Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Средних размеров кучевое облако имеет массу восьмидесяти слонов.

Еще   [X]

 0 

Кейд (Чейз Джеймс)

Мастер детективной интриги, король неожиданных сюжетных поворотов, потрясающий знаток человеческих душ, эксперт самых хитроумных полицейских уловок и даже… тонкий ценитель экзотической кухни. Пожалуй, набора этих достоинств с лихвой хватило бы на добрый десяток авторов детективных историй. Но самое поразительное заключается в том, что все эти качества характеризуют одного замечательного писателя. Первые же страницы знаменитого романа «Кейд» послужат пропуском в мир, полный невероятных приключений и страшных тайн, – мир книг Джеймса Хедли Чейза, в котором никому еще не было скучно.

Год издания: 1998

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Кейд» также читают:

Предпросмотр книги «Кейд»

Кейд

   Мастер детективной интриги, король неожиданных сюжетных поворотов, потрясающий знаток человеческих душ, эксперт самых хитроумных полицейских уловок и даже… тонкий ценитель экзотической кухни. Пожалуй, набора этих достоинств с лихвой хватило бы на добрый десяток авторов детективных историй. Но самое поразительное заключается в том, что все эти качества характеризуют одного замечательного писателя. Первые же страницы знаменитого романа «Кейд» послужат пропуском в мир, полный невероятных приключений и страшных тайн, – мир книг Джеймса Хедли Чейза, в котором никому еще не было скучно.


Джеймс Хэдли Чейз Кейд

Глава 1

   Но уже зажглась надпись с требованием пристегнуть ремни и не курить, и он знал, что звать стюардессу бессмысленно: ничего не принесет, слишком поздно. Да он и так ей уже осточертел: за эти три часа она восемь раз приносила ему двойной виски. Меcто Кейда находилось в верхнем салоне самолета, стюардессе приходилось каждый раз подниматься-опускаться, и с каждым разом выражение недовольства на ее лице становилось все отчетливее. И хотя для его напряженных, издерганных нервов выпивка сейчас была жизненной необходимостью, он понял, что придется смириться и подождать приземления.
   Кроме него самого, на борту было еще два пассажира. Оно и понятно – только крайняя нужда могла погнать людей в Истонвилл, когда там такое происходит…
   Пассажиров двадцать, а может, и больше, вместе с которыми Кейд вылетел из Нью-Йорка, сошли в Атланте, а на борт поднялись эти двое: здоровенные, краснорожие амбалы в широкополых шляпах и костюмах невыразительного покроя. Они сидели через ряд от него, впереди. Кейд с беспокойством и тревогой слушал их приглушенные комментарии. Когда самолет заходил на посадку, один из них сказал:
   – Глянь, Джек, какая дымина! Кажись, мы вовремя возвращаемся – к самой потехе.
   – Ублюдки черномазые, – проворчал второй. – Надеюсь, они там все изжарятся.
   Кейд съежился. Он украдкой покосился на свою поношенную дорожную сумку с символикой авиакомпании «Пан Ам» на боку. Сумка лежала на соседнем сиденье, и в ней была его камера и прочее снаряжение. Он благоразумно решил держать камеру в обычной сумке, а не в специальном футляре, который сразу бы выдал в нем фоторепортера. Было бы чистым безумием в такой обстановке открыто показывать, что ты намерен делать снимки.
   – Думаешь, копы вмешаются? – спрашивал тип, которого звали Джеком.
   Его попутчик хохотнул.
   – Насколько я знаю Фреда, нет. Он не позволит этим молокососам испортить нам развлечение. Разве только в самом крайнем случае…
   – А может, какой-нибудь ниггер уже успел настучать федеральным властям?
   – Фред обещал мне держать под контролем все междугородные переговоры, и он это обещание сдержит. Нет, Брик, на этот раз мы хорошенько проучим всех этих черномазых, и никакой сукин сын со стороны нам в этом не помешает.
   Кейд вытер лицо платком. Еще когда Мейтисон только вызвал его к себе, он, Кейд, уже почуял, что запахло жареным. И, входя в маленький запущенный кабинет Мейтисона, он интуитивно знал, что тот поручит ему исполнить этот смертельный номер. Кейд не винил Мейтисона. Не было редактора отдела новостей лучшего, чем Генри Мейтисон. Он прикрывал Кейда, когда тот ушел в трехнедельный запой. Он давал ему работу. Он прислушивался ко мнению Эда Бердика, что Кейд все еще остается гениальным фотографом, возможно, самым лучшим в мире, и ему надо дать шанс доказать это. Что ж, шанс ему дали, а он?..
   Кейд в приступе стыда уцепился за сумку трясущимися, липкими от пота пальцами.
   Ну, правда, на протяжении пяти месяцев он делал все, чтобы оправдать мнение Бердика: честно отрабатывал деньги Мейтисона, временами даже ловил восхищенный блеск в глазах шефа, когда выдавал ему на стол свои снимки. А уж Мейтисона пронять было трудно. Да, пять месяцев, а после – новый запой. Причина имелась. Серьезная причина, да только про нее не расскажешь трудоголику Мейтисону, для которого работа была всем, а женщины и все остальное мало что значили. Бессмысленно рассказывать ему про Хуану…
   В течение последних трех недель Кейд завалил четыре важных задания, так что, когда Мейтисон вызвал его, репортер ожидал пинка под зад. И он понятия не имел, что делать, когда его вышвырнут на улицу. Кейд был болен. Он не мог спать. Ему нужно было выпивать не меньше пинты виски в день. Это был минимум. Он мог бы проглотить и больше, но деньги кончались: на его счету уже почти ничего не было. Он пропустил несколько выплат за автомобиль; из ценных вещей оставалась только камера и некоторые фотопринадлежности. Но с этим он согласился бы расстаться только после смерти.
   – Садись, Вэл, – сказал Мейтисон. Он был невысок, лет на десять старше Кейда и похож на птицу. – Что-то неважнецкие у нас с тобой дела.
   Кейд продолжал стоять, только вцепился дрожащими пальцами в спинку кресла. Его мучало похмелье. На лице – испарина, голова раскалывается, а в желудке – пугающая, грызущая боль.
   – Не надо проповедей, – ответил он. – Все ясно. Рад был поработать на тебя и…
   – Заткнись и сядь, – мягко сказал Мейтисон. Он извлек из ящика стола бутылку скотча и два стакана. Разлил и пододвинул один стакан Кейду. – Да садись же, Вэл.
   Кейд глядел на выпивку. Секунду боролся с собой, затем принял стакан и осторожно отпил. Уселся. В стакане еще оставалось, но Кейд хотел продемонстрировать, что владеет собой. Не совладал – осушил до дна.
   – Есть дело. Как раз для тебя, Вэл, – заявил Мейтисон, с сочувствием глядя на Кейда. Он пододвинул бутылку ближе к репортеру. – Валяй. Чувствую, тебе нужно.
   Кейд притворился, что ничего не увидел и не услышал.
   – Что за дело?
   – «Синдикат тузов» надыбал горячую темку. И они хотят, чтобы ты ею занялся. Польза от этого будет и нам, и им, и тебе.
   Работа на синдикат обычно означала хорошие деньги. Ты делаешь снимки, синдикат обеспечивает их публикацию по всему свету, прибыль пополам.
   – Что за работа?
   Кейд подумал, что если не пить какое-то время, то можно поправить денежные дела. А рука в это время наполняла стакан.
   – Сегодня вечером в Истонвилле начинаются выступления борцов за гражданские права. – Мейтисон не глядел на Кейда. – Значит, завтра можно ожидать сильных беспорядков. Синдикат хочет, чтобы ты вылетел туда в девять утра.
   Кейд медленно закрутил крышечку на бутылке. Он почувствовал холодок вдоль позвоночника.
   – Почему не сегодня? – спросил он, с тоской глядя на виски в своем стакане.
   – Не следует крутиться там слишком долго. Все надо провернуть оперативно: быстренько туда и быстренько обратно.
   – Если получится обратно.
   Мейтисон отпил глоток и не сказал ни слова.
   После длинной паузы Кейд произнес:
   – Последний раз, когда журналисты из Нью-Йорка пытались заснять такую вот заварушку, трое из них оказались в госпитале. Было разбито пять камер. И не появилось ни одного снимка.
   – Именно поэтому «тузы» в них так заинтересованы.
   Кейд допил стакан и попытался сфокусировать взгляд на лице Мейтисона.
   – Тебе эти снимки тоже нужны?
   – Да. Мне тоже. Синдикат пообещал мне сорвать большой куш с «Лайфа», если фотки будут первоклассными. – Мейтисон на минуту задумался, потом продолжил: – Тут мне агент из «Дженерал моторс» звонил. Спрашивал, будем ли мы оплачивать твои счета за автомобиль. Я сказал, что это не предусмотрено контрактом. – Снова пауза. – Эта работенка как раз для тебя, Вэл. Элис организует билеты. Вот сотня долларов на расходы. Если нужно, получишь еще. Ну так как?
   – Я бы не назвал эту «работенку» приятной прогулкой, – ответил Кейд, чувствуя, как его сердце сжимается от страха. – Кто еще едет?
   – Никто. И никто про это не знает. Если справишься, то считай, ты снова в деле.
   Кейд провел ладонью по лицу.
   – А если нет, то нет?
   Мейтисон посмотрел на него задумчиво, взял синий карандаш и принялся черкать лежащую перед ним рукопись. То был знак, что разговор закончен.
   Кейд угрюмо молчал. «Смертельный номер», – подумал он со страхом. И в то же время чувствовал, как в нем просыпается былое самоуважение. Этому способствовало и выпитое виски.
   – Ладно. Покупайте билет, – сказал он. – К утру буду готов.
   И неверной походкой, но соблюдая достоинство алкаша, он вышел из кабинета.

   Пока Кейд шел по летному полю к зданию истонвиллского аэропорта, он мог видеть клубы дыма, поднимающиеся в безоблачное небо. Освещение казалось странным и даже зловещим, как при солнечном затмении.
   Его попутчики шли впереди. Они энергично шагали в ногу, размахивая мускулистыми руками, как люди, знающие, куда и зачем направляются.
   Кейд не спешил. Было жарко и влажно, и тяжелая сумка оттягивала плечо. Ему не хотелось выходить в город. Долг призывал броситься в самую гущу событий, но репортер с удовольствием остался бы в аэропорту. Кейд решил, что надо будет устроиться в отеле и подробно разузнать – что и как. А там видно будет. Но сначала надо выпить.
   Он зашел в прохладное сумрачное здание аэропорта. Здесь никого не было, кроме двух его попутчиков. Они стояли у выхода в город и разговаривали с высоким крепким мужиком, одетым в спортивную рубашку с короткими рукавами и широкие брюки цвета хаки.
   Кейд бросил взгляд на эту троицу и пошел в бар налево. В баре тоже было пусто. Бармен, лысеющий мужчина средних лет, читал газету.
   Подавляя нетерпение в голосе, Кейд заказал чистый скотч. Бармен посмотрел на него с любопытством и плеснул в стакан из бутылки с этикеткой «Белая лошадь». После чего толкнул стакан в сторону Кейда.
   Репортер опустил сумку на пол, трясущимися пальцами раскурил сигарету, усилием воли подавляя желание немедленно осушить стакан. Он даже вспотел от этого усилия. Кейд заставил себя сделать несколько затяжек, стряхнуть пепел в стеклянную пепельницу и только после этого, как бы небрежно, взял стакан и отпил глоток.
   – Только что прилетел? – спросил бармен.
   Кейд посмотрел на него, чувствуя себя малодушным слабаком, оглянулся по сторонам, допил спиртное и ответил:
   – Это точно.
   – Думаю, типам, вроде тебя, надо иметь побольше мозгов и не переться в наш город в такие дни, – заявил бармен. – Ждали его тут, как же!
   Кейду до смерти нужно было выпить еще хоть рюмку, но он чувствовал, что бармен провоцирует его на столкновение. Он неохотно бросил деньги на стойку, поднял сумку и двинулся к выходу в город. Сердце его застучало с перебоями, когда он увидел, что мужик в спортивной рубашке и брюках хаки все еще торчит в дверях, как будто ждет его, Кейда.
   Он был примерно того же возраста, что и Кейд. На мясистом красном лице застыло жестокое выражение. Стального цвета глаза, нос картошкой и тонкие губы – мужлан. На нагрудном кармане – пятиконечная серебряная звезда.
   Кейд подошел совсем близко, но незнакомец не сделал ни малейшего движения, чтобы уступить дорогу. Кейд остановился, его губы пересохли.
   – Я – выборный шериф Джо Шнайдер, – ровным голосом представился незнакомец. – А ты – Кейд?
   Кейд заставил себя глянуть прямо в эти серо-стальные глаза, но тут же отвел взгляд в сторону.
   – Ну да, – ответил он, презирая самого себя.
   – Когда типы, вроде тебя, разговаривают со мной, они называют меня шерифом, – заявил Шнайдер. – Мне так нравится.
   Кейд промолчал. Он с отчаянием думал, как низко пал. Год назад он этого типа враз бы поставил на место. А теперь пикнуть боится. И от этих мыслей почувствовал себя еще более слабым и ничтожным.
   – Вэл Кейд, автор так называемых забойных фоторепортажей в «Нью-Йорк Сан», – проговорил Шнайдер с усмешкой и крайне оскорбительным тоном. – Так?
   – Это я, шериф.
   – Ну и какого черта тебе надо в Истонвилле, Кейд?
   Кейд говорил себе: «Вели ему заткнуться. Он ничего не может сделать. Он просто запугивает тебя. Скажи ему…»
   И услышал со страхом и отвращением свой собственный заискивающий голос:
   – Я здесь, потому что меня послали, шериф. Это ничего не значит. Я не ищу неприятностей. И от меня их не будет.
   Шнайдер склонил голову набок.
   – Да? Я слышал, что «Сан» любит «жареное».
   – «Сан» – может быть, но не я.
   Шнайдер, заткнув большие пальцы рук за пояс, разглядывал его оценивающе.
   – Скажи мне, Кейд, почему они послали сюда такую тряпку, такого проспиртованного слизняка? А? Это интересно.
   Кейд проклинал себя за то, что у него не хватило храбрости заказать еще выпивку. Сейчас это было ему просто необходимо.
   – Я жду ответа, Кейд.
   Шнайдер слегка толкнул репортера в грудь. Кейд покачнулся и отступил на пару шагов. Восстановил равновесие, повел тыльной стороной ладони по пересохшим губам.
   – Думаю, они ошиблись в выборе, – он не мог заставить себя замолчать, его несло. – Я ничего не собираюсь снимать, шериф, если это вас беспокоит.
   Шнайдер смерил его взглядом с ног до головы.
   – Тебя не должно беспокоить то, что может беспокоить меня. Где собираешься остановиться?
   – В отеле, в центре…
   – Когда улетаешь?
   – Следующим же самолетом… завтра, в одиннадцать утра.
   Шнайдер на секунду задумался, глаза его по-прежнему презрительно поблескивали, затем он пожал плечами.
   – Ну, так и чего мы ждем? Потопали, Кейд. Придется о тебе позаботиться.
   Когда они вышли в вестибюль, Шнайдер внезапно спросил:
   – А что это у тебя в сумке, Кейд?
   – Мои вещи.
   – Небось и камера там?
   Кейд встал как вкопанный. Глаза его вспыхнули такой безумной яростью, что ошарашенный Шнайдер попятился.
   – Только тронь мою камеру! – истерично заорал Кейд. – Пожалеешь, что на свет родился!
   – Да нужна мне твоя камера. – Шнайдер недовольно опустил руку на кобуру. – Чего ты орешь? Я что, пытался ее забрать? Нет!
   – Не смей к ней прикасаться… и все тут! – заявил Кейд уже более спокойным голосом.
   Шнайдер успокоился.
   – Идем. Чего здесь болтаться?
   Кейд, пошатываясь, направился к дверям. Он чувствовал слабость и тошноту: сам был потрясен и напуган взрывом собственных эмоций.
   Снаружи воздух был влажным. Пахло дымом. Шнайдер жестом подозвал стоявший под навесом пыльный «Шевроле», за рулем которого сидел подтянутый, спортивного вида парень, одетый так же, как и Шнайдер, и с такой же серебряной звездой на нагрудном кармане. Его длинное лицо покрывал густой загар. Маленькие темные глазки были так же выразительны, как невзрачная речная галька.
   – Рон, это Кейд, он в свое время был классным фоторепортером. Может, ты о нем слышал? Он не собирается нарываться на неприятности, – сказал Шнайдер. – Отвези его в отель. Он улетает завтра в одиннадцать. Составь пока ему компанию.
   Кейду же он процедил сквозь зубы:
   – Это Рон Митчелл. Он не любит черномазых. Не любит тех, кто любит черномазых. Не любит смутьянов. И не любит алкашей… Алкашей особенно, – ухмыльнулся. – Так что не доставай его. Он не любит, когда его достают.
   Митчелл наклонился к открытому окну и пристально посмотрел на Кейда, затем сверкнул глазами в сторону Шнайдера.
   – Если ты думаешь, что я намерен все время пасти этого вонючего алкаша, Джо, то ты просто сбрендил!
   Шнайдер примиряюще замахал рукой.
   – Да кто говорит, что ты должен с ним сидеть? Просто запри его в комнате, да и все. Мне на это плевать. Главное – чтобы он не лез, куда не надо.
   Что-то злобно бормоча, Митчелл распахнул заднюю дверцу «Шевроле».
   – Забирайся! – бросил он Кейду. – И сиди тихо. Если захочешь приключений на собственную задницу, то получишь их!
   Кейд забрался в машину и пристроил сумку на коленях. Митчелл резко вдавил педаль газа, и машина рванулась к пустому хайвею. Когда они выехали на бетонную полосу, скорость уже была семьдесят миль в час.
   Кейд пялился в окошко. Движения на шоссе не наблюдалось. На семимильном отрезке дороги, до самого города, они встретили только одну полицейскую машину. Всю дорогу Митчелл вполголоса ругался.
   Скорость он сбросил только на окраине города. Машина шла по главной улице. Лавки были закрыты. Ни одного прохожего на тротуарах. На углу главного перекрестка города Кейд увидел многочисленную группу крепко сбитых мужиков. Они молча чего-то ждали, и каждый держал в руках дубинку. Присмотревшись, Кейд увидел, что мужчины были вооружены револьверами.
   Митчелл свернул на боковую улицу и подкатил к отелю.
   Это было современное десятиэтажное здание. Газон. Фонтан. В каждом номере – балкон, выходящий на улицу.
   Привратник у входа кивнул Митчеллу и с любопытством проводил взглядом Кейда. Служащий у стойки регистрации вручил Кейду карточку и ручку. У репортера так тряслись руки, что карточку он смог заполнить с большим трудом.
   – Ваш номер – 458, – сказал клерк и положил на стойку ключи.
   У него был вид брезгливого человека, которому приходится иметь дело с нищим попрошайкой.
   Митчелл подцепил ключи и, отмахнувшись от подбежавшего коридорного, направился к лифту.
   Номер 458 на четвертом этаже оказался хорошо обставленной просторной комнатой. Митчелл первым делом открыл застекленную балконную дверь и выглянул на улицу. Затем, убедившись, что через балкон Кейд убежать не сможет, вернулся в комнату.
   Кейд бросил сумку на постель. Его ноги горели, он чувствовал себя смертельно усталым. Ему хотелось сесть, а еще лучше – прилечь, но он не мог сделать этого при постороннем.
   – Ну ладно, – сказал Митчелл. – Здесь и останешься до отъезда. Я буду рядом. Если что надо, делай заявку, пока я тебя не запер.
   Кейд колебался. Он не ел со вчерашнего вечера, но голода не чувствовал. Он вообще мало ел в последнее время.
   – Бутылку скотча и немного льда, – сказал он, не глядя на Митчелла.
   – А заплатить есть чем?
   – Есть.
   Митчелл вышел, хлопнув дверью. Кейд слышал, как в замке провернулся ключ. Он скинул пиджак и уселся в глубокое удобное кресло.
   Сидел и разглядывал свои трясущиеся руки. Минут через десять посыльный принес ему бутылку скотча и лед в ведерке. Кейд даже не взглянул в его сторону и не предложил чаевых. Сопровождавший посыльного Митчелл снова захлопнул и запер дверь.
   Когда затихли шаги в коридоре, Кейд налил себе полный стакан. Немного отпил, подошел к телефону и поднял трубку.
   В трубке послышался женский голос. Кейд попросил соединить с редакцией «Нью-Йорк Сан».
   – Минуточку, – ответила телефонистка.
   Он вслушивался. Девица что-то говорила, но Кейд не мог разобрать – что. Через несколько минут телефонистка сухо сказала:
   – Сегодня связи с Нью-Йорком не будет.
   Кейд положил трубку. С минуту тупо разглядывал узоры ковра на полу, потом вернулся в кресло и взял в руки стакан.

   – Мистер Кейд! Пожалуйста, проснитесь, мистер Кейд! Мистер Кейд!
   Кейд застонал. Не открывая глаз, он приложил ладонь ко лбу. Голова раскалывалась. Он понятия не имел, сколько проспал, но явно недолго. Яркие солнечные лучи, проникающие через балконную дверь, обжигали глаза даже через крепко сжатые веки.
   – Мистер Кейд. Пожалуйста…
   Кейд с трудом поднялся, опустил ноги на пол. Теперь он сидел спиной к балкону и рискнул открыть глаза. Все расплывалось. Все же он разглядел, что рядом с ним стоит незнакомый человек. Кейд прикрыл глаза ладонью.
   – Мистер Кейд, у нас мало времени!
   Кейд выждал несколько секунд, затем опустил руку, вгляделся в незнакомца и похолодел. Незнакомец был негром.
   – Мистер Кейд! Марш начнется через полчаса. С вами все в порядке?
   Негр был молод, высок и строен. На нем белела рубашка с отложным воротничком. Идеально выглаженные черные брюки дополняли наряд.
   – Что вы здесь делаете? – прохрипел Кейд. – Как вы сюда попали?
   – Извините за непрошеное вторжение, мистер Кейд. Меня зовут Сонни Смолл. Я секретарь комитета по гражданским правам.
   Кейд смотрел на него и чувствовал, что бледнеет.
   – Моя девушка работает здесь, мистер Кейд, – продолжал Смолл напряженным шепотом. – Она позвонила мне. Она рассказала, что вы пытались связаться со своей газетой, а вас не соединили. Я сразу же помчался сюда. Она сказала мне, где вас заперли, и дала запасные ключи. Мы можем воспользоваться служебным лифтом. Никто нас не увидит.
   Кейд запаниковал. Он не мог ни думать, ни говорить, просто сидел и пялился на Смолла.
   – У нас нет времени, мистер Кейд. Вот ваша камера. Я ее уже зарядил. – Негр сунул «минолту» в трясущиеся руки Кейда. – Нужно что-нибудь нести?
   Репортер глубоко, с присвистом вдохнул воздух. Прикосновение холодного металла камеры вырвало его из ступора.
   – Убирайтесь отсюда! – заорал он на Смолла. – Оставьте меня в покое! Убирайтесь!
   – Вам плохо, мистер Кейд? – Смолл был поражен и напуган.
   – Убирайтесь! – повторил Кейд, повышая голос.
   – Но я не понимаю… Вы же приехали сюда, чтобы помочь нам, разве не так? Мы получили телеграмму, что вы выехали. Так в чем дело, мистер Кейд? Мы все вас ждем. Марш начинается в три часа.
   Кейд поднялся на ноги. Держа «минолту» в правой руке, левой он указал на дверь.
   – Убирайтесь! Мне плевать, когда начинается марш. Убирайтесь!
   Смолл окаменел.
   – Мистер Кейд, но нельзя же так, – сказал он мягко. В его взгляде были сочувствие и понимание, и от этого Кейду стало еще более тошно. – Пожалуйста, выслушайте меня. Вы – величайший в мире фоторепортер. Мы с друзьями уже много лет следим за вашими работами. Мы собираем ваши снимки, мистер Кейд. Репортажи из Венгрии, когда туда вторглись Советы. Голод в Индии. Тот пожар в Гонконге… Это уникальная летопись человеческих страданий. Мистер Кейд, в вас есть что-то, чего недостает другим фоторепортерам: мощный талант и сочувствие к человеческой боли… Мы начинаем наш марш в три часа. Нас поджидают более пятисот человек с дубинками, револьверами и слезоточивым газом. Мы это знаем, но марш состоится. К вечеру многие из нас окажутся в госпиталях, кого-то забьют до смерти, но мы должны это сделать, чтобы выжить в этом городе. Многие из нас напуганы, но, когда мы узнали, что вы будете делать снимки марша, мы стали бояться меньше. Теперь мы знаем – что бы с нами ни произошло, вы это заснимете, и мир узнает и про нас, и про наши требования. Вы – наша надежда: мы хотим, чтобы люди поняли, чего мы добиваемся. Не оставляйте нас… – Он замолчал и посмотрел на Кейда. – Вы боитесь? Ну конечно же, боитесь. Я тоже. Да и все мы. – Снова помолчал, затем быстро добавил: – Но я не верю, что такой честный и талантливый человек, как вы, может отказаться помочь нам.
   Кейд медленно прошел к письменному столу, положил на него камеру и наполнил стакан виски. Дальше он говорил, не поворачиваясь к Смоллу:
   – Ты поставил не на того героя. Проваливай, ниггер, и не показывайся мне на глаза.
   После долгого молчания, напряженность которого Кейд ощущал каждой своей клеточкой, Смолл ответил:
   – Очень жаль, мистер Кейд… Но не себя мне жаль, а вас.
   Дверь тихо закрылась, в замке повернулся ключ.
   Кейд внимательно смотрел на стакан в своей руке. Внезапно затрясся от омерзения и залепил стаканом в стену. Осколки брызнули по сторонам, несколько капель виски попало на рубаху. На негнущихся ногах Кейд подошел к кровати и уселся на нее, положив на колени стиснутые кулаки. Так и сидел, пялясь в ковер и заставляя себя ни о чем не думать.
   Женский визг, пронзительный, режущий нервы, донесся снаружи, заставив его вскочить на ноги. Кейд прислушался, сердце колотилось в груди. Визг повторился.
   Кейд распахнул дверь и выскочил на балкон. Его трясло. После прохладного кондиционированного воздуха в комнате уличная жара показалась ему тяжелым влажным одеялом. Он вцепился в перила и, наклонившись вперед, обвел взглядом улицу.
   Сонни Смолл стоял в центре залитого солнцем пространства в напряженной позе и со стиснутыми кулаками. В беспощадном солнечном свете его рубаха казалась ослепительно белой, а кожа невероятно черной. Он посмотрел сначала направо, потом налево. Потом замахал руками кому-то, кого Кейд не видел, и закричал тихим напряженным голосом:
   – Беги, Тесса! Не подходи ко мне!
   Кейд глянул направо. Трое белых бежали к Смоллу: крепкие, здоровые мужики с дубинками в руках. Кейд глянул налево: еще двое, тоже с дубинками. Эти шли неторопливо – Смоллу деваться было некуда. Дичь и охотники.
   Кейд бросился в комнату. Быстро схватил камеру и снял с нее линзу на 5,8 см. Вывернул на постель содержимое дорожной сумки и схватил телеобъектив на 20 см. Метнулся назад, на балкон. Годы и годы работы с камерой делали его движения автоматическими, уверенными и быстрыми. Он поставил выдержку 1/125 и диафрагму 16. Негр в белой рубашке и сжимающееся вокруг него кольцо из пяти человек образовывали в видоискателе сцену страшную, зловещую в своей выразительности.
   Как ни странно, но в этот момент руки Кейда больше не тряслись. Репортер сделал первый снимок.
   Внизу один из белых заорал хриплым голосом триумфатора:
   – Да это же черномазая сука Смолл! Мочим его, парни!
   Смолл согнулся, прикрывая голову руками. Удар дубинкой швырнул его на колени. Взметнулись другие дубинки. Глухой удар дерева о кость… Кейд нажимал и нажимал на затвор.
   Пятеро окружили упавшего негра. Яркая струйка крови перечеркивала круг, образованный десятью запыленными ботинками армейского образца.
   Смолл конвульсивно дернулся, когда очередная дубинка ударила его под ребра. Один из белых оттолкнул другого, чтобы удобнее было бить ботинком с кованой подошвой по голове. Брызнувшая кровь запятнала и ботинок, и штанину.
   Четырьмя этажами выше затвор фотоаппарата щелкал раз за разом.
   Из отеля выбежала стройная босоногая молодая негритянка. На ней был белый халат. Пышная шевелюра растрепана. Она бежала быстро и бесшумно.
   Кейд поймал ее в видоискатель. Он ясно видел выражение ужаса в ее глазах, капли пота на лбу и закушенные в отчаянной решимости губы.
   Один из белых как раз собирался пнуть Смолла в лицо еще раз, когда на него налетела девушка. Впившиеся в лицо ногти заставили белого отступить. Девушка закрыла Смолла, глядя в лица белых с такой решимостью, что те от неожиданности попятились.
   Напряженная пауза длилась несколько секунд. Затем взвыл белый с расцарапанным лицом, и его дубинка обрушилась на руку негритянки, которой она пыталась защититься от удара. Рука бессильно опала: прорвав темную кожу, наружу вылезли осколки раздробленной кости.
   – Убейте черную суку! – заорал оцарапанный.
   Дубинки обрушились на голову девушки. Она упала на Смолла, полы ее халата задрались, открыв длинные стройные ноги.
   Резкий звук полицейского свистка заставил пятерых вздрогнуть. Они, как по команде, повернулись на звук.
   Оказывается, за этой сценой наблюдали два шерифа. Их нагрудные звезды ярко сверкали на солнце, а на лицах сияли широкие ухмылки. Они не спеша двинулись в сторону побоища.
   Оцарапанный склонился над лежащей без чувств девушкой и, вложив всю свою злобу в удар, резко ткнул дубинкой под задравшуюся полу халата.
   Затем все пятеро, поворотившись к шерифам спинами, поспешили прочь. К тому времени, когда шерифы дошли до лежащих без сознания негров, компания скрылась за углом дома.
   Кейд вернулся в номер и опустил камеру. Он дрожал. И все же… Сделанные им снимки расскажут обо всем происшедшем в этом городе гораздо красноречивее любых фоток, которые он мог бы сделать, участвуя в марше. А теперь ему больше всего хотелось выпить. Он тронулся было в сторону стола, но застыл как вкопанный, ощущая ледяной холод вдоль позвоночника.
   В дверном проеме стоял Митчелл и глядел на него в упор своими глазками, похожими на мокрую речную гальку.
   Секунду они молча изучали друг друга, затем Митчелл вошел внутрь номера и прикрыл за собой дверь.
   – А ну гони камеру, сукин ты сын, – сказал он.

   Кейд стоял и думал: «Как это могло случиться, что всего за двенадцать месяцев я сумел настолько подорвать здоровье, разрушить собственное тело и одурманить мозги, что стал совершенно бессилен? Именно тогда, когда сила нужна мне больше всего. Год назад этот мерзкий коп… эта пародия на головореза на меня взглянуть бы не посмел, а сейчас я его боюсь. Мне с ним не справиться. И он изобьет меня в кровь и заберет снимки».
   – Ты что – оглох? – рявкнул Митчелл. – Давай сюда камеру!
   Кейд пятился. Дрожащими пальцами он свинтил телевик с аппарата и бросил его на постель. И все пятился и пятился, пока не уперся спиной в стену. Митчелл медленно надвигался на него.
   – Я видел, как ты снимал, – сказал он. – Мы тебя, кажется, предупреждали – не нарывайся на неприятности. Что ж, можешь считать, что они у тебя начались. Давай камеру!
   – Можешь ее забирать, – почти шепотом ответил Кейд. – Только не прикасайся ко мне.
   Он снял ремешок через голову. Теперь конец его был зажат в правом кулаке Кейда, а камера свободно болталась, как маятник. Кейд был бледен. Митчелл смотрел на него с презрительной ухмылкой. Из полуоткрытого рта Кейда вырывалось прерывистое дыхание. В глазах застыл ужас. Он выглядел так жалко, что Митчелл допустил роковую ошибку: расслабился. Он решил, по-садистски ухмыляясь, немного оттянуть момент, когда его кулак обрушится на физиономию этой жалкой твари, дрожащей перед ним. Щелкнул пальцами.
   – Давай!
   И тут что-то сталось с Кейдом. Камера была для него чем-то священным, а необходимость беречь и всегда защищать ее превратилась в инстинкт. За все время работы фоторепортером он не разбил ни одной камеры и ни одного раза не позволил другим разбить ее, хотя попытки такие делались неоднократно. И теперь, когда он уже протянул руку, как бы желая отдать аппарат, инстинкт сработал. Он не успел еще ничего сообразить, а его рука сама напряглась и сделала резкое круговое движение. Болтающаяся на ремешке камера описала стремительную дугу и обрушилась на ухмыляющуюся рожу Митчелла.
   Острая грань тяжелого металлического аппарата рассекла кожу на макушке. Митчелл рухнул на колени. Кровь залила ему лицо и глаза. Оглушенный и ослепленный, он скорчился на ковре перед Кейдом, который был ошарашен не меньше своей невольной жертвы. Камера, продолжив движение, сильно стукнула Кейда по колену, но он этого даже не заметил. Ремешок выскользнул из пальцев, и аппарат упал на пол.
   Митчелл затряс головой и застонал. Все так же стоя на коленях, он уперся в пол левой рукой, а правой нащупывал рукоятку «кольта» 45-го калибра на своем бедре.
   Увидев это и содрогнувшись, Кейд схватил длинный и тяжелый телеобъектив и изо всей силы ударил им Митчелла по голове, не дожидаясь, пока тот вытянет револьвер из кобуры. Митчелл обмяк и ткнулся носом в ковер.
   Кейд внезапно почувствовал такую слабость, что ему пришлось присесть на постель. На секунду ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Его пугало медленное, с перебоями, биение собственного сердца и тяжелое, царапающее горло дыхание. Несколько минут он сидел, уткнув голову в руки, борясь с тошнотой и слабостью. Наконец заставил себя подняться на ноги. Поднял камеру, перемотал ленту и извлек кассету. Все это заняло слишком много времени – руки его тряслись, а пальцы не слушались.
   Митчелл слегка пошевелился. Кейд, покачиваясь, пересек комнату, снял с вешалки пиджак, надел его и опустил кассету в правый боковой карман. На секунду он заколебался – брать ли с собой фотопринадлежности, но он знал, что этот груз выдавал бы его с головой. Не те это игрушки, чтобы таскать их с собой по улицам Истонвилла.
   Кейд вышел в длинный пустой коридор. Застыл в нерешительности, затем вспомнил слова Смолла насчет того, что за служебным лифтом не следят, и двинулся в конец коридора, пока не наткнулся на дверь с табличкой «Персонал». За дверью был большой вестибюль. Уже стоя перед лифтом, он пожалел, что не захватил с собой бутылку, которая была выпита лишь наполовину. Выпить хотелось смертельно, и Кейд с большим трудом подавил искушение вернуться.
   Он нажал кнопку вызова. В ожидании кабинки пытался восстановить нормальное дыхание и клял свою неспособность мыслить ясно. Он понятия не имел, как выбраться из Истонвилла. Лучше всего было бы попытаться взять напрокат машину, но Митчелл успеет очухаться и поднять на ноги всю полицию, а полиция сделает все, чтобы не дать ему смыться: поставит патрули на всех дорогах, а это главное.
   Дверцы лифта разошлись, Кейд зашел в кабинку и нажал кнопку первого этажа. Он посмотрел на часы. 15.10. Марш уже должен начаться. Это давало ему шанс. Полисмены займутся разгоном демонстрантов, им будет не до него.
   Лифт остановился, и Кейд вышел в тускло освещенный служебный проход. Дверь в конце прохода была открыта, снаружи светило солнце. Он быстро прошел к двери и выглянул на узкую улочку, проходившую с тыльной стороны отеля. Улочка была пуста.
   Держась в тени, зашагал по улице с самой большой скоростью, на какую только способны были его слабые ноги. С этой улицы свернул на другую, идущую параллельно центральной. Неоновая надпись «Гараж» привлекла его внимание. Он ускорил шаг и к дверям гаража подошел потный и задыхающийся.
   Какой-то толстяк, спокойно привалясь к крылу «Понтиака» и подставив лицо солнечным лучам, покуривал сигару. Он выпрямился, когда Кейд приблизился.
   – Я хочу нанять машину, – вместо приветствия произнес Кейд, стараясь говорить ровно.
   – Бенсон, – сказал толстяк, протягивая влажную ладонь.
   Кейд неохотно пожал ее.
   – Так, значит, машину нанять желаете? Нет ничего проще. У нас их полным-полно. А на сколько?
   Кейд внезапно вспомнил, что от сотни долларов, выданной Мейтисоном, осталось только восемьдесят и какая-то мелочь. Он пожалел, что так потратился на выпивку, и одновременно испытал сильнейшее желание выпить.
   – Только на пару часов, – сказал он, не глядя на толстяка. – Расстояние небольшое – просто не хочу идти пешком в такую жару.
   – Двадцать баксов, – живо проговорил Бенсон, – с доплатой, если прокатаетесь больше. Ну и девяносто «зеленых» в залог. Это с возвратом.
   Мозги у Кейда варили туго, поэтому он совершил ошибку.
   – У меня кредитная карточка от Гертца, – сказал он, извлекая бумажник. – Двадцать плачу наличными, а залог по ней.
   И он вручил карточку Бенсону.
   Как только толстяк начал читать данные карточки, Кейд сообразил, что сморозил глупость, но было уже поздно. Лицо Бенсона превратилось в уродливую, застывшую маску. Он бросил карточку назад Кейду.
   – Я не сдаю автомобилей друзьям черномазых. Вали отсюда!
   Кейд повернулся и пошел прочь. Ему хотелось бежать, но он подавил поднимающуюся панику. Свернул на углу налево и вышел в замусоренный переулок, ведущий, как он понял, опять-таки на главную улицу. На одном из домов, примерно в середине переулка, была надпись «Бар Джека». Кейд заставил себя миновать бар, но через несколько шагов остановился. Осмотрелся. Никто за ним не следил.
   Кейд колебался. Он знал, чем грозит ему потеря времени, но выпить было просто необходимо. Он далеко не уйдет, если не выпьет. И так уже мышцы ног ныли и болели. Кейд вернулся, толкнул качающуюся дверцу и вошел в довольно грязное заведение.
   Внутри никого не было, если не считать бармена-негра, стоявшего очень тихо и со страхом глядящего на Кейда налитыми кровью глазами.
   – Не бойтесь меня, – мягко сказал Кейд. – «Белая лошадь» и лед.
   Старый негр поставил перед ним бутылку, стакан и чашу со льдом, отошел в самый дальний конец стойки и застыл вполоборота.
   После второй порции к Кейду вернулось более-менее нормальное самочувствие. Дыхание выровнялось. Он вслушивался в неестественную тишину, царящую в переулке, и думал о марше протеста.
   – Не знаете, где мне взять напрокат машину? – сказал он внезапно. – Мне надо выбраться из города.
   Старый негр согнулся, как будто ждал удара.
   – Я ничего не знаю об автомобилях, – ответил он, не оборачиваясь.
   – Двоих ваших избили до полусмерти, а может быть, и до смерти перед отелем, – сказал Кейд. – Вы слышали об этом?
   – Я не слушаю ничего, что мне говорят в этом городе.
   – Как вы можете так относиться к своим людям? Я репортер из Нью-Йорка. Мне нужна помощь.
   Негр повернулся и долгое время молча глядел на Кейда. Затем осторожно произнес:
   – А почем я знаю – может, вы лжете?
   Кейд выложил на стойку свою карточку представителя прессы.
   – Я не лгу.
   Старый негр подошел поближе, извлек из кармана жилета очки в стальной оправе и нацепил на нос. Изучил карточку, затем лицо Кейда.
   – Я слышал про вас, – сказал он вдруг. – Они ожидали, что вы примете участие в марше.
   – Да. Но меня заперли в отеле. Я только что вырвался.
   – Те двое, которые перед отелем… про которых вы говорили… они мертвы.
   Кейд с шипением глубоко втянул воздух.
   – Точно?
   – Да. Вам лучше поскорее убраться отсюда. Если они увидят вас здесь, они и меня убьют.
   – Я сделал снимки, – сказал Кейд. – Эти фотографии могут отправить на виселицу пятерых убийц… Вы не одолжите мне машину?
   – В этом городе белых людей не вешают.
   – Они их повесят, если весь мир увидит эти снимки. Так как насчет машины?
   – У меня нет машины.
   Резкий звук полицейского свистка, донесшийся снаружи, заставил обоих замереть. Кейд плеснул еще в стакан. Мозг его лихорадочно работал. Он проглотил выпивку и вручил негру пятидолларовую бумажку и свою визитную карточку. Затем извлек из кармана кассету.
   – Они могут схватить меня, – сказал он. – Эти снимки не должны попасть в чужие руки. Вы должны переправить их в «Нью-Йорк Сан». Вы понимаете? Да, я знаю: вы – бедный, старый, напуганный человек. Но, по крайней мере, вы можете сделать это для тех двух несчастных, которых сегодня убили. Перешлите пленку и мою карточку в «Нью-Йорк Сан».
   Не дожидаясь ответа, Кейд направился к выходу. Толкнув дверцу, он осторожно выглянул наружу.
   Полицейские свистки звучали где-то неподалеку, но переулок был по-прежнему пуст. Кейд зашагал к перекрестку. И хотя сердце все так же бешено колотилось в груди, он чувствовал странное возбуждение и одновременно облегчение. Он был уверен, что старый негр сможет переправить снимки Мейтисону. И поэтому не имело значения, что случится лично с ним, с Кейдом. Он свое дело сделал. Кейд чувствовал, что реабилитировался в собственных глазах.
   И когда из-за угла вывернули три мужика с дубинками в руках и побежали ему навстречу, он продолжал спокойно идти вперед.

Глава 2

   Кейд тогда был на вершине своей блестящей карьеры и целиком на вольных хлебах: сам выбирал себе темы, делал превосходные снимки, которые Сэм Уонд, его нью-йоркский агент, тут же продавал, пополняя банковский счет знаменитого фоторепортера.
   Удача не оставляла Кейда: он был известен, богат, здоров. Знакомства с ним искали. Талант служил ему пропуском в любые слои общества. Успех не портил. Конечно же, как у любого творческого человека, у него были и свои слабости. Кейд был экстравагантен, больше, чем следовало бы, налегал на спиртное и страшно обожал общество прелестных дам. Но все это компенсировалось бескорыстием, щедростью и великодушием. Без корней, без семьи, он часто оставался в одиночестве. Простой человек, такой, как все. Только талантливый. Большую часть времени проводил в поездах, самолетах и автомобилях. Весь мир был его мастерской.
   Как-то Кейд побывал в Сантьяго, что на озере Атитлан, где запечатлел на пленку сцены жизни индейцев. Это были хорошие снимки. Глядя на них, вы, казалось, чувствовали пыль на своей коже и запах грязи и отчетливо понимали, что вся жизнь индейцев – это непрерывная борьба за выживание.
   Кейд решил, что ему нужен контраст, и отправился в Акапулько. (Его талант, в частности, проявлялся и в том, чтобы смешивать уксус с маслом в должной пропорции, но это – к слову.)
   Итак, он поехал в Акапулько. Здесь с помощью 20-сантиметрового телевика делал снимки жирных стариков со вздувшимися венами, вульгарных и пышнотелых теток, лежащих на солнечных пляжах, как раздутые трупными газами мертвецы. В Акапулько, как и в других щедрых солнцем местах, было изобилие людей слишком богатых, слишком жирных, напыщенных и совершенно слепых к прекрасному и простому.
   Кейд остановился в «Хилтоне». Отослал снимки Сэму Уонду. Он чувствовал обычную опустошенность, которая всегда наступала после трудной, но хорошо проделанной работы. И вот, сидя в шезлонге у бассейна со стаканом текилы в руке, он обдумывал планы на будущее.
   Американские туристы, шумные, вульгарные и почти голые, с оглушительным плеском швыряли свои туши в бассейн. Кейд глядел на них пустым взором. Его вгоняла в тоску мысль, как много на свете богатых никчемных стариков и старух.
   Допив спиртное и подхватив неразлучную «минолту», он прошел по мостику на другую сторону бассейна, а оттуда легкой походкой направился к общественному пляжу.
   Сам того не сознавая, Кейд шел навстречу своей судьбе. Именно этим горячим солнечным днем он и повстречал Хуану Рока, женщину, погубившую его, превратившую молодца в жалкую пьяную развалину, которую до полусмерти потом изобьют в городишке под названием Истонвилл…
   Мексиканки рано созревают. И если они не следят за собой (а делают это немногие), то быстро заплывают жиром и теряют всяческую привлекательность. Хуана Рока была мексиканкой, и ей было 17, что соответствовало возрасту 26–27 лет североамериканской женщины. Хуана была слегка выше средней мексиканки, а ее прекрасные черные волосы, если распустить, доставали до колен. У нее была кожа цвета кофе со сливками и огромные светящиеся черные глаза. Небольшой, классической формы нос и губы, казавшиеся воплощением всех чувственных грез. Ну, а тело… да что там говорить – такое зрелому мужчине может только присниться в эротических сновидениях.
   Она отдавалась лучам солнца на белом песке. И черные волосы обрамляли ее лицо и тело. Глаза были закрыты. И она была одна.
   Поток мыслей Кейда относительно планов на будущее резко прервался. Узрев Хуану, Кейд сделал стойку, как охотничий пес. У него, как говорится, «в зобу дыхание сперло».
   Кейд решил, что более прекрасной «вещицы» он никогда не видел. Девушка была настолько прекрасна, что он думал о ней именно как о вещи, а не как о женщине. Только чуть позже ему представилась возможность познать ее чувственность. Все ее одеяние составляли две алые полоски материи.
   Тень Кейда легла на лицо девушки, и она открыла глаза. Они посмотрели друг на друга. Мексиканка улыбнулась. Зубы ее были белыми, а улыбка искусительной.
   – В гордом одиночестве? – спросил Кейд, нависая над ней.
   – Да нет, уже с вами, – небольшой акцент только прибавлял обаяния ее речи. – Я вас видела вчера. Вы ведь живете в «Хилтоне», не так ли?
   – Это точно.
   Она села и взмахом головы перебросила ослепительную гриву своих волос за плечи.
   – Вы Кейд, фоторепортер?
   Он польщенно засмеялся.
   – Откуда вы знаете?
   – Я много чего знаю. – В ее прекрасных глазах было дружелюбие. – Я видела много ваших снимков, – она покачала головой. – Должно быть, временами вы бываете очень несчастливы.
   Заинтригованный, Кейд опустился на песок рядом с ней.
   – Кто вам это сказал?
   – А разве не так?
   Они снова посмотрели друг другу в глаза, и Кейд ощутил некоторое смущение. Ему казалось, что эти глаза видят в нем слишком многое. Это внушало беспокойство.
   – Давайте не будем обо мне, – сказал он. – Поговорим лучше о вас. Как вас зовут?
   – Хуана Рока.
   – В отпуске?
   – Вроде того.
   – А где остановились?
   – «Хилтон», комната 577, – она засмеялась, запустив тонкие пальцы в густую копну своих волос.
   Сначала он не понял, но через секунду вскинул брови:
   – Вот это да! А я живу в номере 579.
   – Я знаю. Я сменила номер этим утром.
   Именно в этот миг он перестал рассматривать ее как прекрасное произведение искусства и остро ощутил всю мощь ее сексуальной привлекательности. Сердцебиение усилилось, кровь быстрее заструилась по жилам.
   – Да? – голос дрогнул. – Зачем?
   Она смотрела на голубые просторы Тихого океана, и на губах ее играла загадочная улыбка. Потом она спросила, сколько сейчас времени.
   – Времени? – Он непонимающе глядел на нее, затем поспешно бросил взгляд на часы. – Двадцать минут второго.
   – О, Боже! – Хуана вскочила на ноги и схватила махровую банную простыню, на которой лежала. – Мне надо идти. Он не любит, когда его заставляют ждать. Я и не знала, что уже так поздно.
   – Кто «он»? Подождите! Не уходите…
   Но Хуана уже бежала по песку прочь. Бежала она грациозно, не так, как обычно бегают девицы – нелепо размахивая локтями, а по-мужски, легкими уверенными толчками.
   У нее были красивые плечи, узкая талия и небольшие, но крепкие, налитые ягодицы, выгодно отличающиеся от обычно расплывшихся, дряблых задниц мексиканских дам.
   Кейд так и застыл на песке и все смотрел, как она исчезает из вида.
   Женщин в жизни Кейда встречалось более чем достаточно, но это было что-то новое, нечто волнующее и даже слегка болезненное. Он внезапно ощутил неуверенность в себе. Она поменялась номерами? Шутила, что ли?
   Кейд подхватил камеру и вернулся в отель. На середине мостика через бассейн задержался и поглядел в сторону ресторана на открытом воздухе. Почти все столики под соломенными навесами были заняты. Официанты-мексиканцы с подносами сновали меж них, как детали хорошо смазанной и отлаженной машины. Тучные американки в идиотских панамках и купальниках-корсетах заполняли своими телесами кресла вокруг столиков. Волосатые старики в плавках с животами, лежащими у них на коленях, бодро перекрикивались над столиками.
   Наконец Кейд увидел ее. Она сидела рядом со стройным высоким мексиканцем. На вид ему можно было дать лет шестьдесят пять. У него было тонкое аристократическое лицо, густые седые волосы и жесткие голубые глаза. Белая шелковая рубашка, белые фланелевые брюки, безукоризненный блейзер, какие носят яхтсмены, клубный галстук – анахронизм среди буйства полуобнаженной плоти.
   Кейд пристально посмотрел на незнакомца и продолжил путь по мостику. Он выбрал такой путь, чтобы не приближаться к их столику. Вообще-то у него было намерение перекусить, но аппетит внезапно пропал. Подавленный, Кейд отправился к себе в номер.
   Здесь он впервые обратил внимание на существование двери, ведущей в соседний номер. С его стороны она была закрыта на задвижку. С той стороны скорее всего тоже.
   Хуана сказала, что перебралась в соседнюю комнату утром. Вечером можно запросто навестить ее, если это она имела в виду.
   Кейд плюхнулся в постель. Он был взволнован и возбужден. С кем она? С отцом? С мужем? С любовником? Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть. Скривившись, Кейд взял трубку.
   – Вас вызывает мистер Сэм Уонд из Нью-Йорка, сэр, – сказала телефонистка. – Соединять?
   Это могло оказаться новым заданием и, вполне возможно, где-нибудь за сотни и тысячи миль от Акапулько. Кейд бросил взгляд на дверь между номерами. Перед его внутренним взором предстали копна черных волос, пышная грудь и соблазнительная улыбка.
   – Не надо, – сказал он. – Пожалуйста, передайте ему, что я уехал на неделю и не оставил адреса. Сделаете?
   Поскольку просьба исходила от знаменитого Кейда, телефонистка только хихикнула. Конспиративным шепотом она заверила, что сделает для него все возможное и невозможное, и прервала связь.

   Вечером Кейд на арендованном джипе отправился в ресторан «Ла Гамы», расположенный на пляже «Эль Моррор». Еще вчера он договорился пообедать там с Рикардо Оросео, ведущим колонку светских сплетен в «Акапулько Ньюс».
   Оросео и у него взял интервью, как только Кейд объявился в городе. Кейду Оросео понравился, и он с удовольствием принял приглашение на обед.
   Газетчик уже ждал его. Это был невысокий, жилистый мексиканец неопределенного возраста, чье темное лицо было испещрено морщинками от постоянной улыбки. На нем был белый смокинг, которым он явно гордился.
   Обед был приготовлен исключительно из даров моря. За едой они говорили о том о сем, и только за кофе Кейд решил воспользоваться информированностью Оросео в делах местного бомонда.
   – В «Хилтоне» живет один мексиканец, – сказал он, потягивая свой кофе. – Может, ты его знаешь. Высокий, стройный, лет шестидесяти пяти. Седая шевелюра и голубые глаза. Когда я его увидел, он был одет в…
   – Я знаю, о ком ты говоришь, – перебил Оросео, глядя на Кейда лукаво. – Так он тебя заинтересовал, амиго? Именно он? А может, будет ближе к истине сказать, что ты положил глаз на его компаньонку?
   Кейд ухмыльнулся.
   – Мне тебя не провести. Но все же, кто он?
   – Его зовут Мануэль Барреда. Он судовладелец, его главный офис в Веракрузе. Очень, ну очень богат. Что еще… У него больная жена, три сына-бизнесмена и дочь замужем за президентом Юкатанского банка.
   Кейд ощутил беспокойство. Переваривая информацию, он маленькими глоточками отпивал свой кофе.
   – Так его дочь с ним? – наконец спросил он.
   Оросео затрясся в припадке беззвучного смеха. Кейд терпеливо ждал, пока Оросео стучал кулаком по колену и вытирал платком глаза.
   – Извини, – сказал коллега, когда совладал с собой. – Нет, это не дочь. Если бы ты видел его дочь, то понял бы, почему я так развеселился. Его дочь – очень крупная женщина, весьма почтенная особа, но очень крупная. Говорят, она использует сетки для арбузов вместо лифчика. Что до ее задницы…
   – В задницу ее задницу. Кто эта девушка с ним?
   – Ах! – Оросео покачал головой. – Если бы мне каждый раз, когда я отвечаю на этот вопрос, платили по десять долларов, я давно бы уже катался на «Мерседесе». Каждый день, каждый час, с тех пор как она здесь объявилась, меня спрашивают, кто она такая.
   – Это не ответ.
   – Ее зовут Хуана Рока.
   – Это я и сам уже узнал. Кто она?
   – Я знаю, что она такое, – снова покачал головой Оросео. – В настоящее время она любовница сеньора Барреды. В этом нет никаких сомнений. А вот на вопрос, кто она, ответить уже труднее. Я наводил справки. Перед тем как повстречать сеньора Барреду, она была танцовщицей в клубе «Сан-Диего» в Мехико-Сити. Известно, что она была дружна со многими тореро. Или, точнее будет сказать, что многие тореро были дружны с нею. – Он сморщил нос и улыбнулся Кейду. – Тут есть тонкая разница. Это может означать, что работники плаща и шпаги, хотя и были весьма дружны с ней, но не заходили в своих намерениях слишком далеко. Надо ли мне говорить, какого рода намерения возникают в душах бойцов бычачьего фронта, когда они видят женщину, столь прекрасную, как Хуана Рока?
   – Нет.
   – И думаю, мне нет необходимости гадать о намерениях блестящего, талантливого фоторепортера, который проявляет такую очевидную заинтересованность в ней?
   Кейд допил кофе.
   – Давай повторим. Мексиканский кофе действительно превосходен.
   – Да? Ты так думаешь? – просиял Оросео. Он щелкнул пальцами в сторону официанта. Пока им несли новые чашки с кофе, оба молчали.
   Потом Кейд спросил:
   – А что сеньор Барреда здесь делает? Мне кажется, что быть судовладельцем – дело довольно хлопотное, чтобы так вот прохлаждаться в Акапулько.
   – Что ж, это верно, – задумчиво протянул Оросео. – Но не следует делать скоропалительных выводов. На самом деле он здесь не прохлаждается, а восстанавливает здоровье после сердечного приступа. Доктора посоветовали солнечный Акапулько. И вот он здесь. С кораблями неплохо справляются его сыновья.
   – Сердечный приступ?
   – И очень сильный. Были моменты, когда положение становилось очень серьезным.
   Кейд обдумал услышанное. Оросео предупредил его очередной вопрос:
   – Тебя поражает, что старик с больным сердцем живет в «Хилтоне» с прекрасной, полной жизни женщиной, как Хуана Рока. Над этим ты задумался?
   – Да, была такая мыслишка, – признался Кейд, улыбаясь Оросео.
   – Все очень просто и не лишено некоторого героизма. Дома сеньор Барреда столкнулся бы с трудностями. В Акапулько же никому нет дела до твоих любовных приключений. А такая женщина, как Хуана, может вдохновить… Так?
   – Полагаю, что да.
   Внезапно Кейд ощутил опустошенность. Он чувствовал, что просто не имеет морального права отбивать женщину у человека, рискующего ради нее жизнью, даже если сама женщина позаботилась поменять комнату. Он почувствовал уважение к этому пожилому джентльмену. Было бы слишком дурным вкусом испортить такой опасный медовый месяц.
   Он пожал плечами.
   – Ладно, Господь с ними, с сеньором Барреда и с его любовницей. Идем. Как насчет того, чтобы прокатиться в горы?
   Оросео попросил счет.
   – Не получится. Мне нужно вернуться в контору. – Он поставил на принесенном счете размашистую подпись. – Могу я дать тебе один совет? Обычно я никому не даю советов, но ты мне нравишься. А совет мой таков: в Мексике много женщин, есть выбор, если нужно с приятностью провести время. Но, выбирая, будь осторожен. В Мехико-Сити поговаривают, что Хуана – женщина роковая. Это наша современная Кармен. Из-за нее уже погибли два тореро. Невозможно успешно вести бой с быком, когда голова твоя забита мыслями о женщине. Лучше обратить внимание на кого-нибудь другого. И с этим предложением я прощаюсь с тобой. Будь осторожен. Не завтра и не послезавтра, а сегодня, сейчас. Если будешь благоразумен, избежишь многих неприятностей. Помни, что женская красота часто бывает лишь привлекательной наживкой, под которой таится крепкий и острый крючок. – Он пожал Кейду руку. – Я восхищаюсь твоими работами. Надеюсь, скоро увидимся.
   Кейд смотрел, как он быстро идет к своей машине. Теперь он думал, что не задержится в Акапулько. Но совет пропустил мимо ушей.
   Когда Оросео отъехал, Кейд вышел из ресторана. У джипа он помешкал, глядя на необычайно яркие голубые звезды, усыпавшие черный бархат неба. Воздух был горяч и неподвижен. Слышался шум накатывающихся на берег волн. Вдали можно было увидеть гору. Огни придали ей облик гигантской игуаны. По склонам горы пролегала автотрасса, и автомобильные фары были похожи на светлячков, вспыхивающих и снова исчезающих, когда автомобиль скрывался за стеной деревьев.
   На обратном пути он думал о Барреде. Кейд решил позвонить Сэму Уонду и узнать, что тот хотел ему предложить. Тогда можно было покинуть Акапулько хоть завтра. Занятый новой работой, он и думать забудет о Хуане. Будет совершенно не по-джентльменски, говорил он себе, испортить Барреде такой месяц. Барреда не стал бы рисковать жизнью, если бы не был влюблен по уши.
   В отеле Кейд сразу же прошел в свой номер и заказал разговор с Нью-Йорком. В ожидании звонка он опустился на кровать, закурил сигарету и стал любоваться лунной дорожкой на море.
   Уонд позвонил минут через двадцать.
   – А мне сказали, что ты на неделю слинял! – взревел он голосом, который специально выработал для напоминания окружающим, что все еще жив.
   – Слушай, у меня барабанная перепонка лопнет. Я передумал. Что там у тебя, Сэм?
   – Передумал? – Уонд слегка понизил голос. – А в чем дело? Что, она тебе не дала?
   – Кончай дурака валять. Разговор денег стоит. Так что там у тебя?
   – Бой быков, – ответил Уонд. – В следующем месяце выходит новое издание. «Посмотрите сами» называется. Высокоморальное, просветительское и поучительное. Но бабок у издателей до чертовой бабушки. Они полагают, что смогут прекратить бои быков, если настроят соответственно общественное мнение, а для этого им нужны именно твои снимки. Все очень просто, усекаешь? А предлагают они три тысячи. И двадцать пять процентов, если снимки будут печататься за пределами Штатов. А они, конечно же, будут там печататься. Сам понимаешь, чего издатели хотят: растерзанные лошади, агонизирующий бык, трусливый тореадор и туристы-садисты. Не мне тебя учить. В это воскресенье состоятся крупные бои. Я уже поговорил с Крилом. Он говорит, что быки на этот раз будут хороши. Выступает Диас – он сейчас популярен. Большой герой, большие деньги, все такое. Берешься?
   «Сегодня пятница, – думал Кейд, – что ж, годится. Все устраивается наилучшим образом».
   – Хорошо, Сэм, я берусь. Пусть Крил займется билетами. Второй ряд снизу. И пусть закупит места по обе стороны около меня. Мне нужно будет жизненное пространство.
   – Будет сделано.
   – И скажи ему, что я хочу побеседовать с самим Диасом до и после выступления.
   – А с этим сложнее. Диас сейчас на гребне. Он может и закапризничать.
   – А это уже проблема Крила. Передай ему, что мне это необходимо.
   – Ладно. Зарезервировать тебе комнату в «Эль Президенте»?
   Кейд заколебался. Его глаза повернулись к двери между номерами.
   – Не надо. Я сам обо всем позабочусь. Мои последние снимки ты получил?
   – Только что пришли. Это забой! Вэл, ты действительно велик. Я тебе говорю… Я…
   Кейд, который все это слышал уже не раз, мягко опустил трубку на рычаг. Некоторое время он обдумывал новое предложение. Работа ему нравилась. Трудностей предвиделось множество, но он любил преодолевать препятствия. Света будет мало, значит, надо пошире открыть диафрагму, а следовательно, работать с малой выдержкой. Сложности возникнут также с глубиной фона. Но это ему, – как пчеле бутон.
   Он позвонил портье и спросил насчет завтрашних авиарейсов на Мехико-Сити. Был рейс в 9.15. Можно, заметил портье, не заказывать билет заранее: самолет никогда не бывает полон. Кейд поблагодарил и повесил трубку. И снова посмотрел на дверь в соседнюю комнату. Поднялся на ноги, подошел к двери, приложил к ней ухо и прислушался. Ни звука. Кейд прошел на балкон и, перегнувшись через перила, посмотрел в окна соседнего номера. Окна были закрыты, света не было. Кейд вернулся в номер.
   «Значит, она шутила, – думал он, хмурясь и почесывая затылок. – Не меняла она никаких комнат. Дурацкая шутка».
   Он извлек из шкафа сумку и принялся собираться.
   Кейд злился. И досадовал на себя за то, что злится. Разве он уже не решил, что не будет лезть в эту любовную авантюру? Так какого черта?!
   Он уложил сумку и размышлял, не пойти ли в бар и не выпить ли немного на ночь. Было слегка за полночь. Кейд решил все же лечь.
   Разделся, но перед тем, как пойти в ванную, еще раз приложил ухо к двери. Снова тишина.
   – Да ну ее к черту! – вслух сказал он.
   Он специально подольше задержался под холодным душем. Когда же наконец выключил воду и растерся полотенцем, то почувствовал, что успокоился и больше не злится.
   Как только он вышел из ванной, зазвонил телефон. Кейд натянул пижамные брюки, после чего поднял трубку.
   – Хэлло, – сказал он, полагая, что это может быть Сэм Уонд, желающий уточнить какие-нибудь детали.
   – Хэлло. Я увидела, что у вас горит свет.
   Этот голос и этот акцент ни с чем нельзя было спутать. Его сердце мгновенно ускорило биение, дыхание перехватило.
   – Вот как? – это было все, что он мог придумать.
   – Да. Я вас от чего-то отвлекла?
   – Нет… нет… ни в коем случае.
   – Это хорошо. Я просто хотела сказать, что с моей стороны дверь не заперта.
   Кровь бросилась в голову Кейда, но даже в таком состоянии он не мог не подумать о Барреде.
   – Я только что собрался ложиться, – сказал он, замечая, что его голос звучит нетвердо.
   – А я уже легла.
   Кейд положил трубку, быстро пересек комнату и отодвинул защелку. Открыл дверь и заглянул в соседнюю комнату.
   Хуана набросила на абажур ночника у своей постели голубой шелковый шарф, но света было достаточно, чтобы разглядеть ее нагое тело, прикрытое только роскошными волосами. Хуана глядела ему в глаза и улыбалась.
   Кейд вошел в комнату и закрыл за собой дверь…

   Им пришлось хорошенько поспешить, чтобы успеть на рейс 9.15. В аэропорту они появились за семь минут до отлета. В самолете, кроме них, было еще человек восемь: группа американских туристов, увешанных фотоаппаратами, в цветастых шляпах, а то и громадных сомбреро.
   Вылет почему-то задерживался. Бешеная гонка на джипе к аэропорту теперь выглядела неоправданным риском. Самолет взлетел только в 9.55.
   Приключение – а это было самое захватывающее и неповторимое приключение в жизни Кейда – слегка омрачалось чувством вины.
   …Когда на востоке разгоралась утренняя заря и они лежали бок о бок, утомленные долгой ночью любви, Хуана заявила, что полетит в Мехико вместе с ним.
   Кейд насторожился.
   – Кто тебе сказал, что я лечу в Мехико? – требовательно спросил он.
   – Я слышала, как ты разговаривал по телефону. Ты ведь собираешься снимать бой быков, не так ли? Ну, так и я с тобой поеду.
   – Но ты не можешь! – Кейд в данную минуту был полностью удовлетворен и вспомнил Барреду. – Или забыла, что ты тут не одна? Ты должна думать о нем! Что он скажет?
   Хуана задрала ногу и разглядывала маленькую, прекрасно обрисованную ступню.
   – У меня красивые ноги, да? – сказала она. – Посмотри – немногие девушки могут такими похвастаться.
   Кейд резко сел.
   – Послушай. Нам нельзя так поступать! Он болен. Он тебя любит. Он…
   – Он стар, он мне наскучил, – сказала Хуана и опустила ногу. – Я все уже упаковала. Мой багаж у портье в холле. И я лечу с тобой в Мехико-Сити.
   – Я не могу тебе этого позволить. Ты спокойно его переносила, пока не встретила меня. Я не…
   – Он старый зануда, и мне всегда с ним было скучно. Не надо было приезжать сюда с ним. Это была моя ошибка. Что мне делать с таким стариком? Я возвращаюсь в Мехико в любом случае. Если ты не хочешь лететь со мной, я полечу одна.
   – Но что ты ему скажешь? – озабоченно спросил Кейд. Он наклонился, пытаясь в полумраке разглядеть ее лицо.
   – Я не скажу ему ничего. Он встает поздно. Когда встанет, меня уже не будет.
   Кейд был по-настоящему потрясен.
   – Но нельзя же так! Хотя бы записку ему оставь!
   – А зачем? Портье скажет, что я уехала. Больше ему ничего не надо знать.
   – Ты не можешь так поступать! Это унизит его. Тебе надо с ним увидеться или написать письмо. Я могу помочь тебе составить письмо. Давай сделаем это прямо сейчас.
   – Сейчас, – сказала она, поворачиваясь к Кейду, – мы снова займемся любовью.
   Она обвила руки вокруг шеи, отыскала губами губы, горячее тело прижала к телу…
   Когда они проснулись, было уже восемь. Пока поспешно одевались, расплачивались и загружали багаж в машину, было не до письма Барреде.
   О письме Кейд вспомнил только на полпути к Мехико, но, увы, поздно. Он подумал о старике и почувствовал легкий укол совести. Взглянул на Хуану, спокойно сидящую рядом. Она так улыбалась каким-то своим мыслям, так очевидно была счастлива, что не верилось, как такое прелестное создание может быть таким черствым, бессердечным и жестоким. Однако ее отношение к Барреде показывало, что может, и еще как!
   – Я знаю один чудесный домик, который мы могли бы снять, – сказала Хуана, перехватив его взгляд. – Он очень милый, окна выходят на Чапультепекский парк. Правда, немного дороговато. Мы можем снять его на неделю, на месяц или на год. Это ведь лучше, чем торчать в отеле, правда? А я отлично готовлю. Я буду смотреть за домом и готовить для тебя. Тебе это понравится.
   На Хуане было дорогое белое платье без рукавов, волосы забраны вверх, так что светились золотые клипсы в прелестных ушках, золотое ожерелье украшало шею. Кейд представил, как эта женщина занимается стряпней и уборкой дома, и засмеялся.
   Хуана нахмурилась.
   – Ты не веришь, что я умею готовить?
   – Да нет, – ответил Кейд, видя, что она задета. – Я уверен, что можешь. Но сколько слуг тебе понадобится?
   – Слуг? – она скривилась. – Мне не надо никаких слуг. Если там будут путаться слуги, то как мы сможем заниматься любовью тогда, когда захотим – днем, скажем? В доме любви слуги не нужны.
   Кейд был тронут. Все его предыдущие дамы требовали, чтобы он нанимал для них прислугу.
   – Думаю, это будет чудесно, – сказал он с воодушевлением. – Согласен. Давай снимем этот домик.
   Хуана улыбнулась и погладила ему руку.
   – Я все устрою. У тебя есть деньги? Мне понадобятся некоторые средства, чтобы ты мог жить со всеми удобствами.
   Она открыла сумочку и заглянула в нее.
   – У меня только шестьсот песо. Мануэль был человеком прижимистым.
   – Да, кстати. Ты все-таки пошли ему телеграмму.
   – Я тебя насчет денег спросила, – сказала она, отдергивая руку. – Тебе не надоело еще говорить о Мануэле?
   Кейд вздохнул. Он извлек чековую книжку и вручил ей чек на пять тысяч песо.
   – Я обналичу чек в Мехико. Это пока все, что я могу дать.
   – Этого достаточно. Ты увидишь, что я очень бережлива.
   Хуана снова принялась поглаживать его руку. Блестящие глаза мексиканки были очень выразительны.
   – Я так люблю тебя! Мы будем счастливы вместе. Мне так хочется заняться с тобой любовью прямо сейчас.
   – Мне тоже, – ответил Кейд и вложил свою ладонь в ее. – Но боюсь, нас не поймут.
   – Да уж, наверно, – хихикнула она.
   Самолет приземлился в Мехико-Сити в одиннадцать с минутами. Их встречал Адольфо Крил – представитель Сэма Уонда в Центральной Америке. Это был толстеющий человек потрепанного вида с мягкими манерами. Он носил панамскую шляпу с мятыми полями и легкий коричневый костюм, который был ему маловат и на котором явственно различались пятна пищевого происхождения.
   Крил и не пытался подавить восхищение, когда Кейд довольно небрежно представил его Хуане. Крил сорвал с головы шляпу и поклонился так низко, что Кейд решил, что он сейчас растянется у ее ног.
   – Билеты куплены? – спросил Кейд, в то время как польщенная Хуана одаривала Крила головокружительной улыбкой.
   – Конечно, – ответил Крил. – Вы будете совершенно довольны, сеньор. Все, как вы заказывали.
   – Когда я встречаюсь с Диасом?
   Вежливая улыбка исчезла с лица Крила. Он зачем-то заглянул в свою шляпу, нахмурился и печально покачал головой.
   – К сожалению, сеньор, это невозможно. Тысяча извинений. Сеньор Диас никого не принимает перед боем… никого… даже президента. Он очень набожный человек. Он молится и молится перед тем, как выйти на арену. Нет, никак нельзя.
   – Я должен увидеть его перед боем, – отрезал Кейд. – Я говорил мистеру Уонду, чтобы вы это организовали.
   Крил переступил с ноги на ногу. Хлопнул шляпой по жирной ляжке.
   – Сеньор Кейд, клянусь вам, я сделал все возможное. Никто не смог бы сделать большего. Но сеньор Диас чрезвычайно тверд. Ни до, ни после боя он не желает никого видеть.
   – Диас – глупая раздувшаяся от гордости жаба! – воскликнула Хуана. Глаза ее сверкали. Она повернулась к Кейду. – Если ты хочешь его видеть, кариньо, я все устрою. Ты увидишь, что в Мехико много есть такого, что я могу для тебя сделать!.. А пока я пойду. Надо распорядиться насчет домика. Мы въедем в него завтра. А ночь проведем в «Эль Президенте». Жди меня там. К вечеру буду.
   – Эй, погоди минутку. Ты действительно можешь организовать мне встречу с Диасом?
   – Конечно. Я попусту не болтаю, – она обняла его и поцеловала в губы. – Я люблю тебя, кариньо. Присмотри за багажом.
   И с этими словами была такова.
   Кейд поглядел на Крила, который жеманно улыбался своей шляпе. Поймав взгляд Кейда, тот сказал:
   – Вам очень повезло, сеньор, что у вас есть такая красивая леди, которая к тому же может достичь невозможного.
   – Да, – ответил Кейд и, подхватив свою дорожную сумку, отправился к площадке, где ждал багаж.

   Поскольку Кейд в глубине души был человеком простым и порядочным, то он никак не переставал удивляться своим непрерывным успехам, равно как и не переставал благодарить за это Господа Бога. Он часто вспоминал свой первый триумф, когда в возрасте десяти лет выиграл приз в одну тысячу долларов на всемирном состязании фотографов-любителей. И с тех пор его жизнь была сплошной полосой везения: он никогда серьезно не болел; у него всегда были деньги и всегда была собственная машина; он никогда не голодал; с ним не приключалось никаких особых несчастий; при необходимости находилась какая-нибудь шикарная дама, готовая разделить с ним ложе.
   Возможно, именно поэтому внезапное вторжение в его жизнь Хуаны Рока не поразило его так сильно, как поразило бы оно любого другого, менее удачливого человека. Это, конечно же, не означало, что у Кейда не кружилась голова и что он без всякой благодарности принимал этот сверхщедрый дар богов.
   Сидя в баре «Эль Президента» – отеля с подсвеченным огнями искусственным водопадом и огромным бассейном, – потягивая горький чинзано со льдом и ожидая Хуану, Кейд пытался привести в порядок впечатления последних двадцати часов.
   Девушка была загадкой. Она призналась, что влюбилась в Кейда сразу же, как только увидела его в «Хилтоне», навела справки, узнала, кто он такой, и номер его комнаты. По ее мнению, что может быть естественнее: когда он, Кейд, захочет ее, Хуану, – а он непременно ее захочет, – то легко и незаметно попадет к ней в комнату.
   У них до сих пор не было времени как следует познакомиться, хотя, казалось, Хуана про Кейда знала гораздо больше, чем он про нее. Впрочем, он ведь человек известный, может, тут и нет ничего удивительного.
   Еще ни с одной другой женщиной он не испытывал такого наслаждения и такого взрыва страстей! Хуана была нежна, умела, слегка отстранена и неистощима.
   Он вдруг сообразил, насколько непереносима будет жизнь без нее, и испугался. Ни к кому другому не испытывал Кейд таких чувств. До этого, заводя очередной роман, он всегда был настороже и не давал завлечь себя надолго. А теперь одна только мысль о том, что у них будет дом и они постоянно будут вместе, приводила его в восторг, который, впрочем, немного омрачали воспоминания о Барреде. Но, в конце концов, успокаивал он себя, Барреде уже шестьдесят пять. Ну как может старость тягаться с таким неукротимым, страстным темпераментом? Вспоминая ее взгляды, объятия и поцелуи, Кейд был твердо убежден, что Хуана любит его не меньше, чем он ее. Такая любовь не может быть мимолетной страстью.
   Допив чинзано, он прошел в ресторан и съел свой ленч в одиночестве. Он скучал по Хуане, пытался представить, что она сейчас делает и как будет выглядеть их домик. Затем заставил себя переключиться на мысли о завтрашнем бое быков.
   Крил пообещал позвонить, чтобы получить дальнейшие указания. Свой автомобиль он предоставил в распоряжение Кейда. Крил был счастлив исполнять роль проводника и водителя при Кейде. Кейд уже объяснил ему, что будет использовать три аппарата и что Крил должен будет сидеть рядом и подавать ему, Кейду, нужную камеру в нужный момент и с нужным объективом, чтобы обеспечить непрерывную съемку. Крил ему нравился. Толстяк просто истекал таким желанием быть полезным, что он не мог не нравиться. Именно Крил предложил купить огромный букет красных гвоздик и украсить комнату Хуаны в отеле, которая была смежной с комнатой Кейда. Именно Крил и сбегал за цветами, а потом инструктировал горничную, как их лучше всего разместить.
   После ленча Кейд поднялся в свой номер и плюхнулся в постель. Он хорошо поел и чувствовал себя покойно. Да к тому же предыдущая ночка была бессонной и довольно утомительной. Кейд заснул.
   Проснулся он уже в сумерках, что-то около семи часов вечера. Поднялся, чувствуя себя хорошо отдохнувшим, принял душ. Когда выходил из ванной, услышал звонок телефона.
   Звонила Хуана.
   Но в трубке слышны были еще и мужские голоса, бренчание гитары, взрывы смеха и чье-то пение. Мужчина пел фальцетом, от которого у Кейда заныли зубы.
   – Откуда ты звонишь? – спросил он с тревожным подозрением.
   – Из кафе, – ответила Хуана. – Этот шум меня бесит! Слушай, кариньо, Диас встретится с тобой завтра в половине третьего. Он будет в «Отеле де Торо». Подходяще?
   – Да, конечно… превосходно! Как это тебе удалось?
   – Ренадо – мой очень хороший друг. Он менеджер всех тореро. Он очень польщен, что великий Кейд хочет снимать одного из его бойцов. Ну, и Диас тоже польщен… жаба надутая!
   «Мой очень хороший друг». Что это значит?!
   – Превосходно, – повторил Кейд, – но что ты делаешь в кафе, дорогая? Почему ты не со мной?
   – Потому что тут Ренадо. Я сейчас отсюда ухожу, вернусь в отель не раньше десяти.
   – Но почему?
   – Еще столько всего надо сделать… Насчет дома я уже договорилась, но мне необходимо встретиться с агентом и дать ему задаток. Это займет какое-то время – он жулик, и мне придется поторговаться. А дом чудесный. Тебе он понравится. Завтра, после корриды, там все будет готово, и мы сможем въехать. А сегодня давай сходим в ресторан «Негру». Там хорошо кормят. Ты там бывал? Ну тогда тебя ждут новые ощущения. Закажешь столик? Мне надо идти. Столько еще всяких дел. Ты еще любишь меня?
   – Если бы ты была рядом, я бы показал тебе всю силу моей любви, – ответил Кейд.
   Хуана счастливо засмеялась.
   – Чувствую, мне бы это понравилось. Адиос, кариньо. – И она повесила трубку.
   Чуть позже позвонил Крил. Кейд рассказал ему про Диаса. Толстяк ответил, что это самая поразительная новость, какую он когда-либо слышал.
   – Вы не знаете, сеньор, вы не можете представить, чего я только нe делал, чтобы устроить для вас это интервью. Диас – сукин сын. А вашей даме пришла в голову блестящая мысль – привлечь Ренадо. Хотя и с ним нелегко. Он тут большая шишка. Она, должно быть, хорошо с ним знакома, раз смогла уговорить помочь вам.
   Эти слова не способствовали улучшению настроения Кейда. Он был озабочен, его терзала ревность.
   Крил пообещал, что позвонит Кейду завтра в 14.00 и отвезет его в «Отель де Торо».
   В начале одиннадцатого в спальню Кейда ворвалась Хуана. Она покрыла поцелуями его лицо, потом, слегка покусывая, впилась в губы. Его руки тут же начали блуждать по всему ее телу. Хуана со смехом отпрянула и затрясла головой.
   – Не сейчас, кариньо. Я чертовски голодна – в прямом смысле. Мне бы сейчас хороший такой бифштекс… А это позже…
   Она приняла душ, переоделась с поразительной быстротой и в 22.25 была уже готова на выход.
   Еда в ресторане «Негру» оказалась превосходной. Пока они ели, Хуана отчитывалась о проведенном времени. Все было устроено: домик прекрасный, заплачено за неделю, но жить можно столько, сколько хочется. Ловко она все организовала с Диасом? Он глуп – просто тщеславная жаба, но, говорят, боец превосходный. Ренадо идея понравилась, но его пришлось убедить в том, что идея ему нравится. Он был менеджером у многих прекрасных матадоров.
   Наконец, когда Хуана замолчала, чтобы перевести дыхание, Кейд спросил:
   – Крил сказал мне, что Ренадо здесь – очень важная персона и его нелегко уломать. Как это тебе удалось?
   Хуана уже трудилась над кремовым пирожным. Она подняла на него глаза и улыбнулась.
   – А ты ревнив. Это хорошо. Мужчина должен ревновать женщину, это доказывает его любовь.
   Кейд отодвинул тарелку.
   – Оставим расхожие истины… просто ответь мне.
   – Ты злишься? – В ее глазах мерцали искорки.
   – Еще нет, но могу и разозлиться.
   – Люблю заводных мужчин. Если человек злится, значит, у него есть характер. Что за мужчина без характера?
   – Может, ты все-таки будешь так добра и расскажешь, каким образом ты убедила Ренадо оказать мне любезность? – Кейд еле-еле сдерживался.
   – Охотно. Тут нет никакой тайны. – Она докончила свое пирожное и выпрямилась с удовлетворенным вздохом. – Мой отец, Томас Рока, был одним из самых великих пикадоров. Он начинал свою карьеру, когда Ренадо еще пытался стать менеджером торерос. Мой отец согласился, чтобы Ренадо защищал его интересы. Именно благодаря славе моего отца Ренадо и превратился в такого богатого и влиятельного человека. Поэтому, естественно, он стремится помочь мне, когда я обращаюсь к нему за помощью.
   Кейд расслабился и коснулся ее руки.
   – А что случилось с твоим отцом?
   – Он стал слишком стар для работы пикадора. У него теперь магазин в Такско. Торгует серебром. Там многие торгуют серебром, но, поскольку мой отец знаменит, у него дела идут хорошо. Он человек скучный, угрюмый и докучливый. Хотел сына – родилась дочь. Это, конечно, можно понять, хотя и не извиняет его обращения со мной. Когда мне исполнилось пятнадцать, я сбежала из дома. С тех пор я его не видела. Так же, как и матушку. Она тоже скучная, угрюмая и докучливая.
   – А сколько тебе сейчас? – спросил Кейд, поглаживая ее руку.
   – Семнадцать.
   – И ты уже два года живешь вне семьи?
   – Да, мне нравится быть независимой.
   Он пристально смотрел на нее.
   – А как ты зарабатываешь на жизнь?
   – Ты слишком любознателен, кариньо, – ее глаза слегка сузились. – Мужчинам не нравятся разговоры о таких вещах. Они только думают, что нравятся, а на самом деле «нет».
   Кейд вздохнул и помахал рукой официанту, чтобы принесли счет.
   – Поехали в отель, – улыбнулся он. – Я люблю тебя.
   Она тут же оживилась.
   – Самое лучшее, что со мной случилось в жизни, это то, что я встретила тебя.
   – Со мной тоже.
   Они вышли из ресторана, взявшись за руки, и поехали в отель.

Глава 3

   Когда Кейд вошел в шикарную, но безвкусную гостиную, Диас стоял у открытого окна и холодными, жестокими глазами созерцал стену арены для боя быков, что была через дорогу. Он ждал прихода Кейда и пыжился. В комнате еще находился Регино Франоко, оруженосец Диаса. Он без нужды трогал, осматривал и перекладывал с места на место четыре шпаги в ножнах и тореадорские шапочки, разложенные на небольшом, побитом молью диванчике.
   Регино Франоко был невысокий стройный юноша, красивый какой-то темной, порочной красотой. У него были беспокойные глаза и подозрительный взгляд. Он слишком много суетливо и бесцельно двигался – то были движения нервной, истерической женщины. Кейд вспомнил предостережения Крила: «Он нравится Диасу и хорошо справляется со своей работой, но он сплетник и очень опасный человек. Диас – его Бог. Но не думай… Нет никакой „голубизны“, всем известно, что Диас – настоящий жеребец… в смысле – с дамами».
   В кресле сидел и курил крепкую сигару крупный, добродушного вида мужчина с огромным животом и свирепыми усами. То был знаменитый Ренадо, менеджер тореадоров. Он встал и обменялся рукопожатием с Кейдом. Ренадо заявил, что очень горд и счастлив познакомиться с таким знаменитым художником. На своем спотыкающемся испанском Кейд возвратил комплимент.
   После чего Ренадо, взяв Кейда под локоток, провел его к окну, где Диас стоял с видом короля, дающего аудиенцию. В таланты Кейда помимо всего прочего входило еще и умение разрушать всяческие, даже самые несокрушимые барьеры между людьми. И уже через пять минут Диас расслабился и даже улыбнулся. Кейд быстро раскусил тореро, понял, что тот падок на лесть, и не преминул обрушить на Диаса целый водопад самых грубых и примитивных комплиментов.
   Крил, дежуривший в открытом дверном проеме, начал распаковывать оборудование Кейда. Через несколько минут Кейд приступил к съемке. Это были совершенно ненужные, пустые кадры, но Кейд всегда готов был потратить зря метры пленки, чтобы сделать только один – гениальный – снимок. Он знал, что рано или поздно объект съемки забудется, отвлечется и выдаст свое подлинное «я». Он нащелкал уже кадров семьдесят, прежде чем уловил наконец то, чего ожидал.
   К тому времени Диас позировал более чем охотно. Его представления о том, в какой позе он смотрится лучше всего, мало интересовали Кейда, репортер не спорил и соглашался на все предложения Диаса. Время гениального кадра пришло, когда Франоко, наблюдавший за баловнем судьбы с презрительным и враждебным выражением неудачника, случайно задел шпаги, прислоненные к креслу, и они с грохотом покатились по полу. Диас дернул головой в его сторону. Глаза его горели жестокой злобой, и он заорал:
   – Ты, придурок неотесанный! Не можешь две минуты спокойно посидеть?!
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →