Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Marmalise[24] – гл., сильно избить.

Еще   [X]

 0 

…И вы будете редактором отдела (Чейз Джеймс)

Мастер детективной интриги, король неожиданных сюжетных поворотов, потрясающий знаток человеческих душ, эксперт самых хитроумных полицейских уловок и даже… тонкий ценитель экзотической кухни. Пожалуй, набора этих достоинств с лихвой хватило бы на добрый десяток авторов детективных историй. Но самое поразительное заключается в том, что все эти качества характеризуют одного замечательного писателя. Первые же страницы знаменитого романа «…И вы будете редактором отдела» послужат пропуском в мир, полный невероятных приключений и страшных тайн, – мир книг Джеймса Хедли Чейза, в котором никому еще не было скучно.

Год издания: 1997

Цена: 89.9 руб.



С книгой «…И вы будете редактором отдела» также читают:

Предпросмотр книги «…И вы будете редактором отдела»

…И вы будете редактором отдела

   Мастер детективной интриги, король неожиданных сюжетных поворотов, потрясающий знаток человеческих душ, эксперт самых хитроумных полицейских уловок и даже… тонкий ценитель экзотической кухни. Пожалуй, набора этих достоинств с лихвой хватило бы на добрый десяток авторов детективных историй. Но самое поразительное заключается в том, что все эти качества характеризуют одного замечательного писателя. Первые же страницы знаменитого романа «…И вы будете редактором отдела» послужат пропуском в мир, полный невероятных приключений и страшных тайн, – мир книг Джеймса Хедли Чейза, в котором никому еще не было скучно.


Джеймс Хэдли Чейз …И вы будете редактором отдела

Глава 1

   Я взял трубку.
   – Да, Джина.
   – На проводе господин Шервин Чалмерс, – прошептала Джина.
   Я тоже затаил дыхание.
   – Чалмерс?! Боже правый! Уж не в Риме ли он?
   – Он звонит из Нью-Йорка.
   Дыхание частично вернулось ко мне, но не до конца.
   – Ладно, соединяй, – сказал я.
   Четыре года я заведовал римским корпунктом «Нью-Йорк вестерн телегрэм», но с владельцем газеты беседовал впервые. Он был мультимиллионером, диктатором в своей вотчине и блестящим газетчиком. Когда Шервин Чалмерс звонил вам лично, это было равноценно приглашению на чаепитие в Белый дом к президенту.
   Я поднес трубку к уху и стал ждать. Послышался обычный шум и треск, потом чопорный женский голос спросил:
   – Это господин Досон?
   Я сказал, что да.
   – Подождите, пожалуйста, с вами будет говорить господин Чалмерс.
   Я сказал, что подожду, и подумал, как бы она отреагировала, заяви я, что ждать не намерен.
   Снова послышался шум и треск, затем голос:
   – Досон?
   – Слушаю вас, господин Чалмерс.
   Последовала пауза, в продолжение которой я гадал, что за пинок мне уготован. В том, что это будет пинок, я нисколько не сомневался. Я и представить себе не мог, что этот великий человек может позвонить, будучи всем доволен.
   Но меня ждал сюрприз.
   – Послушайте, Досон, – начал он, – завтра моя дочь прибывает в Рим рейсом в 11.50. Я хочу, чтобы вы ее встретили и отвезли в отель «Эксельсиор». Моя секретарша забронировала для нее номер. Вы это сделаете?
   Я впервые услышал, что у него есть дочь. Я знал, что он был четыре раза женат, но дочь оказалась для меня новостью.
   – Она будет заниматься в университете, – продолжал он, причем слова как-то нехотя вываливались у него изо рта, будто эта тема страшно ему надоела и ему не терпится поскорее с нею покончить. – На случай, если ей что-нибудь понадобится, я велел ей обратиться к вам. Только не давайте ей денег. Она получает от меня шестьдесят долларов на неделю, а этого вполне достаточно для молодой девушки. Ей надо сделать одну работенку, и если она выполнит ее так, как я того хочу, ей не придется особенно нуждаться. Но я хотел бы знать, что всегда есть кто-то под рукой на случай, если ей что-то понадобится, или она заболеет, или что-нибудь такое.
   – Значит, здесь у нее никого нет? – спросил я. Мне это очень не понравилось. Как няньку я себя ценю невысоко.
   – Я дал ей несколько рекомендательных писем, и она будет учиться в университете, так что знакомые у нее появятся. – В голосе Чалмерса угадывалось нетерпение.
   – Хорошо, господин Чалмерс. Я ее встречу, а если что-нибудь понадобится, я устрою.
   – Вот это мне и нужно. – Наступила пауза, потом он спросил: – Как там у вас дела?
   Я ответил, что дела идут несколько вяло. Наступила еще одна, долгая пауза, и я услышал его тяжелое дыхание. Я представил себе толстяка коротышку с подбородком, как у Муссолини, глазами, острыми, как пешня для льда, и ртом, похожим на медвежью пасть.
   – На прошлой неделе о вас говорил Хэммерсток, – вдруг заявил он. – Похоже, он считает, что пора вернуть вас сюда.
   Я медленно перевел дух: эту весть мне до боли хотелось услышать все последние десять месяцев.
   – Я буду только рад, если это можно устроить.
   – Я подумаю об этом.
   Щелчок, раздавшийся у меня в ухе, сообщил мне, что он положил трубку. Я опустил свою на рычаг, оттолкнул стул от стола, чтобы дышать было вольготней, и уставился на противоположную стену, а сам тем временем думал, как здорово было бы вернуться домой после четырех лет в Италии. Не то чтобы мне не нравился Рим, нет, но я знал, что, пока я сижу на этой должности, у меня нет шансов пойти на повышение. Если я мог чего-то добиться, то только в Нью-Йорке.
   После нескольких минут напряженных раздумий я прошел в приемную к Джине. Джина Валетти, темноволосая, веселая, симпатичная девушка двадцати трех лет, была моим доверенным секретарем с тех пор, как я начал работать в римском корпункте. Меня всегда поражало, как девушка с такой внешностью могла быть настолько умна.
   Она перестала печатать и вопрошающе посмотрела на меня.
   Я сообщил ей о дочери Чалмерса.
   – Потрясающе, правда? – сказал я, присаживаясь на край ее стола. – Какая-нибудь рослая, толстая студентка, нуждающаяся в моих советах и внимании: чего только не сделаешь ради «Вестерн телегрэм»!
   – А вдруг она красивая? – спокойно предположила Джина. – Многие американские девушки красивы и привлекательны. Ты можешь влюбиться в нее. Женитьба на ней принесла бы тебе немало выгод.
   – У тебя на уме только супружество, – отозвался я. – Все вы, итальянские девушки, одинаковы. Ты не видела Чалмерса, зато я видел. Вряд ли она может быть красивой, раз она из его конюшни. К тому же он не захочет меня в зятья. Он наверняка планирует для дочери куда более выгодную партию.
   Она посмотрела на меня долгим, неторопливым взглядом из-под загнутых черных ресниц, затем повела красивыми плечами и сказала:
   – Подожди, пока увидишь ее.
   На этот раз Джина ошиблась, как, впрочем, и я. Красивой Хелен Чалмерс не оказалась, но не была ни рослой, ни толстой. Она показалась мне совершенно безликой: блондинка, очки в роговой оправе, широкая, свободная одежда, туфли на низком каблуке. Волосы у нее были заплетены в косу. Словом, она была настолько пресной, насколько только может быть пресной студентка колледжа.
   Я встретил ее в аэропорту и отвез в «Эксельсиор» с обычными любезностями, какие говорят незнакомому человеку. Она отвечала столь же вежливо. Пока я вез ее в отель, она успела так мне надоесть, что мне прямо не терпелось поскорее от нее избавиться. Я попросил звонить мне на службу, если ей что-нибудь понадобится, дал свой телефон и откланялся. Я был совершенно уверен, что она не позвонит. В ней чувствовалась расторопность, она явно не пропадет в любом положении и обойдется без моих советов и помощи.
   Джина от моего имени послала в отель цветы. Она также отправила телеграмму Чалмерсу, что девушка благополучно прибыла. С чувством выполненного долга я напрочь выбросил мисс Чалмерс из головы и вплотную занялся двумя многообещающими газетными материалами.
   Дней десять спустя Джина предложила мне навестить девушку и узнать, как она поживает. Я так и сделал, но в отеле мне сказали, что она выехала шестью днями раньше и адреса у них нет. Джина сказала, что мне следует разузнать, где она, на тот случай, если вдруг поинтересуется господин Чалмерс.
   – Ладно, займись этим сама, – ответил я. – У меня дела.
   Джина справилась в полицейском управлении. Оказывается, мисс Чалмерс сняла трехкомнатную квартиру на виа Кавоур. Джина узнала и телефон. Я позвонил туда.
   Когда нас соединили, девушка, казалось, удивилась, и мне пришлось дважды повторить свою фамилию, прежде чем до нее дошло. Оказывается, она так же напрочь забыла обо мне, как я о ней, и, как ни странно, это меня задело. Она сказала, что все в порядке, дела у нее идут прекрасно, спасибо. В ее голосе угадывалось какое-то нетерпение, которое наводило на мысль, что она возмущена тем, что я навожу о ней справки; кроме того, она прибегла к тому вежливому тону, к которому прибегают дочери очень богатых людей, когда разговаривают со служащими отца, и это привело меня в бешенство.
   Я прервал разговор, снова напомнил ей, что в случае надобности я в ее распоряжении, и положил трубку. Джина, которая все поняла по выражению моего лица, тактично заметила:
   – В конце концов, она дочь миллионера.
   – Знаю, – ответил я. – Отныне пусть сама о себе заботится. Она в буквальном смысле слова меня отшила.
   На том и порешили.
   Весь следующий месяц я ничего о ней не слышал. У меня было много работы, поскольку месяца через два я собирался в отпуск и хотел сдать дела в полном порядке Джеку Максуэллу, который должен был прилететь из Нью-Йорка сменить меня.
   Я планировал провести неделю в Венеции, а потом закатиться на три недели на юг, в Искию. Это был мой первый долгий отпуск за четыре года, и я с нетерпением его ждал. Я собирался путешествовать один. Я люблю побыть в одиночестве, когда это удается, люблю сам решать, где и надолго ли остановиться: в компании же свобода передвижения всегда стеснена.
   Спустя месяц и два дня после телефонного разговора с Хелен Чалмерс мне позвонил Джузеппе Френци, мой хороший друг, которой работал в редакции «Италиа дель пополо». Он пригласил меня на вечеринку, устраиваемую продюсером Гвидо Луччино в честь какой-то кинозвезды, которая произвела фурор на фестивале в Венеции.
   Мне нравятся вечеринки по-итальянски. На них приятно и весело, а еда всегда отменная. Я сказал, что заеду за ним часов в восемь.
   Когда мы добрались до дома Луччино, проезжая часть дороги была забита «кадиллаками», «роллс-ройсами» и «бугатти», и мой старый «бьюик» корчился от боли, пока я отыскивал, куда бы нам с ним приткнуться.
   Вечер удался на славу. С большинством гостей я был знаком. Половину из них составляли американцы, и у Луччино всегда имелось вдоволь виски и водки. Часов в десять, изрядно нагрузившись, я прошел во двор полюбоваться луной и немного освежиться.
   Там одиноко стояла девушка в белом вечернем платье. Ее обнаженные спина и плечи в лунном свете блестели, как фаянс.
   Опершись на балюстраду и слегка запрокинув голову, она разглядывала луну. В ее лучах светлые волосы девушки лоснились, как атлас или стекловолокно. Я подошел к ней, остановился рядом и тоже уставился на луну.
   – После этих джунглей под крышей тут просто благодать, – произнес я.
   – Да.
   Она не повернулась и не посмотрела на меня. Я украдкой скосил на нее глаза.
   Она была красива: черты лица мелкие, алые губы поблескивают, в глазах отражается луна.
   – Я-то думал, что знаю в Риме всех, – заметил я, – а с вами почему-то не знаком. Как же так?
   Она повернула голову, посмотрела на меня и улыбнулась.
   – Вам бы следовало меня знать, господин Досон, – ответила она. – Неужели я настолько изменилась, что вы меня не узнаете?
   Я вытаращился на нее и почувствовал, как у меня вдруг участился пульс и что-то сжало грудь.
   – Я не узнаю вас, – сказал я, думая, что она самая милая, юная и соблазнительная женщина, какую я встречал в Риме.
   Она засмеялась:
   – Вы так уверены? Я Хелен Чалмерс.

   Первое, что я почувствовал, услышав ее имя, – это желание сказать ей, как поразило меня ее неожиданное превращение в настоящую красавицу, но, когда я взглянул в ее залитые лунным светом глаза, я передумал, поняв, что говорить очевидное будет ошибкой.
   Я провел с ней на балюстраде полчаса. Эта неожиданная встреча вывела меня из равновесия. Я отчетливо сознавал, что она дочь моего босса. Она была сдержанна, но отнюдь не скучна. Беседовали мы на посторонние темы – о вечеринке, о гостях, о том, как хорош оркестр и какая славная ночь. Меня тянуло к ней, как булавку к магниту. Я не отрывал от нее глаз. Я не мог поверить, что это милое создание – та же самая девушка, которую я встречал в аэропорту; это было похоже на абсурд.
   И вдруг, прервав этот чрезмерно чопорный разговор, она спросила:
   – Вы на машине?
   – Да, а что?
   – Не отвезете ли меня домой?
   – Как?! Сейчас? – Я был разочарован: немного погодя вечеринка снова оживится. – Разве вы не хотите потанцевать?
   Она уставилась на меня. Ее синие глаза смотрели тревожно и пытливо.
   – Простите. Я не хотела утаскивать вас. Не беспокойтесь, я возьму такси.
   – О чем речь? Если вы действительно хотите уйти, я буду счастлив отвезти вас домой. Я думал, вам тут нравится.
   Она повела плечами и улыбнулась:
   – Где ваша машина?
   – В конце ряда – черный «бьюик».
   – Тогда встретимся возле машины.
   Она отошла, а когда я попытался последовать за ней, сделала жест, ошибиться в смысле которого было невозможно: она давала понять, что нас не должны видеть вместе.
   Отпустив ее, я закурил сигарету. Нежданно-негаданно мы вдруг превратились в двух заговорщиков. Я заметил, что руки у меня дрожат. Выждав пару минут, я вернулся в огромную гостиную, набитую людьми, поискал Луччино, но не увидел его и решил, что поблагодарить можно и утром.
   Я вышел из квартиры, спустился вниз и пошел по длинной подъездной аллее.
   Она уже сидела в «бьюике».
   – Это виа Кавоур.
   В этот час движение становится менее интенсивным, и мне понадобилось всего десять минут, чтобы доехать до ее дома. За всю дорогу мы не обменялись ни единым словом.
   – Пожалуйста, остановитесь здесь, – попросила она.
   Я затормозил, вышел из машины и распахнул дверцу. Она тоже вышла и оглядела безлюдную улицу.
   – Подниметесь ко мне? Наверняка у нас найдется о чем поболтать.
   Я снова вспомнил, что она дочь моего босса.
   – Я бы с удовольствием, но, может, лучше не надо? – ответил я. – Уже поздно. Не хочется никого беспокоить.
   – Вы никого не побеспокоите.
   Я испытывал некоторую неловкость от того, что иду к ней в такой час. Я все гадал, что бы подумал Шервин Чалмерс, если бы кто-то сообщил ему, будто видел, как я входил в квартиру его дочери в 22.45.
   Все мое будущее было в руках Чалмерса. Одно его слово – и моей карьере в газетном деле конец. Баловаться с его дочерью, может статься, так же опасно, как с гремучей змеей. Мы поднялись в автоматическом лифте, никого не встретив в вестибюле, и незаметно вошли в квартиру. Она закрыла дверь и провела меня в большую гостиную, освещенную лампами под абажурами и украшенную вазами с цветами.
   Она бросила пелерину на стул и прошла к изящной горке:
   – Виски или джин?
   – Неужто мы тут одни?
   Она повернулась и уставилась на меня:
   – Ну да… А это преступление?
   Я почувствовал, как у меня вспотели ладони.
   – Даже и не скажу. Вам лучше знать.
   Она продолжала смотреть на меня, ее брови поползли вверх.
   – Значит, вы боитесь моего отца?
   – Дело не в том, боюсь ли я вашего отца, – сказал я, досадуя, что она сразу же меня раскусила. – Я не могу оставаться с вами, и вы должны это знать.
   – Ах, оставьте эти глупости, – сердито оборвала она. – Неужели вы не можете вести себя как взрослый? Разве то, что мужчина и женщина вдвоем в квартире, обязательно подразумевает что-то предосудительное?
   – Не в этом дело. Что подумают люди?
   – Какие люди?
   Тут она приперла меня к стенке. Я знал, что никто не видел, как мы вошли в дом.
   – Меня могут увидеть выходящим от вас. Кроме того, это вопрос принципов…
   Она вдруг рассмеялась:
   – Ради Бога! Перестаньте разыгрывать из себя викторианца и сядьте.
   Мне бы следовало схватить шляпу и уйти. Но во мне есть эдакая бесшабашность, которая порой глушит обычную мою осторожность, и как раз в этот миг она заявила о себе, поэтому я сел, выпил предложенную мне рюмку виски со льдом и стал смотреть, как она смешивает джин с тоником.
   Она подошла к камину и облокотилась о каминную доску, а сама все время смотрела на меня с полуулыбкой.
   – Ну как у вас дела в университете? – спросил я.
   – О, это была липа, – небрежно бросила она. – Выдумка для папаши. Иначе он не отпустил бы меня сюда одну.
   – Вы хотите сказать, что не ходите в университет?
   – Разумеется, не хожу.
   – А вдруг он узнает?
   – С какой стати? Он слишком занят, ему не до меня. – Она повернулась, и я уловил горечь в ее голосе. – Он интересуется только собой и своей последней женщиной. Я путалась у них под ногами, вот и сказала ему, будто хочу изучать архитектуру в Римском университете. Рим далековато от Нью-Йорка. И, сидя тут, я уже не могу неожиданно войти в комнату, когда он пытается убедить очередную юную домогательницу в том, что она гораздо моложе, чем кажется. Поэтому он охотно отправил меня сюда.
   – Значит, очки в роговой оправе, туфли на низком каблуке и коса тоже были частью розыгрыша? – спросил я, понимая, что, рассказывая мне это, она превращает меня в сообщника и теперь, если Чалмерс узнает, топор опустится не только на ее шею, но и на мою.
   – Разумеется. Дома я всегда так одеваюсь. Тогда отец думает, что я серьезная студентка. Если бы он увидел меня такой, какая я сейчас, он бы нанял какую-нибудь уважаемую старую даму мне в сопровождающие.
   – А вы, похоже, относитесь к этому довольно спокойно.
   – Почему бы и нет? – Она подошла и опустилась в кресло. – У моего отца было три жены: две из них всего на два года старше, чем я сейчас, а третья – так и вовсе моложе. Всем им я была нужна как рыбе зонтик. Я люблю жить самостоятельно и очень весело провожу время.
   Глядя на нее, я верил, что она действительно очень весело живет, возможно, даже веселее, чем нужно.
   – Вы ведь совсем еще ребенок, такая жизнь не для вас.
   Она засмеялась:
   – Мне двадцать четыре, и я не дитя, и такая жизнь меня вполне устраивает.
   – Зачем вы все это мне рассказываете? Что может помешать мне послать телеграмму вашему отцу и сообщить ему, что тут творится?
   Она покачала головой:
   – Вы этого не сделаете. Я говорила о вас с Джузеппе Френци. Он очень высокого мнения о вас. Я бы не привела вас сюда, если бы не была уверена в вас.
   – Ну, и зачем же вы привели меня сюда?
   Она уставилась на меня таким взглядом, что у меня перехватило дух.
   – Вы мне нравитесь, – сообщила она. – Итальянцы такие настойчивые. Я попросила Джузеппе привести вас на вечеринку, и вот мы здесь.
   Все это выглядело слишком уж по-деловому, и такое отношение со стороны девушки обескураживало меня. Кроме того, на карту была поставлена моя работа, место значило для меня гораздо больше. Я встал:
   – Все ясно. Уже поздно, мне надо еще поработать перед сном. Я пойду.
   Она сжала губы, глядя на меня.
   – Не можете же вы так вот просто взять и уйти. Вы же только что пришли.
   – Простите. Я должен идти.
   – Значит, остаться вы не хотите?
   – Хочу или не хочу, но я этого не сделаю.
   Она подняла руки и провела пальцами по волосам. Это, вероятно, самый притягательный жест, который может сделать женщина. Если у нее соответствующие формы, да еще когда она смотрит на мужчину, как смотрела на меня Хелен, устоять очень трудно. Но я все же устоял.
   – Я хочу, чтобы вы остались.
   Я покачал головой:
   – Мне действительно надо идти.
   Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, безо всякого выражения, затем пожала плечами, опустила руки и встала.
   – Ну что же, раз вы так решили… – Она подошла к двери, открыла ее и шагнула в холл.
   Я последовал за ней и взял шляпу, которую оставил там на стуле. Она открыла входную дверь, выглянула в коридор и отступила в сторону.
   – Может, как-нибудь вечерком вы не откажетесь пообедать со мной или сходить в кино?
   – Было бы очень мило, – вежливо ответила она. – Спокойной ночи.
   Она одарила меня какой-то отрешенной улыбкой и закрыла дверь.

   В последующие пять или шесть дней я думал о ней постоянно. Я не сказал Джине, что повстречал Хелен на вечеринке, но Джина обладает каким-то умением верно угадывать, о чем я думаю, и я несколько раз замечал, как она озадаченно и пытливо смотрит на меня. На шестой день я решил немного снять напряжение и, вернувшись к себе домой, позвонил ей.
   Трубку не снимали. В течение вечера я звонил трижды. Сделал четвертую попытку часа в два ночи. Трубку наконец сняли.
   – Алло?
   – Это Эд Досон, – сказал я.
   – Кто-кто?
   Я улыбнулся в трубку. Это было уже слишком. Я понял, что она интересуется мною не меньше, чем я ею.
   – Позвольте мне освежить вашу память. Я тот парень, который заправляет римским корпунктом «Вестерн телегрэм».
   Тут она засмеялась:
   – Привет, Эд.
   Это уже было лучше.
   – Мне одиноко, – сказал я. – Могу ли надеяться, что мы куда-нибудь сходим завтра вечером? Если у вас не намечается ничего лучшего, мы, наверное, могли бы пообедать у Альфредо.
   – Подождите минуточку, ладно? Мне нужно заглянуть в свою записную книжку.
   Я подождал, зная, что меня хотят проучить, но мне было все равно.
   – Завтра вечером не могу. У меня свидание.
   Мне бы следовало сказать, что это очень плохо, и положить трубку, но я уже слишком влюбился.
   – В таком случае когда мы можем это устроить?
   – Ну, я свободна в пятницу.
   До пятницы было еще три дня.
   – Хорошо, пусть будет в пятницу вечером.
   – Я бы предпочла не ходить к Альфредо. Нет ли какого-нибудь более укромного уголка?
   Я опешил. Если я не думал об опасности, что нас могут увидеть вместе, так она точно думала.
   – Да, хорошо. Как насчет ресторанчика напротив фонтана Треви?
   – С удовольствием. Это было бы мило.
   – Жду вас там. В какое время?
   – В половине девятого.
   – Хорошо. Пока.
   До пятницы я тянул время. Я видел, что Джина переживает из-за меня. Впервые за четыре года я был с нею резок. Я не мог сосредоточиться, не мог найти в себе силы заняться своими прямыми обязанностями. Я думал о Хелен.
   Обед в ресторанчике был неплох, хоть я и не помню, что именно мы ели. Я обнаружил, что мне трудно говорить. Мне хотелось лишь смотреть на нее. Она была спокойна, холодна и одновременно соблазнительна. Пригласи она меня к себе, я бы плюнул на Чалмерса и пошел, но она этого не сделала. Она сказала, что поедет домой на такси, а когда я намекнул, что отправлюсь с ней, красиво отшила меня. Я стоял у ресторана, глядя, как такси лавирует среди машин по узкой улочке, потом потерял его из виду. Тогда я пошел домой. Мысли у меня путались. Встреча не помогла, стало только хуже.
   Три дня спустя я позвонил ей снова.
   – Я немного занята, – сообщила она, когда я пригласил ее сходить со мною в кино. – Думаю, ничего не получится.
   – Я надеялся, что вы сможете. Через пару недель я уезжаю в отпуск. Тогда я не увижу вас целый месяц.
   – Вы уезжаете на месяц?
   Голос у нее стал резче, как будто я ее заинтересовал.
   – Да. Еду в Венецию, а оттуда в Искию. Я планирую провести там недели три.
   – С кем вы едете?
   – Один. Но не будем об этом. Так как насчет кино?
   – Не знаю. Может, и выберусь… Я перезвоню вам. Сейчас мне надо идти. Кто-то звонит в дверь. – И она положила трубку.
   Она не звонила мне пять дней. Потом, как раз когда я уже собирался сделать это сам, она позвонила мне на квартиру.
   – Все собиралась звякнуть, да не могла, – сказала она, как только я снял трубку. – Продохнуть некогда было. Вы сейчас не заняты?
   Было двадцать минут первого ночи. Я собирался отойти ко сну.
   – Вы хотите сказать, прямо сейчас?
   – Да.
   – Ну нет. Я собирался лечь спать.
   – Вы приедете ко мне? Только не оставляйте машину у моего дома.
   Я не колебался:
   – Конечно. Сейчас буду.
   Я вошел в ее квартиру, как воришка, приняв все меры к тому, чтобы остаться незамеченным. Входная дверь была приоткрыта заранее, и мне оставалось только, выйдя из лифта, пересечь коридор и оказаться в холле.
   Я нашел ее в гостиной, она раскладывала стопку долгоиграющих пластинок. На ней была белая шелковая накидка, светлые волосы рассыпались по плечам. Она выглядела прекрасно и знала об этом.
   – Нашли дорогу наверх? – спросила она, откладывая пластинки, и улыбнулась мне.
   – Это оказалось не так уж трудно. – Я закрыл дверь. – Вы знаете, нам не следует этого делать, добром это не кончится.
   Она пожала плечами:
   – Вам не обязательно оставаться.
   Я подошел к ней:
   – А я и не намерен оставаться. Зачем вы меня пригласили?
   – Ради Бога, Эд! – в нетерпении воскликнула она. – Да расслабьтесь вы хоть на минутку!
   Теперь, когда я был с ней наедине, заявила о себе моя осторожность. Одно дело – представлять себя наедине с ней, другое – быть в действительности. Я уже жалел, что пришел.
   – Это можно, – произнес я. – Послушайте, я вынужден думать о работе. Если ваш отец когда-нибудь узнает, что я забавлялся с его дочерью, мне конец. Я серьезно. Он позаботится о том, чтобы я, пока живу, не получил работы ни в одной газете.
   – Вы забавляетесь со мной? – спросила она, удивленно вытаращив глаза.
   – Вы понимаете, о чем я.
   – Он не узнает, зачем это ему?
   – Он может узнать. Если кто-то увидит, как я прихожу или ухожу, это может дойти до него.
   – Значит, вам нужно быть осторожнее, а это нетрудно.
   – Эта работа для меня все, Хелен. Это моя жизнь.
   – Да, романтиком вас, пожалуй, не назовешь, а? – Она засмеялась. – Мои итальянские друзья не думают о работе, они думают обо мне.
   – Я говорю не о ваших итальянских друзьях.
   – Ах, Эд, да сядьте вы, пожалуйста, и расслабьтесь. Вы здесь, и совершенно незачем заводиться.
   И я сел, сказав себе, что у меня не все в порядке с головой, раз я здесь.
   Она подошла к горке.
   – Вам виски или водки?
   – Виски, пожалуй.
   Я наблюдал за ней, гадая, зачем она пригласила меня в такое время ночи. Она вовсе не казалась обделенной вниманием.
   – Ах да, Эд, пока не забыла: взгляните-ка на эту кинокамеру. Я купила ее вчера, а спуск что-то не работает. Вы разбираетесь в кинокамерах?
   Она жестом указала туда, где на стуле висела дорогая кинокамера в кожаном футляре. Я встал, открыл футляр и извлек из него шестнадцатимиллиметровый «Пейяр болекс».
   – Ого! Ничего себе, – воскликнул я. – Зачем это вам понадобилась такая штука, Хелен? Она, должно быть, дорогая.
   Она засмеялась.
   – Цена действительно немалая, но мне всегда хотелось иметь кинокамеру. У девушки должно быть хоть одно хобби, разве не так? – Она бросила лед в два стакана. – Буду на старости лет вспоминать, как жила в Риме.
   Я повертел камеру в руках. Мне вдруг пришло в голову, что она, должно быть, живет не по средствам. Ее отец сказал мне, что выдает ей по шестьдесят долларов в неделю. Он заявил, что не хочет, чтобы у нее было больше денег. Я знал цены на квартиры в Риме. Эта обходилась долларов в сорок в неделю. Я взглянул на столик, заставленный всевозможными напитками. Как же она умудряется так жить? А тут еще эта дорогая кинокамера…
   – Вам кто-нибудь оставил состояние?
   Ее глаза забегали, и на мгновение она, казалось, смутилась, но лишь на мгновение.
   – Если бы. А почему вы спросили?
   – Это не мое дело, но все это, наверное, стоит немалых денег, да? – Я обвел рукой комнату.
   Она пожала плечами:
   – Наверное. Отец выдает мне щедрое пособие. Ему нравится, чтобы я так жила.
   Говоря это, она не смотрела на меня. Даже не знай я, сколько именно дает ей отец, я все равно заметил бы ложь. Я был заинтригован, но решил, что это не мое дело, и переменил тему разговора:
   – Так что с камерой?
   – Не работает спуск.
   Когда она указывала, ее палец коснулся тыльной стороны моей ладони.
   – Он на предохранителе, – объяснил я. – Вы нажимаете вот на эту штучку, и тогда спуск работает. Предохранитель ставят, чтобы случайно не заработал мотор.
   – Силы небесные! А я чуть не отнесла ее сегодня обратно в магазин. Надо бы прочесть инструкцию. – Она взяла у меня камеру. – Я никогда ничего не понимала в механизмах. Вы только посмотрите, сколько я накупила пленки. – Она указала на письменный стол, где стояло десять картонок с шестнадцатимиллиметровой пленкой.
   – Уж не собираетесь ли вы всю ее истратить на Рим? – спросил я. – Тут на всю Италию хватит.
   Она бросила на меня странный взгляд, в котором я уловил какое-то лукавство.
   – Большую часть я приберегаю для Сорренто.
   – Сорренто? – Я был озадачен. – Значит, вы собираетесь в Сорренто?
   Она улыбнулась:
   – Вы не единственный, кто едет в отпуск. Вы когда-нибудь были в Сорренто?
   – Нет. Так далеко на юг я еще не забирался.
   – Я сняла виллу совсем рядом с Сорренто. Она славная и очень уединенная. Пару дней назад я летала в Неаполь и обо всем договорилась. Я даже условилась с одной женщиной из близлежащей деревни, чтобы она приходила и убирала.
   Я вдруг почувствовал, что рассказывает она мне все это неспроста. Я бросил на нее быстрый взгляд.
   – Прекрасно. Когда вы едете?
   – Тогда же, когда и вы в Искию. – Она положила камеру на стол, подошла и села рядом со мной на кушетку. – И, как и вы, я еду одна. – Она посмотрела на меня.
   – Послушайте… – начал было я, но она подняла руку, останавливая меня.
   – Я знаю, что вы чувствуете. Я не ребенок. Я чувствую то же самое по отношению к вам, – сказала она. – Поедемте со мной в Сорренто. Все устроено. Я знаю, как вы относитесь к отцу и работе, но я обещаю, что вы будете в полной безопасности. Я сняла виллу на имя господина и госпожи Дуглас Шеррард. Вы будете господином Шеррардом, американским бизнесменом в отпуске. Там нас никто не знает. Разве вы не хотите провести месяц со мной вдвоем?
   – Но мы не можем этого сделать, – возразил я, понимая, что препятствий этому нет. – Нельзя же вот так, очертя голову…
   – Не перестраховывайтесь, милый. Ничего страшного. Я все спланировала очень тщательно. Я поеду на виллу в своей машине. Вы приедете на следующий день поездом. Местечко славное. Оно стоит на высоком холме над морем. До ближайшей виллы не меньше четверти мили. – Она вскочила на ноги и принесла карту, лежавшую на столе. – Я покажу вам, где это. Смотрите, вилла отмечена на карте. Она называется «Белла виста». При ней есть сад – апельсиновые и лимонные деревья и виноград. Она стоит особняком и понравится вам.
   – Еще бы, Хелен, – признал я. – Я действительно хотел бы съездить туда. Но что с нами будет, когда этот месяц закончится?
   Она засмеялась:
   – Если вы боитесь, что я стану ждать от вас предложения руки и сердца, то вам нечего опасаться. Замуж я не собираюсь еще несколько лет. Я даже не знаю, люблю ли я вас, Эд, но определенно знаю, что хочу побыть с вами месяц наедине.
   – Но мы не можем, Хелен. Это было бы ошибкой.
   Она коснулась пальцами моего лица.
   – Сделайте милость и уйдите сейчас, хорошо? – Она похлопала меня по щеке и отстранилась от меня. – Я только что вернулась из Неаполя и очень устала. Говорить больше не о чем. Я обещаю вам полную безопасность. Теперь все зависит от того, хотите вы провести со мной месяц или нет. Я обещаю, что не буду ставить никаких условий. Подумайте. Давайте больше не встречаться до двадцать девятого. Я буду встречать на вокзале в Сорренто поезд из Неаполя, прибывающий в три тридцать. Если вас не будет в поезде, я все пойму.
   Она прошла в холл и приоткрыла входную дверь.
   Я подошел к ней:
   – Погодите, Хелен…
   – Пожалуйста, Эд, давайте больше ничего не будем говорить. Либо вы будете в том поезде, либо вас там не будет. Вот и все. – Ее губы коснулись моих. – Спокойной ночи, милый.
   В коридор я вышел, уже зная, что поеду тем поездом.

Глава 2

   Я был похож на подростка, с нетерпением ожидающего первого свидания. В моменты отрезвления – а их было мало – я говорил себе, что я спятил, если иду на такое, но утешал себя тем, что на Хелен можно положиться. Раз она сказала, что мне ничего не грозит, значит, так оно и есть. Я убеждал себя, что буду последним дураком, если откажусь от того, что она мне предлагает.
   За два дня до моего отъезда в Рим прибыл Джек Максуэлл, чтобы заменить меня на время моего отсутствия. Я работал с ним в Нью-Йорке, он был умелым газетчиком, но звезд с неба не хватал, ограничиваясь колонкой новостей, на которые у него был нюх. Мне он не очень нравился. Он был слишком красив, слишком обходителен, слишком хорошо одет, и вообще всего в нем было «слишком».
   По-моему, я нравился ему не больше, чем он мне. После того как мы провели пару часов в редакции, обсуждая предстоящую работу, я предложил ему вместе пообедать.
   – Отлично, – согласился он. – Поглядим, что может предложить нам этот древний город. Предупреждаю тебя, Эд, я жду, что все будет по высшему разряду.
   Я повел его в ресторан Альфредо, одно из римских заведений, славящихся неплохой кухней, и угостил его молочным поросенком, зажаренным на вертеле и набитым ливером, колбасным фаршем и травами.
   После того как мы принялись за третью бутылку вина, он стал вести себя непринужденно и дружелюбно.
   – Ты счастливый парень, Эд, – сказал он, принимая предложенную мной сигарету. – Ты, возможно, этого и не знаешь, но дома ты у нас любимчик. Хэммерсток очень высокого мнения о материалах, которые ты поставляешь. Скажу тебе по секрету, только никому ни слова. Через пару месяцев Хэммерсток отзовет тебя. Идея такая: я сменяю тебя здесь, а тебе достается иностранный отдел.
   – Что-то не верится, – отозвался я, уставившись на него. – Ты шутишь.
   – Такими вещами я бы шутить не стал.
   Я попытался не выказать радости. Но не думаю, что мне это очень уж удалось. Получить иностранный отдел в главной редакции было пределом моих мечтаний. Это означало не только огромную прибавку к зарплате – в «Вестерн телегрэм» лучшей должности не было.
   – На днях об этом объявят официально, – сообщил Максуэлл. – Старик уже дал «добро». Ты счастливчик.
   Я с ним согласился.
   – Тебе не жаль будет уезжать из Рима?
   – Ничего, привыкну. – Я улыбнулся. – Ради такой работы можно бросить и Рим.
   Максуэлл пожал плечами:
   – Не знаю. Лично я бы не согласился. Работать совсем рядом со стариком – это похоже на каторгу. Я бы не выдержал. – Он расслабился и откинулся на спинку стула. – Да, поросенок-то ничего оказался. Пожалуй, Рим мне понравился. С ним не сравнится ни один город в мире.
   Он сунул сигарету в рот, чиркнул спичкой и пустил дым мне в лицо.
   – Кстати, как тут поживает буйная Хелен?
   – Кто-кто?
   – Хелен Чалмерс. Ты ведь ее нянька или что-то в этом роде, нет?
   Я встревожился. Максуэлл обладал нюхом на скандал. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что между Хелен и мною что-то есть, он будет копать до конца.
   – Я был ее нянькой ровно один день, – небрежно бросил я. – С тех пор я ее почти не видел. Старик попросил меня встретить ее в аэропорту и отвезти в отель. Я полагаю, она занимается в университете.
   Брови у него подпрыгнули.
   – Она… что?
   – Занимается в университете, – повторил я. – Слушает там какой-то курс по архитектуре.
   – Хелен?! – Он подался вперед, уставился на меня и рассмеялся. – Смешнее я еще сроду ничего не слыхал. Хелен слушает курс архитектуры! Ну и ну! – Он откинулся на спинку стула и заржал. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не вскочить со стула и не двинуть его по смазливой роже.
   Отсмеявшись, он поймал мой взгляд. Возможно, он понял, что мне вовсе не смешно, потому что постарался сдержать себя и, как бы извиняясь, махнул рукой.
   – Прости, Эд. – Он вытащил носовой платок и приложил к глазам. – Если бы ты знал Хелен, как знаю ее я… – И снова засмеялся.
   – Послушай, чему смеяться? – возмутился я, и в моем голосе послышалась резкость. – В чем дело?
   – Это действительно смешно. Только не рассказывай мне, будто она и тебя провела. До сих пор из всего штата «Телегрэм» единственный, кто ее не раскусил, – это старик. Только не говори мне, что ты в ней до сих пор не разобрался.
   – Я ничего не понимаю. О чем ты?
   – Ну, значит, ты действительно мало с ней общался. Я полагал, она втрескалась в тебя: она падка на крупных, здоровых мужчин. Только не рассказывай мне, что она заявилась в Рим в очках, в туфлях на плоских каблуках и со стянутыми назад волосами.
   – Я по-прежнему ничего не понимаю, Джек. Что все это значит?
   – Все это? – Он улыбнулся. – Похоже, ты счастливее, чем я считал, или несчастнее – это смотря как судить. Там, дома, о ней знают все ребята. У нее плохая репутация. Когда мы прослышали о том, что она отправляется в Рим, а старик хочет, чтобы ты за ней присматривал, мы все подумали, что твоя песенка спета. Она бегает за любым, кто носит брюки. И она даже не пыталась к тебе приставать? Ну, не заливай!
   Я почувствовал, как меня бросило в жар, потом в холод.
   – Это для меня нечто новое, – небрежно бросил я.
   – Ну-ну. Она гроза мужчин. Ладно, я признаю, у нее все при всем: глазки типа «иди сюда», внешность, формы, при виде которых ожил бы и труп, но беда в том, что она может втравить парня в историю. Не будь Чалмерс самой крупной силой в газетном деле, вся пресса Нью-Йорка по меньшей мере раз в неделю давала бы о ней подвалы. Она избегает огласки только потому, что ни одна газета не хочет ссориться со стариком. Она вляпывается в любое дерьмо, какое только есть на свете. И только потому, что она оказалась замешанной в убийстве Менотти, она смылась из Нью-Йорка и примотала сюда.
   Я сидел очень тихо, уставившись на него. Менотти был известным нью-йоркским гангстером, невероятно богатым, влиятельным, в прошлом убийцей. Он занимался профсоюзами, публичными домами, и знакомства с ним лучше было не заводить.
   – Какое она имела отношение к Менотти? – спросил я.
   – По слухам, она была его любовницей, – ответил Максуэлл. – Ее везде видели с ним. Один тип сказал мне, что именно в квартире Хелен его и угрохали.
   Около двух месяцев назад Менотти зверски убили в трехкомнатной квартире, снятой для любовных свиданий. Приходившая туда женщина скрылась, и полиция не могла отыскать ее. Убийца тоже сбежал. Все считали, что Менотти убит по приказу Фрэнка Сетти, соперничавшего с ним гангстера, которого выслали из США, как посредника в торговле наркотиками, и который, как полагали, жил теперь где-то в Италии.
   – Какой тип? – спросил я.
   – Эндрюс, который, как ты знаешь, всегда в курсе дела. Он обычно знает, что говорит. Возможно, на этот раз он ошибся. Одно я знаю наверное: она везде ходила с Менотти, а в Рим улетела вскоре после того, как его убили. Швейцар многоквартирного дома, где удавили Менотти, дал Эндрюсу довольно точное описание замешанной в этом деле женщины: оно полностью соответствует внешности Хелен Чалмерс. Наши люди заткнули этому швейцару рот, прежде чем до него добралась полиция, так что огласки удалось избежать.
   – Ясно, – произнес я.
   – Ну, если ты не можешь поделиться со мной смачными подробностями ее римской жизни, тогда, похоже, она перепугалась и взялась наконец за ум. – Он осклабился. – Честно говоря, я разочарован. По правде сказать, когда я услышал, что сменю тебя, то решил и сам попробовать к ней подкатиться. Она действительно стоящая баба. Поскольку тебе велели присматривать за ней, я рассчитывал услышать, что вы уже не старые друзья, а нечто гораздо большее.
   – Неужели ты думаешь, я настолько глуп, чтобы путаться с дочерью Чалмерса? – разгорячился я.
   – А почему бы и нет? С ней стоит позабавиться, а когда она берется за такое дело, то следит, чтобы старик никогда ничего не узнал. Она таскается по мужикам с шестнадцати лет, а Чалмерс до сих пор ничего не знает. Если ты не видел ее без этих очков и этой мерзкой прически, считай, что ты ничего не видел. Она потрясная деваха, более того, как я слышал, безмерно страстная.
   Каким-то образом мне удалось увести его от темы Хелен и вернуться к делам. Побыв еще час в его обществе, я отвез его обратно в гостиницу. Он сказал, что наутро придет в корпункт, чтобы утрясти все дела, и поблагодарил меня за угощение.
   – Ты и впрямь счастливчик, Эд, – сказал он при расставании. – Иностранный отдел, можно сказать, лучшее место в нашей газете. Есть ребята, которые руку бы отдали на отсечение, только бы заполучить его. Я-то нет, мне он не нужен. Очень уж он похож на каторгу, но для тебя… – Он оборвал себя на полуслове и улыбнулся. – Парень, который упускает таких девчонок, как Хелен… Да на что ты еще способен, кроме как заведовать иностранным отделом, черт возьми!
   Довольный своей шуткой, он хлопнул меня по спине и направился, посмеиваясь, к лифту.
   Я сел в машину и поехал домой по забитым транспортом улицам. Во время поездки я о многом передумал. В правдивости Максуэлла я нисколько не сомневался. Я знал, что Эндрюс отвечает за каждое свое слово. Значит, она путалась с Менотти. А с кем же она путается здесь? Если в Нью-Йорке ее тянуло к мафии, вполне возможно, что и тут дело обстоит так же. Неужели в этом и кроется объяснение ее шикарной жизни? Неужели кто-то содержит ее?
   – Нет, – произнес я вслух. – Пусть едет в Сорренто одна. Я туда не поеду. Пусть ищет себе какого-нибудь другого дурака. Я поеду в Искию.
   Однако через два дня я сидел в пригородном поезде Неаполь – Сорренто. Я все еще твердил себе, что я дурак и ненормальный, но это был напрасный труд. Я ехал, и мне казалось, что поезд идет слишком медленно.

   Прежде чем сесть на поезд в Неаполь, я заглянул на службу, чтобы еще раз все проверить и посмотреть, нет ли мне каких личных писем. Это было часов в десять. Максуэлла не оказалось на месте, Джина разбирала кипу телеграмм.
   – Есть что-нибудь для меня? – спросил я, усаживаясь на край ее стола.
   – Никаких личных писем. Со всем этим может разобраться господин Максуэлл, – отозвалась она, перебирая телеграммы аккуратно наманикюренными пальцами. – Тебе вроде бы полагается быть в дороге. Я думала, ты хочешь выехать пораньше.
   – У меня уйма времени.
   Мой поезд отправлялся в Неаполь только в полдень. Джине я сказал, что еду в Венецию, и мне стоило трудов не позволить ей заказать для меня место на экспресс Рим – Венеция.
   Тут зазвонил телефон, и Джина взяла трубку. Я наклонился и принялся праздно разглядывать телеграммы.
   – Кто это? – спросила Джина. – Миссис… кто? Одну минуточку, пожалуйста. Я не уверена, что он на месте. – Джина хмуро посмотрела на меня, и я увидел по ее глазам, что она озадачена. – Тебя просит какая-то миссис Дуглас Шеррард.
   Я уже было хотел сказать, что никогда о такой не слыхал и не хочу говорить с ней, когда вдруг это смутно знакомое имя зазвенело у меня в мозгу. Миссис Дуглас Шеррард! Это была фамилия, которой воспользовалась Хелен при найме виллы в Сорренто. Неужели на проводе Хелен? Неужто она до того безрассудна, что станет звонить мне сюда?
   Я потянулся и взял у Джины трубку. Повернувшись к ней спиной, чтобы она не могла видеть моего лица, я тихо сказал:
   – Алло? Кто это?
   – Привет, Эд. – Да, это была Хелен. – Я знаю, что мне не следовало бы звонить тебе на работу, но я пыталась дозвониться на квартиру, а там никто не отвечает.
   – Что такое? – резко спросил я.
   – Нас слушают?
   – Да.
   В довершение ко всему дверь отворилась и в комнату влетел Максуэлл.
   – Боже милостивый! Ты все еще здесь? – воскликнул он, увидев меня. – Я думал, ты давно уже катишь в Венецию.
   Я сделал ему знак молчать и сказал в трубку:
   – Я могу чем-нибудь помочь?
   – Да, будь добр. Ты не мог бы привезти мне светофильтр для моей камеры? Оказывается, без него не обойтись, а в Сорренто я его найти не могу.
   – Разумеется, – ответил я. – Будет сделано.
   – Спасибо, милый. Мне так не терпится поскорее увидеть тебя. Тут такой великолепный пейзаж…
   Я прервал ее:
   – Я это устрою. Пока. – И положил трубку.
   Максуэлл вопрошающе уставился на меня.
   – Ты всегда так обращаешься с женщинами, которые звонят тебе? – спросил он, просматривая телеграммы на столе. – Это звучало резковато, ты не находишь?
   Я постарался не выказать тревоги, но знал, что озадаченная Джина смотрит на меня. А когда отодвинулся от стола, Максуэлл тоже уставился на меня.
   – Я забежал узнать, нет ли для меня каких личных писем, только и всего, – сказал я ему, закуривая сигарету, чтобы скрыть свой конфуз. – Пойду, пожалуй.
   – Тебе надо научиться расслабляться, – посоветовал Максуэлл. – Не будь ты таким солидным, серьезным газетчиком, я бы, судя по выражению твоего лица, сказал, что ты замышляешь какую-то проделку. Это правда?
   – А, не болтай чепухи! – отмахнулся я, не в состоянии подавить резкости в голосе.
   – Э-э, да ты сегодня что-то не в духе, а? Я же пошутил.
   Я промолчал, и он продолжал:
   – Ты берешь с собой машину?
   – Нет. Я путешествую поездом.
   – Ты путешествуешь не один? – спросил он, проказливо глядя на меня. – Надеюсь, ты запасся какой-нибудь приятной блондинкой, которая будет утешать тебя, если пойдет дождь?
   – Я путешествую один, – ответил я, стараясь казаться спокойнее, чем был.
   – Ну еще бы! Уж я-то знаю, что бы сделал, если бы отправлялся в месячный отпуск.
   – Вероятно, мы мыслим по-разному, – сказал я, подходя к Джине. – Присматривай за этим парнем. Не давай ему делать слишком много ошибок, да и сама особенно не утруждайся. До встречи двадцать девятого.
   – Желаю приятного отдыха, Эд, – спокойно произнесла Джина. Она не улыбнулась, и это меня встревожило. Что-то ее расстроило. – О нас не беспокойся. С нами ничего не случится.
   – Я в этом не сомневаюсь. – Я повернулся к Максуэллу: – Пока – и хорошей охоты.
   – А тебе еще лучшей, – улыбнулся он, пожимая мне руку.
   Я оставил их, спустился на лифте, подозвал такси и велел водителю отвезти меня в магазин. Там я купил светофильтр, о котором просила Хелен, взял другое такси и вернулся домой. Я кончил укладываться, удостоверился, что все заперто, и поехал в такси на вокзал.
   Я купил билет до Неаполя, убедился, что поезда еще нет, и прошел к газетному киоску, где накупил целую кипу газет и журналов. Все это время я выискивал глазами какое-нибудь знакомое лицо.
   Я остро сознавал, что в Риме у меня слишком много друзей, чтобы чувствовать себя спокойно. В любую минуту мог появиться кто-нибудь из знакомых. Мне не хотелось, чтобы до Максуэлла дошло, что вместо одиннадцатичасового поезда на Венецию я сел в полуденный поезд до Неаполя.
   Поскольку надо было минут десять ждать, я прошел к одной из скамей подальше в углу и сел. Я читал газету, прячась за ее страницами. Эти десять минут стоили мне нервов, но до вагона я добрался, так и не встретив никого из знакомых. Я не без труда подыскал себе место и снова спрятался за газетой.
   И только уж когда поезд выехал со станции, я испытал некоторое облегчение. Пока что все идет хорошо, сказал я сам себе. Теперь можно было считать, что я благополучно отбыл в отпуск.

   Местный поезд прибыл на станцию Сорренто с двадцатиминутным опозданием. Народу набилось порядком, и прошло несколько минут, прежде чем я смог выйти с перрона на привокзальную площадь, где в ожидании клиентов стояла вереница такси и конных экипажей.
   Я постоял на жарком солнце, выискивая глазами Хелен, но ее нигде не было видно. Я поставил на землю чемодан, отмахнулся от наглого попрошайки, который хотел проводить меня до такси, и закурил. Я удивился, что Хелен меня не встречает, но ведь поезд опоздал, и она могла пойти по магазинам, чтобы убить время. Я прислонился к стене вокзала и стал ждать.
   Толпа, вылившаяся со станции, медленно рассасывалась. Одних встречали друзья, другие уходили пешком, третьи нанимали такси и экипажи. Наконец я остался один. Минут через пятнадцать, когда Хелен так и не появилась, я стал проявлять нетерпение.
   Возможно, она сидит в каком-нибудь кафе, подумал я. Я подхватил чемодан, отнес его в камеру хранения и сдал. Затем, уже налегке, пошел по улице к центру городка. Я ходил, выискивая глазами Хелен, но нигде ее не видел. Я подошел к платной стоянке, но не увидел там ее машины. Тогда я прошел к одному из кафе, сел за столик и заказал кофе.
   Оттуда я мог наблюдать за подъемом к станции, а также видеть все машины, въезжающие на площадь. Время приближалось к 16.30. Я выпил кофе, выкурил три сигареты, затем, когда мне уже наскучило ждать, спросил у официанта, могу ли я воспользоваться его телефоном. Беда в том, что я не знал номера виллы, но после некоторой задержки телефонистка нашла его, а еще через какое-то время сообщила, что никто не отвечает.
   Значит, меня обманули. Возможно, Хелен перепутала время прибытия поезда, только что выехала с виллы и сейчас находится на пути к станции? Сдерживая нетерпение, я заказал еще кофе и сел ждать. Но к десяти минутам шестого я был не просто раздражен. Я чувствовал, что мне не по себе.
   Что же с ней случилось? На вилле она уже поселилась, это я знал. Тогда почему она не пришла встречать меня, как мы договорились?
   По карте, которую она мне показывала, я более или менее представлял себе, где находится вилла. По грубым подсчетам, она была в пяти милях от Сорренто, в предгорьях. Надо было что-то делать – не сидеть же сиднем в кафе. Я решил дойти до виллы пешком в надежде, что встречу ее по пути.
   К вилле вела всего одна дорога, так что разминуться мы не могли. Надо было только идти, никуда не сворачивая. Рано или поздно мы должны встретиться. Я не спеша отправился на свою долгую прогулку к вилле.
   Первую милю мне пришлось пробираться сквозь толпы туристов, которые глазели на витрины, ждали автобусов и вообще засоряли пейзаж, но, когда я выбрался из города и оказался на извивающейся, как змея, дороге, связывающей Сорренто с Амальфи, соперничали со мной лишь быстрые машины.
   Протопав мили две, я добрался до проселка, на который мне нужно было свернуть и который уходил в горы. Уже двадцать минут седьмого, а Хелен и в помине нет. Я прибавил шагу и начал долгий, изнурительный подъем. Прошагав с милю и не встретив Хелен, я вспотел и уже не на шутку встревожился.
   Виллу, примостившуюся на высоком холме с видом на залив Сорренто, я заметил за добрых полчаса до того, как добрался туда. Она была красивой, как и описывала ее Хелен, но сейчас мне было не до ее прелестей. Мною всецело владела одна мысль – найти Хелен.
   Она не врала, когда говорила, что вилла стоит на отшибе. Впрочем, и на отшибе – еще мягко сказано. Виллу окружала усадьба, и вокруг, сколько хватало глаз, не было никакого другого жилья.
   Я толкнул чугунные ворота и пошел по широкой подъездной аллее, по обеим сторонам которой росли георгины по два метра в высоту. Подъездная аллея выходила на бетонированную площадку, где стоял «линкольн» Хелен с откидным верхом. Во всяком случае, я не разминулся с нею по дороге, подумал я, увидев машину. Я поднялся по ступенькам крыльца. Передняя дверь была приоткрыта, и я толкнул ее.
   – Хелен! Ты здесь?
   Тишина подействовала на меня угнетающе. Я прошел в большой холл с мраморным полом.
   – Хелен!
   Я медленно обошел все комнаты. Там были большая гостиная, кухня и большой внутренний дворик, откуда открывался вид на море, метров на шестьдесят ниже. Наверху были три спальни и две ванные. Современная вилла, хорошо обставленная, – идеальное место для отдыха. Я был бы в полном восторге, встреть меня там Хелен. Но я лишь убедился, что ее там нет. Тогда я вышел искать ее в сад.
   Мои многократные призывы остались без ответа, я уже начал трусить всерьез. В конце одной из садовых дорожек я обнаружил приоткрытую калитку. За калиткой была узкая тропинка, которая вела на вершину холма, возвышавшегося над виллой. Может, она пошла туда? Я решил не ждать ее возвращения. Похоже, кроме как по этой тропинке и по подъездной аллее с виллы не уйти. Либо Хелен, забыв о поезде, пошла гулять, либо с ней что-то стряслось.
   Я поспешил обратно к дому, чтобы оставить записку на тот случай, если она все еще в Сорренто и мы каким-то образом разминулись. Мне не хотелось, чтобы она мчалась назад в Сорренто, не найдя меня на вилле.
   Я нашел какие-то бланки в одном из выдвижных ящиков письменного стола и нацарапал короткую записку, которую оставил на столе в гостиной, затем вышел из дома и быстро зашагал по садовой дорожке к калитке.
   Я прошел, вероятно, с четверть мили и уже начал сомневаться, что Хелен могла пойти этой дорогой, когда увидел внизу перед собой большую белую виллу, прилепившуюся к склону холма. Я еще ни разу не видел дома, построенного в таком недоступном месте. К вилле вела только крутая лестница с верхушки утеса. Добраться до этого места можно было практически только со стороны моря. Вилла меня не интересовала, и я даже не остановился, но все же оглядел ее, продолжая шагать по извилистой тропке. Я увидел широкую террасу со столом, шезлонгами и большим красным зонтом. Под лестницей была маленькая бухточка, где стояли на приколе две лодки с мощными моторами. «Интересно, какому толстосуму принадлежит этот дом?» – подумал я на ходу. Однако, прошагав еще метров триста, я напрочь позабыл о вилле. Прямо на тропинке валялся футляр от кинокамеры Хелен.
   Я сразу же узнал его и остановился как вкопанный, сердце у меня замерло, Я долго его разглядывал, потом подошел и поднял. Футляр, несомненно, принадлежал Хелен. На новенькой крышке из свиной кожи были вытиснены золотом ее инициалы. Камеры в футляре не оказалось. Неся его в руке, я поспешил дальше. Еще через пятьдесят метров тропинка вдруг свернула под прямым углом и ушла в густой лесок, который покрывал последнюю четверть мили до вершины холма.
   На повороте тропка шла под самым обрывом. Остановившись, я посмотрел вниз на море, плескавшееся меж тяжелых валунов метрах в шестидесяти от меня.
   Я ахнул. Внизу торчал из воды какой-то белый предмет, похожий на разбитую куклу.
   Я видел, как длинные светлые волосы легонько покачиваются на волнах. Надутый подол белого платья вздымался, когда море омывало разбитое тело. Гадать не было нужды. Наверняка это Хелен. И наверняка она мертва.

Глава 3

   – Хелен! – с надрывом крикнул я. – Хелен!
   Голос эхом вернулся ко мне: какой-то потусторонний звук, от которого меня бросило в дрожь. Меня тошнило и трясло. Сколько же она там пролежала? Может, она мертва уже несколько часов?
   Мне нужна была помощь. В доме есть телефон. Оттуда я мог позвонить в полицию. Если я поспешу, они приедут еще засветло. Я сделал два неуверенных шатких шага назад и резко остановился: «Полиция!»
   До меня вдруг дошло, чем может обернуться полицейское расследование. Они легко узнают, что мы с Хелен планировали провести месяц на этой вилле. А еще чуть погодя эта весть дойдет до Чалмерса. Стоит мне позвонить в полицию, и вся эта скорбная мерзкая история выплывет наружу.
   Пока я стоял, не зная, как быть, в бухточку подо мной вошла рыбацкая лодка. Я сразу понял, что меня прекрасно видно на фоне неба. До лодки было далеко, и моего лица им не разглядеть, но страх заставил меня быстро опуститься на четвереньки и спрятаться. Вот так-то. Влип я по-страшному. Подсознательно я давно понимал, что напрашиваюсь на неприятности. И вот я влип.
   Сидя на корточках, я представил себе выражение, которое появится на жестком, тяжелом лице Шервина Чалмерса, когда он услышит о том, что его дочь и я договорились пожить на вилле в Сорренто и что его дочь сорвалась с утеса. Чалмерс наверняка решит, что мы были любовниками. Он еще, чего доброго, подумает, что она мне надоела и я столкнул ее с обрыва.
   Существовала вероятность, что и полиция подумает то же самое. Насколько я знал, никто не видел ее падения. Мне нечем подтвердить время моего прибытия. Вдруг она упала всего за час до того, как я появился? Тогда мое дело – труба.
   Единственным моим желанием было незаметно убраться отсюда, и как можно скорее. Повернувшись, чтобы двинуться по тропке в обратный путь, я споткнулся о футляр камеры, который уронил, когда увидел ее. Я поднял его, поколебался, потом размахнулся, чтобы бросить его с утеса, но вовремя опомнился.
   Сейчас я не мог позволить себе ни одной ошибки. На футляре оставались отпечатки моих пальцев. Я достал носовой платок и старательно протер весь футляр. Пять или шесть раз, пока убедился, что все отпечатки уничтожены. И уж только потом швырнул футляр с утеса.
   Повернувшись, я быстро пошел по тропинке. Уже смеркалось. Солнце, огромный огненный шар, пропитало море и небо красным сиянием. На одинокую белую виллу я едва взглянул, но успел заметить, что в трех окнах загорелся свет.
   Паника постепенно проходила, и я знай себе поспешал по тропинке. Меня мучила совесть, что я бросил Хелен, но я был уверен, что она мертва, и я решил, что надо думать о себе.
   К тому времени, как я добрался до садовой калитки, первое потрясение улеглось, и голова у меня снова заработала. Самым верным решением было бы позвонить в полицию. Если я чистосердечно признаюсь, что собирался месяц жить с девушкой, объясню, как я нашел ее тело, у них не будет причин не верить мне. Во всяком случае, меня не могли бы уличить во лжи. Если же я стану молчать, а они случайно выйдут на меня, то вполне справедливо заподозрят во мне виновника ее смерти.
   Я бы так и сделал, кабы не предстоящее новое назначение. Больше всего на свете мне хотелось заведовать иностранным отделом. Я понимал, что этой должности мне не видать, если только Чалмерс узнает правду. Было бы сумасшествием с моей стороны отказаться от будущего, сообщив полиции правду. Если же я промолчу и мне немного повезет, есть шанс выйти сухим из воды.
   «Ведь между нами ничего не было, – твердил я себе. – Я ее даже не любил, эту девушку. Она сама во всем виновата. Это она соблазнила меня, она же все устроила. По словам Максуэлла, она сирена с большим опытом. Я буду распоследним дураком, если даже не попытаюсь спастись».
   Сбросив весь этот груз с души, я успокоился. «Ну что ж, – подумал я, – надо обеспечить себе алиби».
   Я уже добрался до калитки, откуда дорожка вела через сад к дому. Там я задержался и взглянул на часы. Было половина девятого. Максуэлл и Джина думают, что я уже в Венеции. Надежды добраться отсюда до Венеции сегодня вечером не было никакой. Единственная возможность обеспечить себе алиби – это вернуться в Рим. Рано утром я пошел бы на работу и дал им понять, что решил не ездить в Венецию, а остался в Риме, чтобы закончить главу романа, над которым работал.
   Алиби было не ахти какое, но ничего лучшего я в тот момент придумать не мог. Полиция легко докажет, что я не был в Венеции, но как доказать, что я провел весь день дома? В квартиру вела отдельная лестница, и никто никогда не видел, как я вхожу или выхожу. Я очень жалел, что не взял машину. Добраться на ней до Рима было бы проще простого. А взять «линкольн», который я видел на площадке перед домом, у меня не хватит духу.
   Женщина из деревни, нанятая Хелен вести хозяйство на вилле, наверняка знала, что Хелен приехала на машине. Если машина исчезнет, полиция может прийти к поспешному заключению, что смерть Хелен не случайна.
   Придется топать до Сорренто, а потом попытаться уехать на поезде в Неаполь. Я понятия не имел, когда отправлялся последний поезд из Сорренто, но я считал вполне вероятным, что могу на него опоздать, ведь мне предстояло пройти пять долгих миль. Я знал, что в 23.15 есть поезд из Неаполя в Рим, но ведь надо еще добраться до Неаполя. Я снова бросил взгляд на «линкольн». Я боролся с искушением взять его. Огибая машину на пути к подъездной аллее, я оглянулся на тихую, темную виллу, и меня чуть не хватил удар.
   Неужели мне померещилась вспышка света в гостиной? Я проворно и бесшумно шмыгнул за машину и присел на корточки. Сердце у меня колотилось. Я долго смотрел на окна гостиной и вдруг снова увидел отблеск света, который тут же погас. Я подождал. Свет зажегся опять. На этот раз он горел дольше.
   В гостиной был какой-то человек с фонариком. Кто это? Не женщина из деревни. Она бы включила свет – с какой стати ей таиться? Вот когда я по-настоящему испугался! Пригибаясь пониже, я отодвинулся от машины, пересек бетонированную площадку и отошел подальше от виллы, пока не оказался под прикрытием огромной гортензии. Я спрятался за нее и снова уставился на окна. Источник света передвигался по гостиной, как будто гость что-то искал. Мне хотелось узнать, кто же это. Меня так и подмывало подкрасться и напугать этого человека, кто бы он ни был, скорей всего какой-нибудь воришка. Но я знал, что показываться нельзя: никто не должен знать, что я побывал на вилле.
   Минут через пять свет погас. Наступила долгая пауза, затем я различил высокую фигуру возникшего в дверном проеме человека. Он задержался на мгновение на верхней ступеньке. Было уже темно, и я смог разглядеть только его очертания.
   Упругим шагом он спустился по ступенькам, подошел к машине и заглянул в нее, включив свой фонарик. Я был у него за спиной и разглядел, что на голове у него черная фетровая шляпа с мягкими опущенными полями. Широкие плечи его выглядели внушительно. Теперь я уже радовался, что не вошел в дом. Такой здоровяк мог не просто постоять за себя, но еще и поколотить.
   Свет погас, и он отодвинулся от машины. Я припал к земле, ожидая, что он пойдет в моем направлении, к выходу в конце подъездной аллеи. Он, однако, быстро и тихо двинулся прямо через газон, и я, прежде чем его поглотила тьма, успел разглядеть, что он направляется к тропинке, ведущей к той дальней садовой калитке.
   Озадаченный и обеспокоенный, я во все глаза глядел ему вслед, затем, вспомнив, что время уходит и мне еще надо вернуться в Рим, я вышел из своего укрытия и, торопливо пройдя по аллее, миновал ворота и оказался на дороге. Я никак не мог успокоиться и все размышлял об этом госте. Воришка он или каким-то образом связан с Хелен? Вопрос оставался без ответа. Единственным утешением в этой загадочной ситуации было то, что он меня не увидел.
   До Сорренто я добрался в десять минут одиннадцатого. Я бежал, шел, снова пускался бегом и прибыл на вокзал вконец измотанный. Последний поезд на Неаполь ушел десятью минутами раньше.
   В моем распоряжении оставалось час и пять минут, чтобы каким-то образом добраться до Неаполя. Я забрал чемодан из камеры хранения, стараясь не смотреть на служителя, чтобы не дать ему запомнить мое лицо, затем вышел на привокзальную площадь, где стояло одинокое такси. Водитель дремал и проснулся, когда я уже сел в машину.
   – Я оплачу проезд в оба конца и дам вам пять тысяч лир чаевых, если вы доставите меня на неапольский поезд к четверти двенадцатого, – сказал я ему.
   На всем белом свете не найдется более безрассудного, более сумасшедшего и более лихого водителя, чем водитель-итальянец. Стоит раззадорить его, как это сделал я, и вам остается лишь сидеть, зажмурив глаза, и молиться. Шофер даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня. Он выпрямился, включил стартер, выжал сцепление и выскочил с привокзальной площади на двух колесах.
   На протяжении двенадцати миль дорога из Сорренто похожа на извилистую змею. Тут есть крутые виражи, опасные участки и узкие места, где два автобуса могут разъехаться, только если один остановится и даст проехать другому. Мой шофер гнал по этой дороге, как по ровной и прямой линейке. Он держал руку на клаксоне, предупреждая о своем приближении миганием фар, и все же иногда я думал, что мой час настал. По счастливой случайности мы не повстречались с местным автобусом, который ходит каждый час, иначе не миновать бы нам аварии. Когда же мы оказались на неапольской автостраде, стало легче, и я смог немного расслабиться. В этот час движение было небольшое, и такси около получаса с ревом летело на скорости под сто сорок километров в час.
   На окраину Неаполя мы въехали без пяти одиннадцать. Наступил самый трудный миг, так как общеизвестно, что в Неаполе круглые сутки полно машин и едут они медленно. Тут-то мой водитель и доказал мне, что он не только безрассудный псих, но и что жизнь человеческую он ни в грош не ставит.
   Мы врезались в поток машин, как горячий нож врезается в масло. Ни один итальянский водитель никогда добровольно не уступит дорогу другому, но сейчас они, казалось, были рады поскорее шарахнуться в сторону. И весь наш путь до вокзала сопровождался скрипом шин резко тормозящих автомобилей, ревом гудков и злобными проклятиями.
   Я удивился, что полиция не вмешивается. Вероятно, прежде чем полицейский успевал поднести свисток к губам, такси уже скрывалось из виду… Мы прибыли на вокзал в пять минут двенадцатого. Водитель резко нажал на тормоз, машину понесло юзом, и она остановилась. Он повернулся ко мне и улыбнулся.
   Я предусмотрительно натянул шляпу на глаза, а в салоне было темно. Он меня ни за что не узнает, это уж точно.
   – Ну как, синьор? – спросил он, явно довольный собой.
   – Сила! – едва выдохнул я, сунув ему пригоршню грязных тысячелировых банкнотов. – Молодец, спасибо.
   Я схватил чемодан, вышел из такси и бегом пересек тротуар. В здании вокзала я купил билет и побежал по платформе к стоявшему поезду. Четыре минуты спустя, сидя в одиночестве в грязном вагоне третьего класса, я смотрел, как исчезают вдали огни Неаполя. Я ехал в Рим.

   Когда Джина увидела меня в дверях, ее большие синие глаза стали еще больше.
   – Господи, Эд!
   – Привет!
   Я закрыл дверь, подошел и сел на край ее стола. Оказавшись на «своей территории», я испытывал громадное облегчение. Этот аккуратный и опрятный кабинет давал мне ощущение безопасности.
   – Что-нибудь случилось? – резко спросил она.
   Меня так и подмывало рассказать ей, как все плохо.
   – Да нет, ничего не случилось, – ответил я. – Мне не удалось забронировать номер в Венеции. Тогда я подумал, что могу покорпеть над своим романом, и, попав в плен к собственной одаренности, не мог остановиться до трех часов ночи.
   – Но ведь ты вроде бы в отпуске. – В ее глазах сквозили тревога и недоумение. – Куда же ты едешь, если не в Венецию?
   – Ох, не изводи ты меня, – ответил я, обнаружив, что мне трудно дается шутливый тон. Вероятно, не следовало приходить к Джине сразу после смерти Хелен. Я уже говорил, что Джина обладала некоторой способностью узнавать, что у меня на уме. Она уставилась на меня, и по ее взгляду я понял, что она заподозрила неладное. – Я решил взять машину и смотать в Монте-Карло. Мой паспорт где-то тут у тебя, не так ли? Дома я его что-то не найду.
   Тут дверь отворилась, и вошел Максуэлл. Он задержался в дверях и посмотрел на меня странным взглядом. В его глазах появилась враждебность.
   – Ну, привет, – сказал он, входя и закрывая за собой дверь. – Ты что, не можешь жить без этого заведения или считаешь, что я без тебя не справлюсь?
   Я был не в том настроении, чтобы что-то ему прощать.
   – Если бы я считал, что ты не справишься, тебя бы здесь не было, – резко ответил я. – Я зашел за своим паспортом. В Венеции все отели забиты, не сунешься.
   Он немного успокоился, но я видел, что мое присутствие ему не нравится.
   – Долго же ты это выяснял. Надо быть поорганизованней. И чем ты вчера целый день занимался?
   – Работал над романом, – объявил я, закуривая сигарету и улыбаясь ему.
   Его лицо посуровело.
   – Иди ты! Пишешь роман?
   – Конечно. Считается, что каждый газетчик вынашивает замысел книги. Я надеюсь сделать на ней состояние. Попробуй сам, я конкуренции не боюсь.
   – Я умею тратить время с большим толком, – отрезал он. – Ладно, мне работать надо. Ты нашел свой паспорт?
   – Это все равно что заявить, будто я тебе мешаю и мне лучше убираться, – сказал я, улыбаясь ему.
   – Мне надо продиктовать несколько писем.
   Джина, отошедшая к шкафу для хранения документов, вернулась с моим паспортом.
   – Я буду готов через пять минут, мисс Валетти, – бросил Максуэлл, направляясь к себе в кабинет. – Пока, Эд.
   – Пока.
   Когда дверь за ним закрылась, мы с Джиной обменялись взглядами. Я подмигнул ей:
   – Ну, я пойду. Я позвоню тебе, когда найду гостиницу.
   – Хорошо, Эд.
   – Я побуду тут еще пару дней. До утра четверга я буду дома. Если что-нибудь стрясется, ты знаешь, где меня найти.
   Она бросила на меня колючий взгляд:
   – Но ты же в отпуске. Господин Максуэлл тут за всем присмотрит.
   Я выдавил улыбку:
   – Я знаю. Но все равно, если вдруг я вам понадоблюсь, я буду дома.
   Я вернулся домой. Работать над романом не было настроения. Мысль о смерти Хелен не оставляла меня. Чем больше я о ней думал, тем лучше понимал, какой я дурак. Наверняка полиция заинтересуется загадочным Дугласом Шеррардом. Хелен сказала, что сняла виллу на это имя. Агент по продаже недвижимости обязательно сообщит полиции эту информацию. Станут задавать вопросы: кто такой Дуглас Шеррард? Где он? Возможно, полиция не проявит излишней дотошности. Они узнают, что Хелен не была миссис Дуглас Шеррард. Они догадаются, что она собиралась жить с каким-то мужчиной, а мужчина этот не объявился. Удовлетворятся ли они этим? Оставят ли эту линию расследования? Достаточно ли надежно замел я свои следы, чтобы остаться в тени, если они займутся поисками Шеррарда?
   Я сидел в своей большой гостиной, выходившей на римский Форум, и думал, думал… Когда часов в десять раздался телефонный звонок, я с трудом заставил себя подняться с кресла, чтобы взять трубку.
   – Алло? – сказал я, сознавая, что квакаю, как лягушка.
   – Это ты, Эд?
   Я узнал голос Максуэлла.
   – Разумеется, я. Кто же, по-твоему, еще?
   – Ты можешь немедленно приехать сюда? – Он казался взволнованным. – Бог мой! Такое дело свалилось на мою голову! Только что звонили из полиции. Они говорят, нашли Хелен Чалмерс… Она мертва.
   – Мертва?! Как?!
   – Приезжай, ладно? Они могут прибыть с минуты на минуту, и я хочу, чтобы ты был здесь.
   – Еду, – сказал я и положил трубку.
   Вон, значит, как. Завертелось даже несколько раньше, чем я ожидал. Я пересек комнату, налил себе виски и выпил. Я заметил, что руки у меня слегка дрожат, а когда взглянул на себя в зеркало над баром, то увидел, что лицо у меня бледное и одутловатое, в глазах – испуг.
   Я вышел из квартиры и спустился к подземному гаражу. К тому времени, как я влился в густой поток машин, спиртное подействовало, и мне уже было не так страшно. Остановившись перед зданием, в котором располагался корпункт «Вестерн телегрэм», я наконец избавился от дрожи в руках.
   Максуэлла и Джину я застал в приемной. Вид у Максуэлла был неважный. Лицо белое, как свежевыпавший снег. Джина тоже казалась встревоженной. Когда я вошел, она окинула меня долгим смущенным взглядом и отошла подальше, но я чувствовал, что она продолжает наблюдать за мной.
   – Как хорошо, что ты пришел! – воскликнул Максуэлл. Его враждебности и самодовольства как не бывало. – Что скажет старик, когда услышит? Кто сообщит ему эту новость?
   – Успокойся, – резко оборвал я. – Что случилось? Давай выкладывай.
   – Подробностей не сообщили. Сказали лишь, что ее нашли мертвой. Она упала с какого-то утеса в Сорренто.
   – Упала с утеса?! – Я уже заиграл по-настоящему. – А что она делала в Сорренто?
   – Не знаю. – Максуэлл закурил сигарету. – Такой уж я невезучий, что это случилось в первый же мой наезд сюда. Послушай, Эд, придется тебе сообщить Чалмерсу. Он взбеленится.
   – Не суетись, сообщу. Я одного не понимаю: зачем ее занесло в Сорренто?
   – Вероятно, полиция знает. Боже мой! Надо же такому случиться именно со мной! – Он стукнул кулаком по ладони другой руки. – Ты должен заняться этим, Эд. Ты знаешь, что за человек Чалмерс. Он потребует расследования. Он непременно потребует расследования. Он будет требовать.
   – А, заткнись! – отрезал я. – Перестань заводиться. Твоей вины тут нет. Пусть себе расследует, если хочет.
   Он попытался взять себя в руки.
   – Тебе легко говорить. Ты его любимчик. Я же для него – тьфу…
   Тут отворилась дверь, и вошел лейтенант Карлотти из римского отдела по расследованию убийств.
   Карлотти был черноволосый коротышка с загорелым морщинистым лицом и проницательными бледно-голубыми глазами. Ему было почти сорок пять, но выглядел он на тридцать. Мы были знакомы два или три года и хорошо ладили. Я знал его как умного, добросовестного полицейского, лишенного, однако, какого-либо таланта. Результатов он добивался благодаря старанию.
   – Я думал, вы в отпуске, – произнес он, пожимая руку.
   – Я уже собирался уезжать, когда все это началось, – отозвался я. – Вы знакомы с синьориной Валетти? Это синьор Максуэлл. Он замещает меня во время моего отъезда.
   Карлотти пожал руку Максуэллу и поклонился Джине.
   – Выкладывайте, – сказал я, усаживаясь на письменный стол Джины и приглашая его сесть на стул. – Вы уверены, что это Хелен Чалмерс?
   – Полагаю, в этом нет никакого сомнения, – начал он, останавливаясь прямо передо мной и даже не собираясь занимать стул, на который я ему указал. – Три часа назад я получил сообщение из управления полиции Неаполя, что у подножия утеса в пяти милях от Сорренто обнаружено тело молодой женщины. Возможно, она свалилась с тропинки на утесе. Полчаса назад мне сказали, что ее личность установлена. Это синьорина Хелен Чалмерс. Очевидно, она сняла какую-то виллу недалеко от того места, где упала. Когда виллу обыскали, из содержимого багажа стало ясно, кто она. Я хочу, чтобы кто-нибудь из вашей редакции поехал со мной в Сорренто для опознания тела.
   Этого я и ожидал. При мысли о том, чтобы идти в морг и опознать то, что осталось от красоты Хелен, меня чуть не вывернуло.
   – Ты встречал ее, Эд, – поспешно проговорил Максуэлл. – Ехать придется тебе. Я ведь видел только ее фотографии.
   – Я отправляюсь прямо сейчас, – сообщил Карлотти, глядя на меня. – Вы можете поехать со мной?
   – Поехали, – согласился я и соскользнул со стола.
   Повернувшись к Максуэллу, я продолжал:
   – Ничего никому не сообщай, пока я не позвоню. Возможно, это не она. Сиди здесь и жди вестей от меня.
   – А как быть с Чалмерсом?
   – Его я беру на себя, – заявил я и, повернувшись к Карлотти, добавил: – Ладно, идемте.
   Выходя за Карлотти из приемной, я похлопал Джину по плечу.
   По дороге к римскому аэропорту я нарушил молчание:
   – Вы имеете представление, как это случилось?
   Он посмотрел на меня серьезным долгим взглядом:
   – Я же сказал вам: она упала с утеса.
   – Я слышал. А нет ли каких других сведений?
   Он пожал плечами так, как это делают только итальянцы.
   – Не знаю. Она сняла виллу на имя миссис Дуглас Шеррард. По-моему, она не была замужем, так?
   – Насколько я знаю, нет.
   Он курил мерзкую сигарету и выпускал дым в окно.
   – Есть некоторые осложнения, – произнес он после продолжительного молчания. – Синьор Чалмерс – большой человек. Я не хочу нажить неприятности.
   – Я тоже. Он не только большой человек, он еще и мой босс. – Я уселся поудобней. – Кроме того, что она назвалась миссис Дуглас Шеррард, какие еще осложнения?
   – Вы о ней что-нибудь знаете? – Его холодные голубые глаза искали ответ в выражении моего лица. – Сейчас об этом деле известно только нам с вами и неаполитанской полиции, но долго замалчивать его нельзя. Похоже, у нее был любовник.
   Я скорчил гримасу:
   – Чалмерсу это не понравится. Будьте осторожны в разговоре с газетчиками, лейтенант.
   Он кивнул:
   – Я понимаю. Насколько я слышал, она сняла виллу на имя господина и госпожи Дуглас Шеррард. Как вы думаете, она не могла выйти замуж тайно?
   – Все может быть, но я считаю это маловероятным.
   – Я тоже. Я думаю, в Сорренто она отправилась на греховный медовый месяц. – И снова он выразительно передернул плечами. – Вы знаете, кто этот Дуглас Шеррард?
   – Нет.
   Он постучал по сигарете, стряхивая пепел.
   – Гранди, который ведет это дело, похоже, склонен считать, что произошел несчастный случай. Меня он попросил подключиться к расследованию только потому, что синьор Чалмерс – большой человек. К несчастью, тут замешан любовник. Не будь любовника, все было бы куда проще.
   – А о нем необязательно упоминать, – сказал я, глядя из окна машины.
   – Возможно. Вы точно знаете, что у нее не было любовника?
   – Я о ней практически ничего не знаю. – Я почувствовал, как у меня повлажнели ладони. – Мы не должны делать поспешных выводов. Пока не видели тела, мы вообще не знаем наверняка, что это она.
   – Боюсь, что она. На всей одежде и на багаже стоит ее имя. Среди ее вещей нашли письма. На этот счет нет никаких сомнений.
   Мы замолчали, и лишь в самолете на Неаполь он вдруг сказал:
   – Вам придется объяснить положение синьору Чалмерсу. Тот факт, что она сняла виллу под чужим именем, обязательно всплывет на дознании у коронера1. Этого никак не избежать.
   Я видел, что он боится сам связываться с Чалмерсом.
   – Да, разумеется, – согласился я. – Это не ваше дело, да и не мое.
   Он искоса посмотрел на меня:
   – Синьор Чалмерс пользуется большим влиянием.
   – Безусловно, но ему следовало бы хоть отчасти употребить его на дочь, пока она не угодила в такую передрягу.
   Он снова закурил свою мерзкую сигарету, поглубже уселся в кресло и погрузился в размышления. Я тоже.
   То, что он больше ничего не сказал о Дугласе Шеррарде, меня даже встревожило. Я знал Карлотти: он работал медленно, но на совесть.
   Мы добрались до Неаполя около полудня. Нас поджидала полицейская машина. Рядом с ней стоял лейтенант Гранди из неаполитанской полиции.
   Это был человек среднего роста, с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом, темными серьезными глазами и оливковой кожей. Он пожал мне руку, глядя куда-то поверх моего правого плеча. У меня сложилось впечатление, что он не очень рад моему обществу. Он устроил так, чтобы Карлотти уселся на заднее сиденье, а я на переднее, рядом с шофером. Сам он уселся рядом с Карлотти.
   Ехали мы долго и быстро. Я почти не слышал того, что тараторил Гранди, его голос был чуть громче шепота. Из-за шума ветра и рева двигателя я отказался от всяких попыток что-нибудь разобрать, закурил сигарету и стал глазеть в ветровое стекло на раскручивающуюся ленту дороги, стремительно несущейся нам навстречу, а сам вспоминал поездку предыдущей ночью, которая была гораздо быстрее и гораздо опаснее.
   Мы добрались до Сорренто, и полицейский шофер повез нас по задворкам железнодорожной станции к небольшому кирпичному зданию, служившему городским моргом.
   Карлотти обратился ко мне:
   – Вам будет неприятно, но ничего не поделаешь. Ее надо опознать.
   – Ничего страшного, – ответил я.
   Но оказалось страшно. Меня бросило в пот, и я знал, что, наверное, побледнел. Хорошо, что не нужно было беспокоиться о том, как я выгляжу. В подобных обстоятельствах так бы выглядел любой.
   Я прошел за ним в здание. Мы преодолели выложенный кафелем коридор и оказались в маленькой пустой комнате. Посреди комнаты – настил, на котором лежало тело, накрытое простыней. Мы подошли к настилу. Сердце у меня почти не билось, к горлу подкатывала тошнота, от которой я испытывал страшную слабость.
   Я смотрел, как Карлотти потянулся и отогнул край простыни.

   Да, это была Хелен, и, разумеется, она была мертва. Вид ее разбитого лица лишил меня мужества. Я отвернулся, мне стало плохо. Когда Карлотти вернул простыню на место, подошедший сзади Гранди положил свою руку на мою.
   Я смахнул руку Гранди и вышел в коридор. Сквозняк, тянувший в открытую дверь, здорово мне помог.
   Два сыщика молча вышли, и мы втроем неторопливо двинулись к машине.
   – Да, это она, – произнес я. – Никакого сомнения.
   Карлотти пожал плечами:
   – А я надеялся на ошибку. Трудно нам придется. Шумиха будет большая.
   Я видел, что он не на шутку тревожился из-за Чалмерса. Он знал, что Чалмерс достаточно влиятелен, чтобы лишить его места, стоит Карлотти сделать хоть один неверный шаг.
   – Да уж, – кивнул я. Мне не было жаль его. Жалел я только самого себя.
   – Сейчас мы поедем в управление. Вы можете позвонить оттуда, – сказал Карлотти, закуривая очередную вонючую сигарету и отшвыривая горящую спичку.
   Мы сели в машину: Карлотти и Гранди сзади, я рядом с шофером. Пока мы ехали по перегруженной транспортом главной улице к управлению полиции, никто не проронил ни слова. Когда мы туда добрались, я немного пришел в себя, хотя шок еще давал о себе знать. Они оставили меня в какой-то комнате, а сами ушли в другую посовещаться.
   Я позвонил Максуэллу.
   – Никакого сомнения, – произнес я, когда нас соединили. – Это Хелен.
   – Боже мой! Что будем делать?
   – Я собираюсь послать телеграмму Чалмерсу. Дам ему три часа, чтобы прийти в себя, потом позвоню.
   Я слышал, как он дышит, будто старый астматик.
   – Пожалуй, это все, что ты сможешь сделать, – отозвался он после долгой паузы. – Ладно, если я могу чем-то помочь…
   – Присматривай за работой, Джек, – ответил я. – Если дочь Чалмерса срывается с утеса, это вовсе не означает, что работа должна стоять.
   – Об этом не беспокойся, ты только возьми на себя Чалмерса, – попросил он. – Мне ни к чему встревать в это дело, Эд. Лучше уж ты. Тебя он любит. Тебя он считает докой. А меня ни в грош не ставит. Я присмотрю здесь за работой, а ты займись Чалмерсом.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →