Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Погонофобия - это боязнь бород.

Еще   [X]

 0 

Ночной бродяга (Гарду Джин)

автор: Гарду Джин категория: Триллеры

Рокамадуру тридцать лет, он молодой и перспективный реставратор подушек, и он дарит кукол в знак расставания. Сегодня он готов проститься с прошлым, потому что, спустя два года, кукла, предназначенная Клементине, закончена. Осталось только подарить… Но в дверь стучит девушка, которая приглашает Рокамадура в казино, где люди играют на шляпки…

Год издания: 0000

Цена: 110 руб.



С книгой «Ночной бродяга» также читают:

Предпросмотр книги «Ночной бродяга»

Ночной бродяга

   Рокамадуру тридцать лет, он молодой и перспективный реставратор подушек, и он дарит кукол в знак расставания. Сегодня он готов проститься с прошлым, потому что, спустя два года, кукла, предназначенная Клементине, закончена. Осталось только подарить… Но в дверь стучит девушка, которая приглашает Рокамадура в казино, где люди играют на шляпки…


Ночной бродяга Часть первая Джин Гарду

   Там, где во тьме маячил светлый выход,
   Стоял недвижно кто-то, чье лицо
   Нельзя узнать.

   Райнер Мария Рильке
   «Орфей, Эвридика и Гермес»1
   © Джин Гарду, 2014
   © Андрей Гордиенко, иллюстрации, 2014
   © Кахабер Магалашвили, иллюстрации, 2014

   Редактор Ольга Войтенко

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

1

   Мне тридцать лет. Я перспективный и амбициозный реставратор подушек, я поддерживаю силы человеческой привязанности и это, сказать по правде, не легкий труд.
   Наткнуться на мой трейлер вы могли на улицах… и со вторника по пятницу с 09:00 до 16:00. Основной обязанностью назовем «усердное ожидание». «Этап подготовки» состоит из двух фаз: 1) перманентное созерцание картины Ренуара «Бал в Мулен де ла Галетт» (разворот из старой газеты). 2) прочтение всевозможных книг, а так же просмотр кино и сериалов. Этот, важнейший из этапов, непреложен и бесконечен!
   «Этап предвкушения» состоит из одной фазы: я жду клиентов и, в это время, размышляю о своей жизни. Все идет своим чередом – моя жизнь насыщенна всякого рода раздумьями и никак не действиями. Зачем? Мой мир до меня построили родители, а до этого их родители… А я чертовски хорош в созерцании и обдумывании! Будущее пускай строят другие, у меня же есть уйма времени и тонны информации, которую нужно поглотить, переварить и высрать. Но я никак не «прожигатель жизни»! Прошу не путать!
   «Этап действий» также состоит из одной фазы: берем подушку, потрошим ее и наполняем перьями. Все. Закончено.
   Когда «пациента» укладывают на мой стол, зяблого, иссохшего и засаленного, я, первым делом, вспарываю живот «пером» – так называется нож, который, еще в детстве, я украл у миссис Доре, которая жила в нашем доме. Далее я использую насос, чтобы уставшие и потрепанные перья отправить вслед за ангелами, в урну. В эти моменты перед моими глазами оказывается картина Отца (он художник) : гигантский триптих, натянутый на старую оконную раму, состоящую из двух разворотов – «Демон, вырывающий перья из крыла Ангела». Где-то глубоко-глубоко, в царстве мертвых, возле бездонной урны для перьев, край которой сверженный Ангел задевает своим крылом, в сладостном раздумье сидит Демон. Крылатый сложен пополам на его колене, как непослушный мальчишка на колене отца. Острые, черные, длинные когти беса, держат перышко, острием повернутое к его козлиной бороде. Он запечатлен в момент гурманского предвкушения – в его распоряжении вечность.
   После, я вытряхиваю засосанные перья из картриджа в насосе, наполняю его новыми перьями и вставляю обратно. Я наполняю подушку наполовину и откладываю в сторону. На швейной машинке, почти до конца, сшиваю края подушки и вновь включаю насос, в этот раз, заполняя пространство полностью. И последний штрих – заштопываю наполненную подушку. Нить использую белую, так как большинство подушек создавались белыми и только со временем пожелтели. Я думаю: если перья новые, так почему бы и нить не использовать белую?! Белый – цвет чистоты.
   В детстве, в моем «Мире прошлого», Отец, как-то раз, взял меня с собой к реставратору подушек на улице…. К единственному и неповторимому мастеру своего дела, к которому я, вскоре, прилип в качестве ноющего и любознательного подмастерья. Правды ради стоит сказать, что идея Графу (так друзья звали моего родителя) не принадлежала – это все секс с одной из любовниц. У нее было розовое тело, розовая одежда, розовые зрачки, розовая аура… Розовый – цвет желаний. Отец уже тогда, мне было лет семь, был весьма откровенен в общении со мной, и потому, отключив к черту стариковскую моралистическую опеку, выдал: «Она любит кувыркаться на подушках. Мы их порядком износили…» Тогда я понятия не имел, что значит «кувыркаться» и не придал этому никакого значения. Также, до сих пор взять в толк не могу, почему нельзя было купить новые?! Мы жили скромно… в особняке под названием «Фира». Так или иначе, изношенные подушки помогли мне найти цель жизни. Детство – окрашено в розовый цвет.
   Я внимательно следил за каждым движением Мастера и находил его род деятельности весьма и весьма интригующим. Мне, уж точно, была не по нраву мысль стать космонавтом или врачом. Потому, в следующий раз, когда пришло время забирать подушки назад, я принес Мастеру подушку для иголок. Она была сделана грубо и безвкусно и, ожидаемо, получила негативный отзыв: «молодой человек, нет в вашем изделии души!» Тогда я все воспринимал очень прямолинейно и уже на следующий день сшил куклу, ведь что еще, если не кукла, может обладать душой? Она ведь похожа на человека! Со второй попытки прокатило и я был допущен к таинствам дела.

   Сейчас расскажу… Тогда, я закончил шить куклу. Уже не первую, но не хочу говорить – «очередную», и не последнюю. Тогда, род этих взаимоотношений можно было назвать «Полузабытый роман» : минус патетики, больше чувственности (еще одно вот такое пошлое словечко). Хотя, в действительности, лучший эпитет – «убийство». Убийство прошлого… Мой странный способ прощаться. Кто-то рыдает на плече, кто-то пишет письма, кто-то оскверняет любовь дружбой, ну а я – шью куклы и оставляю их у двери в знак расставания. Казнить меня, нельзя помиловать!
   Окно выходило в укрытый маленький дворик, такие, как бывают в Лондоне, или во Львове, в Праге, колодцеобразный дворик: казалось, будто окно – это дверь лифта, медленно ползущего чуть-чуть, и еще немного, но неизменно вниз, и я вот-вот поравняюсь взглядом, бездумно устремленным в красный мерцающий огонёк сигнализации, с ночным бродягой у моего парадного. Но этот «лифт» недвижен, а потому я застыл «посреди»… Луна сверлит макушку, ноги топчут пол, я прикован к синему огоньку, а бродяга продолжает путь и покидает дворик. Домохозяйки называют это «релаксацией»… ну а мне, всего-то нравится красный и синий цвета огоньков от сигнализации в моем колодцеобразном дворике.
   Я расскажу обо всем случившемся оттуда – из «Мира релаксации», в своей спокойной манере, потому что, мой читатель, больше не осталось поводов для волнения, хотя, черт возьми, рассказ, конечно, будет субъективным.
   Я был безмятежен и решителен: наступил тот самый день. Кукла завершена, а значит, пришло время прощаться с подругой сердца, с подругой детства, подругой в постели, с подругой жизни… «Дамой сердца», если угодно. Я решил подарить куклу Клем и потому закрыл свой трейлер на неопределенный срок, чтобы не отвлекаться на работу. Так и написал на двери: «Прошу простить, временно не работаю – занят очень важным делом!» Но отвлекло меня другое: тем самым утром в дверь моей квартирки постучали… я ударил со своей стороны, выбивая ритм утренней пульсации в висках, и в ответ опять послышался нетерпеливый звонкий стук. Я открыл.
   Глуповатая улыбка обнажила 25—26—27—28—29—30—31—32. Ровно 32! – белоснежных, коммерчески-убедительных зуба.
   – Мы собираем денежки! – она говорит с улыбкой.
   – И зовут тебя… «Мне нужны денежки» – я говорю.
   – Должно быть, это остроумно… – она замешкалась, – но, верно – меня зовут Клаудия.
   Это имя кажется чересчур мелодичным для человеческого слуха. Не так ли? Как можно так обозвать свою принцессу? Ирония в ее словах… ах, эта ирония в словах… не могу сказать, что ее слова, интонация, улыбка были вестниками скорых перемен, отнюдь, ее визит не сказал мне ровным счетом ничего. Уже очень давно я не говорил с людьми. Однако в этот день, все должно было перемениться, ведь я, спустя два года, решился подарить куклу Клем.
   – Я собираю денежки в помощь Казино, – она продолжает.
   – Да, да, конечно, – я отвлеченно киваю.
   – У нас там можно выиграть шляпку. Мы там на шляпки играем!
   – Ну как же иначе, – улыбаюсь.
   – Владелец казино Эдван Дедье, очень беспокойный тип. Мы его называем «Ошпаренный». Мы в казино живем. Много людей там живет. Мы не хотим играть на деньги – мы играем на шляпки!
   На устах пляшет слово «проза». Что за черт?
   – Ага, я все понял: денежки – шляпки – казино – люди. Все понятно, конечно.
   – Вот ты придешь в Казино и сможешь выиграть! – она продолжает, – Многие выигрывали. Придешь, и поставишь ценнейшее в своей жизни. Придешь, и выиграешь шляпку. Я эти шляпки шью для тех, кто выиграл. Всем нравятся мои шляпки!
   – Нисколько в этом не сомневаюсь.
   – Мне нужны денежки! Я хочу шить шляпки. Денежки пойдут на шляпки.
   Проза, проза, проза… «Мир прозы», как-то так…
   – Идем в казино. Бери денежки и идем в казино! – сверлит своим писклявым голоском, причиняя невыносимую боль.
   – Да, конечно, конечно.
   Побойся бога, Клаудия! На дворе сказочный рассвет! К чему этот визг?!
   Я спустился взглядом к ее ножкам. Клаудия, хочу заметить, у тебя потрясающий за… Ваши чресла весьма обольстительны, мисс Клаудия! И пока я рассматривал ее фигуру, в памяти всплыли стройные ножки учительницы английского языка старших классов, доводящие меня до неистовства. Эти ножки научили меня всего паре слов, но дали представление об «истинной красоте». Теперь картины Тулуз Лотрека2 – это ножки англичанки, сонеты Данте – это ножки англичанки, короче, вся красота мира – это ножки англичанки. Но только той – молодой англичанки, а не той, которую я встретил недавно в таксопарке, эта больше смахивала на поношенную обувь молоденькой англичанки. Глядя как угасла ее красота, мне захотелось навсегда проститься с образом этой старухи и встречаться с ней молоденькой только в памяти. Я сшил ей куклу и передал ее через таксиста, который по вторникам и субботам подвозил старую англичанку к дочке, живущей в пяти кварталах от таксопарка. У дочки тоже стройные ножки. Жить без этой красоты невозможно! Мы с моим Другом часто любовались ножками англичанки, и даже тогда, когда я жил с Клем в Белой комнате. Это он, Друг, научил меня сарказму в том виде, в котором его запоминают люди на операционном столе.
   Раз, два, три, четыре, пять, шесть… я забываю обо всем и следую порядку. Передо мной эта девка… Клаудия! Точно, ее зовут Клаудия! Она терпеливо ждала пока я приду в себя. Я открыл глаза и молча вернулся в квартиру. На подоконнике в спальне лежала кукла, неподвижно молча – она молчаливая такая! И глаза вишневого цвета. Ее зовут Клем. Мы познакомились в «Фире», у нас за пазухой целая история. Удар был сильным! – глаза мне шепчут. Чертовски верно: я вышел из Белой комнаты, обернулся и увидел в ее чертах куклу из мешковины, с неестественно длинными трехпалыми руками и разноцветными плетеными косичками, связанными серым платком. Она должна быть одета в пончо из бело-голубой ткани в клетку. Она приехала из Австралии, а в глазах ОГРОМНЫХ РАЗМЕРОВ НАДПИСЬ – «ФРАНЦИЯ». Глаза пуговичные, вишневого цвета. Она танцовщица, она ждет чуда от Франции. Но никто не узнает выдуманную историю этой куклы, она создавалась для одной цели – сказать свое имя и проститься. Куклу зовут Клем.
   Я взял с собой ее и деньги, целую ясельную группу денег, и вышел к Клаудии.
   Мы втроем идем в Казино. Кукла, как обычно, молчит, а Клаудия без умолку рассказывает об этом «сказочном» казино и его владельце Эдване Дедье. Об этом «Ошпаренном». А я шагаю прямо, уверенно чувствуя почву под ногами. Я не сказал Кукле, что подарю ее Клем: спустя столько лет, я разорву с ней, с Клем, всякого рода связь и память о нашей жизни вдвоем, и память о той ночи, когда все поменялось… – все отдам кукле. Я начиню ее вязаную головку тревогой, больным разумом и заботой о делах сердечных… Сейчас – «Мир прозы» и мы втроем идем в казино… Я, конечно, не знал тогда, сколько кукол поселится в моей голове, скольких подарю… Тогда глуповатая улыбка Клаудии не предвещала ничего плохого.
   Погода была ясная. По дороге нам встретился весь цвет босховского бестиария, словно в последней сцене «In Bruges»3: неслыханных размеров головы, хоботы, копыта, уши, зубы, губы, хвосты, горбы и прочее, прочее, прочее… а еще, «вампиры», «оборотни» и всякая другая живность, находящаяся в разных порочных связях… я никак не мог прогнать эти «сумеречные» образы из головы потому, что мое воображение всячески угнетали и дразнили их портретами с экранов, билбордов, обложек журналов. Бледными вампирскими рожами, они облепили здания, которые своей длинной, уродливой тенью съедали наши шаги, подталкивая поскорее забежать внутрь. В одном из таких домов, с омерзительной десятиметровой рожей, скрывающей дивный фасад здания, жила Клем. Еще два года назад, когда бледнолицый своим портретом не закрывал нам вид на ботанический сад, я жил вместе с ней в этом доме, в той самой Белой комнате…
   Мы пробились сквозь толпу единорогов к ее парадному, я попросил Клаудию подождать и взбежал на последний этаж, чтобы подарить свою подругу последнему «убежищу», – своей Клем.
   Внутри было пусто – она ушла. Наверное, гуляет в саду.
   Я смотрел в окно парадного вниз: на игуанодонов, на утконосов, на разнообразную живность, что толпилась у входа, где Клаудия терпеливо ждала меня, отбиваясь от навязчивых животных-людей-животных. Так мы с Клем отбивались от разъярённых мужчин не «облегченной» судьбы, в туалете кафе «Эсквайр», в котором висела табличка «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Поскольку мы были единственные не «титулованные» посетители кафе, за «прелюбодеяние» в общественном месте – нас хотели повесить. Этот «ублюдочный феодализм» я попытался оспорить, впопыхах натягивая на себя штаны, а Клем оглушительно хохотала. Я заявил «дворянам» о своем несогласии с денежной компенсацией военному долгу, предложил вступить в наши ряды и уединиться в других кабинках, но штурм продолжился. Я истерически смеялся, когда эти толстосумы пытались меня догнать и указать мне мое место. Их дамы гневно глазели на нас, а мы со смехом перечисляли все основные события, связанные с родом Йорк4 в «Войне Роз»5: смерть Ричарда, побег Эдуарда в Бургундию и т. д. Готов поспорить, что такого экскурса в историю Англии они не ожидали, но, надеюсь, что таки «облегчились», не тая на нас зла.
   Я словил себя на том, что вслух рассказываю эту историю Кукле. Она по-прежнему бредила Францией, выпучив свои вишневые глаза.
   – Дождешься ее? – спрашиваю. – Скажешь ей, что я буду в Казино, попытаюсь выиграть для нее шляпку. Скажешь ей, что это «Мир прозы»…
   Я был уверен, что Кукла все в точности передаст Клем, и мы с Клаудией сможем продолжить путь меж стада бегемотов к сказочному, а может и несуществующему, Казино, где чокнутые играют на шляпки.

2

   – Могу сшить пару шляпок для Ваших кукол! Могу сшить! Назовите цвет. Головы у них стандартного размера? – спрашивает.
   – Взаимоисключающего, – отвечаю.
   На секунду она застыла в недоумении и в чертах ее лица вырисовалась мордашка милого пони. В какой-то момент я, даже, задумался над тем, что ответ прозвучал слишком грубо, и мне хотелось сосредоточиться на этой мысли, понять: почему я так отреагировал и почему Клаудия выглядит как пони. Я задумался над тем, почему в «казино» играют на шляпки и требуют денег, и почему их требуют именно от меня, и зачем я иду туда? Но в тот день, в тот самый день, любое размышление приводило меня к «Миру прошлого». Я иду в казино, потому что мне нужно идти – это движение вперед. Беги, Рока, беги! Только что, ты нашкодничал, подлец! Что за игры с куклами? Будь мужиком и позвони Клем…
   Мой внутренний монолог прервал тот тип! Он увел их, увел всех, – всю ясельную группу. Он перетянул на свою сторону горизонт, как канат, и все деньги ушли к нему. Когда я опомнился, силуэт убегающего вора начал расплываться в закате. Клаудия?! Клаудия и не заметила ничего, все продолжала трепаться о Казино, о шляпках, о деньгах на шляпки.
   – Услышь меня! – кричу – Деньги на шляпки ноги делают! – она замолкла.
   Для меня погоня – это погружение в сон: нарастающая тревога перед силой воображения с каждым вдохом открывает взгляду новый мир, пародию на «Чудо» в том понимании, в котором мы привыкли видеть свое детство. Я бью сердце об асфальт, как баскетбольный мяч, – надежда расщепляется на миллионы беспокойств – я ускоряю шаг – мне нечего терять, этот гад забрал все, – всю ясельную группу, все мои деньги – я тяну руку – не достает всего пару сантиметров, позади кричит Клаудия – небо вспыхивает красным – я кричу от боли, от падения – вся ясельная группа обступает меня – зажав деньги в кулак, он бьет меня по лицу и испаряется – я тянусь за баскетбольным мячом, взлетевшим до небесного купола – я делаю усилие над собой, я продлеваю шаг на миллиметр – и вступаю в новый мир – я настигаю вора у порога в… – Клаудия кричит позади: «Это Казино!» – вор падает без сознания – я держу его за волосы – я бью его головой об косяк гигантской двери – я бью его с безумным усердием – я бью его за Клем, за Друга, за Брата, за Отца… – двери открываются и целая толпа каких-то хиппи, втаскивает бездыханное тело внутрь – я не отпускаю…
   Боязливые люди отвели меня подальше, вглубь зала. Клаудия наконец-то входит внутрь и безмятежно подходит к телу вора, тот валяется – ни шороха… я думаю, она психически не здорова… его кожа морщится от засохшей крови, на голове воспаляется открытая рана, он почти не дышит. Она разжимает кулак вора и берет все мои деньги, вся ясельная группа чешит за ней. Огромная толпа пялится на меня. Честно говоря, наплевать на это! Вор лежит неподвижно, а меня, по-прежнему, держат за руки и все трусливо молчат.
   Я взглядом ищу Клаудию – она исчезла. Я даю себе слово: НИКОГДА, НИКОГДА, не шить ей куклу, теперь мы связаны с ней навеки. Я купился на человеческий взгляд. На рожу милого пони в ее чертах, на глупость про шляпки и казино… Клаудия взяла куш! Я, самый богатый реставратор подушек в истории – и меня обокрали. Здравствуй, самый богатый реставратор подушек!
   Синий огонек бьет по глазам, сквозь пелену слез я вижу надписи на стене, – очень много надписей, я вижу одинокие столы, держащие, как Атланты, горы шляпок, я вижу множество лестниц на второй этаж, расставленных с такой небрежностью архитектора, с какой дети переставляют фигурки на шахматной доске. И свет в зале исходит снизу, из под ног… Эти люди здесь живут? Вид у них такой сопливый…
   Но в момент моего созерцания, вспыхнул встречный взгляд. Я понял происходящее не сразу…. Судорожно заглядывал в глаза окружающим, смотрел на отзывчивость, на понимание, но видел лишь огоньки, – синие и красные: программа релаксации. Синий мигает со счетом раз-два, красный вспыхивает только на три… раз… два… три… среди огоньков блеснули глаза, я замечаю этот огонек, потому что грелся им три года к ряду. Столь знакомые и горячо любимые… за доверие, за желание распрощаться, за оставшуюся у меня еще надежду на всяк в нее входящего. Она держала мою подругу у сердца, а та молила меня: «Отпусти! Отпусти во Францию!», а я в ответ прошептал: «Отпустил».
   Клем протянула мне куклу… Клем. Последнее ребро в моем животе. Клементина Доре. Клем протягивает Клем. Я бессилен, страх сжирает меня при этих звуках, будто чума, я слышу букву «К» и это значит Клем. Та, что бросила меня на обочине два года тому назад, которую я не видел и не знал все эти два года, – протягивает куклу. Будто контрибуция, выплата, признание отсутствия… Клем сшила куклу, два года тому назад, и попрощалась в моей манере со мной самим. Клем протягивает Рокамадура Рокамадуру. Я должен был сшить куклу ей в ответ. Даже спустя два года она должна вразумить, что и я простился с ней.
   Клем протягивает куклу, сквозь толпу хиппи, с видом: «только ты и знаешь, солнце, только ты, я вся весьма себе сопливая… весьма и весьма». И Я СОПЛИВЫЙ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ, СОЛНЦЕ! Не делай этого! Я вцепился в куклу со всем пылом, на который был способен, мне хотелось прижать ее к себе как человека, которого я больше никогда не увижу, но тепло которого будет согревать меня всю жизнь. Не Клем… она назвала куклу моим именем… куклу, – хотел обнять куклу! Но вместо этого, я с силой швырнул ее в бездыханного вора у меня под ногами.
   Толпа ринулась к телу. Я пошел прочь. Клем! Прочь! Голос Клаудии слился с шумом рулетки. Я понял, наконец, что это и есть то Казино, по пути в которое я многое вспомнил, со многим распрощался, с той, которая идет прочь, как и я, в разные, непохожие «прочь»…

3

   Я все упоминаю, забегая наперед, о Белой комнате, но ты, мой читатель, не знаешь, как я там оказался. Начнем с истоков:
   Ее зовут Клем. Так много женских имен! Мужские обиды, чаще всего, носят женские имена. Но Клем я никогда не забуду по другой причине. Ведь именно она шила кукол, когда мы закрылись в своем мире. Ведь именно с ней, мне и не хотелось прощаться, но после того что я сделал, это было неизбежно.
   Последней кукле – имя, другим четырем десяткам – прозвище. Все заключается в именах. Я знакомлюсь с именем, не с человеком, куклу наделяют именем, как необходимым свойством для выживания. Я говорю к ним, ибо больше нет никого. Нет имени, которое я бы мог произнести с нежностью, при звуках которого тряпичное сердце начало бы биться.
   Ее зовут Клем. Она попросила меня больше не покидать Белую комнату до тех пор, пока прощание не будет сшито. Этот творческий процесс занял у нее три года, и три года я оставался рядом; она шила кукол, она любила меня, я поддавался всему этому, потому что, в конечном итоге, она ведь заточила и себя тоже. И я любил ее.
   Черт, я не шучу! Мы закрылись в комнате на три гребанных года. Этот недотепа сдался, и суд закрыл дело: мне назначили ежемесячные выплаты за моральный и материальный ущерб, и поскольку Брата никто найти не мог, этих денег хватало на жизнь. Я бросил дело своей жизни – реставрацию подушек, на три года, и посвятил себя «самопрощению», оправданию и любви. Но после «той ночи», когда все изменилось, когда я сделал то, что сделал, любви не стало, – любовь расщепили на кукол, дабы вдохнуть в них жизнь. Клем сказала: «Я буду шить кукол, я сделаю это за тебя». Я молча согласился. Мы стали узниками обиды, расставания, белого цвета, – цвета чистоты.

   Я начинаю вспоминать:

   «Я жру, чтобы трахаться и трахаюсь, чтобы жрать»6. Сигаретный дым наполняет более чем скромных размеров комнатку: это один из тех редчайших вечеров, когда Фира пустеет, когда в здании слышно эхо, Отец не курит Winston, он дымит пятикопеечные сигареты, без фильтра, его любовница курит сигареты чуть дороже и спорит со своей подругой о целесообразности приобретения собаки… Неужели она не понимает, что задержалась в этом доме ненадолго?! Думает, что хорошо дает Червю. Я думаю, что в мои 14 все хорошо, что дает, за исключением арбузов, бананов, пирогов и тому подобного. Отцу плевать на то, что я выкуриваю, с подростковой ненасытностью, уже второй десяток сигарет его любовницы и ей плевать, моя пьяная голова удобно уместилась на упругой заднице подруги, она старше меня вдвое, пиво выдыхается, плевать, – пришло время Рока познать женское тело! Отец одобрительно подмигивает: давай, возьми ее сынок. Фантазия уходит за словом «взять»… я думаю, как же сделать это с практической стороны… Никакой голливудской страсти, один лишь прагматизм. Я еще не знаком с Клем. Мои представления о женском теле берут свои корни из порнографических картинок в молодежном журнале, спрятанном под грудой книг. Интернет, в то время – шипящий, жужжащий, трескающий агрегат, с оплатой поминутно и вечно занятой телефонной линией, не стал моим просветителем, он чрезмерно медлителен для этого. Мои естественные желание обороняют Хефнер7 и Флинт8, вот только у меня нет денег на их журналы, потому, я мало чего знаю о своем «желании»… А чего желает женщина? Безусловно, этот вопрос терял свой голос в моем сознании, в особенности после второго литра, в особенности после второго часа на чарующей заднице. А между тем, меня наполняет хмель, голова тяжелеет, происходящее является в искромсанном виде… Необъяснимым мне образом, я сталкиваюсь в коридоре с любовницей, не с подругой, мои руки машинально поднимают пол ее мужской рубашки и я прилипаю к ее груди, как к маминой титьке… нет! Мать этажом ниже, принимает в себя Иисуса, с новой порцией проклятий и коллоидного серебра. Любовница не сопротивляется, ее рот искажает ухмылка, из груди доносятся тихие-тихие стоны, она поддается, прислоняется спиной к стене и кокетливо поднимает руки над головой, словно Мерлин Монро в первом выпуске Playboy (деньги на журнал я нашел только к 22 годам и начал с первого выпуска). Я не отстаю, – прижимаюсь к груди, как цуцик, неуверенно, не лишенный алкогольного изящества и грации, касаюсь рукой оголенного бедра, продвигаясь выше, к белью, как к баррикаде, которую требуется сломать. Я чувствую, как Любовница дрожит, она невольно кусает губы, я чувствую на себе ее пьяный взгляд, пронизывающий мою макушку, но мне страшно поднять голову и посмотреть на нее, мне страшен флирт, – я боюсь этой игры… я вцепился в нее и не хочу отпускать, мои движения грубы, линии рук и ног очень острые… но она не сопротивляется и это придает мне сил… в пяти шагах от нас поворот и малюсенькая комнатка, где теснятся Отец и подруга… я закрываю рот Любовнице, ее стоны могут разрушить все! Другой рукой продолжаю ее раздевать, мне кажется, что я весьма умело управляюсь с ее телом… И вот, когда она почти раздета, остается всего ничего до начала чего-то большего, я нахожу в себе силы поднять голову и посмотреть в нее… Но в этот самый момент, сию агрессивную прелюдию прерывает Граф, не до конца разборчивым «милая, где ты?» «Милая» с силой отталкивает меня и в несколько движений приводит себя в порядок. Она переводит дух, выравнивает дыхание и окидывает меня с ног до головы беглым взглядом. «В другой раз» – говорит она мне, немного заплетающимся языком. Я разочарованно смотрю сквозь ее живот и медленно фокусирую взгляд на глазах, уже без страха, но с малой обидой, и одобрительно киваю в ответ.
   В крошечную комнатушку любовница вбежала со звонким смехом, радостно плюхнувшись рядом с Отцом, следом, уныло пряча свой стыд, вошел и я. Она, как ни в чем не бывало, протянула мне пачку сигарет: «Будешь, малой?» – и я, как ни в чем не бывало, взял одну, закрыл глаза и опустил голову на то место, где не так давно был упругий зад подруги, я приоткрыл глаз и обнаружил, что и она, и ее упругий зад, растворились в дыму, а отец разочарованно кивает: «Упустил свой шанс, дурак».

4

   Мы молчим.
   Зачастую дети задают вопросы… так положено: спрашивать обо всем на свете, чтобы довести предков до мысли об убийстве гадкого, приставучего отпрыска, чтобы вырасти весьма себе образованным работником McDonalds или KFC9, и задаваться более взрослыми и важными вопросами, к примеру: что вы будете пить? Майонез или кетчуп? Но я решил стать реставратором подушек! А потому с малых лет воспитал в себе другое качество – безразличие. Мы молчим. Я не спрашиваю: «Какого черта, в Фире живет такое количество народу?», «Что это за люди?», «Почему они располагают всем свободным пространством в доме, а мне приходится спать в сарае?», «Какого черта, каждых два года мама перевоплощается, или думает, что перевоплощается, в разных женщин?», «Почему она стала просвещённой христианкой, рисующей рукой бога, и больше не меняется? Почему она не осталась в образе гребанной Мэрри Поппинс?», «Каким образом мы можем себе позволить такой дом?» и, наконец-то, «Почему мой младший брат считает, что он обеспечивает семью? Почему эта нелепость, оправдывает его постоянные кражи и то, что он не посещает никакие учебные заведения?»
   Отец выводит меня во двор, подальше от гостей и веселья. Он подкуривает сигарету и делает глоток граппы10 из горла, передает мне бутылку и я, следуя примеру, обжигаю глотку.
   – Ты мой сын, – он начинает разговор, – и это не повод любить тебя. Я твой отец – это все также не повод любить меня. Я люблю тебя за то, каким человеком ты растешь, за то, что можно положиться на тебя и на твоего брата. Вы растете свободными людьми, и за это стоит любить, не за кровные узы.
   Я понимающе киваю и делаю еще один глоток.
   – Если хочешь жить в сарае – живи, – он продолжает. – Можешь вернуться в дом и жить со всеми, а я могу продолжать любить тебя, не смотря на то, что ты мой сын.
   Сейчас, я искренне смеюсь над этой фразой, но тогда, даже граппа не смогла ввести меня в курс дела.
   Отец указывает пальцем на кроны деревьев: вспышки света, тенью от листьев, создают широкими мазками секундные иллюстрации. Отец заостряет мое внимание на тенях и упоминает о том, что рисунок светлых участков отличается, и с каждой вспышкой рождается две разные картины, два разных дерева, два разных взгляда. А я смотрю на него самого и фиксирую двойственные портреты, которые мне рисуют молнии. И в каждом из них существует общая грунтовая основа: взгляд, устремленный в будущее, – взгляд мечтателя, взгляд художника, взгляд того, кто дышит свободой и дарит ее другим. В этот момент, я влюбляюсь в его мир, – я признаюсь себе, что я горд тем, что моя эпоха, мой этап взросления и этап вопросов, приходится на ночь открытых дверей: на свободный доступ к прогулке по его внутренней площади, по его миру. Но мой отец, уважает «безразличие».

   – Думаю, мы достаточно пьяны, чтобы вернуться назад, – он печально ухмыляется.
   С последней каплей граппы, я проглатываю «художественную наблюдательность» и сыновью любовь. Мы переступаем порог Фиры.
   Фиолетовый цвет выделяет девчушку в парадном зале – на ней платье синего цвета с оранжевыми пуговицами. В моих зрачках отражение массы людей, которая кочует по просторам Фиры, но взгляд я приковываю к пуговицам. Дженис Джоплин11 поет «Summertime».
   – Я хочу побывать в твоем мире, – обращаюсь к девчушке, она испуганно смотрит.
   – А кто ты? – спрашивает.
   – Я – Рока. Я здесь живу.
   – Рока и Клем, – усмехается. – Мне сказали, что теперь и мы здесь живем.
   – Такое случается, не расстраивайся, – я улыбаюсь, – мой друг тоже здесь живет, и брат… они куда-то подевались.
   – Что ты сказал про «мир»?
   – Что хочу в нем побывать…
   – Может, нам стоит познакомиться?
   – Нет. Не думаю… Для этого есть вся жизнь!
   – Сколько тебе лет?
   – Почти пятнадцать. Думаешь, еще есть время?
   – Думаю, что можем начинать, – ее щеки залились красным цветом.
   Кажется, впервые за вечер, я услышал гром, а следом за ним в здании погас свет, и вспышка молнии создала два портрета Клем: один из тени, другой из фиолетового цвета, в тон платью с оранжевыми пуговицами. Джоплин прекратила петь. Я принялся задавать вопросы и отворять дверь в новый мир. Во мне заговорила свобода.
   В моем «Мире прошлого», на ветвях под облысевшими кронами, расли скрипучие двери, и я, в надежде открыть путь в другой мир, поворачивал ручку… и неизбежно, напарывался на очередную ветку. Меня не могли утешить звезды, я не видел души в этих куклах. Конечно, я осознавал, что подарив куклу Клем, я поселю в нее душу той, кто никогда не узнает, сколько своей души я испил, чтобы освятить эти несколько лоскутков грубой мешковиной ткани.
   Мы провели в этой комнате три года. Один на один. Я говорил – она слушала. Ощущалось безумие в суставах и слюне, когда восхищение приклеивало язык к небу: я с ней, она рядом. Тогда, она сшила сорок кукол. Клем говорит: «Я закончу то, что ты не закончил». У нее больше нет души – она разделила ее между куклами, прикрыв свои раны заплатками. Последняя кукла взяла мое имя.
   Клем протянула Рокамадура Рокамадуру…
   В той комнате за три года не менялись ни взгляды, ни люди… можно сказать, что три года я засыпал, чтобы не успеть проститься, но Она все равно кивнула мне вслед, Она сшила мне куклу… она очень много сшила кукол.

5

   Временами поигрываю в Бога…
   За шесть дней бездомные прикрепили ко мне прозвище – «Ослепший». В «Мире прозы» имя – это кличка, окрашенный характер неуверенных движений. Я целых шесть дней преодолевал расстояние длиною в десяток личных воспоминаний, и сотню сопряженных с ними. И добравшись, наконец, до своей берлоги, принялся лихорадочно подбирать материалы: самую ценную домашнюю утварь, в которую заточили заботу «близкие» люди. А по праздникам дарили «близкие» – телефоны. «С тобой невозможно связаться, вот – будь на связи!» Целые легионы телефонных аппаратов, стояли на страже связи с общественностью. Теперь, я таскаюсь с грудой телефонных трубок и не смею от них избавиться. Я так и не ответил ни по одной из них, но храню их по сей день. Даже выделил отдельную комнату для них: кладбище неоговоренного, не озвученного, неизведанного… короче того, чем жизнь свою наполняют длинноносые.
   Я выплавил глаза из телефонной трубки, наделив кусок пластика даром безмолвного созерцания, провода стали органами тактильных чувств, а телом был назван отшлифованный обрезок жестяной банки из-под кофе, в виде безрукого, безногого, безголового, отнюдь не по образу и подобию вырезанного калеки. Скрепил детали плотной шерстяной вязью. Глаза пришил к резиновому мячику, перетянутому замшей. Облачил кубистическую фигуру в черный льняной пиджак, сшитый из единственных за мою жизнь брюк, который облегал туловище от воображаемых мочек ушей до воображаемых пят.
   Только теперь, окончив работу, я прикоснулся к пище.
   Эта кукла станет младшей сестрой «австралийки», вот только глаза ее ни о чем не скажут: ни о мечте, ни о печали, ни о Франции, ни об истории своего создания. Старшую сестру я «взращивал» два года, для того, чтобы бросить оземь, а младшая завершит означенное, но не начатое дело: простится с прошлым. В день отдыха – пятницу – я работал, в день отдыха – субботу – я работал, в день отдыха – воскресенье – я работал… не удалось на седьмой день отдохнуть… А за пять дней до того, я встретил «раввина», «имама» и «священника», они боролись с холодом у горящего бака, в квартале от приюта «Hopeless12», за углом.
   Я бреду прочь от казино, в котором играют на шляпки. Сквозь густую завесу индустриальной пыли доносятся редкие голоса прохожих. Где-то далеко, будто в параллельной вселенной, исполняют U2– Hold me, Thrill me, Kiss me, Kill me. Босоногие бродяги выходят на проезжую часть, подальше от битого стекла, под кирпичными зданиями. Я наступаю на шов и полностью игнорирую плиточки, через шаг наталкиваюсь на прохожего. Один из них кричит, своим беззубым ртом, мне вдогонку: «Слепой! Ты слепой!» «Рока и Клем, Рока и Клем» – бубню под нос своим беззубым ртом и врезаюсь в лысого гиганта, при столкновении с которым, я чуть не потерял рассудок.
   – Вы? – пялюсь ему в лоб, – он высокий такой, что мужик, что лоб.
   Из-за его спины выскакивают двое пониже, в шутовской манере, у одного из них нож, у другого палка. Теперь я пялюсь на их лбы.
   – Что тебя тревожит? – спрашивает высокий.
   – Устал, очевидно, – говорит тот, что с ножом.
   – Немного, – говорю.
   – Содержательный рассказ, – говорит тот, что с палкой. – Кормить нас будем или как?
   – Я уже кормил сегодня… тут недалеко… целую банду хиппи… в казино…
   – Что он бубнит? – спрашивает тот, что с палкой.
   – Казино? Какое казино? Может, это Крит? – спрашивает высокий.
   – Крит? – я спрашиваю.
   – Крит…
   Руки с ножом и палкой опустились, высокий обмяк.
   – Пожалуй, это нам следует тебя накормить, – фраза прозвучала заботливо и мило, из уст человека с ножом.
   – Пожалуй, мне нужно попасть домой, – я говорю.
   – Может, не стоило выходить? Что ты делал в «казино»? – он уставился в свой нож, который, к слову, был кухонный и блестящий.
   – Там на шляпки играют, – отвечаю, – сам не знаю, зачем я туда пошел, у меня были другие планы на сегодня. Девушка проводила меня до самого здания и уже там, этот тип обокрал меня. Я не знаю, что происходит… – бубню.
   – Может, дело не в деньгах?! – предполагает высокий. – Не стоит с Эдваном связываться, – предостерегает, с очень плаксивым видом, – с видом детсадовской обиды.
   – Знаете Эдвана? Ошпаренный?
   – Мы? – все трое закивали головой. – Конечно, знаем! Не стоит с ним связываться! – повторяют в унисон.
   – Я его не видел даже, видел Клаудию.
   – И с ней тоже не стоит! – хором.
   – Хоть у нее и чарующая задница… ох, попка Клаудии, – мечтательно протянул тот, что с палкой.
   Воцарилось молчание. Гаснет свет, запускают проектор, брюхо наполняет попкорн, мочевой пузырь – кока-кола, глаза – уникальные кадры самой «чарующей» попки глупейшей из пони, Клаудии. Ждите этой Осенью: «Трое у бака, не считая Рокамадура, и разнузданные фантазии, со сказочными чреслами». В эту секунду я не думал о Клем, нисколько… и продолжал бы еще долгое время, но штаны начали расходиться по швам и я отключил киноаппарат:
   – Откуда вы их знаете?
   – Из приюта «Hopeless», – хором.
   В «Мире прозы», конечно же, не существует иных приютов, все связано с одним и тем же. В этом приюте жил мой Друг, уже после Фиры и Белой комнаты. Я помню потому, что сам его туда отправил. В Фире – в моем доме родном, дольше всех пребывали люди, с которыми мы говорили на разных языках и жили в полярных мирах, но близкие, задерживались на небольшой срок. Те, что не приживались в особняке Фира, цеплялись за время в «Hopeless».
   Друг рассказывал мне историю создания приюта еще до того, как попал туда. К этому приложилось шесть рук. Говорят, что это внуки тех самоубийц, которые прыгали из окон на Уолл-стрит в период Великой депрессии13. Бегство привело внуков в Старый свет14 и, мне не ясно почему, но именно здесь, их душевный приют принял физическую форму. Его строили бездомные. Обживали брошенные. Разрисовывали дети. Надежду в сердца вселяют дети – эти неунывающие смотрители молочников, художники и мечтатели.
   Долгое время никто не задумывался над тем, кто же финансирует троих добродетелей, их руки всегда были чисты. И, в действительности, это так! Никто не знает, и по сей день, откуда «раввин», «имам» и «священник», брали деньги на содержание приюта. Но я лукавлю… кажется, один человек может знать – Эдван. Во всяком случае, не смотря на сытость, он принялся задавать вопросы и перестал рисовать. Друг не называл его имени, спустя годы, я сопоставляю сам. Он рассказывал о человеке, выросшем в приюте, игравшем в вопрос-ответ, при котором на стенах прекратили рисовать дети, но принялись писать взрослые. Его цели были совсем другими. В приют начали пускать всех без разбору: и детей, и взрослых, что раньше было недопустимо. Каждый, был вынужден платить за койку и следовать уставу. Многие жильцы рассчитывали на работу и получали ее, но после, так и не могли ответить на вопрос, что же наниматель, Эдван, от них требует.
   Их зовут раввин, имам и священник. Так их Эдван назвал перед тем, как выставить за дверь. Теперь у входа в приют висит табличка: «Ошибки» – их три. 1) Своенравные, 2) Хреновы идеалисты, 3) Думают о будущем.
   – Это вы построили приют? – спрашиваю.
   Боязливо, едва заметно, кивают.
   – Нравится жить на улице? – спрашиваю.
   Отрицательно кивают. Шеи хрустят.
   – Что произошло? – спрашиваю.
   – Смена власти, – высокий, раввин, морщит лоб. – Мы больше не можем там появляться, и нам не следует говорить об этом. Это часть соглашения.
   – А иначе? – спрашиваю.
   – А ты как думаешь? – тот, что с ножом, имам, ухмыляется.
   – Не возвращайся в Крит, – священник, тот, что с палкой, предостерегает.
   – Кто он такой, этот Эдван? Что это за Крит? – я спрашиваю.
   Они, в ужасе, отвернулись от меня и встали вокруг горящего бака, стыдливо опустив головы ниц. Их страх гарцует по кварталу, нож и палка спрятаны, а взоры прогрызают асфальт. Я пялюсь высокому в затылок и вспоминаю, что ни разу не навестил Друга в приюте, мой брат навещал часто, но не я, моим приютом был белый цвет. Троица не хочет говорить: стоят у бака и дрожат. Значит, спрошу у тех, что внутри, может там не давятся трусостью на ужин?!
   Я лбом уперся в табличку «Ошибки», на здании из бежевого, с пятнами старости, кирпича. Без лишних вопросов, меня пускают внутрь и с силой захлопывают дверь… Меня оглушили прямо на пороге: помню лишь, что стены были чистыми, ни одного рисунка, а вокруг одни старики и ни звука детского смеха. В этот момент я погрузился в прошлое:

   – Когда я умру (мне ведь недолго осталось) – Фира станет вашей. Мы с мамой для вас ее храним.
   – Я неплохо рисую. Лучше, чем ваш отец. Лучше. Вы же мои дети? Верно?
   – Вы поживите сами для себя, а мы с вашей мамой поживем друг для друга.
   – Когда выйдет из тюрьмы твой брат, тогда мы отдадим вам Фиру. Нам ведь дом не нужен, мы с вашим папой для вас его хранили.
   – Твой брат крал для того, чтобы прокормить меня. Мы с вашей мамой заслужили пожить какое-то время друг для друга.
   – Я знаю, что ты каждый день приходишь к реке и смотришь за домом. Не волнуйся, вот вы подрастете еще чуть-чуть, и мы с вашим отцом отдадим вам ваш дом. У вас есть дом.
   – Мы расстались с вашей мамой.
   – Мы расстались с вашим папой.
   – Твой брат опять пытался меня прокормить, просто чтобы я с голоду не сдох, ты же понимаешь… – он опять сел за решетку. Помоги мне. Я вашу маму из Фиры выгоню. Она ведь ваша. Мне она ни к чему. Пусть только твой брат выйдет. И маму выгоним. Я, как раз, нашел себе мадам, ей розовый цвет по душе.
   – Помоги мне! Твой отец пьет, очень много пьет и бьет меня, очень много бьет! То есть часто… – часто бьет! Также часто, как и пьет. Не плачь! Он ведь наркоман. Я сама видела. Не дай ему меня выгнать, мне некуда идти, прошу тебя.
   – Она испортила всю мою жизнь. Помоги мне. И дом заберете. Ей его не отдавайте, вашей маме! Я сказал ей убираться! Твой брат бросил меня! Трус! Он уехал в тюрьму. Трус! Помоги мне!
   – Он уехал! Помоги мне, сынок. Он меня бросил! В тюрьму уехал, трус! Меня некому защитить от вашего отца… помоги мне!
   – Наша жизнь – это любовь! – говорю я им.

   Я пришел в себя в своей кровати лишь спустя шесть дней и понятия не имел, как там очутился. Первым делом, принялся шить куклу и, в какой-то момент, мне показалось, что в этом и заключается ответ – нужно сшить куклу и не задавать вопросов. В сущности, какая разница кто такой Эдван? Его боятся, за расспросы бьют по голове и крадут ту мелочь, что я ношу в кармане. Кому какое дело?! Мне плевать! Я вновь увидел Клем! И все же… а что она делала в казино?

6

   Я ставлю ногу только на плитку, ни в коем случае не на шов, от этого иду почти на цыпочках, и сердце сжимается от страха, если я вдруг не удерживаю равновесие. Спина согнута, глаза затянуты пеленой раздумий, руки собраны у груди, в руках – кукла: в этой позе я сливаюсь со звериным стадом. Прыгаю от клеточки к клеточке, только чтобы на шов не наступить. В один из прыжков приземляюсь не на клеточку и не на шов, а на старушку, которая в тот же час, без дрожи в голосе, будто дожидаясь этого, выливает на меня тонны уличной, прямо таки «гангстерской», брани. Я, как дурак смиренный, не разгибаясь, пытаюсь поднять с земли старуху, а та не дается, и все больше, своим костлявым задом, присыхает к серой скользкой плитке, от чего процесс «спасения» старческого тела становится делом отнюдь непростым, но не менее занимательным. Картину дополняет дивный тембр ее ругательств: вязкий, как пастила, шипящий, чуть позвякивающий на букве «П» и слоге «-ор». Через какое-то время, вокруг нас собирается толпа зевак, но бабка не замолкает, а я не прекращаю сутулиться подле нее. Кто-то кричит мне: «Не бей старуху!» А я в ответ растеряно оправдываюсь: «Да я в казино шел… упал на нее… и… я не бью ее… она не хочет вставать…» Мне кричат в ответ: «Ты наркоман? Странно выглядишь! Оставь старушку в покое! Позовите полицию». «Я пытаюсь ей помочь!» – не унываю, героически корчусь над старушкой. Но тут, не по размерам сильный муж, подойдя к нам, одной рукой поднимает с земли бабку, а другой валит меня с ног. Еще в воздухе, будучи подвешена могучей рукой незнакомца, карга принимается пинать меня ногами, а я заливаюсь истерическим ржанием – и вновь, я на пару минут забыл Клем!
   Перед лицами свидетелей старуха пинала меня до полного изнеможения, которое наступило уже после того, как толпа рассосалась, обессиленная этим зрелищем. Но, в конце концов, и она покинула меня, бормоча ругательства охрипшим голосом, так как я не прекращал хохотать.
   Мало-помалу истерика подошла к концу, и я решил двигаться дальше: после эпизода со старухой я подсознательно изменил походку, выпрямился, спрятал куклу в карман, а шаг ускорил, но за рамки плиточки по-прежнему изо всех сил пытался не заступать. Главное помнить: нога должна быть по центру клеточки – не наступать на шов!
   Я так и не наступил, пока не дошел до казино. В этот раз у меня представился шанс спокойно разглядеть здание снаружи: решетки на окнах и росписи на стенах, словно печать времени, заточили внутри жизни людей, эта коробочка заполнена мирами, за ее пределами жизни просто нет. Здание было заброшено долгие годы, и ни о каком «казино» на его территории и речи быть не может. По периметру его ограждал кованый забор. Чертовски похоже на тюрьму… От распахнутой калитки к главному входу вела широкая лестница. Часть строения обрушилась, но и без того, его нельзя было назвать большим. Без преувеличения – Казино, в котором играют на шляпки.
   Солнце почти зашло за горизонт: этот закат был окрашен в синий и красный. Свист ветра напомнил полицейскую сирену. Страх мне сказал, что самое время проявить осторожность, скрывшись за углом. Я так и сделал, и стал наблюдать за тем, как две полицейские машины остановились перед входом, из них вышли четверо и направились внутрь. С полчаса они рыскали там но, очевидно, ничего и никого не нашли. Я дождался пока они уедут, и поспешил «играть на шляпки».
   Над гигантской парадной дверью блестела зеленоватая с оранжевыми брызгами надпись «Крит». Вот так вот очевидно и просто, хотя несколько фальшиво. Это о названии… Я, приложив немало усилий, отворил врата в «сказочную страну» и в кромешной темноте зала разглядел беззвездную пустыню – мрак, говорящий о том, что внутри ничего и никого нет. Стадо безумцев увел Пан15: и Клем увел, и Вора увел, и Клаудию… Думаю, что не мои деньги стали причиной операции таких масштабов… шучу, смеюсь, – над самим собой смеюсь…
   Зажегся свет: в зале было пусто и тихо. На меня таращились вишневые глаза и что-то говорили о Франции, посреди зала на полу сидела «австралийка». Больше внутри ничего не было, все исчезло за неделю: и столы, и шляпки, и люди. Осталась только кукла. Именно поэтому, я решил дать ей хорошего пинка, – отомстить за Старушку! Разогнавшись до скорости человека, желающего дать пинка, я отправил куклу в полет, а она ударилась о надпись на стене, заглавная буква которой была украшена миниатюрой, подобно той, что изображали монахи в первых книгах: «Солнца не видел уже три месяца, проиграл все шляпки! Агасфер16».
   Я бережно усадил свою новую куклу, сестру австралийки, на место старой и сел напротив, но, конечно, сел на плиточку – не на шов, и ноги поставил на разные плиточки перед собой, только не на шов, не на шов.

7

   – Сколько еще раз они приезжать-то будут? – писклявый голос, очевидно Клаудии, громко выделялся среди остальных.
   В один миг шум армии голосов стих.
   – Скоро закончим. Не тревожься, светоч моей жизни! – прозвучал мягкий, ироничный, незнакомый голос.
   – Давай все ему расскажем, как если бы он был благодарным слушателем, а ты бардом, ты так похож на барда, – все тот же звонкий, наивный голос Клаудии.
   Из глубины зала, из полумрака, ко мне вышли двое: Клаудия и ее спутник, некто, в ком я сразу признал, по крохам собрав в себе женскую интуицию, Эдвана Дедье – Ошпаренного. За ними неспешно тянулась толпа тех бешеных, что втянули меня внутрь.
   Я сорвался с места и на ходу, брюзжа слюной, закричал: «Где Клем? Девушка с куклой с вишневыми глазами! Кукла с глазами… Где Клем?»
   Эдван окинул меня взглядом с головы до пят, и я, в ответ, нахально уставился в его ключицу: всю шею уродливым узором покрывали шрамы от многочисленных ожогов. Он будто кичился этим, горделиво вздернув нос к верху. И нос его, откровенно говоря, из-за своих нескромных размеров, привлекал больше всего внимания.
   – Я здесь занимаюсь делами, между прочим, мой милый друг, – монотонно произнес Эдван.
   – Вы кто такие? Что вам…
   – Я? – удивляется. – Я – Эдван Дедье.
   – Мне нужно поговорить с Клем. Девушка… она швырнула куклу…
   – А ты запущен, мой милый друг, – Клаудия хихикает, зомби глазеют. – В плохом состоянии, совсем плох… – делает чрезмерно долгую, театральную, паузу… – Клем здесь нет. Она ушла неделю тому назад. Как тебя зовут, мой милый друг?
   – Рока. Рока от Рокамадур, – отвечаю скороговоркой, – Но, думаю, ты знаешь это…
   – Рока! – хлопает в ладоши. – Рока, добро пожаловать домой!
   С этими словами он зарядил мне пощечину, от которой остался глубокий красный след. Я был, мягко говоря, в недоумении, твердо говоря – освирепел, жидко говоря – меня так не унижал никто и никогда. Я отступил ближе к кукле: тогда мне казалось очень важным не забыть куклу, но когда я обернулся к двери – она уже была заперта, а вот куклу, сволочи, не тронули. И хорошо, что не тронули, значит еще есть шанс отыскать Клем и подарить ей… Машинально, как сопливая девчонка, я поднял зеленоглазую с земли и прижал к груди, как-то неестественно изогнув свое тело.
   Я помню, Эдван пошел на меня, в своей плавной манере и, с таким же беспристрастным видом, осыпал жесточайшими ударами. Я не смог, не захотел обороняться, но держал куклу у груди: это действие имело прямо таки сакральное значение. Удар – белая комната; удар – армия кукол несет меня, как Гулливера, к дымящему вулкану; удар – казино и умалишенные; удар – Клем целует меня… это не память – это данности. Я выстоял все удары и только когда они прекратились, выждав еще и еще секунду, рухнул наземь без сознания. Я считаю, что такого рапида17 кинематограф еще не видел никогда: ох, как же я медленно падал! И все-же это падение, с чувством полнейшего забвения (Клем? Кто такая Клем?), во сто крат переплюнуло падение от ударов старухи. «Наш Иисус „иисусистее“ вашего – он страдал больше!» – как говорится в шутке.

   Жизнь человека состоит из воспоминаний. Чем существенней личность, тем большее количество воспоминаний множится и роится у неё в голове. Пускай в голове Этого (без обобщений, только конкретика, конкретика!) человека образы прошлого и не являются достоверностью фотографической памяти, пускай вся жизнь его состоит из фантастических деталей воображаемых событий. Гиперболизированная реальность. Дар лишенных. Призрак той далекой жизни, которая граничит с выдумкой, но которая пронизывает все пласты Его существования: как стержень позволяющий балерине вертеться вокруг своей оси, став на носок, как шест для искушенных пьяниц, – они ведь тоже лишенные. Для человека неполноценного, в какой-либо из сфер жизни, воспоминания заменяются конкретными данностями, число которых во много крат превышает возможности памяти заурядного, целостного человека. Вспомните разговор с Иренео Фунесом18. Конкретный человек, о котором я говорю, – лишен цельного образа: он несчастен, он свиреп, он доверчив и от того более жесток к окружающим, чем кто-либо иной. Чем забота плохих матерей, которой они окружают своих детей, чем создатель к своему творению, чем робость, отлитая в акте отмщения. Я говорю о нем, о том, кто все помнит, о себе, – проведшем в Белой комнате, как на затворках Тартара, ничего из прошлого не забывая, долгие три года. Компанию мне составили куклы, обретшие имена, и та, что играла с моим воображением.
   Мне 16 лет. Мы сидим на берегу реки и любуемся Фирой. Этот вечер был бирюзовым. Бирюзовый – цвет затишья.
   – Мои родители не художники и не поэты… просто гости. – Клем мне говорит. – И я гостья в твоем мире. Но я тебя не брошу.
   – Об этом никто не просит, чувствуй себя как дома!
   – Я говорю о том, что Никогда не брошу!
   – Я понял… наверное… я люблю тебя?
   – Любовь – прошлое. Ты помни обо мне, даже когда я рядом.
   – Тебя сложно забыть…
   – Почему? – спрашивает она.
   – Ты – часть меня.
   – Но кто я?
   – Тебя зовут Клементина Доре. Тебе шестнадцать лет. Твои родители не художники и не поэты… думаю, что они врачи… можно будет потом спросить, они живут в Фире. А ты живешь со мной возле Фиры, в грязном, но чертовски романтичном сарае, – она смеется. – Мы занимаемся любовью на мешках с колокольчиками, таким образом, у нашей любви есть своя мелодия. Звон молодости! Звон свободы! – она улыбается. – Ты не любишь готовить. У тебя нет образования, потому что твои родители в разъездах. Ты спонтанна, ты лезешь ко мне в штаны в самые непредсказуемые моменты, – она краснеет, – ты любишь экспериментировать.
   – Это ты любишь экспериментировать, а я не возражаю!
   – Да. Ты не возражаешь. А еще не любишь оставаться одна. Никогда.
   – Мне скучно бывает…
   – А мне с тобой нет.
   – Мне без тебя скучно бывает, – гладит меня по ноге.
   – Еще ты даешь мне право решать за нас обоих, будто мы – один человек.
   – Мы – один человек. Это ты, дурак, думаешь, что это не так.
   – Меня это пугает… а тебя, кажется, ничего не пугает, – вовсе ничего!
   – Ничего! – звонко смеется.
   – Также, ты относишься к людям с иронией, – ко всем-всем людям.
   – А ты с высокомерием, – дует губки.
   – Я учусь на реставратора подушек! Какое уж тут высокомерие?!
   – Я вот тоже думаю… смешно. Но это так!
   Я замолчал. У нее сменилось настроение, она убрала руку с моей ноги.
   – Хватит, перестань! – ее голос скрипит.
   Я молчу.
   – Ты помни, – очень важно, чтобы ты помнил, что я сделаю то, чего ты не захочешь делать, завершу то, что ты не завершишь. Понял?
   Я молчу.
   – Это и значит быть одним человеком, – целует меня в губы, колокольчики начинают звенеть.

8

   Едва открыв глаза, я увидел перед собой равнодушное лицо Эдвана, со стеклянным взглядом, оно не было похоже на лицо кричавшего человека, его голос будто существовал отдельно от него самого.
   В комнату, сквозь решетки просочились первые лучи, рассвет поднял мне веки. Свет белый, простыни белые, стены белые, мысли белые, атмосфера прямо-таки расистско-белая. Отпусти меня! Сшей мне куклу, молю тебя, – отпусти! Эта комната убьет меня! Я действительно поверил, что нахожусь в Белой комнате и потому почти шепотом спросил: «Где Клем?» «С тобой так не интересно разговаривать… скучен ты, мой милый друг… особенно когда говоришь во сне! Нет здесь никакого заговора! Я поговорить хочу!» – ответил мне Эдван.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

   Иренео Фунес – персонаж рассказа «Funes el memorioso» (в разных переводах «Фунес памятливый», «Фунес, помнящий» ) Хорхе Луиса Борхеса, который после падения с лошади обрёл удивительную способность навсегда запоминать всё, что он почувствовал. Ключевая сцена рассказа – ночной разговор рассказчика с Фунесом, прикованным к постели из-за травмы. Фунес считает, что до инцидента с лошадью «в течение девятнадцати лет он жил как человек во сне: смотрел не видя, слушал не слыша, забывал всё – почти всё».

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →