегавшиеся по облагороженной и озелененной земле. Стальная скульптура из двутавровой балки, под стать воротам покрывшаяся патиной. Из-за фруктовой рощицы выглядывала островерхая оранжерея. Зачем столько огородно-садовой продукции? Может, хозяйка из тех, кто в ожидании конца света готовится к худшему, решил Джейкоб. Потому и возвела стены – оградиться от ненасытных орд, кои неизбежно возникнут во времена нехватки и, жадно облизываясь, захотят поживиться за счет богатеньких.
   Клэр Мейсон встретила его в том же фланелевом халате и вновь всучила огромную кружку чая.
   – Дважды за двенадцать часов, – сказала она. – И вы будете уверять, что мне не о чем беспокоиться?
   – Всего лишь добросовестность. – Джейкоб обвел рукой владение: – Славное у вас местечко.
   – Я его арендую.
   В секретной комнате Мейсон воспроизвела запись вчерашней ночи – за исключением приезда и отбытия машины Джейкоба, статичная картинка.
   – Есть другой путь на холм? – спросил он. – Пожарная просека или что-нибудь этакое, о чем умолчала карта?
   – К северу земля общественная. Шастает всякая шваль. Туристы. Потому-то я и поставила камеры.
   – Понятно, – сказал Джейкоб. А еще потому, что ты чокнутая.
   Рьяность Мейсон обеспечивала его круглосуточным наблюдательным постом. Джейкоб оставил визитку и попросил связаться с ним, если кто-нибудь вдруг направится к Касл-корту.
   Следующие два часа он бродил по Гриффит-парку, тщетно отыскивая выход к каньону. Короткая беседа со смотрителем подтвердила отсутствие лазеек. Если не удастся выпросить у Особого отдела отряд скалолазов, в обозримом будущем труп не найти.

   От всех этих трастов, ширм и холдингов несло деньгами. Ни один сайт по недвижимости, даже «Зиллоу», на запрос о Касл-корте ничего не выдал. Лишь к обеду Джейкоб наткнулся на страницу университетского преподавателя, занимавшегося историей южнокалифорнийских высших кругов. Историк проштудировал «Синие книги» с 1926 по 1973 год. Тексты распознаны – можно искать.
   Искомое нашлось в издании 1941 года.
   Касл-корт принадлежал мистеру и миссис Герман Пернат. Муж был главным архитектором в фирме, носившей его имя. У супругов было двое детей – шестнадцатилетняя Эдит и четырнадцатилетний Фредерик.
   В архиве «Лос-Анджелес тайме» обнаружились некрологи: в 1972 году умер Герман, двумя годами раньше – его жена. Дочь Эдит Мерримен, в девичестве Пернат, умерла в 2004 году.
   Поиск Фреда Перната привел к киношной базе данных, где многажды упоминались его спецэффекты в третьесортных фильмах. Джейкоб полагал, что подобные кровавые пиршества уже не снимают, но названия всего лишь трехлетней давности уведомили, что Пернат жив-здоров, а еще один запрос выдал его телефонный номер и адрес в районе Хэнкок-парка.
   Джейкоб позвонил и, представившись, попросил кое-что прояснить о Касл-корте.
   – Чего прояснять-то?
   – Вы давно там были?
   Пернат деланно рассмеялся:
   – Последний раз – когда стал владельцем.
   – Когда это было?
   – Зачем вам, детектив?
   – Ведется расследование, – сказал Джейкоб. – Кто еще имеет доступ в дом?
   – Как вы меня нашли?
   Джейкоб не любил тех, кто отвечает вопросом на вопрос. Они напоминали школьных раввинов.
   – Послушайте, мистер Пернат…
   – Хотите поговорить – приезжайте.
   – Телефонный разговор меня вполне устроит.
   – А меня – нет. – И Пернат повесил трубку.

Глава десятая

   Величавый георгианский особняк на Джун-стрит к северу от Беверли-бульвара контрастировал с нойтраским[9] стилем Касл-корта. Роднила их лишь неухоженность. Все прочие дома квартала похвалялись благоустроенностью, свежей покраской и новыми кровлями. У Перната забитые водостоки изгадили палисадник.
   Хватило одного взгляда, чтобы вычеркнуть хозяина из числа подозреваемых. Тщедушный высохший старикашка поманил Джейкоба и, визжа палкой по полу, уковылял в сумрак дома.
   Загроможденный интерьер тоже контрастировал с пустотой Касл-корта. Отрезанных голов, похоже, не было, хотя они вполне могли затеряться среди мигавших бра, натюрмортов в золоченых резных рамах и китайских ваз с пыльными ростками шелковых цветов. От вычурной полированной мебели не повернуться (фэншуй наоборот), на всякой относительно горизонтальной плоскости толпились безделушки.
   И в этих непроглядных дебрях – ни одной семейной фотографии.
   Кабинет Перната весь был оклеен афишами и рекламой ужастиков. Сев на истертую козетку, Джейкоб пересилил себя и отказался от предложенного виски. Лишь завистливо посмотрел, как хозяин плеснул себе из хрустального графина. Пернат прошаркал к стенному шкафу, где стояли граненые вазочки с орешками и отрезанная голова.
   Окровавленные лохмотья кожи, незрячий взгляд.
   Задохнувшись, Джейкоб вскочил.
   Пернат мазнул по нему взглядом, потом ухватил голову за волосы и швырнул Джейкобу. Тот поймал.
   Резиновая.
   – Для копа вы малость нервный, – сказал Пернат.
   Он взял из шкафа две вазочки с кешью, одну поставил перед Джейкобом.
   – Извините, если не первой свежести. – Пернат умостился в кресле за внушительным дубовым столом.
   Теперь было видно, что голова бутафорская, хотя издали выглядела вполне натуральной. Бесспорно, мастерская художественная работа – этакая смесь Моне и Гран-Гиньоля[10].
   – Вы так со всеми гостями? – спросил Джейкоб. Сердце еще сбоило.
   – Вы не гость. – Пернат закинул орешек в рот. – Давайте к делу, а то мне уже восемьдесят четыре.
   Джейкоб снова сел на козетку.
   – Расскажите о Касл-корте.
   – Усадьба принадлежала отцу, – пожал плечами Пернат. – Он из зажиточного рода, всякой собственности до черта. Дома, фабрики, земли. Полно недвижимости, после его смерти разгорелась нешуточная драка. – Он прихлебнул виски. – По правде сказать, я не нуждался в деньгах. Но сестра решила захапать усадьбу, и я, естественно, воспротивился.
   – Ваша сестра скончалась.
   – Потому-то я и победил, – хихикнул Пернат. – Помогла пятая колонна – «Вирджиния слимс». – В объятиях большого скрипучего кресла, усаженного шляпками медных гвоздей, он смотрелся высохшим листиком. – Вроде как победил. Адвокаты урвали две трети пирога. Я оставил собственность, которая приносила доход, остальное продал. Жил припеваючи. Усадьба – часть большого владения, которое отец поделил. Он ее сам выстроил. По своему проекту.
   – Он был архитектор.
   – Свинья он был. Но да, чертил чего-то там. Меня его работы не интересовали. На мой вкус, все как-то стерильно.
   Джейкоб посмотрел на чучело обезьяны, подвешенное к потолку.
   – Я вас понимаю.
   Пернат усмехнулся и встал налить себе еще виски.
   – Усадьба приносит доход? – спросил Джейкоб.
   – Ни цента.
   – Тогда почему не продать? Похоже, она гибнет.
   – В том-то и цель. Пусть сгниет. Как представлю, что она разваливается, приятно аж до щекотки. – Пернат закупорил графин и проковылял к креслу, по пути прихватив резиновую голову, которую устроил на коленях, словно ши-тцу. – Мыслилось этакое убежище, где папаша окунется в творчество. К карандашу он там не притрагивался, однако немало натворил и вдосталь наокунался. Все его секретарши и ассистентки полюбовались домом – вернее, потолком, пока папаша на них прыгал. Удивительно, что ни одну не заездил до смерти. Свинья, в полном смысле слова. Угробил мать.
   – Ну так снесли бы дом.
   – Вот уж нет. Это архитектурное достояние… – Пернат залпом прикончил вторую порцию. – Своего рода памятник. Адюльтеру.
   – С тех пор как унаследовали дом, вы там не бывали?
   – А зачем?
   – Кто еще имеет доступ?
   – Да кто угодно. Я его не запер. Пусть входит кто хочет, мне нет дела. Чем больше проклятий там скопится, тем лучше.
   Джейкоб нахмурился. Он надеялся на другой ответ.
   – Что вы расследуете, детектив? Наверное, что-нибудь скверное.
   – Убийство.
   Пернат хрюкнул.
   – Куда уж сквернее. Прискорбно. Кто убийца?
   – Знал бы, не разговаривал бы с вами.
   – Кого убили?
   – Тоже не знаю.
   – А что вы знаете, детектив?
   – Немного.
   – Ай молодец! – Пернат поднял стакан. – За неведение.
   Интересно, почему нет семейных фотографий.
   – В городе у вас есть родственники? – спросил Джейкоб.
   – Бывшая жена снова вышла замуж, но я бы не спешил назвать ее родственницей. Живет в Лагуна-Бич. Сын в Санта-Монике. Дочь в Париже.
   – Часто с ними видитесь?
   – Как можно реже.
   – Значит, вы один.
   – Да. – Пернат погладил бутафорскую голову. – Я и Герман.

   Дети Перната унаследовали дедову любовь к простоте. В парижском Марэ Грета держала галерею, где торговали минималистскими произведениями, созданными из эпатажных материалов вроде пожеванной жвачки и ослиной мочи. Архитектурные творения Ричарда представляли собой каркасы из стекла и стали. Перелистывая его портфолио, Джейкоб думал о маятнике поколений: с каждым взмахом вкус детей уничтожает вкусы отцов.
   Однако отпрыски Перната были по-своему успешны: деловые люди, ведущие деловую жизнь.
   Тупик.
   Поиск схожих преступлений выдал короткий список обезглавливаний, но совпадений – запечатанной раны, выжженного знака ни иврите (даже не исчезающего) – не нашлось. Обычно злодеем оказывался псих, которого быстро ловили. Один во дворе насадил голову своей престарелой тетушки на кол и отплясывал вокруг него, распевая «Мы чемпионы».
   Самым, так сказать, здравым оказался один пакистанец из Куинса: он задушил и обезглавил дочь-подростка, которая отправляла однокласснику пикантные эмэмэски.
   Религиозный пыл выявлял в людях все лучшее.
   Справедливость.
   Джейкоб поискал сведения о еврейских террористических группах в Соединенных Штатах.
   Расширил поиск до любой еврейской улики на месте убийства.
   Затем – до любых выжженных знаков.
   Добавил к запросу слово «справедливость».
   По нулям.
   Джейкоб откинулся в кресле. В животе урчало. Без четверти десять вечера. Нетронутый завтрак – вафля в застывшем сиропе и заветревшемся масле – отправился в мусорное ведро. В холодильнике было пусто, но для проформы Джейкоб в него заглянул и потопал в магазин за парой хот-догов.

   Вряд ли злодей рискнет вновь появиться в доме, тем паче что знак уже стерт. Однако особых планов на вечер не имелось, и, пожалуй, стоило убить несколько часов. Забравшись на холмы, Джейкоб поставил «хонду» на обочине в пятидесяти ярдах за домом Клэр Мейсон. Откупорил пиво, откинул спинку сиденья и стал поджидать удачу.
   Около трех он встрепенулся, приложившись локтем о руль. Ломило спину, во рту пересохло. Пузырь разрывался, член стоял оглоблей.
   Под хихиканье сверчков Джейкоб выбрался из машины и отошел в сторонку отлить. Ему опять снилась голая Мая в саду, такая близкая и недосягаемая. Дожидаясь, когда образ ее изгладится и член обмякнет, он раздумывал, что означает пропасть между ними. Наверное, упущенный шанс. Однако в томительной незавершенности была своя сладость. Вспомнилась непринужденность Маи – она ничего не скрывала, отчего эротика становилась невинной.
   Это бы ему пригодилось. За семь лет службы в мозгу возникла четкая связь между сексом и насилием. Плохо, конечно, но никуда не денешься. И если такая женщина желает его спасти, он совсем не против.
   Однако он прекрасно знал, какого сорта девицы ошиваются в «187».
   Вы симпатичный, Джейкоб Лев.
   Интересно, она там еще появится?
   Был только один способ выяснить.

Глава одиннадцатая

   Никакой вывески, приваренная монтировка вместо дверной ручки. Джейкоб распахнул дверь, и его накрыло звуковой волной – гремучей, как сетка-рабица, острой, как колючая проволока.
   Ближайшие жилые дома отстояли на два квартала, что, впрочем, не гарантировало от попадания в зону звукового поражения.
   Флаг в руки тому, кто надумал бы пожаловаться на шум.
   Зал кишел стражами правопорядка и теми, кто их любил и вожделел. Женщины-копы редко сюда заглядывали, и потому бар облюбовали гражданские дамочки с недавно истекшим сроком годности.
   Джейкоб задержался на пороге, выглядывая Маю.
   Она не затеряется в толпе.
   Буфера. Телеса, выпирающие из юбок с заниженной талией, хозяйки которых целятся в угловую лузу, что-то шепчут кавалеру на ушко, покусывают ему мочку.
   Маи не видно.
   Невероятно, что она здесь была. Наверное, чувствовала себя жемчужиной в навозе. Еще невероятнее, что она его «убалтывала».
   И отвезла домой? Совершенно немыслимо.
   Снова тупик. Надо сваливать.
   Но в динамиках гремела «Саблайм»[11], а Джейкоб разгулялся, уже не уснуть.
   Сквозь три ряда амурничавших пьяниц Джейкоб протиснулся к стойке. За час до закрытия воцарилось отчаяние, парочки лихорадочно складывались и распадались, точно в безумном человеческом «Тетрисе».
   Бармен Виктор уже наливал Джейкобу двойной бурбон. Верность, порожденная дурными привычками. Джейкоб представил собственные похороны: плачущая толпа барменов и продавцов из ночных магазинов.
   Виктор поставил перед ним выпивку и повернулся к другому клиенту.
   – Погоди! – крикнул Джейкоб, поманив его к себе. – Пару дней назад здесь была девушка, помнишь?
   Взглядом Виктор будто спрашивал: как же тебя взяли в детективы?
   – Она ушла со мной.
   Виктор рассмеялся:
   – Круг поиска не шибко сузился.
   – Она была с подругой. Обалденно красивая, не помнишь?
   – Таких сюда не пускают. – Виктор щелкнул по стакану Джейкоба: – Не горюй, еще четыре дозы, и в ком-нибудь ты ее разглядишь.
   Он поспешил к нетерпеливым клиентам.
   Джейкоб погонял виски в стакане и понял, что выпивать совсем не хочется.
   Однако он должен соответствовать званию высокофункционального алкоголика. Хочешь не хочешь, а надо.
   Джейкоб опорожнил стакан, кинул двадцатку на стойку и, развернувшись на табурете, уткнулся в чью-то грудь, большую и мягкую, как подушка.
   Его всегдашний приз буднего дня: оплывшие бока, грубое лицо, вытравленные волосы; неразборчивая и крепко поддатая.
   Девица надулась:
   – Ты расплескал мою выпивку.
   Джейкоб вздохнул и помахал Виктору.

   Он подвел девицу к ее машине, показал свою «хонду» и велел ехать следом, добавив:
   – Езжай осторожно.
   – Да кто ж меня остановит? – ухмыльнулась девица.
   В кухне Джейкоб стоял со спущенными штанами и, чувствуя, как ручка ящика впивается в голую задницу, периодически отхлебывал из бутылки, подстегивая угасавший задор.
   Оторвавшись от его промежности, девица, сидя на корточках, одарила его суровым взглядом:
   – Ты гляди там, не усни.
   – Слушаюсь, мэм.
   – Хорош нажираться, он у тебя и так уже пьяный. Погоди, писать хочу.
   Щелкнув коленками, девица встала и вышла из кухни.
   «Господи ты боже мой», – подумал Джейкоб.
   Послышалось журчание. Звучное. Девица не закрыла дверь ванной.
   – Уф, хорошо! – крикнула она.
   – Захвати презерватив, ладно? В левом нижнем ящике.
   Зашумел бачок. Уже без джинсов и в расстегнутой блузке девица вошла в кухню, шлепая презервативом о ладонь, точно сахарным пакетиком.
   – У тебя там тараканы, – сказала она.
   Джейкоб невольно сравнил ее с Маей, хотя понимал, что это несправедливо.
   Может, такая и нужна, чтоб забыться?
   Незамысловатая.
   Джейкоб сел на стул, надел презерватив и хлопнул себя по ляжке:
   – К вашим услугам.
   Неуклюже перешагнув через его колени, девица растопырилась над ним, колыша грудями перед его лицом. Она уже изготовилась усесться, но вдруг замешкалась и топнула по полу.
   – Фу! Купи «Рейд». – Девица снова топнула и тотчас вскрикнула: – Зараза!
   – Что еще?
   – Сволочь меня цапнула.
   – Какая сволочь?
   – Хрен ее знает. – Девица плюхнулась ему на колени.
   И охнула.
   Очередная ублаженная клиентка.
   Джейкоб ухватил партнершу за мясистые бедра, стал раскачивать взад-вперед и не вдруг сообразил, что девица охает явно не от восторга.
   Он поднял взгляд. Глаза у нее закатились, голова упала на грудь, изо рта тянулась нитка слюны.
   Такого еще не бывало. Джейкобу случалось вырубиться, не закончив дело, но на нем еще никто не отключался. Оскорбившись, он встряхнул подругу:
   – Эй!
   Девица повалилась на него, по телу ее пробежала судорога.
   Выругавшись, Джейкоб хотел ее поднять, но она соскользнула с его колен и грохнулась навзничь. Крепко саданувшись головой о холодильник, девица осталась лежать на полу, разбросав ноги.
   Джейкоб упал на четвереньки, готовясь оказать ей первую помощь.
   Бледная как смерть, девица испуганно заморгала:
   – Что это было?
   – У тебя надо спросить.
   Она посмотрела на свою промежность, потом на его член и лицо.
   Подхватилась и рванула из кухни.
   Следом за ней Джейкоб прошел к ванной, где она поспешно одевалась.
   – Ты как себя чувствуешь? – спросил он. – Ты же головой шандарахнулась.
   – Нормально.
   Надевая туфлю, девица задрала ногу, и Джейкоб увидел красный след на ступне.
   – У тебя аллергия, что ли?
   Девица не ответила.
   – Меня как будто насадили на нож, – помолчав, сказала она.
   – Я… – начал Джейкоб и осекся.
   Надо извиниться или… что? В таком состоянии ей нельзя за руль. Джейкоб предложил гостье остаться, но та отмахнулась и, схватив сумочку, выскочила в молочное утро.
   Обескураженный Джейкоб из окна смотрел, как она дает по газам.
   Потом оделся и на четвереньках исползал всю квартиру в поисках тараканов.
   Нигде ни единого, даже в ванной.
   Тем не менее Джейкоб завязал мусорный мешок с вафлей и отнес в контейнер во дворе.
   Потом дошел до магазина и купил средства от тараканов – распылитель и целую коробку ловушек.
   Хотя тараканья версия ничего не объясняла.
   Закатившиеся глаза. Свистящее дыхание.
   Меня как будто насадили на нож.
   Может, у нее какая-нибудь патология? Сухость. Презерватив-то выбрала со смазкой.
   Возникла забавная мысль. На иврите член – зайин.
   Так же называется седьмая буква еврейского алфавита
.
   Еще одно значение слова – оружие.
   Форма буквы напоминает клинок, булаву, топор.
   Значит, у него убойный член.
   Меч-елдак.
   Эксхерлибур.
   Не сдержавшись, Джейкоб рассмеялся.
   Дома он расставил ловушки и израсходовал весь распылитель, окутав квартиру туманом. Потом распахнул окна и пошел в душ.

Глава двенадцатая

   Нынче пятница, а он так и не ответил насчет ужина.
   – Здравствуй, абба.
   – Ты получил мое сообщение? – спросил Сэм.
   – Я в замоте. Можно в другой раз?
   Короткая пауза.
   – Конечно.
   – Извини, что раньше не сказал.
   – Делай, как тебе нужно, – сказал Сэм. – Хорошей субботы.
   – И тебе. – Джейкоб дал отбой и в адресной книжке нашел Дивию Дас.
   – Доброе утро, детектив.
   – У меня кое-что есть для вас, – сказал Джейкоб. – А у вас для меня?
   – Разумеется. Сейчас можем встретиться?
   – Скажите где.
   Дивия назвала незнакомый адрес в Калвер-Сити.
   Джейкоб обещал быть через пятнадцать минут.
   Напротив его дома был припаркован белый фургон. Вроде бы он и вчера там стоял. Джейкоб точно не помнил, поскольку был пьян и следил исключительно за тем, чтоб подруга не сковырнулась с лестницы. Похоже, уже несколько дней фургон елозил по кварталу.
   Кому-то приспичило подвесить много-много штор.
   Сквозь ветровое стекло Джейкоб заглянул внутрь.
   Инструменты, рейки, коробки с тканями.
   Никакого громилы в наушниках.
   «Не смеши людей», – сказал себе Джейкоб.
   На пути в Калвер-Сити зазвонил телефон – снова отец. Джейкоб не ответил, дав работу голосовой почте.
   По адресу, названному Дивней Дас, располагался многоквартирный дом в розовой штукатурке, фасадом выходивший на безвкусный Венис-бульвар. Под безнадежным объявлением о сдаче в аренду одно-, двух– и трехкомнатных квартир на газоне спал бездомный бродяга.
   Припарковавшись в переулке, Джейкоб выключил мотор и прослушал отцово сообщение.
   Привет, Джейкоб. Не знаю, получил ли ты мое предыдущее послание, но не хлопочи. Я справлюсь.
   То сообщение он не прослушал. Теперь пришлось.
   Джейкоб остановил запись и позвонил отцу.
   – Джейкоб? Ты получил второе сообщение?
   – Получил. Можно спросить, абба?
   – Конечно.
   – Ты вправду хотел избавить меня от мороки с халой или все это для того, чтобы я себя чувствовал виноватым?
   Сэм усмехнулся:
   – Не забивай себе голову.
   Джейкоб протер глаз.
   – Во сколько ужин?

   Беленые стены Дивия Дас воспринимала как чистый холст, пригодный для игривой мешанины цвета и текстуры. Ядовито-оранжевое покрывало оживляло ветхую софу; телевизионная тумбочка пятидесятых со стеклянной столешницей превратилась в обеденный стол. Гостиную украшали ламинированные репродукции богов и богинь: Ганеша со слоновьей головой, божественная обезьяна Хануман.
   Джейкоб хотел рассказать об исчезнувшем знаке, но Дивия безумолчно щебетала и, предложив позавтракать, поставила перед ним тарелку с печеньем и дымящуюся кружку.
   – Извольте, – сказала она. – Настоящий чай.
   Джейкоб от души прихлебнул. Крутой кипяток.
   – Черт! – выдохнул он.
   – Я как раз хотела сказать, что лучше подуть.
   – Спасибо.
   – Чистую свежую воду нужно довести до кипения. Американцы постоянно пренебрегают этим этапом, и результат удручающий.
   – Вы правы, – сказал Джейкоб. – Ожог третьей степени придает незабываемый вкус.
   – Вызвать «скорую»?
   – Обойдусь молоком.
   Дивия принесла молоко.
   – К сожалению, ничего существеннее предложить не могу.
   – И не надо. Мой самый сытный завтрак за долгое время.
   – Стоит наябедничать вашей матушке.
   – Если докричитесь, – сказал Джейкоб. – Она умерла.
   – О господи. Простите, пожалуйста.
   – Вы же не знали.
   – Нечего было распускать язык.
   – Не парьтесь. – Чтобы избавить хозяйку от неловкости, Джейкоб показал на дверцу холодильника, где магнитиками были пришпилены фото: – Вы и ваши?
   На центральном снимке Дивия обнимала пожилую женщину в красном сари.
   – Моя бабушка. А это… – Дивия кивнула на фотографию, где группа людей окружала нарядную пару, – свадьба брата.
   – Когда вы перебрались в Штаты?
   – Семь лет назад. В магистратуру.
   – Колумбийского университета.
   – Вы навели обо мне справки, детектив?
   – Только в «Гугле».
   – Тогда, конечно, вы знаете все, что вам нужно.
   На холодильнике были еще снимки, которые, видимо, не требовали пояснений: Дивия фотографировалась на фоне экзотических пейзажей за умеренно рискованными занятиями – в альпинистской сбруе, в лыжной экипировке и очках, в компании подвыпивших девушек, салютующих бокалами с «Маргаритой».
   Никаких поцелуев в будке моментального фото, никакого волосатого мужика в хирургическом костюме, ее облапившего.
   – Я не сильно обеспокоила вас своим звонком? – спросила Дивия.
   – Я уже не спал.
   – Хотела вас поймать, прежде чем убегу на весь день. Странно, конечно, зазывать вас к себе, но так лучше. Приходится осторожничать. Мой непосредственный начальник не в восторге от вашей отсеченной головы. Сейчас несколько патологоанатомов уехали на конференцию, и у нас скопилась гора трупов.
   – Что значит – не в восторге?
   – Дословно он сказал: «У меня нет времени на диковины».
   – Речь об убийстве.
   – Он пытался меня убедить, что это музейный экспонат.
   – Как и недавняя рвота?
   – Я не говорю, что это было убедительно. И умно. Но незачем тратить время на споры. Иногда он жутко упертый, особенно в зашоре.
   – Значит, вы позвали меня, чтобы извиниться? За то, что сваливаете?
   Дивия улыбнулась. В левой ноздре сверкнула золотая пуссета, которую Джейкоб прежде не замечал.
   – Боюсь, я маленько напроказила, – сказала Дивия.

   В квартире были две спальни. Сквозь приотворенную дверь первой виднелась кровать с горой вышитых подушек.
   Вторую спальню превратили в анатомическую минилабораторию. Толстая полиэтиленовая пленка поверх ковра. На складном столике медицинский лоток, на письменном столе микроскоп. Аккуратный ряд коробок с ярлычками: «скальпели», «пинцеты», «молотки». Контейнер для зараженных материалов, воздухоочиститель, упаковка с двумя тысячами нитриловых перчаток.
   Джейкоб глянул на хозяйку.
   – Выпросила, позаимствовала, украла, – пожала плечами Дивия. – Ничего особенного, в основном излишки. Собирала со студенческих времен. Протащить через таможню – тот еще подвиг, уж поверьте.
   – Приятно встретить коллегу-трудоголика.
   – Помогает скоротать время.
   «И отчасти объясняет, почему ты одна», – подумал Джейкоб. Она все больше ему нравилась.
   В нише на сетчатой полке стояли пять виниловых сумок. С розовой и зеленой, уже знакомыми по месту преступления, соседствовали оранжевая, черная и красная.
   – Прямо «Секс в большом городе», – сказал Джейкоб.
   – «Рвота». – Дивия показала на зеленую сумку. – «Отпечатки пальцев». (Черная.) «Кровь». (Красная.) «Фрагменты». (Розовая.)
   – Для чего оранжевая?
   – С ней я хожу на танцы. Мой любимый цвет. Кстати, откуда вы знаете про «Секс в большом городе»?
   – От бывшей жены.
   – А-а.
   «Может, не стоило про жену?» – подумал Джейкоб, потому что Дивия тотчас вернулась к делу:
   – Не хотелось, чтобы шеф заглядывал мне через плечо, поэтому я взяла материалы домой…
   – Какие материалы?
   – Голову. И рвоту. Они в холодильнике.
   – Напомните, чтоб у вас я и мороженое не ел.
   – Позвольте, я продолжу. От рвоты мало толку. В ней полно кислоты, чуть не разъела мне перчатку. Признаться, я так и не выяснила, чем запечатана шея. На коже нет волдырей и ожогов, сопутствующих высокотемпературной обработке. Возможно, тканевой клей – в больницах его используют для заживления ран.
   – То есть человек в этом разбирается и имеет доступ к медицинским препаратам.
   – Вероятно. Хотя трансглутаминазу[13] можно заказать по интернету. Ее используют повара. Называют мясным клеем.
   – Свихнувшийся врач либо чокнутый шеф-повар.
   – Либо ни тот ни другой. Однако это не самое интересное. С образцом головной ткани я прокралась в экспертную лабораторию, выделила ДНК и пробила по базе данных. Особых надежд не питала, но делать так делать. Вам повезло, детектив. Надеюсь, вы слышали об Упыре?
   Еще бы он не слышал.
   – Что ж, вы его заполучили. Вернее, его голову. Точнее, я заполучила. В свой холодильник.
   Дивия присела в книксене перед опешившим Джейкобом:
   – Вуаля.

Земля Нод

   – Тебе их не найти.
   – Конечно – если сидеть сиднем.
   Ева бормочет себе под нос.
   – Наше место здесь. – Адам обводит рукой долину. – Нельзя уходить. Познание скрытого от тебя есть зло. Хуже нет греха.
   – Думаешь? – спрашивает Ашам. – Могу назвать еще парочку грехов.
   – Отец прав, – говорит Яффа. – Останься.
   Ашам смотрит на убитую горем сестру. Золотистые волосы теперь как пакля, лицо в сизых прожилках. Она не желает снять вдовий наряд, не хочет работать, лишь день-деньской сидит на грязном полу и вяло ковыряет ладони.
   Когда Каин и Нава бежали, бремя забот обрушилось на Ашам: натаскать воды, собрать хворост, раздобыть и сготовить пищу. Стиснув зубы, она работает, а Яффа знай себе голосит.
   Где мой возлюбленный?
   Кто отмстит за него?
   Хочется ее встряхнуть.
   Возлюбленный твой сгинул.
   Отмщение на тебе.
   Только надо прекратить вой.
   Встать и действовать.
   – Ты же не знаешь, каково на чужбине, – говорит Ашам сестре.
   – В том-то и дело, – встревает Адам. – А если найдешь их? Скольких еще мне терять?
   – Этого требует справедливость.
   – Справедливость воздает Господь, не ты.
   – Скажи это своему мертвому сыну.
   Адам отвешивает ей пощечину.
   В тишине Евино бормотанье – как вопль.
   – Не уходи, – говорит Яффа. – Я не желаю ему зла.
   – Что ж ты за упрямица? – вздыхает Адам. – Если уж прощает она, чего ты-то упорствуешь?
   Вспомнив крик бесплотной души, Ашам отвечает:
   – Ее там не было.

   Поклажа ее мала. Запасные сандалии; шерстяная накидка и еще одна из кудели; фляжка; смертоубийственный камень.
   Всё смастерил рукастый Каин.
   Он сам снарядил ее в погоню.
   Беглецам не обойтись без питьевой воды, и оттого, покинув родной уголок под сенью горы Раздумья, Ашам идет вверх по реке. На следующее утро добирается до крутой излучины – последнего рубежа их края. Дальше, сказал отец, запретная земля, о которой нельзя даже помыслить.
   Ашам вспоминает далекий день, когда вместе с Каином смотрела на противоположный берег.
   Как можно запретить думать?
   Каин воспользуется суеверием.
   На его месте она бы так и сделала.
   Ашам переходит реку вброд.
   Долина петляет, сужается и расстилается вновь. Обломанные лозы в потеках засохшего сока указывают дорогу, черные пятна кострищ – вехи пути беглецов. За спиной гора Раздумья испускает струйки дыма, съеживается, исчезает за горизонтом. Растительность впадает в буйство. Добрый лик земли становится равнодушным, а потом враждебно хмурится. Даже чрезмерно яркие полевые цветы выглядят зловеще. Странные звери смотрят в упор, безбоязненно. От далеких криков перехватывает дыхание. Дочиста обглоданные скелеты заставляют прибавить шагу.
   В детстве Ашам пугали родительские рассказы о страшной судьбе всякого, кто забредет слишком далеко. Там невообразимая стужа и огненные реки – живьем опалишься, а кости твои обглодают дикие звери. В хватке кошмара она жалась к дрожавшей Яффе, и обе от страха плакали.
   Утешал их Каин с его сердитой логикой.
   Откуда им знать, если они там никогда не были?
   Господь поведал.
   Вы его слышали?
   Нет, но…
   Вас просто запугивают.
   И я боюсь.
   Чего? Зверей, огня или стужи?
   Всего вместе.
   Ладно. Давай по очереди. Во-первых, огонь и стужа опасны не только тебе, но зверям. Огонь и стужа ненавидят друг друга. Значит, в худшем случае тебе достанется что-нибудь одно, а не все разом. Говоришь, косточки обглодают? Да и плевать. Ты уже замерзла. Или сгорела. То есть ты мертвая и ничего не чувствуешь.
   На этом аргументе Яффа зажимала руками уши и умоляла перестать. Ашам неудержимо хихикала.
   Допустим, предки не врут, продолжал Каин. Хотя они врут. Но – допустим. Ты в безопасности, пока ты дома. Так они говорят? Ага. Ну вот. Не о чем беспокоиться. Всё, спите и хорош лягаться.
   Он так долго был для нее кладезем ума, и оттого еще труднее понять его злодеяние. Часу не проходит, чтобы не вспомнилось его опухшее бездумное лицо.
   Теперь он – кладезь кошмаров.
   Гнев – плод, от которого куснешь, а он только больше. Гнев утоляет ее голод. Он – неумолчный барабанщик. Его ритм помогает идти, когда нет уже сил. Долгое восхождение к жертвеннику; всякий шаг священен. Она принесет брата в жертву небесам, спасет его, искупит его вину Акт милосердия и справедливости равно.

   На двадцать шестой день она выходит из леса и видит невообразимую гору – вершина теряется в облаках.
   Ашам плачет.
   Потому что ужасно устала, а еще предстоит подъем.
   Потому что даже не знала, что существует такая красота.
   Река, потихоньку набиравшая силу, стала вдвое шире. С ревом вода бежит по горному склону, точит камни и, срываясь с уступов, взлетает пеленой брызг. В начале восхождения Ашам насквозь мокрая, зубы ее клацают. Сырость и скудеющая растительность заставляют помучиться с костром.
   Судя по следам, Каин и Нава тоже с этим столкнулись.
   На тридцатый день Ашам опускается на колени перед обугленными останками деревянного мула и всхлипывает, глядя на чудесное изобретение, ставшее головешками.
   Каин мудро растянул запас на четыре дня – ей не досталось и щепочки.
   Завернувшись в накидку, Ашам продолжает путь. От буйной растительности долины – ни следа. Ни деревца, ни клочка мягкой земли, лишь камни, на которых то и дело оступаешься, и валуны, из-за которых внезапно выскакивает злобный ветер, грозящий сдуть в пропасть.
   Невообразимо холодно.
   Наверное, все-таки родители говорили правду.
   На жесткой земле никаких следов, взор все чаще упирается в непроглядную ширь серого камня. Ашам ставит себя на место Каина: куда бы он пошел?
   И тогда вдруг пред нею сияет тропа.
   И тропа неизменно приводит к черному пятну кострища под кургузым обломанным кустом – самому логичному привалу в сем нелогичном краю.
   Ашам видит путь, потому что Каин-то не соврал.
   Они с ним и впрямь очень похожи.

   На тридцать третий день земля становится ослепительно белой.
   Ашам ладошкой зачерпывает белизну и изумленно ахает: белизна тает.
   Никакие слова не опишут сияние земли.
   Ашам лижет ладонь.
   Вода.
   Река покрывается коркой, а вскоре и вовсе исчезает. Значит, здесь ее исток – его уверенно предрекал Каин, а отец отвергал как нечто совершенно невозможное.
   Ашам не ела два дня. Она набивает рот белизной, холодящей горло, и продолжает путь.
   Она жадно глотает воздух, но не может надышаться. Кружится голова, изо рта вырываются серебристые облачка. Сквозь звездную ночь Ашам карабкается вверх, боясь остановиться и заснуть.
   На рассвете она видит ярко-красное пятно, расцветившее унылый пейзаж. Что это? Антам приближается, но мозг не желает воспринять кошмарное зрелище.
   Мул. Настоящий. Без головы и хвоста. Туша освежевана и разделана.
   Убой. Рукотворный.
   Изголодавшаяся Ашам падает на колени и камнем срезает смерзшиеся ошметки.
   Неизведанный вкус мяса. Будто жуешь собственный язык.
   Ашам давится, но жадно глотает. Сытость вновь распаляет гнев.
   На подбрюшье мула остался рваный кусок шкуры. Ашам его отдирает и отогревает, прижав к груди. Потом разрезает надвое и половинками обматывает онемевшие ступни. Другим куском шкуры, оставшимся на холке, укрывает шею и плечи.
   Потом отламывает ребра и унизывает их мясными ошметками.
   Мул безропотно трудился на полях. И по-прежнему их кормит.
   На похороны бесполезных останков уходит полдня.

   На тридцать шестой день Ашам достигает перевала.
   Вершина окутана облаками, но в сизо-белой пелене виднеется проход к свету. Антам ковыляет по благодатно ровной земле. За белыми стенами что-то глухо гудит, трещит и скрежещет, Ашам спешит к свету, звуки громче, она бежит, но от них не скрыться, и воздух содрогается, а гора возмущенно ревет.

   Ашам очнулась. Темно.
   Последнее, что помнится, – обрушившаяся белизна и всепоглощающий холод.
   Во рту сухо. Ашам сбрасывает одеяло, и тотчас от ледяного воздуха замерзают слезы в глазах. Ашам покаянно шарит вокруг себя – где одеяло? Если не найдется, она умрет. Нету. Но чья-то рука касается ее плеча, до подбородка укрывает одеялом, чей-то голос велит спать. Она покоряется.

   Пробуждение. Голова ясная. Пещера, где лежит Ашам, заполнена холодным пульсирующим светом. Костра нет. Свет исходит от стен в блестящей слизи.
   Высокий, как дерево, худой, как тростник, над Ашам склоняется человек в сияющих белых одеждах.
   – Ты голодна, – говорит он, протягивая дымящуюся чашу.
   Ашам подносит ее к губам и поперхивается: приготовилась к горячему, но похлебка из воды и злаков обжигающе холодна. Голод дает себя знать, и Ашам, распробовав угощение, уже не может остановиться и в один присест заглатывает пищу. Похлебка соленая, густая и сытная. Ашам вытряхивает в рот последние капли и облизывает края чаши.
   – Еще? – спрашивает человек.
   Ашам кивает и получает добавку из сияющего сосуда. Вторую порцию она смакует. Ашам преисполнена благодарности. И растерянна, и насторожена. До сих пор она видела только родных. Не было и намека, что на свете существует кто-то еще.
   – Ты была в жару, когда я выкопал тебя из-под снега, – говорит человек.
   – Из-под чего?
   Человек усмехается.
   – Меня зовут Михаил. Это мое жилище. Оставайся, пока не окрепнешь. Потом я провожу тебя в долину.
   Ашам застывает, не донеся чашу до рта.
   – Мне туда не надо.
   Блики скачут по лицу Михаила, не давая толком его рассмотреть. То оно гладко и молодо, то словно древний камень.
   – Мой путь через гору, – говорит Ашам.
   – Твой брат далеко, – отвечает Михаил. – Разумнее вернуться домой.
   – Ты его видел.
   Михаил кивает.
   – Где он? Нава с ним?
   – Еще не поздно вернуться. Ты получишь нового брата.
   – Новый не нужен.
   – Такова воля Господа.
   – Возможно, – говорит Ашам. – Но не моя.

   Семь дней Михаил ее выхаживает, а на восьмой велит встать. Дает ей воду, сушеные плоды, орехи и чистую одежду. А еще цветастый мех, мягкий и прочный, легкий и теплый. Ашам никогда не видела зверя с таким мехом, но уже привыкает к тому, что мир значительно шире ее опыта. Она ничего не знает.
   Михаил благословляет ее именем Господа.
   – Идем, – говорит он.
   Оказывается, пещера очень глубока. Они идут тоннелями, перешагивая через замерзшие лужицы. Становится теплее. Впереди возникает пятнышко света. Михаил останавливается. Его лицо без возраста будто состарено печалью. Ашам видит его словно впервые.
   – Зло притаилось за дверью, – говорит Михаил. – Если не справишься с ним, оно всю жизнь будет тебя подстерегать.
   Привыкшая к сумраку Ашам щурится от солнца. Воздух прохладен, сух и запашист. Ашам медленно отрывает взгляд от земли, припорошенной снегом. Ровный белый склон становится рыжеватым и каменистым; на шипастых растениях шевелятся букашки; край равнины в пожухлой траве, а вот и равнина – огромная, бурая, плоская, потрескавшаяся, она курится под блеклым небом, бескрайним, как само зло.

Глава тринадцатая

   Криминальные телешоу смаковали жуткие детали «глухаря» более чем двадцатилетней давности: девять одиноких женщин изнасилованы, подвергнуты пыткам, искромсаны.
   Время от времени какой-нибудь досужий журналист выкапывал дело и сообщал об отсутствии подвижек.
   Когда произошли убийства, Джейкобу было лет восемь-девять, и он помнил парализованный город. Двери на два замка, по магазинам не шастать, охранники, встречи-проводы, нежданные каникулы.
   Другие пацаны вряд ли заметили.
   Но он, внимательный к непредсказуемому миру, заметил.
   – Вы что-то расстроились, – сказала Дивия Дас.
   – Да нет, я просто… обалдел.
   – Как и я.
   – Вы абсолютно уверены, что это он?
   – Совпадение по всем семи из девяти эпизодов, в которых были получены образцы ДНК. Заметьте, не чьи-то, а именно преступника. Сперма из вагин жертв, в одном случае кровь, не принадлежащая жертве, – видимо, в суматохе убийца поранился. Но в базе его нет, так что вопросов не меньше, чем ответов. И мы не знаем, кто и за что его убил.
   – На это у меня есть ответ, – сказал Джейкоб. – Справедливость.
   Дивия Дас кивнула.
   Новость застигла врасплох, и только сейчас Джейкоб сообразил, как быстро получены результаты. Насколько он знал, морока с ДНК-анализами занимает не меньше двух недель. Он поинтересовался, как же Дивия исхитрилась, и та пожала плечами:
   – Высокопоставленные друзья.
   – Особые друзья в особых местах, – сказал Джейкоб.
   Дивия улыбнулась:
   – Вы хотели что-то мне рассказать?
   – Да.
   Джейкоб поведал о визите в дом и показал фото столешниц без единого пятнышка.
   – Может, причина в вашем составе…
   Дивия молча разглядывала кадры.
   – Вы промокнули знак.
   Она кивнула.
   – Ну и?
   – Я проверила, нет ли едких реагентов. Как выяснилось, обыкновенный прожиг. Прибора для выжигания хватило бы.
   Джейкоб так и думал.
   – Но тогда остался бы след, – сказал он.
   Глядя на фото, Дивия задумчиво поджала губы:
   – Его можно зашкурить.
   – Нет, не похоже. Вот, гляньте. – Джейкоб взял у нее камеру и отыскал ракурс вдоль столешницы. – Было бы заметно углубление в поверхности. А здесь ничего.
   – Могли зашкурить всю плоскость.
   Такая мысль его не посещала. И вот почему: это нелепица.
   Как, впрочем, и предположение, будто кто-то заменил все столешницы.
   – Возможно, – сказал Джейкоб. – Есть другие версии?
   Пауза.
   – Толковых нет, – сказала Дивия.
   – Может, стоит опросить подрядчиков.
   Дивия вежливо улыбнулась.
   – Так или иначе, в доме кто-то побывал. Я искал отпечатки пальцев – ни черта. Хотя мог что-то проглядеть.
   – Если хотите, я съезжу.
   – Вас не затруднит?
   Дивия покачала головой.
   – Спасибо, – сказал Джейкоб. – Будьте осторожны.
   – Буду.
   – Могу вас сопроводить.
   – Совсем не обязательно. – Улыбка Дивии погасла.
   Пора уходить, понял Джейкоб. И тем более пал духом, поймав себя на желании коснуться ее, попросить о встрече, сказать, что ему хочется больше узнать о женщине с фотографий на холодильнике. Джейкоб себя одернул, вспомнив, как закатились глаза обеспамятевшей девицы из бара.
   – Если вдруг возникнут идеи… – начал он.
   Дивия кивнула:
   – Я вас извещу.

   По пути домой Джейкоб заехал в кошерную бакалею Жика. Взяв талончик, занял очередь в толпе домохозяек и их полномочных представителей. После встречи с Дивней Дас он жалел, что согласился на ужин с отцом. Потерянный вечер. А надо отрабатывать версии.
   Может, завезти халу и слинять? Нет, нельзя так со стариком.
   Ясно, что он ответит.
   Конечно. Не бери в голову.
   Но в том-то и дело: отец из кожи вон лезет, чтобы Джейкоб не угрызался. Джейкоб сам себя накручивает. Видно, так и не стал по-настоящему взрослым.
   Продавщица выкрикнула его номер, приняла заказ и вручила теплый пакет. Пока Джейкоб ехал домой, «хонда» пропиталась душистым хлебным ароматом, и он решил, что отработка версий подождет.
   Жертва была изрядной сволочью, безнаказанно совершившей девять убийств.
   Теперь ее грохнули. Ну и нечего гнать лошадей.
   Кинув пакет с халой на письменный стол, Джейкоб задумался.
   По его прикидкам, мистеру Черепу было от тридцати до сорока пяти. Однако убийства происходили в конце восьмидесятых – то есть вероятнее верхний возрастной предел. Выходит, слегка просчитался. Бывает. В краю Лицевых Подтяжек и Ботокса первое впечатление всегда обманчиво, точнее всего возраст определяется по рукам. Они не лгут.
   Хорошо бы имелись руки.
   Хорошо бы имелось тело.
   Сколько бы лет ему ни натикало, мистер Череп давненько не колобродил.
   Видимо, не все согласны с тем, что отсрочка правосудия означает его отсутствие.
   Кто-то знал тайну Упыря и покарал его, не дожидаясь, пока закон раскачается.
   Цедек.
   Неожиданная, даже противоречивая смесь понятий. В английском «справедливость» и «милосердие» противоположны. Справедливость подразумевает букву закона, поиск абсолютной истины, неизбежность наказания.
   Милосердие умеряет и смягчает справедливость, вводит переменную сострадания.
   Убийство убийцы может считаться актом справедливости и актом милосердия.
   Справедливость к жертвам. Их близким.
   Милосердие к потенциальным жертвам.
   Даже милосердие к самому мистеру Черепу – избавление от дальнейших злодеяний.
   На иврите эти два слова разнятся женским суффиксом – буквой «хей», обозначающей имя Бога.
   Пожалуй, цдака — этакая женская форма справедливости.
   Вспомнился «Венецианский купец» и речь Порции в суде. Женщина в мужском наряде призывает к милосердию.
   От слова цедек происходит и цадик — праведник, который творит добро, зачастую тайно, не ожидая признания и награды.
   Творец справедливости; творец милосердия.
   Не так ли видел себя убийца мистера Черепа?
   Или видела?
   Почему нет? Хэмметт сказал, звонила женщина.
   Джейкоб проверил электронную почту – не откликнулась ли диспетчерская 911. Нет, лишь куча спама. Начал было писать отчет Маллику, но потом стер черновик. Сам еще не понял, что у него есть.
   Запрос в архиве «Таймс» об Упыре выдал семьсот совпадений. Джейкоб сузил поиск временными рамками. Может, у кого-нибудь из жертв явно еврейская фамилия.
   Хелен Джирард, 29 лет.
   Кэти Уэнзер, 36 лет.
   Криста Нокс, 32 года.
   Все молоды, любимы, красивы; каждая – первая в геометрической прогрессии рухнувших жизней. Уэнзер – блондинка, врач-массажист, работала на дому. Джирард и Нокс – брюнетки, у них остались опечаленные любовники и убитые горем родители.
   Патриша Холт, 34 года.
   Лора Лессер, 31 год.
   Дженет Стайн, 29 лет.
   Парад счастливых лиц подрывал желание искать убийцу Упыря.
   Джейкоб пометил Лессер и Стайн.
   Инес Дельгадо, 39 лет.
   Кэтрин Энн Клейтон, 32 года.
   Шерри Левек, 31 год.
   Напрашивается удобный вариант еврейской жертвы и еврейского мстителя. Но сами по себе имена ни о чем не говорят. Бывают евреи с нееврейскими именами, и наоборот. Бывают смешанные семьи. Бывают друзья. Бывает, кто-нибудь случайно столкнется с делом, заинтересуется и потом невольно с головой влезет. С копами такое сплошь и рядом.
   Однако надо найти зацепку.
   Джейкоб почитал о Лоре Лессер. Медсестра в доме престарелых. Миловидная, как все ее подруги по несчастью.
   Дженет Стайн держала в Уэствуде книжную лавку. Панихида прошла на кладбище Бет-Шалом.
   Там же похоронена и его мать.
   Одна бесспорная жертва-еврейка.
   Вновь полистав архивы, Джейкоб натолкнулся на статью девяносто восьмого года – очередную вспышку интереса к событиям десятилетней давности. Эстафету принял детектив Филип Людвиг, поклявшийся перепроверить все версии и задействовать любые ресурсы, включая новую фэбээровскую базу данных ДНК.
   Через пять лет оптимизм его поугас.
   Надеюсь, преступник, кем бы он ни был, уже мертв и не станет причиной новых трагедий.
   Есть ли у родственников жертв надежда на катарсис?
   Не понимаю смысла вопроса.
   В статье говорилось, что в конце года Людвиг выйдет на пенсию. Чем займетесь на досуге? – поинтересовался репортер.
   Придумаю себе хобби.
   В ответах детектива читалась виноватая досада, и Джейкоб готов был спорить на сотню баксов, что «хобби» Людвига – торчать дома и казниться.
   Выяснилось, что живет он в Сан-Диего. Слишком далеко, к ужину не обернуться. Джейкоб оставил короткое сообщение на голосовой почте.
   Он хотел разыскать координаты родственников жертв, но потом решил, что лучше сначала переговорить с Людвигом. Значит, на сегодня все.

Глава четырнадцатая

   У застройщиков, добравшихся до океана, иссяк запас площадей, и тогда они, учуяв конъюнктуру, повернули обратно – реанимировать бизнес на материке. Возводя «зеленые» высотки с фитнес-клубами и подземными парковками, деляги пытались заманить покупателей обещаниями ночных развлечений, которые, мол, вскоре здесь расцветут. На взгляд Джейкоба, они сами себя дурачили. Настоящих толстосумов всегда тянуло на запад. Не имевший центра Лос-Анджелес – вечный конгломерат семидесяти двух предместий в поисках города.
   Но даже самые рьяные прожектеры держались подальше от района Бойл-Хайтс: число убийств – едва ли не высочайшее в городе. На мосту Олимпик-бульвара Джейкоб увидел открытую торговлю наркотиками и наглые ухмылки парней, поигрывавших пистолетами.
   Название Мемориального парка Бет-Шалом говорило о местоположении еврейской общины, давно покинутой обитателями. Вообще-то, между шоссейными развязками вклинились три кладбища: «Сад покоя», «Гора Кармель» и «Дом Израилев». Новые захоронения проводились лишь на первом, два других были заполнены еще в семидесятые.
   На входе в «Сад покоя» Джейкоб увидел вырезанную на воротном столбе надпись «Основано в 1883 г.» и подумал, сколько же еще места здесь осталось.
   Покойники накапливались неумолимо, точно долги.
   Говорливость смотрителя выдавала в нем кладбищенского новичка. Он записал номера захоронений Дженет Стайн и Вины Лев, примерно отметив их на плане.
   – Чья?
   – Ну этого, из «Трех придурков». – Смотритель пометил участок под названием «Сад Иосифа».
   – Спасибо, – сказал Джейкоб. – Буду иметь в виду.
   И зашагал по лужайкам к Залу памяти. День выдался душный, рубашка липла к спине.
   Витражное окно испятнало мозаичный пол розовыми и багровыми бликами. В колумбарии не было кондиционера (здешним обитателям он не требовался), и увядшие цветы в стаканах добавили красок, усыпав пол лепестками.
   Джейкоб нашел ее в середине прохода.
   Дженет Рут Стайн
   17 ноября 1968 – 5 июля 1988
   Любимая дочь и сестра
   Смерть, не кичись
   Цитата из Донна[16] заинтриговала. Обычно видишь что-нибудь библейское. Впрочем, стихотворная строчка вполне уместна для поклонницы литературы, в ком Джейкоб вновь почувствовал родственную душу. Перед визитом сюда он справился о бывшей книжной лавке Дженет Стайн. Как многие несетевые магазинчики, лавка почила. Джейкоб попытался мысленно передать Дженет, что человек, оборвавший ее молодую жизнь, кончил скверно. Обругал себя никчемной бестолочью.

   Оттягивая время, он решил навестить Кудрявого.
   Знаки, высеченные на надгробиях в «Саду Иосифа», извещали о профессии или общественном положении усопшего. Воздетые в благословении руки – коэн. Вода, льющаяся из чаши, – левит[17]. Юристам достались весы, врачам – кадуцей. Малочисленным киномагнатам – пленочные кинокамеры. Пальмы замерли в вечном экстазе. Похоже, здешних покойников давно не навещали – никто не оставил камешков на надгробиях.
   Одного Кудрявого не обошли вниманием. На его могиле кто-то камушками выложил
   ГЫК
   ГЫК
   ГЫК
   Джейкоб рассмеялся, положил камешек на надгробие и пошел дальше.
   Точно корабль, угодивший в вялый водоворот, он бродил вокруг участка с могилой Вины. «Сад Эсфири» был относительно нов, и надгробия посовременнее: из отросшей травы поднимались черные гранитные плиты. Издали участок напоминал вспаханное поле. Джейкоб читал надписи, клал камушки на забытые могилы. Солнце палило, а он не сообразил захватить шляпу и воду. Половина третьего. Еще можно проскочить до пробок, если выехать прямо сейчас. Останется время на душ и дорогу к отцу. В самом деле, лучше приехать сюда в другой раз, когда сможет побыть подольше.
   Бесконечно увиливать не вышло. Он уже дошел до нужного ряда. Вот, девятая могила.

   
   Любимая жена и мать
   Бина Райх Лев
   24 мая 1951 – 11 июля 2000
   

   Джейкоб даже не помнил, когда последний раз навещал мать. Отец приезжал регулярно – в годовщину смерти, конечно, и накануне больших праздников. Найджел его привозил и помогал добраться до могилы.
   Сыновний долг. Сэм никогда не просил.
   Джейкоб сам не вызывался.
   Непритязательное надгробие – странно для той, кто мог себя выразить лишь через свое искусство; нелегкое сосуществование набожности и крайней независимости, асимметрии и порядка.
   В ее работах виделся человек, прекрасный своей противоречивостью.
   В ней самой читалась тайна.
   Матери его одноклассников возили ребячьи оравы на футбольные матчи и, не жалея маргарина, хлопотали над пятничными ужинами из жирного мяса с картошкой. А Бина Лев, даже в лучшие свои дни рассеянная и замкнутая, вполне могла отправить сына в школу в разных ботинках и с пустой коробкой для завтрака.
   Вот только лучшие дни бывали нечасто.
   А он с детства был сообразителен – на редкость. Понимал причины и следствия. Соображал, что означают пустоты в фотоальбоме. Первый раз мать очутилась в больнице, когда он только начал ходить.
   Когда случались приступы тяжелой депрессии, Бина просто не обращала внимания на сына. А вот ее мания была террористом, бравшим семью в заложники. Мать бранилась с голосами. Ломала вещи. Целыми днями без сна и еды торчала в гараже, бессчетно ваяя новую утварь. Потом наконец выходила и заваливалась спать, ничего не объясняя ни мужу, ни тем более сыну.
   Позже он понял, что мать пыталась уберечь его от лавины своего безумия. Но тогда казалось, будто он смотрит на неприступную скалу, не желавшую объяснять свое разрушение.
   Все это длилось долго. И безжалостно.
   Единственное утешение – он не видел финала.
   В начале выпускного года школьный раввин сказал, что перед поступлением в колледж было бы полезно поучиться в иешиве[18]. Одни сразу отказались, другие раздумывали, третьи, вроде Джейкоба, моментально упаковали чемоданы.
   Не терпелось уехать подальше.
   Из Иерусалима он звонил примерно раз в полтора месяца и сквозь шорохи таксофона слышал голос отца, полнившийся отчаянием.
   Я за нее тревожусь.
   Восемнадцатилетний Джейкоб, одуревший от свободы, закипал праведным негодованием. Их разделяли восемь тысяч миль.
   И чего ты от меня хочешь?
   Колледж снабдил целой обоймой отговорок, чтобы не ехать домой. В День благодарения новоиспеченная подружка пригласила его на праздничный обед. Потом решила угостить его настоящим Рождеством в своем доме на Кейп-Коде. Незадолго до весенних каникул девица переметнулась к хоккеисту, и деньги, отложенные на билет домой, он истратил на поездку в Майами. Компанию составили соседи по комнате, тоже получившие отлуп от подруг.
   Она о тебе спрашивает.
   Раньше чего-то не спрашивала.
   Ну пусть еще поспрашивает.
   В то лето он остался в Кембридже – работал ассистентом профессора английского языка, надеясь заполучить его в научные руководители. Выпросил себе ставку и комнату в кампусе, где молчком стоял телефон. Однажды он зазвонил.

   Официально иудаизм отвергал самоубийство, обрекавшее душу на вечные скитания, и запрещал близким скорбеть по грешнику. Но есть лазейка, сказал ребе.
   Если покойный был душевнобольным – так сказать, узником хвори, – он не в ответе за свои действия.
   Вина как нельзя лучше соответствовала характеристике. Но его бесило, что для скорби нужна лазейка. Позже он приводил это как яркий пример того, что оттолкнуло его от религии.
   Из-за одного дурака нельзя всё отшвыривать, сказал Сэм.
   Но в том-то и дело, что дураков было много. Все бабушки и дедушки умерли еще до рождения Джейкоба, и первый личный опыт убедил его, что он больше никогда не повторит траурную процедуру. Окаменелое лицемерие, изображение чувств. Рви одежды. Сиди на полу. Не мойся. Не брейся. Только молись, молись, молись.
   Так мне легче, сказал Сэм.
   Это не по-людски, ответил Джейкоб.
   Семь дней они вдвоем сидели в пыльной гостиной, а череда чужаков фальшиво сочувствовала.
   Она в лучшем мире.
   Она желает вам счастья.
   Да утешит Господь вас и всех скорбящих Сиона и Иерусалима.
   Они с отцом кивали и улыбались, благодарили засранцев за мудрость.
   Вернувшись в Бостон, Джейкоб методично удалил соболезнования, которыми была забита голосовая почта. Тогда он еще не знал, что на долгие годы вырабатывает привычку легко избавляться от привязанностей.
   «Вторник, 11 июля», – сказала голосовая почта.
   Тот день. Наверное, отец – позвонил, сказал такое, чего неохота снова слушать. Джейкоб собрался удалить сообщение, как вдруг услышал голос. Не Сэма.
   Бины.
   «Джейкоб, – сказала она. – Прости меня».
   Неизвестно, что было больнее: что не удосужился ответить или что в первый и последний раз она просила у него прощения.
   Он стер запись.

   – Мы закрываемся, сэр.
   Джейкоб встал, отряхнул травинки с коленей и бросил прощальный взгляд на надгробие.
   Большой черный жук выбежал на середину гранитной плиты и замер.
   Нахмурившись, Джейкоб его шугнул.
   Жук метнулся в сторону и бочком перебежал в правый верхний угол.
   Другое освещение, иной ракурс, а Джейкоб – отнюдь не энтомолог.
   Но похоже, это тот самый жук из злополучного дома.
   Забрался в машину, что ли?
   И прикатил к нему домой?
   У тебя там тараканы.
   За свою жизнь Джейкоб повидал немало паразитов. Но этот жук куда больше всякого таракана. Хотя пьяной бабе не до сравнений.
   – Сэр, вы слышите?
   Джейкоб медленно протянул руку к жуку – удерет?
   Жук выжидал.
   Джейкоб положил руку на плиту – жук перебрался ему на пальцы.
   Джейкоб поднял руку и рассмотрел его.
   Выпученные бутылочно-зеленые глазки тоже его разглядывали.
   Зловещий шип украшал сердцевидную голову; зазубренные челюсти выдавались вперед. Вспомнив красный след на ноге девицы, Джейкоб чуть не стряхнул жука. Но челюсти открылись и мягко сомкнулись – без всякой угрозы. Джейкоб выудил из кармана мобильник и сфотографировал жука. Тот охотно позировал – приподнялся, демонстрируя глянцевое брюшко и бесчисленные сучащие лапки.
   Раздался голос смотрителя:
   – Сэр, прошу вас.
   Жук раздвинул панцирь на спинке и, выпустив прозрачные крылышки, улетел.
   – Извините, – сказал Джейкоб.
   Зашагали к воротам.
   – Я думал, вы давно ушли, – сказал смотритель. – Хотел запирать. Вот уж было б весело. Мы откроемся только в воскресенье.
   – Смотря что считать весельем, – ответил Джейкоб.
   Сторож недоуменно покосился.
   – Хороших выходных, – сказал Джейкоб.

Глава пятнадцатая

   Видит бог, должность была не хлопотная. Обязанности Сэма ограничивались запоминанием списка телефонов. Получив жалобу на неисправный бачок или забарахливший кондиционер, он отвечал: «Сию секунду» – и, дав отбой, тотчас набирал соответствующего умельца.
   Однако Эйб не преминул все так оформить, что проживание Сэма выглядело не милостыней, а работой, платил номинальное жалованье и отказывался взимать квартплату, уверяя, что она удержана из причитавшейся суммы.
   Перед входом в крохотное жилье был типовой бетонированный дворик с парой почерневших пластиковых кресел и столь же неприглядным общепитовским столом. Терракотовая кадка с бесплодной землей пустовала. Задержавшись в этом великолепии, Джейкоб отключил звонок мобильника и достал из кармана замшевую кипу. Задубевший головной убор обрел форму пирожка, поскольку хранился на дне комодного ящика вдвое сложенным. Безуспешно попытавшись разгладить кипу на колене, Джейкоб ее надел и зашпилил. На голове чувствовалось что-то инородное. Наверное, он смахивал на хохлатого попугая.
   Сэм не спешил ответить на стук. Забеспокоившись, Джейкоб постучал вновь.
   – Иду, иду… (Дверь отворилась.) Доброй субботы.
   Отец. Мешковатый серый костюм, белая сорочка, черные мокасины. Огромные солнечные очки с красными стеклами. Перекошенный галстук – узкий конец выглядывал из-под широкого. Ужасно хотелось поправить.
   – Извини, что опоздал. Застрял в центре, пробки чудовищные.
   – Ничего. Я только что из шула. Входи.
   Джейкоб осторожно прошел в гостиную. В башнях из картонных коробок – две в ширину, четыре в высоту – хранилась разнородная библиотека: традиционные еврейские тексты и бесчисленные работы по физике, философии, филологии, астрономии и математике. А еще книги, неортодоксальность которых Джейкоб оценил лишь недавно: классики суфизма и буддизма, христианские мистики и гностики. В третьем классе он шокировал учителя, притащив в школу для доклада «Тибетскую книгу мертвых». Директор ребе Бухбиндер вызвал отца.
   Глаза, читавшие подобный вздор, должны ослепнуть.
   По дороге домой Джейкоб скорчился на пассажирском сиденье, предвидя взбучку. На светофоре Сэм остановился и взял его за руку.
   Не всякий ребе достоин своего звания.
   Но он сказал…
   Я знаю, что он сказал. Он дурак.
   В девять лет подобное откровение шокирует.
   Зажегся зеленый. Сэм дал газу.
   Нельзя бояться идей, сказал он. Следуй за доводом, куда бы он ни привел.
   Лишь через десять лет Джейкоб понял, что отец цитировал Сократа.
   Но похоже, чаша весов склонилась в пользу Бухбиндера, ибо Сэм и впрямь стал слепнуть. Началось это вскоре после школьного инцидента. Мутное пятнышко перед глазами постепенно разрасталось, поглощая цвета и очертания. В тусклом освещении Сэм видел лучше и потому завел привычку всегда носить солнечные очки, в гостиной задергивать шторы и пользоваться маломощными лампочками. Только он, ведомый мысленной лоцией, мог уверенно курсировать по своей библиотеке. Зрение вроде бы стабилизировалось, но угроза слепоты сохранялась – болезнь признали хронической, неизлечимой и, что самое приятное, наследственной.
   С возрастом Джейкоба ожидал богатый выбор.
   Безумие?
   Слепота?
   Зачем выбирать, если можно заполучить всё?
   – Надеюсь, тебя проводили домой, – сказал Джейкоб.
   Сэм дернул плечом.
   – Ты сам добрался?
   – Со мной все хорошо.
   – Пап, это небезопасно.
   – Ладно, сяду за руль, – невинно сказал Сэм.
   – Очень смешно. Пусть Найджел тебя возит.
   – Ему и так дел хватает.
   Пакет с халой Джейкоб положил на стол под белой клеенкой, сервированный на двоих: бутылка вина, кривые вилки. Принюхиваясь, заглянул в кухню. Иногда отец путал краны на плите.
   Горелым не пахло.
   Не пахло вообще ничем.
   – Абба, ты еду поставил разогреться?
   – Конечно.
   Джейкоб открыл духовку. Обернутые фольгой сковородки на холодных противнях.
   – А газ-то включил?
   Молчание.
   – И на старуху бывает проруха, – сказал Сэм.

   Начали с «Шалом Алейхем» – гимна в честь ангелов Шаббата. Потом Джейкоб смолк и слушал сочный баритон отца, нараспев читавшего «Эйшет Хаиль» – финальные стихи «Книги притчей Соломоновых», оду героической женщине:
Миловидность обманчива и красота суетна;
но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы.
Дайте ей от плода рук ее,
и да прославят ее у ворот дела ее!

   Настрадавшийся отец спустя столько лет все еще воспевал Бину. Джейкоб злился и благоговел.
   – Твой черед. – Сэм потянулся к голове сына, но замешкался. – Если хочешь.
   – Давай ты. А я чем смогу помогу.
   Маленькому Джейкобу родительское благословение казалось тарабарщиной косноязычного ангела. Иногда Сэм, улыбнувшись, приседал на корточки, чтобы сын возложил руки ему на голову и торжественно произнес: Эне-бене, ляка-бяка, Шаббат, аминь.
   Сейчас они стояли лицом к лицу; улавливая запах душистого мыла, Джейкоб зачарованно смотрел на шевелящиеся отцовские губы. Сам-то Джейкоб больше походил на мать, у которой были густые черные волосы, на висках припорошенные сединой, и влажные зеленоватые глаза, еще более не от мира сего, чем у него. Он унаследовал ее открытый недоуменный взгляд, который сразу располагал к нему женщин, затрагивая в них материнскую струнку, но потом пробуждал ярость.
   Не смотри так.
   Как – так?
   Будто не понимаешь, о чем я говорю.
   А вот угловатый сухопарый Сэм точно выструган из полена. Выпуклый лоб – казалось, мозгу тесно в черепе. Сочинительство, думал Джейкоб, хорошая отдушина, иначе отцовская голова не выдержала бы скопления теологических концепций и взорвалась, как ядерный реактор, в радиусе полумили все укрыв серым веществом и цитатами из Торы.
   Сэм снял очки. Внешне болезнь не сказалась – все те же ярко-карие, почти черные глаза. Прикрытые веки подрагивали в такт тихим словам:
Да уподобит тебя Бог Эфраиму и Менаше.
Да благословит тебя Господь и сохранит тебя.
Да прояснит Господь лицо Свое для тебя и помилует тебя.
Да обратит Господь лицо Свое к тебе и дарует тебе мир.

   Сэм потянулся к сыну и влажно чмокнул его в лоб:
   – Я люблю тебя.
   Второй раз за неделю.
   Собрался помирать, что ли?
   Джейкоб до краев наполнил керамический бокал (творение Вины) красным вином и осторожно передал отцу. Читая кидуш[19], Сэм немного расплескал вино – лиловое растеклось по белой клеенке, как евреи по планете. Потом они выпили, омыли руки в чаше (тоже произведение Вины) и, преломив халу, обмакнули ломти в соль.
   Решив пренебречь холодным супом, сразу перешли к главному блюду Сэм, пожелавший выступить в роли официанта, подал тарелки с жареной курицей, бататом, пловом и огуречным салатом.
   – Недостаточный разогрев компенсируем изобилием.
   Еды и впрямь было много. Джейкоб растрогался, поскольку отец далеко не роскошествовал. До того как зрение стало падать и Сэм взялся за так называемое управдомство, он наскребал на жизнь тем, что задешево вел бухгалтерию соседей-стариков и составлял им налоговые декларации. Его безразличие к материальным благам и неиссякаемая преданность покойной жене восхищали и обескураживали.
   – Все очень вкусно, абба.
   – Чем еще тебя угостить?
   – Пожалуйста, сядь и поешь. – Джейкоб вилкой подцепил пружинистый кусок иерусалимского кугеля, сладкого и наперченного. – Ну, как дела?
   Сэм пожал плечами:
   – Как обычно. Бумагу мараю.
   – Над чем работаешь?
   – Тебе интересно?
   – Я же спросил.
   – Может, просто из вежливости.
   – А что, вежливость – это плохо?
   Сэм улыбнулся.
   – Ну, раз уж ты спросил, пишу комментарий к комментариям Махараля по «Сангедрину»[20], уделяя особое внимание вопросам теодицеи[21] и реинкарнации.
   – Я чую бестселлер.
   – Несомненно. На роль Махараля залучим Тома Круза.
   Сэм был раввином (но не позволял себя так называть), и среди книжных башен было немало его трудов – общих тетрадей с рукописными эзотерическими трактатами. Всякий раз Эйб Тайтелбаум заказывал отпечатать десяток-другой экземпляров, которые Сэм продавал.
   То есть, в теории. На практике он раздаривал книги всем, кто проявлял к ним малейший интерес, а потом безуспешно пытался из своего кармана расплатиться с Эйбом.
   Когда Сэм, взмахивая изящными руками пианиста, пустился в пересказ своей последней работы, Джейкоб надел дежурную улыбку и включил кивки. Большинство идей в разных версиях он уже слышал. Отец, считавший рабби Лёва, Махараля, главным предметом своих истолкований, говорил и писал о нем, сколько Джейкоб себя помнил. Лёв никогда не ошибался. Обладал невероятными способностями. Он был гадоль дахор — величайший богословский ум своего времени. Ламедвавник – один из тридцати шести тайных праведников, на которых держится мир[22]. Абрахам, Эйнштейн, Малыш Рут и Зеленый Фонарь[23] в одном лице. Одновременно загадочный и близкий, эдакий экзотический плод с дальней ветви семейного древа, нечто вроде четвероюродного брата, который вечно отсутствует на родственных сборищах (в Гватемале строит доступный дом на солнечных батареях или на Шри-Ланке ныряет за жемчугом) и потому всегда становится центральной темой разговора.
   Джейкоб запомнил один редкий случай, когда у Вины проснулось материнское чувство. Сэм как-то раз надумал почитать сыну о сотворении пражского Голема. На обложке было изображено желтоглазое чудище, которое тянуло ручищу к какой-то невидимой бедной жертве. Джейкоб, лет четырех или пяти, перепугался до икоты. В пижамке он бросился к Вине. Мать подхватила его на руки и взгрела мужа.
   Почитай ему нормальную книжку, как нормальному ребенку.
   Пожалуй, это был спорный выбор для чтения перед сном.
   Резкий электронный клич перебил монолог Сэма. Джейкоб вышел из задумчивости и достал мобильник. Вроде выключал же. Он нажал кнопку отключения звонка, но телефон вновь заверещал.
   – Ответь, – сказал Сэм.
   Джейкоб еще раз ткнул кнопку. Чертова штуковина звонила.
   – Никакой срочности.
   – Вдруг что-то важное.
   Через лабиринт коробок взмокший от неловкости Джейкоб выбрался во дворик.
   – Алло?
   – Детектив Лев? Фил Людвиг.
   – A-а… здравствуйте.
   – Я не вовремя?
   – Нет, все нормально. – Сквозь драную тюлевую штору Джейкоб видел отца. Сэм пристроил вилку с ножом на край тарелки и, скрестив руки на впалом животе, невидяще смотрел перед собой. – Спасибо, что перезвонили.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

   Эдвард Теодор Гин (1906–1984) – американский убийца и похититель трупов, действовал в районе Плейнфилда, штат Висконсин; отчасти послужил прототипом Нормана Бейтса из «Психоза», Кожаного Лица из «Техасской резни бензопилой» и Баффало Билла из «Молчания ягнят». Деннис Линн Рейдер (р. 1945) – американский серийный убийца, в 1974–1991 гг. убивший 10 человек в районе Уичиты, штат Канзас; в этот период слал письма в полицию, живописуя свои подвиги.

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →