Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Вылетая из пещеры, летучие мыши всегда сворачивают налево;

Еще   [X]

 0 

Жнецы (Коннолли Джон)

Они были Жнецами. Они существовали вне закона. Идеальные орудия убийства, сами не знающие, кому служат. Они не колеблясь спускали курок и умирали без сожалений. Но их больше нет.

Смертоносный дуэт Луиса и Ангела – последний осколок канувшей в забвение организации. Теперь эти заплечных дел фрилансеры работают только на себя и своих друзей, таких, как нелюдимый детектив Чарли Паркер. Но прошлое, даже забытое и засекреченное, не оставляет их в покое. Давно похороненные недруги возвращаются, чтобы с процентами взыскать кровавые долги. И неразлучной парочке приходится просить мрачного сыщика об услуге…

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «Жнецы» также читают:

Предпросмотр книги «Жнецы»

Жнецы

   Они были Жнецами. Они существовали вне закона. Идеальные орудия убийства, сами не знающие, кому служат. Они не колеблясь спускали курок и умирали без сожалений. Но их больше нет.
   Смертоносный дуэт Луиса и Ангела – последний осколок канувшей в забвение организации. Теперь эти заплечных дел фрилансеры работают только на себя и своих друзей, таких, как нелюдимый детектив Чарли Паркер. Но прошлое, даже забытое и засекреченное, не оставляет их в покое. Давно похороненные недруги возвращаются, чтобы с процентами взыскать кровавые долги. И неразлучной парочке приходится просить мрачного сыщика об услуге…


Джон Коннолли Жнецы

   © Шабрин А. С., перевод на русский язык, 2014
   © ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *

Пролог

Гераклит
(ок. 535–475 г. до н. э.)
   Иногда Луису снится Горящий Человек. Является он в самой глубине ночи, когда даже город словно впадает в дрему и звуки его угасают, снижаясь с симфонического крещендо до приглушенного ноктюрна. В такие моменты Луис даже не уверен, а спит ли он на самом деле, потому, как ему кажется, что он, наоборот, просыпается – под медленное, едва слышное дыхание друга, спящего рядом на кровати. И с появлением Горящего Человека Луису чуется запах, знакомый и вместе с тем чуждый: смрад обугленного мяса, брошенного изгнивать; человеческого жира, жарко шипящего на открытом огне. Если это сон, то это сон пробуждения, что происходит с человеком на грани бытия и небытия, сознания и его отсутствия.
   Когда-то у Горящего Человека было имя, но Луис более не может его произносить. Имени этого недостаточно, чтобы охватить Горящего Человека всего целиком: оно слишком тесное и утлое, чтобы во всей полноте передать то, кем он стал для Луиса. «Эррол», «мистер Рич» или даже «мистер Эррол», как Луис некогда обращался к нему, когда тот был жив, – все это уже не годится. Потому что теперь он уже не имя, а нечто гораздо, несоизмеримо большее.
   И тем не менее когда-то он был мистером Эрролом – сплошь из дышащих силой мышц, с кожей цвета влажной, плодородной, свежевывороченной плугом земли. По большей части кроткий и терпеливый. Но что-то так и кипело под его внешне безмятежным обличием. Если глянуть на него исподволь, невзначай, то можно было углядеть это в его глазах прежде, чем оно ускользало, словно некий редкий зверь, усвоивший важность находиться вне досягаемости ружей охотников – белых людей в белых одеждах.
   Ибо охотники всегда были белыми.
   В Эрроле Риче неугасимо горел огонь: ярость на мир и на то, как он устроен. Этот свой пламень Эррол старался обуздывать, поскольку понимал: если ничего не делать, то возникнет опасность, что огонь поглотит на своем пути все, включая самого Эррола. Может статься, подобный гнев в то время жил во многих из его братьев и сестер. Эррол был темнокожим, ввергнутым в ритмы и ритуалы мира белого человека в захолустном городишке, где Эрролу и его собратьям не разрешалось с наступлением сумерек гулять по улицам. Этот расклад менялся – где-то, но не в его стране и не в его городишке. Туда, где жил Рич, перемены проникали медленно. Может статься, они не проникли бы туда и вовсе или застряли бы на подходе, но это была забота уже других, а не Эррола Рича. К той поре, как некоторые стали поговаривать о своих правах открыто, без утайки и боязни расправы, Эррола Рича уже не существовало – в той форме, в какой его когда-то знали или бы опознали знакомые. Его жизнь развеялась в пепел годами раньше, и в миг своей смерти он преобразился. С этой земли Эррол Рич изошел, а на его месте возник Горящий Человек, как будто сам огонь изыскал наконец способ расцвести нестерпимо ярким оранжево-желтым бутоном и рвануться наружу, пожрав плоть Рича и поглотив его былую сущность. То, что было некогда его скрытой внутренней частью, стало теперь всем, чем Рич был. Кто-то подносил к нему факел, щедро поливал бензином, ослепившим его, уже свисающего с дерева, но Эррол Рич, в сущности, горел уже тогда, когда просил своих мучителей избавить его от последних, самых жутких мук. Он горел всегда и по крайней мере через это победил тех, кто отнял его жизнь.
   И с момента своей смерти Горящий Человек стал наведываться в сны Луиса.
   Луис помнит, как это произошло: спор с белыми. Вообще так оно часто и складывалось. Белые устанавливали правила, но правила имели свойство меняться. Порядки были нестойки, текучи и чаще диктовались обстоятельствами и необходимостью, чем словами на бумаге. Позднее Луис недоуменно размышлял… Вот ведь парадокс. Белые мужчины и женщины, заправляющие в городке, неизменно отрицали, что они расисты. «Мы не сказать чтобы ненавидим цветных, – говорили они. – Просто удобнее, если они держатся со своими». Или: «Мы ведь не возражаем, чтобы цветные находились в городе на протяжении дня, но считаем, что ночью им здесь не место. Это все для их же безопасности, точно так же, как для нашей». Странно. Во все времена не так-то просто найти того, кто бы признал себя расистом. Даже сами расисты в большинстве своем как бы стеснялись своей нетерпимости.
   Но были и такие, кто носил ее гордо и напоказ, словно флаг; такой контингент в городке тоже имелся. Говорят, заваруха началась с того, что кучка местных запустила в треснутое лобовое стекло грузовичка Эррола увесистый пивной кувшин с мочой, а Эррол этого терпеть не стал и ответил в таком же духе. Его норов – ярость, которую он удерживал внутри себя, – огнем полыхнула наружу, и Рич в отместку швырнул в окно бара Маленького Тома обломок деревянного бруса. Этого оказалось достаточно, чтобы сдрейфившие в тот момент типы ополчились – и на Эррола, и на страх, который он им внушал.
   Несмотря на темный цвет кожи, речь у Эррола была поставлена лучше, чем у всей этой белой шатии-братии. У него имелся свой грузовик. Эррол умел чинить вещи, без которых никуда: радиоприемники, телевизоры, кондиционеры – все, через что идет ток, – и делал это качественнее и дешевле других. Даже те, кто не позволял, чтобы Эррол ходил по улицам ночами, с радостью пускали его к себе в дом днем, лишь бы он починил им бытовую технику, пускай потом некоторые из облагодетельствованных чувствовали некое подобие стыдливости – разумеется, не считая себя при этом расистами. Просто им не нравилось пускать на порог чужих, в особенности если те еще и цветные. Если Эрролу в этих домах предлагали для утоления жажды воду, то подавали ее непременно в какой-нибудь жестянке, которую держали на такой случай отдельно, где-нибудь рядом с бытовой химией (из-за чего вода всегда имела некий химический привкус), а сами из той жестянки, понятное дело, не пили. Поговаривали, что Рич скоро, глядишь, начнет нанимать себе таких же, как он, обучать и передавать им свой опыт. Надо сказать, что и как мужчина Рич был видный, симпатичный («Наш черномазенький бычок», – сказал про него однажды Маленький Том, при этом задумчиво баюкая приклад охотничьей винтовки, висевшей в ту пору над барной стойкой, и было понятно, что Маленький Том сотоварищи имеют под этим в виду).
   В целом нападать на Эррола у них повода не возникало, но он сам его дал, так что не прошло и недели, как его подвесили к дереву, окатили бензином и поднесли к нему факел.
   Вот так Эррол Рич и стал Горящим Человеком.
   За полтораста километров к северу, в городе, у Эррола были жена и ребенок. Раз в месяц Эррол ездил их проведать, а заодно убедиться, что они ни в чем не нуждаются. Жена Рича работала в большом отеле. Раньше он и сам числился там разнорабочим, но что-то произошло («Опять его чертов норов», – поговаривали шепотком), и Эрролу пришлось, оставив жену и ребенка, искать себе работу в другом месте. По вечерам в выходные, когда Рич не ездил к семье, его можно было застать на болотах – в сараюхе с односкатной крышей, где он тихо посиживал за стаканчиком. Сараюха служила чем-то вроде бара и места общения для цветных, которую местная управа терпела на условии, что там не будет бузы и разврата (во всяком случае, чтобы ни то ни другое не бросалось в глаза). Туда со своими друзьями время от времени захаживала мама Луиса, даром что бабушка Люси этого не одобряла.
   В заведении играла музыка, и Эррол Рич с мамой Луиса частенько танцевали. В ритме их танцев всегда сквозили некая печаль и сожаление, как будто это единственное, что выпало на их долю – и сейчас, и на всю оставшуюся жизнь. В то время как другие пили дрянной виски («Гадючье хлёбово» – так его презрительно называла бабушка Люси), мама Луиса обычно ограничивалась содовой, а Эрролл придерживался пива. Один-два стаканчика, не больше. «Много я не пью, а мало тем более», – отшучивался он на приставания накатить вместе; дескать, не хочется наутро дышать перегаром на других, особенно на товарищей по работе. Хотя любителей пображничать Эррол в их удовольствиях не одергивал: «Что я им, шериф, что ли».
   Теплыми летними вечерами, когда воздух плыл звоном кузнечиков и заунывным гудением москитов, слетающихся на пахучую смесь сахара и пота попировать на телах людей, а от разгула музыки с потолка сыпалась пыль на толпу, как в ступор ушедшую в шум, запах и движение, Эррол Рич и мама Луиса совершали свой медленный танец, совершенно отмежеванный от неистовства окружающих ритмов, а живущий лишь биением их собственных сердец и слиянием тел, приблизившихся настолько, что временами казалось, будто их сердца пришли в унисон и они стали чем-то единым. Пальцы их сплетались, а ладони в полумраке вкрадчиво елозили по влажным от испарины спинам друг друга.
   Иногда им этого бывало достаточно, а иногда и нет.
   Когда бы ни сходились пути мистера Эррола и Луиса, мужчина всегда давал ему, тогда еще мальчишке, четвертак. Не забывал приветливо заметить, как Луис вырос, как хорошо выглядит, как им, должно быть, гордится мама.
   А Луис неизвестно почему думал, что мистер Эррол им тоже, должно быть, гордится.
   В ночь, когда Эррола Рича не стало, бабушка Люси, самая старшая и почитаемая женщина в доме, где рос Луис, заставила маму выпить бренди и вколола ей дозу морфина, чтобы та хоть как-то забылась. До этого мама безутешно проплакала всю неделю, с того самого дня, как услышала о том, что произошло между Эрролом и Маленьким Томом. Позднее Луису рассказывали, что в тот день под вечер она отправилась к Эрролу домой, а с ней увязалась ее сестра. Мама умоляла, чтобы он уехал, но Эррол ответил, что никуда не поедет: хватит, набегался. Он сказал, что все уладится. Сказал, что ходил к Маленькому Тому и извинился за содеянное. В компенсацию нанесенного ущерба отдал ему все, что сумел наскрести, – сорок с чем-то долларов, которые Маленький Том брюзгливо принял и вроде как простил Ричу некрасивую выходку. Выкладывать деньги, понятное дело, Эрролу было против души, но очень уж хотелось остаться там, где он исконно жил, и работать с людьми, которых знал и уважал. И любил. Такие слова Рич сказал матери Луиса, а Луис узнал их от своей тети, которая передала их ему лишь много лет спустя. По ее словам, при разговоре Эррол с мамой держались за руки, а тетя тогда вышла подышать воздухом, чтобы дать им побыть наедине.
   Из лачужки Эррола мама вышла с посеревшим лицом, губы ее мелко дрожали. О том, что будет, она уже догадывалась; знал об этом и Эррол Рич, невзирая на то что Маленький Том на словах вроде как пошел на мировую. Мама прибрела домой и рыдала так, что в конце концов выплакала все силы и забылась за кухонным столом. Вот тогда бабушка Люси и решилась предпринять кое-что, чтобы облегчить ее страдания, и в те минуты, когда ее возлюбленный горел огнем, мама пребывала в ровной, непроницаемой тьме беспамятства.
   В тот вечер питейная сараюха была на замке, а все темнокожие, кто работал в городишке, побросали работу и разошлись еще задолго до наступления сумерек. Собрав в круг свои семьи, они безмолвно сидели по домишкам и лачугам. Женщины стерегли сон малолетних детей или, сцепив ладони с мужчинами, сидели за ненакрытыми столами, в молчании уставясь на пустые незажженные очаги и печи. То, что грядет, они ощущали как медленную глухую жару предгрозья, от которого пугливо бежали, стыдясь и сердясь на себя за бессилие вмешаться, что-то предпринять.
   Сидели и молчаливо ждали вести о том, что Эррол Рич покинул этот мир.
   В ночь, когда не стало Эррола, Луис, помнится, проснулся у себя в закутке от звука грузноватых женских шагов за стенкой. Он тогда вылез из койки и, чувствуя под ступнями тепло половиц, подкрался к открытой двери их хибары. И увидел на крыльце свою бабушку – стоит, пристально смотрит куда-то в темноту. Луис ее позвал, а она не откликается. А в отдалении, тихонько, музыка – голос Бесси Смит. Бабушка ее обожала.
   Бабушка Люси, с накинутым на плечи поверх ночнушки платком, сходит босыми ступнями во двор. Луис направляется следом. Темень вокруг уже не кромешная: там, в лесу, мутноватое свечение; что-то медленно горит. Силуэт человека, что мучительно корчится в снедающем его пламени. Он плавно движется сквозь лес, и листва за ним из живой становится черной, мертвой. Чувствуется вонь бензина и горелой плоти. Видно, как обугливается кожа, слышно жаркое, пузыристое шипение телесных жиров.
   Не сводя глаз с Горящего Человека, бабушка простирает за спину руку, и Луис подает ей ладонь. Пальцы вплетаются в пальцы, и вместе с тем, как сжимается бабушкино пожатие, страх изникает, а остается лишь горе по страданию, которое сейчас испытывает тот человек. Гнева нет; он придет потом. Пока есть лишь ошеломительная печаль, что, ниспадая, обволакивает, словно темная плащаница. Бабушка шепчет какие-то слова и начинает плакать. Плачет с ней и Луис, и от этого плача пламя как будто затихает, сходит на нет. При этом Горящий Человек изрекает какие-то слова (для Луиса они неразборчивы), а затем его образ тускнеет. Остаются лишь запах и гаснущий отпечаток на сетчатке, как если б на свету резко закрыть глаза.
   И вот, лежа без сна на кровати, вдали от мест, в которых вырос, слыша глубокое ровное дыхание спящего рядом друга и любимого, Луис чувствует знакомый запах – смесь бензина и паленого мяса – и снова видит, как шевелятся губы Горящего Человека. И часть слов, произнесенных им в ту далекую ночь, становится вроде как ясна.
   «Жаль. Скажи ей, что я сожалею».
   Остальное все так же невнятно: текуче, охвачено пламенем. Лишь еще два слова выделяются так, что их можно ухватить, хотя по-прежнему неясно, действительно ли верен смысл того, что доносится из безгубой дыры отверстого зева, или же это лишь то, во что он, Луис, хочет верить:
   «Сын».
   «Мой сын».
   Внутри Эррола Рича бушевал огонь, и что-то от того огня в момент смерти Эррола передалось мальчику. Теперь оно горит в нем. Но хотя Эррол Рич находил возможность смиряться, мучительно удерживать это горение в себе, оно в конечном итоге все равно – и, по всей видимости, неизбежно – выплеснулось наружу и сожгло его. Луис же, подхватив, научился обходиться с ним бережно: он подпитывает пламя, а оно в свою очередь подпитывает его – филигранный баланс. Равновесие необходимо тонко соблюдать. Огонь надо поддерживать так, чтобы он не угасал, и те люди, которых Луис убивает, – это жертвы, что вынужденно приносятся для этой цели. Огонь Эррола Рича был багровым губительным пламенем. Пламень внутри Луиса белый и хладный.
   Сын.
   Мой сын.
   По ночам Луис видит сны о Горящем Человеке.
   А где-то там, в невесть какой дали, Горящему Человеку снится он.

Часть I

Шримад Вальмики. «Рамаяна»
(ок. 500–100 г. до н. э.)

Глава 1

   Сколько изуверств творится на свете. Столько убийств, столько жертв. Столько жизней пропадает и губится – изо дня в день, изо дня в день. Столько, что не счесть, а уж отследить из начала в конец и подавно. Одни из них очевидны: вот кто-то убивает свою подругу, а затем сводит счеты с жизнью – из раскаяния или же из-за своей неспособности лицезреть последствия содеянного. Есть такие, кто убивает из мести, – око за око, зуб за зуб: уличная шпана, гангстеры, наркодилеры. Каждое новое убийство неумолимо ведет к другому, еще более жестокому. Одна смерть влечет за собой следующую, простирая в приветствии бледнотную руку, склабясь при махе топора, вонзании лезвия. Существует цепь событий, которые в ходе следственных действий легко можно восстановить по хронологии.
   Но есть и иные убийства, увязать которые меж собой непросто. Слишком замутнена связь – громадными расстояниями, прошествием лет, наслоениями этого ячеистого, подобного пчелиным сотам мира, где время тихо, неброско складывается само в себя.
   Ячеистый мир не прячет секретов: он их скапливает. Это хранилище погребенных воспоминаний, полузабытых поступков.
   В ячеистом мире все взаимосвязано.
   «Св. Даниил» громоздился на Брайтуотер Корт, невдалеке от пещероподобных рестораций вдоль авеню Брайтон-Бич и Кони-Айленда, где пары всех возрастов имели обыкновение танцевать под песни на русском, испанском и английском, вкушать блюда русской кухни, пить кто водку, кто вино и смотреть варьете, которому вполне пристало бы выступать где-нибудь под Лас-Вегасом в отелях средней руки или на круизном теплоходе (а впрочем, «Св. Даниил» был одинаково далек и от тех и от других, в том числе и от этой мысли). Здание, где он размещался, выходило окнами на океан, а дощатый настил прибрежного променада, вдоль которого зазывно маячила троица ресторанов – «Волна», «Татьяна» и «Зимний сад», – был как щитом защищен от прохладного дыхания бриза и колючих песков пляжной зоны. Рядом здесь находилась игровая площадка Брайтона, где днем за каменными столешницами за игрой в карты чинно восседали старики, а неподалеку резвилась детвора – и мелкая, и уже не очень, все в одном месте. С запада и востока взрастали новые кондоминиумы – часть общей перемены облика, которую Брайтон-Бич претерпел за последние годы.
   Однако «Св. Даниил» существовал по другим, более старым канонам и являл собою во многом другой Брайтон-Бич – тот, в котором до сих пор обретаются конторы, наживающиеся на тех, кто на «ты» с нищетой. Здесь вам и услуги по обналичке чеков с маржой в четверть от общей суммы и дальнейшей ссудой под такой же бешеный процент за «шевеление»; и магазины уцененки, где на прилавках пылятся лишь фаянс с треснутой глазурью да позапрошлогодние елочные украшения; и бывшие семейные продмаги, так называемые «мамас энд папас», где теперь заправляют личности, одни лишь протокольные хари коих вызывают подозрение, а не замурованы ли тут в подвалах останки тех самых мам и пап; и прачечные, где в завсегдатаях типажи, что насквозь пропахли улицами, а по приходе обычно раздеваются до несвежих трусов и сидят почти голышом в ожидании, пока их верхняя одежда прополощется, после чего, крутнув ее для блезира в сушилке (каждая минута – лишний четвертак), напяливают еще волглое тряпье на себя и уходят восвояси в облачке пара; и ломбарды, что с неизменным успехом торгуют выкупленными и невыкупленными вещами, поскольку всегда находится кто-то, желающий поживиться на несчастье другого; и витрины магазинчиков вовсе без вывесок, а лишь с щербатым прилавком внутри, так что постороннему и невдомек, что за бизнес может тут происходить (ну да ничего, свои знают, а чужим оно и ни к чему). Заведения эти в основном сошли на нет, ужались в закоулки, спрятались в непрестижные районы, все дальше и дальше от проспектов и моря, хотя те, кому их услуги нужны, всегда знают, где их сыскать.
   А вот «Св. Даниил» остался. Выстоял. И по-прежнему считался клубом, даром что был строго «для своих» и имел мало общего с более импозантными собратьями на авеню. Со стальной решеткой на входе он занимал подвал старого особняка из бурого песчаника, окруженного ровесниками по застройке, такими же старыми и бурыми, – только в отличие от них не поддался веяниям и не высветлил своей ауры. Когда-то клуб представлял собой главный вход в более крупный жилой комплекс, однако изменения во внутренней структуре отгородили «Св. Даниила» от обоих его соседей, двух гораздо более привлекательных многоквартирных домов. И вот теперь торчал между ними угрюмцем, как какой-нибудь бедный родственник, бесстыдно протолкнувшийся локтями на семейную фотографию – мол, да, я неказист, ну и что с того? Хочу и буду здесь стоять.
   Непосредственно над «Св. Даниилом» располагался раешник из разнокалиберных квартир. В одних ютились целые семьи, в других же места хватало только на одного жильца, и то такого, для которого приватность и незаметность значат больше, чем квадратура площади. Сейчас в этих квартирах никто не обитал, во всяком случае по своей воле. В некоторых из них складировалась всякая всячина – бухло, сигареты, бытовая электроника, контрафакт в ассортименте. Остальные служили местом перекантовки для юных (иной раз ну просто очень юных) проституток и в меру надобности их клиентов. Одна или две комнаты были обставлены чуть лучше, с претензией на дешевый шик. Там заодно хранились видеокамеры и кое-какое оборудование для съемки порнофильмов.
   «Св. Даниил» считалось чем-то вроде имени, но официального названия у заведения не было. На табличке возле двери значилось «Приватный клуб общения», на английском и на кириллице. Хотя общением как таковым в этом помещении, похоже, особо не пахло. Здесь был бар, но, как правило, полупустой, а немногочисленные посетители ограничивались в основном кофе и коротали время в ожидании поступающих заданий – там-то сгрести навар, там-то кое-кого окучить с переломом костей. Экран телика над стойкой демонстрировал пиратские дивидишки, старые хоккейные матчи, иногда порнуху или, глубоко за полночь, когда дела уже сделаны, какой-нибудь фильм про героизм русских войск в Чечне, отражающих вылазки боевиков, реальных или мнимых. Вдоль стен тянулись полукруглые, обшитые пенопленом кабинки-стойла, посередине которых стояли пошарпанные столы: напоминание о временах, когда здесь действительно был клуб общения; место, где собравшиеся обсуждали дела на своей оставленной родине и передавали друг дружке газеты, прибывшие по почте или в чемоданах приезжих – кто на время, а кто и на постоянку. Интерьер разнообразили в основном советские плакаты пятидесятых, которые за пять баксов продаются в «Эр-би-си видео» на Брайтон-Бич.
   С некоторых пор клуб попал в поле зрения полиции, но для установки «жучков» никак не удавалось проникнуть внутрь, а прослушка телефонов ничего толком не давала. Похоже, все сколь-либо серьезные дела здесь решались по одноразовым мобильникам, которые к концу недели скрупулезно менялись. Дважды на клуб совершалась облава – через проход сверху, – но улов оба раза составила лишь стайка усталых шлюх со своими клиентами. Все как один с трудом изъяснялись на английском, а документов не было почти ни при ком. Сутенеров копам арестовать не удалось, а женщины, понятное дело, в борделях легко заменимы.
   Дверь «Св. Даниила» была надежно заперта изнутри. Попав наконец в помещение, копы застали там лишь скучливого бармена да парочку беззубых стариканов за игрой в покер на спички.
* * *
   Дело было вечером, в середине октября. Снаружи давно стемнело. В клубе пустовали все кабинки, кроме одной. Там сидел некий украинец, известный как Поп. В свое время он три года отучился в православной семинарии, но затем открыл свое истинное призвание, состоящее по большей части в оказании услуг, о которых обычно положено рассказывать на исповеди. Неформальное название клуба символично отражало кратковременное заигрывание Попа с религией. Вероятно, это был своего рода намек на Свято-Данилов монастырь, считающийся в Москве одним из самых древних: оплот православия даже в пик сталинских, а затем хрущевских гонений, когда многие из священников стали новомучениками, а мощи самого святого Даниила тайком переехали в Америку, чтобы избежать надругательства со стороны коммунистических иконоборцев.
   В отличие от многих, кто на него работал, Поп говорил на английском почти без акцента. На берега Америки его выбросило с первым наплывом иммигрантов из Советского Союза, прилагавших немалые усилия для того, чтобы вживиться и постичь уклад этого нового для них мира. Попу еще помнились времена, когда Брайтон-Бич населяли по большей части старики в казенных многоэтажках с фиксированной квартплатой, а вокруг теснились обветшалые домишки для сдачи в аренду – дальний отзвук тех дней, когда в эти места одинаково влекло и иммигрантов, и нью-йоркцев – подальше от сутолоки Браунсвилля, восточного Нью-Йорка и манхэттенского Нижнего Истсайда, и поближе к морскому простору с его солоноватым, приятно оседающим в легких влажноватым воздухом.
   Своей утонченностью Поп гордился. Он читал «Таймс», а «Вашингтон пост» нарочито игнорировал. Хаживал в театр. У себя в обители он не допускал ни порно по телику, ни пиратских ДВД. При нем телевизор был включен на «Би-би-си уорлд», иногда на Си-эн-эн. «Фокс ньюз» Поп недолюбливал за чрезмерную, как ему казалось, озабоченность внутренними делами, в то время как Поп любил воспринимать мир во всем его богатстве и многообразии. В дневное время он пил чай, а вечером только компот из чернослива. По натуре этот человек был амбициозен – принц, что жаждет стать королем. Он чтил стариков – тех, кто сидел еще при Сталине и чьи отцы создали преступный синдикат, который нынче достиг своего зенита в стране, отстоящей от их исторической родины на полсвета. Но, отвешивая поклоны, Поп заодно изыскивал способ найти на стариков управу, выбить почву из-под ног. Среди собственного поколения Поп прикидывал силу потенциальных конкурентов и готовил своих людей к предстоящему кровопролитию, которое неминуемо произойдет, по его указке или без. С некоторых пор в делах Попа стали происходить досадные осечки. Промахов можно было и избежать, да и вина в них не его. Точнее, не его одного. Но, к сожалению, находились такие, кто придерживался на этот счет иного мнения. Так что не исключено, что кровопролитие произойдет раньше ожидаемого.
   Вот сегодня, например, день сложился неважнецки, а перед этим тоже была череда нескладух. Началось с того, что с утра произошла какая-то поломка в сортире – засор, что ли, – отчего в помещении до сих пор стоял тяжелый дух, хотя сама проблема вроде как рассосалась с приездом сантехников из доверенной конторы. В другой раз Поп, скорее всего, перебрался бы из клуба куда-нибудь еще, но сейчас было край как надо кое-что порешать, довести до ума, так что он был готов сидеть и среди этой вони, причем сидеть столько, сколько потребуется. Тем более что предстояла стрелка.
   Сейчас Поп разложил перед собой на столешнице пасьянс из фотографий: полицейские «кроты», кое-кто из них говорит по-русски. Настроены решительно, и это как минимум. Надо бы их малость пошерудить, посмотреть, можно ли на них как-нибудь давануть, скажем, через семьи, родственников. А то круг полиции смыкается. Надо же. Годы, годы ходили вокруг, безуспешно принюхивались, выискивали, как подступиться, и, похоже, дело у них все-таки сдвинулось. Предыдущей зимой у Попа в Мэне откинулись двое, не считая пары посредников. Их уход на тот свет аукнулся тем, что в бостонском пироге у Попа оттяпали небольшой, но лакомый кусочек на рынке порнографии и проституции несовершеннолетних. Поп был вынужден свернуть оба этих сервиса, что неизбежно сказалось на объемах нелегального ввоза в страну детей и женщин. А что может быть хуже? Его – да и не только его – расходный материал из шлюх истирался, приходил в негодность, а свежее пополнение заполучить становилось все трудней. А это отток денег – кому ж такое понравится? При этом страдали и другие, но вину – Поп об этом знал – вешали на него. Сегодня в его клубе – его обители – пахло нечистотами, а завтра, глядишь, на него самого выйдут и навесят тех четверых покойников.
   Однако мир не без добрых вестей. Через своих Поп услышал, что из всех этих проблем можно вроде как устранить хотя бы одну. Вся каша, говорят, заварилась из-за какого-то там частного детектива в Мэне, которому, видите ли, все неймется. Убрать его – не значит избавиться от полиции (наоборот, давление на какое-то время может даже усилиться), но это, по крайней мере, остережет преследователей и тех, кто готов соблазниться и не ровен час дать против него, Попа, показания. Да и вообще на душе станет хоть немного светлей: мелочь, а приятно.
   – Шеф, тут к тебе двое! – отвлек от мыслей окрик со входа на родном русском языке.
* * *
   За неделю до этого в офис фирмы «Большой Эрл: услуги по очистке и дренажу» на Ностранд-Авеню прибыл некто. Отчего-то миновав устеленный ярким ковролином, благоухающий дезодорантом холл, на территорию предприятия он, обогнув здание, проник через хоздвор, где стояли мусорные баки, а запах был ну совсем не ароматный.
   Здесь визитер вошел в гараж и по лестничке поднялся к остекленному, похожему на будку помещению. Внутри там находились офисный стол, разномастные картотечные шкафы и две пробковых доски с приколотыми квитанциями, бланками и мелкой всячиной на липучке. Довершали убранство два календаря – оба прошлогодние – с женщинами в разных стадиях раздетости. За столом сидел худой, с гнедым пробором, дылда в белой, но не совсем свежей рубашке и попугайском желто-зеленом галстуке. В руках у дылды дрыгалась ручка, с которой он возился так самозабвенно, как это может лишь курильщик, отчаянно (хотя скорее всего временно) борющийся со своим пристрастием к никотину.
   Видя, что дверь открывается, хозяин будки поднял глаза и поглядел на гостя. Тот был ростом пониже среднего, в наглухо застегнутом бушлате, драных линялых джинсах и кроссовках, красных, как шапочка у одноименной героини из сказки. Запущенная щетина по длине уже начинала напоминать бородку, но видно было, что этот человек путем тщательного ухода намеренно делает так, чтобы она смотрелась именно как щетина, и именно запущенная. Как такого назвать? «Оборванец» – единственное слово, что приходило на ум.
   – Завязать пробуете? – сочувственно спросил гость.
   – В смысле?
   – В смысле, боретесь с курением?
   Дылда посмотрел на ручку в своей правой руке, да с таким удивлением, будто ожидал увидеть там сигарету.
   – Да, точно. Жена уже который год пилит, житья не дает. Да и доктор тоже. Я и подумал: может, вправду попробовать.
   – Тогда лучше никотиновый пластырь.
   – Да вот никак не соберусь. Чем, так сказать, могу?
   – Эрл на месте?
   – Эрл умер.
   – Да ну, – выразил лицом оторопелость визитер. – Когда это он успел?
   – Пару месяцев назад. Рак легких. – Дылда смущенно кашлянул. – Я потому, собственно, и сам решил бросить. Меня звать Джерри Марли, я брат Эрла. Сюда пришел на подмогу, когда Эрл стал плох, да вот засиделся. Эрл ваш друг?
   – Знакомый.
   – Н-да. Сейчас он, наверное, в лучшем мире.
   Гость оглядел комнатку. За стеклом двое работников в масках и комбинезонах прочищали трубы, какие-то агрегаты. Учуяв пованивание, визитер поморщил нос.
   – Просто не верится, – сказал он.
   – И тем не менее это так. Так чем могу?
   – Вы сливные трубы прочищаете?
   – Ну а как же.
   – Ага. Ну а если прочищаете, то вы наверняка знаете, и как их забивать.
   С минуту Джерри озадаченно моргал, а затем его растерянность сменилась гневом. Он порывисто встал из-за стола.
   – А ну вон отсюда, пока я копов не позвал! Мне дело делать надо, черт возьми. А не якшаться с теми, у кого на уме всякие пакости.
   – Гм. А вот ваш брат, насколько мне известно, был с людьми не настолько уж щепетилен.
   – А ну не сметь про моего брата! – поперхнулся от негодования Джерри.
   – Да нет, я не то чтобы обидеть. Мне эта черта, наоборот, в нем нравилась. Она делала его полезным.
   – Мне насрать, что ты говоришь! А ну топай отсюда, ты…
   – Я, наверное, представлюсь, – учтиво сказал визитер. – Меня звать Ангел.
   – Да мне нас… – Марли осекся, поняв, что интимность своих переживаний в некотором смысле уже выразил.
   А потому медленно сел на место.
   – Мне кажется, Эрл мог при вас меня упоминать. Не припомните?
   Марли кивнул. Сейчас лицо у него было чуточку бледнее, чем за секунду до этого.
   – Да-да, теперь вспомнил. Определенно вспомнил. Вас и, кажется, еще одного парня.
   – Ах да, он тоже здесь. Только он… – Ангел помедлил, подыскивая нужное слово: – Он как бы почище, чем я. Не хочу никого обижать, но на нем одежда подороже, чем на мне. И чем на вас. А запах, знаете ли, имеет свойство впитываться в ткань.
   – Конечно-конечно, – мелко закивал Марли. Он теперь частил и никак не мог остановиться: – Я уж теперь его, запах этот, толком и не замечаю. Жена, так она сразу, как только я домой прихожу, заставляет меня раздеваться прямо в гараже, и прямиком в душ. Но и тогда, она говорит, от меня все равно попахивает.
   – Женщины, – сказал со знанием Ангел. – У них на это нюх.
   Возникла минутная пауза – почти дружеская, только Джерри вдруг так зверски захотелось курить, что, пожалуй, его бы не остановил никто из смертных.
   – Гм, – кашлянул Ангел. – Так вот я насчет сливов…
   Марли остановил его поднятой рукой:
   – Не возражаете, если я закурю?
   – Мне казалось, вы собирались бросать, – заметил Ангел.
   – Мне тоже.
   – Работа у вас, видимо, нервная, – рассудил, пожимая плечами, Ангел.
   – Бывает, бывает, – торопливо согласился Марли.
   – Не хотел бы вносить для вас дополнительный стресс.
   – Да боже упаси.
   – Но мне, видите ли, нужна услуга. А я в долгу не останусь.
   – Да? И в чем это выразится?
   – В том, что если вы мне ее окажете, я к вам больше не приду.
   Джерри раздумывал не дольше секунды.
   – Считаю сделку справедливой.
   Взор Ангела подернула печаль. Честно сказать, его уязвляло, что все вот так быстро, а главное, почти одинаково отзываются на это предложение.
   Марли как будто угадал причины его задумчивости.
   – Ничего личного, – примирительно, с ноткой извинения добавил он.
   – Конечно нет, – вздохнул в ответ Ангел, а у Джерри возникло ощущение, что гость сейчас мыслями где-то далеко-далеко. – Иного и не бывает. Никогда.
* * *
   Разговор с теми двоими, что спустя неделю явились в берлогу Попа, вышел не вполне таким, как он ожидал. Но известно: человек предполагает, а бог располагает. Первым в клуб зашел негр в сером костюме – без единой морщинки, словно впервые надетом. Черные кожаные туфли – дорогущие – поблескивали мягким глянцем, черный шелковый галстук под воротником снежно-белой сорочки завязан безупречным узлом. Негр был чисто выбрит и источал слабый аромат гвоздик и фимиама – особо приятный для обоняния в этом оскверненном нечистотами помещении.
   Следом шел некто ниже ростом (латинос, что ли, бог его ведает…), с обаятельной улыбкой, слегка отвлекающей наблюдательный глаз от того, что одежда на этом субъекте знавала лучшие времена: безликая затертая джинса, разбитые кроссовки и стеганый бушлат – возможно, что и добротный, но куда более к лицу кому-нибудь лет на двадцать моложе и на пару размеров крупнее.
   – Чистые, – буркнул Василий после того, как оба вошедших, на вид вроде незлобивые, были им чутко общупаны.
   Василий, с его обманчиво нежными чертами и сложением, двигал руками с таким же шулерским изяществом и проворством, с каким играл в карты. У Попа он был одним из самых доверенных подручных. К тому же тоже с Украины. Имелись у него и сметливость, и амбиции, хотя не такие, чтобы Василий мог представлять угрозу своему благодетелю.
   Поп кивком указал на пару стульев с той стороны стола. Те двое сели.
   – Плеснуть чего-нибудь? – лаконично спросил Поп.
   – Мне ничего, – ответил негр.
   – А мне шипучку, – сказал второй. – Колу. Только чтобы стакан был чистый.
   При этом он все так же улыбался. Развернувшись, он игриво подмигнул бармену, который в ответ лишь насупился.
   – Ну так чем могу быть полезен? – перешел к делу Поп.
   – Я бы поставил вопрос иначе, – сказал тот, улыбчивый. – Чем можем быть полезны мы?
   – Вы – мне? – даже как-то растерялся Поп. – Ну… можете тут, если хотите, прибраться. За пиццей сбегать. А?
   Свита Попа отозвалась одобрительным гоготом: трое громил плюс бармен. Двое за стойкой, с неразлучными кофейными чашками; Василий позади и чуть справа от визитеров. Вид у него какой-то… тревожный, что ли. А впрочем, он всегда такой. Пессимист по натуре, а может, реалист – неизвестно, что из этого перевешивает. Хотя что тут гадать: поживем – увидим.
   У малыша (назовем его так) улыбка малость поблекла.
   – Мы здесь, собственно, насчет бумаги.
   – Бумаги? Это какой еще – салфетки, что ли? С указанием маршрута?
   Снова гогот, уже более откровенный.
   – Бумаги насчет детектива по фамилии Паркер. Мы слышали, вы хотите его убрать. А мы бы предпочли, чтобы об этом речи больше не шло.
   Гогот прекратился. Поп был в курсе, что эти двое собираются перетереть с ним этот вопрос, поэтому их начальный ход не сказать чтобы стал неожиданностью. Обычно обсуждение таких вещей Поп оставлял Василию, да вот только ситуация не вполне обычная, и этих двоих простыми людьми не назовешь. До Попа заблаговременно довели, что с ними обращаться нужно с известной долей уважения, но это его обитель. Он здесь хозяин, а потому имеет право их слегка подразнить. Уважать нужно тех, кто проявляет к тебе почтение, а эти двое что-то уж больно много себе позволяют. Тут и осерчать можно. И, заметьте, жизнь того детектива они не выпрашивают, а прямо-таки втюхивают Попу, как ему вершить свои дела.
   Бармен поставил перед малышом колу. Тот, пригубив, недовольно поморщился:
   – Теплая.
   – Дай ему льда, – распорядился Поп.
   Бармен кивнул. Один из громил возле барной стойки, перегнувшись, зачерпнул стаканом лед из ведерка и протянул бармену. Тот пальцами вынул из стакана два кубика и уронил их в колу. Брызги из стакана окропили малышу джинсы.
   – Ай как некрасиво, – укорил тот. – И к тому же негигиенично, даже в таком, блин, дурно пахнущем гадюшнике.
   – Мы знаем, кто вы, – повернул разговор Поп.
   – Извините, не понял?
   – Я сказал, мы знаем, кто вы.
   – То есть?
   – Ты Ангел, – указал на мелковатого растрепу Поп. – А ты, – его палец двинулся чуть влево, – зовешься Луисом. Ваша репутация летит впереди вас, как, наверное, принято говорить в данных обстоятельствах.
   – Нам воспринимать это как похвалу?
   – Видимо, да.
   Ангел опять заулыбался. И тут впервые заговорил Луис.
   – Бумагу нужно спалить, – со спокойной властностью сказал он.
   – Это зачем? – спросил Поп.
   – Тот детектив недоступен.
   – Чьим, интересно, указанием?
   – Моим. Нашим. И не только.
   – Что значит «не только»?
   – Если б я сказал, что не знаю, а тебе один хрен все едино, ты бы мне поверил?
   – Всяко может быть, – уклонился от ответа Поп. – Но он понаделал мне тьму головняков. Так что маляву посылать придется.
   – С ним были и мы. На нас ты тоже думаешь ее посылать?
   Поп лукаво погрозил пальцем.
   – Вы-то как раз ни при чем. Мы ж профессионалы. И знаем, как делаются дела.
   – В самом деле? Я не думаю, что мы в одном бизнесе.
   – Вы себе льстите.
   – Тебе-то льстить себе нечем.
   Поп если и был уязвлен, то не показал виду. Хотя готовность этих двоих дружно нозить, даром что они не вооружены, откровенно удивляла. Надо же: какая спесь, да и поступают не по понятиям.
   – Обсуждать нам нечего. Малявы на детектива нет.
   – Как это понимать?
   – Свои туфли я драю сам. Сам же вершу и закон. Мне незачем кого-то нанимать для того, что я могу сделать собственными руками.
   – Тогда между нами нелады.
   – Только если вы сами на это пойдете. – Поп заговорщически подался вперед: – Хотя вам это надо?
   – Мы просто хотим спокойной жизни.
   Поп раскатисто рассмеялся.
   – Мне кажется, это было бы скучно. Во всяком случае мне.
   Его пальцы гуляли по фотографиям, разложенным на столе.
   – Твои знакомцы? – поинтересовался Луис.
   – Полицейские.
   – Пустишься за тем детективом – наживешь на свою голову проблем не только с нами, но и с ними. Они народ упорный. А уж как на шею сядут, так их оттуда уже не стряхнуть: удавят.
   – Я чего-то не понимаю, – потерял наконец терпение Поп, – ты вообще за кого со мной перетираешь: за того своего детектива? Что-то, куда ни кинь, уж больно многое тебя заботит: и я, и дела мои, и полиция.
   – Верно, – невозмутимо сказал Луис. – Мы граждане заботливые.
   – Вот как? А какой мне за это интерес?
   – Наш уход.
   – И всё?
   – И всё.
   Поп картинно повел плечами:
   – Что ж, ладно. Будь по-вашему. Ради вас я его отпускаю.
   Луис не пошевелился. Рядом с ним напрягся Ангел.
   – Прямо вот так ради нас? – с ноткой язвительности спросил Луис.
   – Прямо вот так. Не хочу бед от людей вашего э-э… калибра. Может, разве где-нибудь по дороге вы в ответ окажете услугу и мне.
   – Не думаю, но мысль сама по себе приятная.
   – Ну что, выпивать не будете?
   – Нет, – ответил за двоих Луис. – Выпивать не будем.
   – Ну, раз такое дело, тогда разговор закончен. – Поп откинулся на стуле и сложил руки на своем выпяченном брюшке.
   При этом он как бы невзначай оттопырил левый мизинец. Рука Василия, стоящего за Ангелом и Луисом, потянулась за спину – туда, где за ремень был заткнут ствол. Двое громил у стойки тоже поднялись, собираясь вынуть оружие.
   – Я ж тебе говорил: он на это не пойдет, – попенял Ангел Луису. – Даже если согласится на словах.
   Вместо ответа Луис кольнул его взглядом и, подхватив со стола стакан колы, поднес к губам, но пригублять медлил.
   – Знаешь, ты кто? – строптиво произнес он. – Стратег, крепкий задним умом.
   На излете фразы Луис пришел в движение, восхитительно изящное в своей слитности (Василий бы им, пожалуй, восхитился, если б дожил). В момент вставания рука Луиса скользнула под столешницу и обратно вынырнула уже с «глоком», припрятанным там несколько раньше сопроводителем бригады сантехников. Параллельно другая рука Луиса вмяла стакан в лицо Василия, который успел выхватить свой пистолет, но не успел его применить. От впившихся в грудь двух пуль Василий всем телом сломанно отогнулся назад, но Луис его подхватил и, используя труп как прикрытие, выстрелил по двум громилам у стойки. Один успел пальнуть встречно, но пуля вонзилась поверх головы Луиса в деревянную опанелку. Через считаные секунды живых в клубе оставалось уже четверо: Поп, бармен и те двое, что готовы были их прикончить.
   Поп не шевелился: на него был уставлен второй ствол, выхваченный из-под стола Ангелом. В секунды короткой расправы у себя за спиной этот растрепа сидел неподвижно. Своему партнеру он доверял так же, как его любил: безгранично.
   – И все это из-за какого-то частного детектива? – укоризненно спросил Поп.
   – Он наш друг, – ответил Ангел. – Но дело даже не в этом.
   – Тогда в чем? – взвешенным голосом переспросил Поп. – В чем бы оно ни состояло, мы ведь можем обо всем договориться. Вы всё мне доказали, а я всё понял. Ваш друг в безопасности.
   – Думаешь, мы тебе поверили? Если честно, мне кажется, ты не из тех, кто прощает.
   – Если кажется, креститься нужно. Шутка. Я просто из тех, кто хочет жить.
   – Вообще я люблю амбициозных, – признался, подумав, Ангел. – Только амбициозность у тебя какая-то… узконаправленная.
   – Зато широкоохватная.
   – Надо полагать.
   – Что же касается здесь произошедшего, то вот что вам скажу: явите мне милость, и милостью вам воздастся.
   – Вряд ли, – усомнился Ангел. – Я видел, что произошло с теми малолетками, которых ты отдал в аренду. Знаю, что с ними делали и что с ними сталось. А потому не думаю, что ты заслуживаешь милосердия.
   – Так это ж бизнес, – пожал плечами Поп. – Ничего личного.
   – Просто забавно, насколько часто мне доводится это слышать, – вздохнул Ангел.
   Мушка его пистолета медленно тронулась вверх, через выпуклый живот Попа, минуя сердце, горло, и наконец остановилась у него на лице.
   – А вот это не бизнес. Это личное.
   Выстрелив Попу в голову, Ангел поднялся. Луис сейчас держал на прицеле бармена, что морской звездой распластался на полу.
   – Вставай, – сказал Луис.
   Начав было подниматься, бармен получил от Луиса пулю и под его бесстрастным взглядом упал на замызганный ковер, где застыл в позе эмбриона.
   – Зачем? – медленным взглядом посмотрел на партнера Ангел.
   – Так надо. Сегодня свидетелей не берем.
   Луис быстро и бесшумно двинулся к выходу, Ангел за ним. Он первым открыл наружную дверь и, украдкой выглянув наружу, кивнул Луису. Вместе они побежали к припаркованному через улицу «Олдсмобилю».
   – И что? – забравшись на пассажирское сиденье, обидчиво спросил Ангел Луиса, который сейчас вставлял ключ в зажигание.
   – Да ничего. Думаешь, он там только колу подавал? Не знал, какими делишками ворочал его босс, как к нему притекало бабло?
   – Наверное, знал.
   – Ну так нечего было туда на работу устраиваться. Поискал бы где-нибудь в другом месте.
   Машина отчалила от бордюра. В этот момент соседние с баром двери отворились, и оттуда появились двое со стволами. Мужчины, по всей видимости, собирались открыть огонь вдогонку, но «Олдсмобиль» резко свернул влево и скрылся за поворотом.
   – Ты как думаешь, нам теперь быть настороже?
   – Я вот как думаю: он взял на себя лишку. Притянул к себе внимание. Его дни и так были уже сочтены. А мы просто ускорили неизбежное.
   – Ты уверен?
   – Теперь-то уж чего гадать. Но кому-то там мы как пить дать оказали услугу, и не только Паркеру. Для них проблема решена, ручки чистые.
   – И опять можно ввозить в страну детишек.
   – Этой проблемой займемся погодя.
   – Пообещай, что мы ей займемся, не отскочим в сторону.
   – Обещаю, – рыкнул Луис. – Будем делать все, что получится.
   «Мобиль» напарники бросили в четырех кварталах и пересели в свой родной «Лексус». В машине, кстати, был установлен «Сириус» – спутниковая радиосистема, по которой Ангел и Луис могли на свое усмотрение выбирать каналы. Договоренность была такая: в порядке очередности один рулит процессом, а другой не имеет права лажать или брюзжать. Сегодня очередь рулить была Ангела, и всю обратную дорогу на Манхэттен в машине играла «Первая волна».
   Так что путь домой протекал, можно сказать, в непринужденной тишине (не считая грома динамиков).
   А тем временем к югу отсюда постепенно выковывалось второе звено в цепи убийств.
* * *
   На момент, когда вошел хищник, людей в баре было всего ничего. Свою добычу хищник наметил почти тотчас: унылого толстяка с сутулыми скругленными плечами, лысого и потного; в грязно-зеленых штанах, уже скоро месяц как не знающих утюга или прачечной, и в грубых бурых башмаках, за которые годы назад он, в его понимании, выложил уйму денег, а теперь вот не мог наскрести хотя бы на то, чтобы купить себе новые. Толстяк понуро сидел и нянчил в руке стакан с бурбоном (янтарной жидкости на донышке меньше чем с ноготок, остальное подтаявший лед). Наконец он со вздохом эту смесь намахнул. Бармен из вежливости спросил, подлить ли еще. Толстяк полез за кошельком, долго в нем рылся, что-то прикидывал. Наконец кивнул. В стакан щедро плеснулось (на самом деле щедрость просчитанная: вискарь был из самой дешевой бутылки).
   Хищник вобрал в себя все портретные детали толстяка. Пухлые короткие пальцы с ободком на том месте, где когда-то, по всей видимости, было обручальное кольцо. Двойные обручи сала на боках. Пузо, перевисающее через дешевый ремень из кожзама. Темные потеки на рубахе под мышками. Матовый блеск пота на щеках, лбу и лысой макушке.
   Все потеешь и потеешь, да? Потеешь даже зимой от усилия таскать свою рыхлую студенистую тушу? Усилия, с которым неизвестно как справляется сердце. Летом употеваешь в майке и шортах, а когда выпадает снег, преешь под слоями одежды. Как, интересно, смотрелась твоя жена? Такой же жирной и противной, как ты, или она все-таки пыталась следить за фигурой, в надежде, что сможет привлечь кого-нибудь повидней, пока ты в отъезде, даже если этот «кто-то» просто попользует ее всего на одну ночь? (А уж она-то в эту ночку выжмет из него все, что можно.) Думаешь ли ты о таких вариантах, мотаясь из городишка в городишко, с трудом наскребая на жизнь? Всегда хохочешь никчемно громко, скрепя сердце платишь за выпивку, которой не позволяешь самому себе, но проставляешься кому-то в кабаках, лелея мысль, что на тебя клюнут, тебя заприметят, приголубят, что-нибудь закажут, купят? Всю свою жизнь ты провел в бегах, убогий человечишка, извечно уповая на то, что настанет грандиозный прорыв, но он так и не настал. Что ж, хочу тебя обрадовать: твоим тяготам близится конец. Я – твое избавление.
   Хищник заказал себе пива, но пригубил его буквально для вида. Ему не нравилось, как оно притупляет умственные способности: это мешало в работе, чем он не мог поступиться ни на йоту. Исподлобья хищник крадучись оглядывал себя в зеркало напротив стены: высокий, волосы с проседью, поджарое тело скрыто под кожаной курткой и черными слаксами. Кожа желтовато-землистая. Ему нравилось следовать за солнцем, но выбранное поприще не всегда допускало такую роскошь.
   Ведь нередко бывает так, что убивать приходится в местах, где солнечный свет отсутствует, а по счетам приходится платить.
   Вместе с тем надо признать, что улов в последние несколько месяцев скуден. И это по-своему тревожит. Ведь все было совсем не так. Когда-то у хищника была внушительная репутация. Он был Жнецом, а это звание обладало определенным весом. Репутация все еще держалась, но в каком-то смысле срабатывала уже в минус. Жнец был известен как человек с определенными аппетитами, которые просто научился встраивать в работу. Но иногда они одерживали над ним верх. Хищник осознавал, что за истекший год не раз переходил грань. Убийство должно было совершаться просто и быстро, а не с затяжкой и болезненно. Это вызывало сумятицу и гневило тех, кто его нанимал. С той поры работа стала уже не такой изобильной, а без работы аппетиты Жнеца нуждались в другом выходе.
   За добычей он обычно ходил два дня: практика, а заодно удовольствие. Про себя привычно именовал свою добычу убоиной. «Цель», «жертва» – таких слов для него не существовало, как и слова «потенциальный». Тоже мне термин. Для Жнеца, как только он фокусировался, убоина была уже мертва. В данном случае имело смысл присмотреть для себя кого-нибудь более достойного (если хотите – интересного), но именно этот толстяк показался хищнику особо отталкивающим: стойкая привонь печали и неудачливости, дающая понять, что мир без него не обеднеет. Своим видом и поведением толстяк влек хищника к себе примерно так, как самое медленное животное в стаде притягивает внимание гепарда.
   Так они и пребывали, хищник и его добыча – в одном и том же месте, за слушанием одной и той же музыки, уже почти час, – пока толстяк не поднялся отлучиться в туалет. Настало время закончить танец, начавшийся сорок восемь часов назад. Танец, о своем участии в котором толстяк даже не догадывался. Хищник тронулся за ним следом, держась в десятке шагов за спиной. Он терпеливо дождался, пока дверь в мужской туалет не перестанет хлябать в своей притолоке, и лишь после этого вошел. Внутри находился один лишь толстяк – стоял у писсуара с лицом, искаженным усилием и болью. Должно быть, проблемы с мочевым пузырем. А может, камни в почках. Ничего, мы положим всему этому конец.
   Приближаясь, хищник попутно подмечал: двери в обе кабинки открыты. Внутри никого. Нож был уже у него в руке. Хищник удовлетворенно заслышал сухой щелчок: лезвие выкинулось в рабочее положение.
   Спустя секунду звук повторился, и тут до хищника дошло, что первый щелчок исходил не от его, а от какого-то другого лезвия. Чьего? Скорость каждого движения возросла. С внезапно пересохшим горлом хищник почувствовал, как неистово бьется сердце. Но теперь двигался и толстяк. Правая рука слилась в розово-серебристую дугу, и вслед за колющим ударом в грудь хищник ощутил спазм боли, полыхнувший по всему телу, сковав его, словно льдом, отчего ноги при попытке двинуться не подчинились сигналам мозга. Вместо того чтобы отпрыгнуть, хищник нелепо опрокинулся на холодную влажную плитку пола, выронив из онемелых пальцев правой руки ставший вдруг невыносимо тяжелым нож, а левой стиснув рогатую рукоятку лезвия, которое сейчас впилось ему в сердце. Из раны струей хлестнула кровь и пошла растекаться по полу. Видно было, как от растущей лужи бережно отступили те бурые башмаки.
   Изо всех своих убывающих сил хищник поднял голову и вперился в лицо толстяка, который теперь таковым вовсе не являлся. Жир превратился в мышцы, покатые плечи распрямились. Потливость и та исчезла, испарившись в вечерней прохладе. Остались лишь смертоносность и цель, и обе на миг слились воедино.
   Теперь на шее своего убийцы хищник различал зарубцевавшиеся следы ожогов. Как видно, этот человек когда-то жестоко горел. Чувствуя, что жизнь уходит, беспомощно изливается из тела, хищник тем не менее пытался привести в порядок мысли, заполнить провалы памяти.
   – Эх Уильям, Уильям, – с мягким укором произнес толстяк. – Разве можно быть таким беспечным? Никогда нельзя путать бизнес и удовольствие.
   Хищник издал горлом булькающий звук, губы шевельнулись. Толстяк, судя по всему, почувствовал, что он пытается сказать.
   – Кто я такой? – уловил убийца ход мысли умирающего. – Значит, не помнишь. А ведь мы когда-то были знакомы. Годы изменили меня: возраст, чужие делишки, скальпель хирурга. Мое имя – Блисс.
   Хищник, что-то вспомнив, страдальчески повел глазами. Скрюченные пальцы заскребли по полу в тщетной попытке дотянуться до ножа. Секунду-другую Блисс молча смотрел, а затем нагнулся и, провернув лезвие у хищника в сердце, вынул нож и отер лезвие о рубашку мертвеца. После этого из внутреннего кармана он извлек небольшую стеклянную бутылочку и, подставив ее к отверстой ране, нажатием усилил кровоток. Когда бутылочка наполнилась, Блисс навернул на нее крышечку и покинул туалет, на ходу снова придав своему телу вид апатичного, потного вместилища души. Души хронического, обреченного неудачника. Никто – даже бармен – не поглядел вслед, когда толстяк уходил, а к тому времени, как был найден труп хищника и вызвали полицию, Блисс был уже далеко. Невесть где.
* * *
   Последнее в череде убийств произошло на полоске голой земли в тридцати километрах южнее реки Святого Лаврентия, на севере Адирондакских гор[1]. Когда-то эту землю сформировали пожары и засухи, фермерство и железные дороги, подрывы породы и рытье шахт. Какое-то время добыча железной руды была делом более прибыльным, чем валка леса, и по лесным просекам здесь мчались паровозы – так, что только искры из труб, – отчего нередко случались пожары, порой такие, что для борьбы с ними задействовалось до пяти тысяч человек.
   Одна из подобных дорог, сейчас давно уже брошенная, вилась через лес из болиголова, клена, березняка и молодого бука, а потом выныривала на поляну – остатки грандиозного лесного пожара 1950 года, после которого железнодорожная ветка уже не восстанавливалась. Среди бурелома невредимым торчал один болиголов. Под ним на влажной земле сейчас стоял коленопреклоненный человек. Рядом с ним находился могильный камень. Выбитое на камне имя коленопреклоненный прочел, когда его сюда притащили. Ему его высветили фонариком, а затем началось избиение. В отдалении виднелся дом, верхние окна светились. Человеку показалось, что там за стеклом кто-то сидит, наблюдая, как жертву методично, с расстановкой метелят кулаками.
   Его взяли в хибаре возле Лейк-Плэсид. С ним была девушка. Плененный попросил ее не трогать. Девушку связали, сунули в рот кляп и оставили плакать в ванной. То, что ее не убили, – снисхождение слабое, но к плененному не проявляли и этого.
   Видел он уже с трудом. Один глаз заплыл полностью, и на этом свете, пожалуй, уже не раскроется. Губы были расквашены, зубы выбиты. Сломаны ребра – сколько именно, не разобрать. Кара обстоятельная, но не садистская. Похитителям требовалась информация, и через какое-то время они ее получили. После этого избиение прекратилось. Человек стоял, утопая коленями в земле и предвидя скорое расставание с жизнью.
   Со стороны дома приближался мини-вэн. Подъехав по изрытой колеями грунтовке к могиле, он остановился. Задние дверцы открылись, и послышалось урчание мотора: оттуда на землю опустился пандус.
   Коленопреклоненный повернул голову. По пандусу медленно съезжала инвалидная коляска с костлявым старческим силуэтом. Фигура была укутана одеялами, как какой-нибудь младенец-переросток, а голову от вечерней прохлады защищала красная шерстяная шапочка. Лицо почти полностью скрывала кислородная маска – во всяком случае нос и рот. Кислород подавался из приделанного к спинке коляски баллона. Различались лишь водянистые карие глаза. Коляску толкал мужчина на пятом десятке, остановившийся, когда она оказалась в полуметре от коленопреклоненного.
   Старик крупно дрожащими пальцами снял маску.
   – Ты знаешь, кто я?
   В ответ последовал кивок, но старик продолжал говорить, как будто не получил ответа. Его палец указывал на надгробие.
   – Мой первенец, – сказал он. – Мой сын. Ты убил его. За что?
   – Какая тебе разница? – разбитыми губами произнес коленопреклоненный.
   – Существенная.
   – Пшел к черту, – устало ответил коленопреклоненный. Губы снова начали кровоточить. – Я сказал им все, что знаю.
   Старик поднес к лицу маску и заговорил лишь после того, как сделал сиплый вдох.
   – Я долго тебя искал, – сказал он. – Ты спрятался хорошо, вместе с остальными виновными. Трусы, все до единого. Ты думал, я полностью уйду в свое горе, но этого не произошло. Я ничего не забыл и искал, не переставая. Я дал обет, что его могила будет полита их кровью.
   Коленопреклоненный отвел глаза и плюнул на землю возле надгробия.
   – Кончай, – бросил он. – Мне до твоего горя дела нет.
   Старик поднял немощную руку. На коленопреклоненного сзади пала тень, и в спину его впились две пули. Лицом вперед он рухнул на могилу, и его кровь начала впитываться в землю.
   – Ну вот, – удовлетворенно кивнул сам себе старик. – Началось.

Глава 2

   Уилли был лыс. Волосы в массе своей повылезли у него к тридцати годам. После этого что он только не перепробовал, чтобы замаскировать свою лысину: и начесы, и головные уборы, и даже парик. Выбрал себе дорогой, из волокон а-ля натюрель. Да только вот с расцветкой, как видно, ошибся: даже ребятня тыкала в него пальцами и смеялась. А работнички из соседних мастерских, когда толком нечем было заняться (для этого они улавливали каждый момент), вменили себе за правило собираться и ехидно подмечать, какими оттенками рыжины отдает голова Уилли, когда он проходит через освещенные и затененные места гаража. Уилли и других забот хватало, помимо того, чтобы служить посмешищем для лодырей и придурков с Кони-Айленда («Идите полюбуйтесь на чудо света: мужичина в паричине. Все цвета радуги…»). В общем, через полгода он тот парик выкинул. И теперь скромно довольствовался хотя бы тем, что голова не слишком бликует на публике.
   Уилли легонько потянул себя за брылья. Вокруг глаз и рта пролегали глубокие морщины, которые могли бы сойти за «морщинки-смешинки», если б Уилли по натуре был смехачом, а он им не был. Беглый подсчет морщин наталкивал на вывод: это с каким же юмором надо воспринимать мир, чтобы они образовывались в таком количестве. Так смеяться над действительностью, с причиной или без, мог разве что отъявленный идиот. А им Уилли тоже не был. На носу отчетливо виднелась красная сеточка сосудов (наследие бурного среднего возраста), а во рту «посмывало» изрядно зубов. Плюс к этому где-то на своем жизненном пути Брю нажил пару лишних подбородков.
   Короче, куда ни кинь, а все же тебе шестьдесят, не меньше. Так что не лги самому себе хотя бы в свой день рождения.
   Вместе с тем зрение у Уилли оставалось хорошим, что лишь давало ему более четкую картину собственного старения. Интересно, а как обстоит с теми, у кого зрение неважнецкое: видят ли они себя в истинном свете? В каком-то смысле плохое зрение – эквивалент тех самых мягких фокусов, которые используют для съемки кинозвезд. Тогда можно иметь посередине лба хоть третий глаз, и при условии, что он видит не лучше двух остальных, тупо убеждать себя, что смотришься не хуже Кэри Гранта.
   Уилли отступил на шаг и изучил в зеркале свой «бемоль», пробно обхватив его руками на манер будущей матери, горделиво озирающей зреющий плод, – образ, заставивший Уилли тут же убрать руки и даже отереть их о штаны, как будто его застали за чем-то непотребным. «Бемоль» у него, надо сказать, наличествовал всегда. Вот такой он человек (справедливости ради заметим, не он один). Уже при выходе из утробы вид у Уилли был такой, будто рацион его состоял исключительно из пиццы и пива, что неправда. Впрочем, для холостяка Уилли питался вполне справно. Суть дилеммы для него сформулировал Арно, напарник: «Классически неактивный образ жизни». Это определение Уилли истолковал для себя как неприличие бегать, изображая дебила в спандексе. На мгновение Брю представил себя в этом самом спандексе и решил: сегодня он определенно принял лишнего, если в свой собственный день рождения, одиноко стоя в барном туалете, представляет такие бредовые вещи.
   По случаю торжества Брю вылез из своего неразлучного комбеза, что само по себе крайне дискомфортно. Уилли и комбез были, можно сказать, созданы друг для друга. Во-первых, комбез сидит не в обтяжку, что уже важно для человека возраста и комплекции Уилли. Во-вторых, на нем есть полезные карманы для всякой всячины и засовывания рук, чтобы в моменты их неиспользования не смотреться придурковато. И наоборот: без комбеза любая одежда казалось до ужаса неудобной и тесной, а для хранения всякой всячины в ней элементарно недоставало прорех и отверстий. Так что нынче Уилли вздувался в местах, которые на человеке вздуваться обычно не должны.
   На нем были черные слаксы, не требующие глажки, белая рубашка, из-за возраста слегка пожелтелая, и серый пиджак (в понимании Брю – классического покроя, а на самом деле просто старый). Свежим пятном смотрелся новый галстук, подаренный утром Арно со словами: «С днюхой, шеф. Может, уже на пенсию, а контору мне оставишь?» Галстук был добротный, дорогой: черного шелка с золотой вышивкой. Не барахло, которое где-нибудь в китайском квартале или в Маленькой Италии тебе норовит впарить крендель, торгующий на тротуаре аляповатыми банданами, а также липовыми часами от «Гуччи» и «Армани». Дешевка для лохов, неспособных уловить разницу или полагающих, что этого не могут сделать другие. Нет, галстук был модный, со вкусом, если на него действительно расщедрился сам Арно. Наверное, в выборе ему кто-то все-таки помог. В начале года напарники вдвоем присутствовали на похоронах, и там на Арно красовался единственный галстук из его гардероба: малиновый полиэстер с пятнышком смазки.
   Честно говоря, на шестьдесят Уилли себя не воспринимал. По жизни он прошел через многое – Вьетнам, болезненный развод, нелады с сердцем пару лет назад, – и внешне это его, безусловно, состарило (все эти морщины, жидкая оставшаяся седина – тому доказательство). Но в душе он себя чувствовал так же, как и всегда: от силы лет на тридцать. Тогда Брю ощущал себя на вершине жизни: продержался два года в морпехах и остался жив, возвратился домой к женщине, любившей его настолько, чтобы выйти за него замуж. Понятно, образцом верности до гроба ее не назовешь, но это случилось уже потом. А до тех пор они были вполне счастливы. У своего тестя Брю подзанял денег и снял в Куинсе возле Киссен-Парка помещение, где начал применять отшлифованные в армии навыки по ремонту и обслуживанию техники. Все шло даже лучше, чем Уилли предполагал: дела двигались без сбоев и простоев, а потому через несколько лет он уже нанял себе в помощники миниатюрного скандинава со стоячими волосами и повадками кобелька. Спустя тридцать лет Арно все так же состоял у Брю в напарниках, да и повадки у него, пожалуй, не изменились – разве что притупились зубы да поубавилось прыти в беготне за сучками.
   Что до Вьетнама, то домой Уилли возвратился без единой царапины, физической или психологической (во всяком случае, в себе он их не чувствовал). Во Вьетнаме он высадился в марте 1965‑го в составе Третьей дивизии морской пехоты, в задачи которой входило создание анклавов вокруг важнейших полевых аэродромов. Для Уилли война закончилась в ста километрах к северу от Дананга, в Чулае, где «морские пчелки» за двадцать три дня соорудили среди зыбучих песков и чахлой растительности полуторакилометровую алюминиевую взлетку. Для Уилли это было одно из самых грандиозных инженерных сооружений, построенных в потогонном режиме и стесненных обстоятельствах. Тем более что он лично все это наблюдал.
   В армию Брю пошел, когда ему едва исполнилось девятнадцать. Не стал даже дожидаться повестки. В свое время его старик, приехавший в Штаты в двадцатых и нюхнувший пороху в годы Второй мировой, сказал сыну, что тот должен отдать долг своей стране. Уилли его мнение оспаривать не стал. Когда он вернулся домой, друзья отца уже не знали, как найти управу на «волосатиков», и собирались с единомышленниками на Уолл-стрит и в парке Вашингтон-Сквер, пытаясь как-то вразумить молодежь, втемяшить ей понятия патриотизма. Уилли тех молодых хиппанов не хвалил и не порицал. Он свое отслужил, но мог понять и то, почему нынешний молодняк не желает шагать дорогой отцов. В конце концов, это на их совести, а не на его.
   В армии у Уилли были кореша, и все они возвратились домой более-менее в целости. Правда, один из них потерял руку при взрыве гранаты, спрятанной в буханке хлеба, и можно сказать, еще легко отделался. Еще один возвратился без стопы: попал в медвежий капкан, челюсти которого сомкнулись на лодыжке. Забавным (если, конечно, туда угодила не твоя нога, а чья-то еще) в медвежьих капканах было, что для их открывания требуется ключ, который, само собой, не входит в комплектовку ранца. Сам же капкан обычно прикован к бетонной глыбе, закопанной глубоко в землю. Единственный способ вызволить из ловушки раненого бойца – это выкорчевать всю эту приладу, нередко под обстрелом, и доставить ее вместе с ним в лагерь, где ждали наготове врач с парой подручных, оснащенных пилами и газовыми резаками.
   Тех парней больше нет, ни того ни другого: оба умерли молодыми. Уилли присутствовал на их похоронах. Вот так: товарищей теперь нет, а он все еще здесь.
   Шестьдесят лет – из них тридцать четыре в одном и том же бизнесе, и даже по большей части в одном помещении. Только раз стабильность послеармейского существования Уилли оказалось под угрозой: это когда жена при разводе затребовала половину его имущества и впереди замаячила перспектива вынужденной продажи его любимой автомастерской, чтобы удовлетворить ее аппетиты. Проблем со стабильным потоком заказов на ремонт не возникало, однако на банковском счету у Брю денег оставалось кот наплакал, а Куинс тогда был совсем не таким, как сейчас.
   Тогда еще не было программ по облагораживанию городских кварталов со сносом ветхого жилья и переездом населения в более удобные квартиры. Не было холостякующих мужчин и незамужних женщин, рассекающих на дорогущих авто без понятия, как их обслуживать. В ту пору люди ездили на своих машинах до полного отвала колес, и к Уилли нередко обращались с просьбой продлить существование их четырехколесных коняг еще на три, шесть, девять месяцев, пока не наладятся дела и не появятся в достатке оборотные средства. На улицах тогда регулярно стреляли копов, бились меж собой за влияние преступные кланы, кочевал туда-сюда черный нал, которым порой оплачивался якобы бесплатный ремонт, а иной раз доплата давалась за элементарное незадавание вопросов, откуда машина: надо было всего лишь сбрызнуть ее из пульверизатора краской, хотя мотор у нее при этом от жара аж трещал.
   Районы Элмхерст и Джексон-Хайтс считались «маленькой Колумбией», а Куинс – главной гаванью для поступающего в США кокаина (отмыв денег шел через обналичку вчерную и деятельность липовых турфирм). Колумбийцы в округе гибли что ни день. Пару из них Уилли знал лично, в частности Педро Мендеса. Тот ратовал за объявившего войну наркотикам президента Сесара Трухильо и за свое радение схлопотал три пули – в спину, грудь и голову. Уилли взял в ремонт машину Педро буквально за неделю до его гибели. Да, в те дни это был совсем другой город, который трудно узнать в сегодняшнем.
   А впрочем, Куинс всегда был другим. Не таким, как Бруклин, не таким, как Бронкс. Прежде всего, он несоизмерим с ними по своей необъятности. Беспорядочный, своенравный, Куинс безудержно расползался во все стороны. О нем не писали возвышенно-эпических книг. У него нет своего Питера Хэммилла[2], который бы его мифологизировал. «Где-то в Куинсе…» Если бы Уилли перепадал бакс всякий раз, когда он слышал такую фразу, он давно бы стал богачом. Для тех, кто живет вне этого района, все, что находится в его пределах, это именно «где-то в Куинсе». Для них Куинс подобен океану: огромный, слабоизученный. Если что-нибудь в него бултыхнется, то теряется и остается там навсегда.
   Но, несмотря на все это, Уилли нравился каждый из прожитых тут дней. А затем жена попыталась отнять у Уилли милый его сердцу Куинс. Чтобы от нее откупиться, не хватало даже предложенных Арно сбережений. К тому же помещение, как нарочно, выставил на продажу арендодатель. Даже если б Уилли сумел удовлетворить аппетиты ненасытной супруги, еще не факт, что с уходом помещения удалось бы сохранить свой бизнес. На принятие решения ему отводилось двое суток. Сорок восемь часов на то, чтобы отрешиться от без малого двадцати лет неустанных трудов и святой верности (имеется в виду гараж, а не брак), когда в дверях отгороженной каморки, где Уилли как мог вел бухгалтерию, появился высокий афроамериканец в дорогом костюме и длинном черном пальто. Этот человек и предложил выход из положения.
   Незнакомец аккуратно постучал в окошко. Уилли поднял голову и спросил, чего гостю угодно. Незнакомец, войдя, так же аккуратно прикрыл за собой дверь, а Уилли отчего-то словно пронзила ледяная игла – насквозь. В армии Брю был всего лишь механиком, но оружие в руках держать умел и не раз его применял, хотя цели кого-нибудь убить перед собой не ставил – а зачем? Его по большей части заботило, как бы собственная голова не слетела с плеч. Вещи Уилли привык чинить, а не ломать, будь то джипы, вертолеты или люди.
   В свою очередь Брю был тоже окружен разными людьми. Одни из них по складу напоминали его самого, другие нет – в их числе и те, кто в случае чего мог лишить себе подобного жизни: одни из безвыходности, другие по расчету. Встречались и откровенно двинутые, кому нравилось самим затевать свары с поножовщиной или стрельбой и тащиться от самого процесса. Но были и такие, которых можно сосчитать буквально по большим пальцам. Урожденные. Они убивают хладнокровно и без раскаяния, черпая удовлетворенность в применении навыка, с которым появились на свет. В них есть что-то тихое и внешне дремотное, словно омут; нечто, к чему нельзя притрагиваться. Но Уилли частенько подозревал, что это нечто в них – подобие бездонного колодца, вмещающего в себя беснующийся огненный вихрь, который они либо научились в себе смирять, либо отрицают у себя само его наличие (представьте себе циклопическую защитную оболочку, вмещающую ядерный реактор). От таких людей Уилли старался держаться подальше, но исподволь ощущал, что сейчас перед ним как раз один из них.
   Снаружи было темно, только что уехал домой Арно. Он хотел остаться здесь, с Уилли, понимая, что если к утру все каким-нибудь волшебным образом не утрясется, то завтра они в мастерской будут находиться последний день. Так что верный Арно не хотел отлучаться отсюда ни на минуту, но Уилли его услал, потому что хотел побыть один. Он догадывался, что Арно тоже хочется побыть здесь, но ведь он, Уилли, как-никак еще хозяин этого места. Это его бизнес, был и пока есть. И сегодня он решил ночевать тут, среди вещей и запахов, роднее которых для него на свете нет. Сама жизнь без них не представлялась. Быть может, удастся подыскать работу в какой-нибудь кузовной мастерской, хотя сложно будет мантулить на кого-то после стольких лет труда на вольных хлебах, когда сам себе господин. Со временем, глядишь, получится обзавестись и новым помещением, если подкопится денег. Банк к бедственному положению Брю отнесся с сочувствием, но только и всего. Сейчас ему как клиенту предстоят сложные времена разорительного развода, с делом, не приносящим достаточно прибытка (полбизнеса – это, считай, что его нет вообще), а такой клиент недостоин даже внимания банка, не то что кредита.
   Теперь одиночество Уилли отягощалось еще и присутствием незваного гостя, так что тяготы сдабривались изрядной порцией тревоги. Уилли готов был поклясться, что с уходом Арно запер дверь, но или он это проделал недостаточно тщательно, или же перед ним стоял тип, не церемонящийся такой мелочью, как наличие между ним и собеседником запертой двери, если у него к собеседнику есть тема для разговора.
   – Извините, – сказал Уилли, – но мы закрыты.
   – Я вижу, – кивнул незнакомец. – Меня звать Луис.
   Он протянул руку. Как известно, не буди лихо, пока оно тихо, так что Уилли пожал протянутую пятерню.
   – Послушайте, – обратился он к гостю, – я рад нашему знакомству, но это вряд ли что-то меняет. Дело в том, что мы закрыты совсем. Я мог бы предложить вам заглянуть ко мне на днях, но, к сожалению, сейчас я занят всеми этими бумажками – так сказать, финальный аккорд, – а завтра с восходом солнца нас отсюда, скорей, всего попросят.
   – Я понимаю, – снова кивнул Луис. – Слышал, что вы в бедственном положении. Но я могу вам помочь из него выйти.
   Уилли нахохлился. Ага, понятно, к чему все клонится. Он повидал на своем веку всевозможных акул от бизнеса, охочих до того, чтобы жертва по глупости сунула голову в их челюсти. Половину всего нажитого у него уже и так отнимает жена. А этот парень, по всей видимости, норовит захапать то, что еще осталось.
   – Не знаю, что вы там слышали, – вздохнул Брю, – да и дела мне, признаться, до этого нет. О своих проблемах я позабочусь сам. А теперь, с вашего позволения, мне есть чем заняться. Помимо разговоров.
   Между тем желанию демонстративно отвернуться от гостя – дескать, разговор окончен – препятствовало ощущение: единственное, что может быть хуже сидения к незнакомцу лицом, это сидеть к нему спиной. Этого делать нельзя, и не только из риска заполучить в спину нож. В этом незнакомце чувствовалось некое спокойное достоинство. Если он и акула, то во всяком случае нетипичная. И хотя Уилли порой не сходился во мнении кое с кем из клиентов (да и с тем же Арно) в тех пределах, в каких в повседневных делах допустима резкость, этому человеку он дерзить не собирался, во всяком случае без нужды. Ведь отказ можно обставить и вежливо – ну и что, что на это уйдет несколько лишних минут. Как говорится, кто терпел долго, может потерпеть и еще немного. Тем более при нынешних-то делах.
   – Своего места вы, скорее всего, лишитесь, – сказал Луис. – А мне бы этого не хотелось.
   Уилли вздохнул еще протяжней. Беседа, как видно, еще только начиналась.
   – Ну а вам-то что с того? – спросил он.
   – Считайте меня добрым самаритянином. Который печется о благе своей округи.
   – Тогда выдвигайтесь в мэры. Я за вас проголосую.
   – Да нет, – с улыбкой посмотрел на него гость, – мои аппетиты поскромнее.
   – Ох уж эти аппетиты, – выдерживая его взгляд, проницательно сказал Уилли.
   – Словом, так. Я инвестирую в ваш бизнес. Даю ровно пятьдесят процентов от его стоимости. Вы за это платите мне процентовку: один доллар в год, пока не окупится займ.
   У Брю непроизвольно отвисла челюсть. Этот парень или акула из акул, или где-то здесь есть зацепка, которая способна перебить хребет не хуже того медвежьего капкана.
   – Доллар в год, – выговорил он бесцветным голосом, когда вернулся дар речи.
   – Да, я понимаю: сделка непростая. Поступим так: я вас оставляю над этим подумать за ночь. Ваша жена, я слышал, отвела вам на решение сорок восемь часов, из которых половина уже истекла. Но, видимо, я не так благоразумен, как она.
   – Моя старуха? – покосился Уилли. – Вы первый, кто о ней так отзывается.
   – Очевидно, человек она неординарный, – с нарочито нейтральным видом рассудил Луис.
   – Ну да, была когда-то, – пробурчал Уилли. – Теперь-то уж нет.
   Луис вручил Уилли визитку: телефонный номер и изображение змеи, попираемой крылатым ангелом. Больше ничего.
   – Что-то ни имени, ни названия, – недоуменно заметил Уилли.
   – Да, действительно.
   – Как же так? Визитная карточка, а фирма на ней не указана. Сложно, наверное, капитал-то наживать?
   – А вот вы как думаете?
   – Змей, что ли, убиваете?
   Едва эти слова сорвались, как Уилли внутренне чертыхнулся: «Ну кто тебя, черт возьми, за язык тянет впереди мыслей».
   – Типа того. В некотором смысле борьба с вредителями.
   – А, ну да. Борьба с вредителями, – чисто на автопилоте повторил Уилли и, как в тумане, пожал протянутую на прощание руку.
   – Э-э… – частично опомнившись, подал он голос, – значит, Луис? Вот так, просто Луис?
   – Просто Луис, – подтвердил гость. – И кстати: с сегодняшнего дня ваш новый арендодатель.
   Вот так оно и началось.
   Уилли плеснул себе в лицо воды. Снаружи доносились приглушенный дверью смех и голос – по всей видимости, Арно, с неприкрытой язвительностью проезжающийся по куинсовский бейсбольной команде (одно только слово – «Метс», а в привязке к нему длиннющая череда изощренных эпитетов в подаче Арно, который обычно гордился своей утонченностью, но на четвертой двойной водке уже щедро смазывал речь отглагольными вариациями слова «сношаться»). Вот такой он забавный человек, этот Арно. По виду вроде стареющая такса, но словарный запас при этом едва ли не больше, чем у самого Уэбстера в его знаменитом словаре. В квартире у Арно Уилли был всего лишь раз, и при этом чуть не проломил себе голову, когда сверху на него посыпался град из томов в твердом переплете. Все мыслимое и немыслимое пространство в жилище напарника занимали залежи из периодики, книг и отдельных узлов и запчастей. В те редкие случаи, когда Арно запаздывал на работу, Уилли мучили картины того, как бедняга бездыханный лежит у себя под сходом лавины из энциклопедий или, скажем, коптится, как рыбина, под слоями тлеющей прессы. Впрочем, «мучили» – сказано чересчур уж сильно. Точнее будет сказать «слегка беспокоили».
   В нижнем правом углу зеркала губной помадой было выведено: «Джейк шлюха». Хотелось надеяться, что автор этого откровения – женщина, хотя гомосексуальность как таковая с некоторых пор Уилли особо не занимала. «Любишь – давай любить и другим» – таков был его девиз. Допустим, у того темнокожего джентльмена, что спас его бизнес (а если совсем честно, то и жизнь, потому как у всегдашнего любителя выпить Уилли к моменту, когда развод достиг своеобразной точки надира, уже выработалась привычка ежедневно вливать в себя по бутылке «Четырех роз», известных не только своим нежным ароматом), был партнер по имени Ангел. И хотя у них, чувствуется, свадебным перезвоном и объявлением в воскресном «Нью-Йорк таймс» не пахло, они были самой сплоченной парой из всех, до сих пор известных Уилли. «Парочка что надо: всех грохают, друг друга трахают», – обронил однажды Арно. Услышав эти слова, Уилли в тиши гаража невольно оглянулся через плечо, словно ожидая, что над ним сейчас с расстроенным видом нависнет черный силуэт, а рядом с ним – фигура помельче, но тоже в печали. Эти двое его не то чтобы пугали (во всяком случае, ощущение боязни давно прошло, или Брю это сам себе внушил), просто очень уж не хотелось, чтобы их чувства были уязвлены. Об этом Уилли и сказал Арно, на что тот извинился и больше ни разу ничего подобного не произносил. Хотя у Уилли иногда возникала мысль: так ли уж Арно, при всем прочем, далек от истины?
   Дверь в туалет приотворилась, и внутрь просунулась голова напарника.
   – Ты тут чё? – спросил он.
   – Да вот руки мою.
   – Давай уже скорей. Там народ заждался, труба зовет. А то…
   Арно осекся: он заметил ту надпись на зеркале.
   – О. Что за Джейк? Это не ты написал?
   Он унырнул как раз вовремя: в дверь прилетела скомканная бумажная салфетка. Затем Уилли Брю, шестидесятилетний компаньон самой смертоносной пары в городе, вышел к гостям украсить свой день рождения.

Глава 3

   Освещение внутри «Нейта» было традиционно пригашенное. Даже летом, когда снаружи все звенело от солнца, лучи света, ударяя в окна, словно плавились о стекло и внутрь цедились уже медленными текучими струйками, как мед сквозь решето. Их бодрая энергия при проникновении снаружи вовнутрь как-то рассасывалась, и они уподоблялись сидельцам бара, что уже успели принять на грудь и малость погрузнеть («А ну их всех: сегодня мы уже один черт к делу не годны»). За исключением квадрата метр на метр сразу за двойными дверями, ни один из уголков «Нейта» не видел естественного освещения вот уже больше полувека.
   Вместе с тем унылым «Нейт» назвать нельзя. Барную стойку круглый год освещали белые фонарики, а на каждом столе горела свеча в матовом стеклянном шаре, вставленном в железную чашу. Чаши были прикручены к деревянным столешницам двухдюймовыми шурупами (Нейт явно не дурак), а за свечами велся бдительный догляд. Едва какая-то из них начинала помаргивать, как ее тут же заменяла официантка или, если вечер выдавался спокойным, сам Нейт – живчик лет под шестьдесят, уши топориком. Поговаривают, в бытность свою в морфлоте он как-то раз в пылу хмельной потасовки где-то в Нижней Калифорнии откусил обидчику нос.
   Никто никогда не спрашивал, правда ли это. Нейт с удовольствием мог порассуждать, кто из бейсболистов ведет по очкам, поворчать насчет придурков, что правят Нью-Йорком, и идиотов, что рулят страной, поперемывать косточки друзьям и знакомым, но как только кому-то хватало нахальства замахнуться с ним на фамильярность, как Нейт тут же с нахмуренным видом отлучался начищать стаканы, инспектировать краны или проверять свечи, а выскочка, что по недомыслию его обидел, оставался, как оплеванный, ждать дальнейшего обслуживания (которое нарочито затягивалось) и сожалеть о своей дерзкой выходке. «Не такое «Нейт» место», – любил говаривать Нейт, хотя, какое же оно именно, спросить ни у кого недоставало духа. Нейту нравилось, чтобы обстояло именно так, а с ним и завсегдатаям бара.
   Бар «Нейт» и Нейт-хозяин олицетворяли былые времена, когда эта часть Куинса была преимущественно ирландской, до того как сюда понаехали индийцы, афганцы, мексиканцы, колумбийцы и раздербанили его на свои мелкие анклавы. Ирландцем Нейт не был, не был ирландским и его бар. Даже в день Святого Патрика огоньки здесь не менялись с белых на зеленые, а к пиву сидельцам не подавались зубочистки с флажками в виде трилистников. Нет, здесь дело в определенном душевном складе, отношении.
   Окруженный чуждыми, привнесенными извне запахами, веяниями и акцентами, в постоянно меняющейся городской среде «Нейт» символизировал незыблемость устоев. Это был бар из старого мира. Сюда приходили выпить и вволю поесть простой и вкусной пищи, без всяких там диетических изысков с болезненной оглядкой на уровень холестерина. Здесь надлежало держать себя в рамках: если мелькнет за разговором какое скабрезное словцо, то будь добр произноси его потише, особенно в присутствии дам. По счету плати в конце вечера, не суетись с расчетом после каждой выпитой. Чаевые давай по-людски, не скаредничай. Стулья здесь удобные, туалеты чистые (отдельные граффити не в счет), а разливающая рука Нейта тверда и верна – не тяжелая и не легкая. Он смешивал хорошие коктейли, а вот шутеров[3] у него не водилось.
   «Хотите шутерс – валите в «Хутерс»[4], – как-то напутствовал хозяин бара ватагу первокурсников, запросивших у него по неведению поднос «Пикирующих бомбардировщиков». Потом, уже выпнув парней из своего заведения, Нейт сказал, что первой их ошибкой было вообще найти сюда дорогу. «Щеглов из колледжей» Нейт не привечал, хотя сам не сказать чтобы совсем уж без гордости относился к ребятам из местных, что решили продолжить образование. Это он как раз приветствовал. Нейт знал их родителей, помнил дедушек и бабушек. Так что для него эти ребята были не «щеглы из колледжей», а «своя ребятня», и в баре им всегда находились и место, и радушие, хотя шутеров им Нейт все равно не подавал, даже если б те излечивали от рака. Так уж у него заведено.
   Отдельного кабинета в баре не имелось, зато четыре столика на задах были отгорожены от остального помещения деревянным простенком с тремя вставками из матового стекла. Здесь-то и протекало празднование шестидесятилетия Уилли Брю. На протяжении вечера мероприятие, надо сказать, становилось все разгульней. Сердцевину шума составляли Арно и еще шесть-семь персон вокруг, наперебой орущих тосты и остроты. За вторым столиком, где сидели еще четыре-пять человек, было потише: разгул сглаживался степенностью Джемисона и общей добротой натуры его соседей по столу. Третий оккупировала разносортица из жен и подруг, которую Уилли, честно признаться, поначалу не вполне одобрял. Он-то рассчитывал, что соберется мальчишник, а оно вон как обернулось. Хотя не гнать же их. Ладно, пускай кучкуются, но только особняком и в рамках хоть каких-то приличий.
   Впрочем, в глубине души приход женщин Уилли даже льстил. Внешне он неказист, в манерах грубоват. С уходом жены единственные дамы, с которыми Брю имел физический контакт, были с металлическими буферами и фарами вместо глаз. Он уж и позабыл, каково это – быть объятым разгоряченными феминами, задыхаться от их духов и радушных поцелуев. Уилли рдел от макушки до щиколоток, ощущая, как «женщины роскошного возраста», то по одной, а то и сразу по две, налегают и щедро елозят по нему своими телесами, воскрешая в памяти порочно-сладостные воспоминания. Одна из причин, по которой Брю скрылся в убежище мужского туалета, это как раз попытка стереть со щек и рта следы губной помады, чтобы не выглядеть подобно «раздобрелому купидону, рекламирующему по бедности день Святого Валентина» (слова Арно).
   Сейчас, стоя у двери туалета, Уилли озирал калейдоскоп лиц, словно бы видя их заново. Первое, что бросалось в глаза, это сколько же из них с плутовским прошлым. Вон Гручо, спец по запуску движков без ключа зажигания – из него бы вышел неплохой механик, кабы ему можно было доверять. Но он выжига: мухлюет при продаже машин, на которых должен работать, а маржу загребает себе. Рядом с ним радуется жизни Томми Кью, аферист, каких поискать, индивид совершенно без тормозов – видно, таким уж родился. Поставщик всего пиратского: фильмов, музыки, софта – ему бы впору повязку на глаз и попугая на плечо. Однажды Уилли в припадке безумия (не иначе) прикупил у Томми пиратскую копию одной киноновинки. Так там звук почти полностью заглушался мощным хрустом попкорна, а где-то рядом вовсю шалила парочка – если не шпарилась напрямую, то во всяком случае максимально приблизилась к этому в условиях полного кинозала. Вообще картина вполне типичная для нью-йоркской киношки накануне выходных, вот почему Уилли совсем перестал ходить в кинотеатры. Безыскусно обернутое подношение Томми – нечто, подозрительно похожее на подборку пиратских ДВД, – лежало в углу, поверх общей кучи подарков ко дню рождения.
   Были и такие, которые теоретически могли бы находиться здесь, но по совершенно разным причинам отсутствовали. Гробовик Эд отбывал «от двух до пяти» в орегонском Снейк-Ривере за прелюбодеяние с трупом. Слово, скорее всего, не вполне верное. Точную формулировку обвинения Уилли не знал, да и, откровенно говоря, знать не желал. Он не из тех, кто обсуждает чужие сексуальные наклонности. Сам факт того, что один голый человек был застигнут в интимной позе с другим голым человеком, ему абсолютно поровну. Но когда один из этих голых оказывается, гм, не на пике своего здоровья, то это уже проблематично. В Гробовике Эде, надо сказать, всегда просматривалось что-то ползучее. Не так чтобы комфортно находиться рядом с человеком, пытающимся зарабатывать на жизнь похищением трупов и удержанием их с целью выкупа. Оставалось успокаивать свою психику тем, что до поступления выкупа Гробовик Эд держал трупы хотя бы в морозильнике, а не у себя в кровати.
   А вот Джей – совместитель, лучший из спецов по трансмиссиям, известных Уилли, – пять лет назад умер. Ночью во сне остановилось сердце (если вдуматься, финал не такой уж плохой). И все же Уилли по Джею скучал. Не человек был, а глыба: сама порядочность и здравый смысл – качества, увы, не свойственные кое-кому из тех, кто сегодня собрался здесь, в «Нейте». Добрый старик Джей. Так уж и старик? Уилли печально покачал головой. Забавно: Джей всегда казался ему старым, хотя теперь сам Уилли отстоял всего на пять лет от того возраста, в котором умер Джей.
   Взгляд Брю заскользил дальше, ненадолго притормозив на женщинах (из них некоторые сейчас смотрелись очень даже ничего: как видно, сказывалось выпитое); прошелся по Нейту – тот у себя за стойкой флегматично мешал заказанный коктейль; затем по фигурам незнакомых мужчин и женщин в уютных коконах полумрака, с золотистым гримом свечных отсветов на лицах. Так Уилли стоял, полускрытый в затенении и сейчас словно отрезанный, отмежеванный от всего происходящего. Призрак на собственном празднике. Ощущение неожиданно приятное.
   Сбоку к стене жался уже разоренный фуршетный стол, на котором из угощения оставались лишь разрозненные останки жареного цыпленка в соседстве с ломтиками мясной нарезки и блюдцем острого чили, а также недоеденным тортом. А в углу справа от стола, отдельно от остальных гуляющих, сидели трое. Один из них – Луис. Со дня их памятной первой встречи у афроамериканца прибавилось седины, а грозности, наоборот, поубавилось. Хотя это, скорее всего, оттого, что они с Брю уже много лет знакомы – в других обстоятельствах Луис мог смотреться очень даже устрашающе.
   Справа от Луиса сидел Ангел, ниже его почти на голову. Гляди-ка, приоделся, то есть стал походить на растрепу чуть меньше обычного. Даже вон побрился – и сразу помолодел. О прошлом Ангела Уилли знал немногое, больше догадывался. С виду вроде и не скажешь, но в людях Брю разбирался неплохо. Как-то раз он пересекся с человеком, который в свое время знавал папашу Ангела – по словам парня, «сучару из сучар, каких только носила земля». В разговоре прозвучал темный намек на изнасилования, сдачу мальчугана в пользование за деньги и выпивку, а то и просто потехи ради. Об услышанном Уилли, естественно, никому не сказал, но оно отчасти объясняло, откуда у Ангела с Луисом такая неразрывная связь. Даже ничего не зная о происхождении Луиса – где рос, как и кем воспитывался, – на одном чутье можно сделать вывод, что оба, и Ангел, и Луис, слишком много выстрадали в детстве и что каждый находил в своем партнере эхо себя самого.
   Но настораживали Уилли не они, а тот, третий. Ангел с Луисом, негласные партнеры по бизнесу, были для него все же не столь загадочны, как их товарищ. В присутствии Ангела с Луисом Брю по крайней мере не чувствовал, что миру грозят выход из заведенного порядка и погружение в тревожный сумрак, что в жизни существует нечто неизведанное, если не сказать потустороннее. А вот этот, третий, вызывал у Уилли именно такое ощущение. В целом он этого человека уважал и даже испытывал к нему симпатию, но есть в нем что-то… Какое там слово использовал Арно – «надмирный»? Надо будет где-нибудь глянуть. Чувствуется, что слово не совсем верное, но… короче, не от мира сего. Можно и вовсе сказать – запредельный.
   При всяком контакте с этим индивидом Уилли отчего-то грезились церкви с курящимся фимиамом, проповеди с предостережениями о геенне огненной и вечном проклятии. Вспоминалось собственное детство, когда он мальчиком прислуживал при алтаре. Казалось бы, вздор, но тем не менее это так. Тот человек нес с собой намек на ночную мглу. Каким-то образом он напоминал солдат, что встречались Уилли во Вьетнаме. Людей, прошедших через горнило увиденного и содеянного, коренным образом их изменившее. Преобразившего настолько, что даже в обычном разговоре чувствовалось: некая их часть при этом отстранена от происходящего и находится в каком-то совершенно ином месте, где неизбывный мрак и смутно различимые фигуры издают резкие клекочущие звуки в сгущениях теней.
   К тому же этот тип опасен. Не менее смертоносен, чем те двое, что сейчас сидят рядом. Только их смертоносность составляет часть их натуры и они с ней вполне сжились, в то время как этот против своей, наоборот, борется. Когда-то он был копом, но в некий черный день оказались убиты его жена и дочурка, причем убиты с неслыханной жестокостью. Того, кто это сделал, бывший коп в конце концов нашел и не пощадил. Как узнал Уилли, с той поры этот человек спровадил на тот свет еще целую вереницу редкостно гнусных, порочных мужчин и женщин, а Ангел с Луисом ему в этом помогали. При этом пострадали все трое.
   Были боль, ранения, муки. Луис повредил себе левую руку: пуля раздробила кости. Ангел несколько месяцев провел в больнице, где перенес пересадку кожи на спине, – процедура, определенно вытянувшая из него часть жизни. Из-за этого он теперь наверняка умрет раньше положенного срока. Тот третий недавно лишился лицензии частного детектива и все никак не может наладить отношения со своей подругой (и неизвестно, наладит ли вообще). Из-за этого он видит свою нынешнюю малышку дочку не так часто, как, возможно, хотелось бы. Последнее, что знал Уилли про бывшего копа, – что он сейчас работает за стойкой бара в Портленде. Долго он там, скорее всего, не задержится: не тот типаж. Но что можно с уверенностью сказать – он как магнитом притягивает к себе беду. А те, кто приходит к нему за помощью, ведут за собой драконов.
   При общении Уилли называл этого человека Чарли, а Арно – мистером Паркером. Говорят, раньше его многие звали Птахой, но это прозвище, как в свое время сообщил Уилли Ангел, «упорхнуло вместе с молодостью», так что Чарли теперь на него и не реагирует. Уилли же с Арно за глаза величали его Детективом. Это прозвание возникло как-то само собой, без всяких обсуждений и согласований – непреднамеренно и естественно. Уилли так о нем всегда и думал, как о Детективе с большой буквы. Вполне внятно, с призвуком должного уважения. Уважения и, пожалуй, небольшой толики страха.
   На первый, поверхностный взгляд Детектив казался вполне себе безобидным. Этим он отличался от Луиса, который стороннему наблюдателю показался бы устрашающим даже в окружении танцующих фей и эльфов с крылышками. Ростом Детектив был выше среднего, под метр восемьдесят. Волосы темные, почти черные, тронутые проседью на висках. На подбородке и возле правого глаза рубчики шрамов. Сложения среднего, но видно, что мускулистого. Глаза синие с зеленинкой, в зависимости от освещения. Зрачки всегда маленькие и темные. Даже когда Детектив вроде бы расслаблен, как сейчас на вечеринке у Уилли, часть его все равно остается начеку, вне досягаемости, и напряжена настолько, что глаза даже не пропускают внутрь себя свет. Уилли тайком полагал, что от таких глаз люди отводят взоры. Есть такие типажи, которым смотришь в глаза, а самого невольно тянет улыбнуться. Потому как если действительно правда, что глаза – это зеркало души, то на сердце у таких людей и впрямь доброта, и это как-то передается тем, кто встречается с ними взглядом. Детектив же был совсем иным.
   Не то чтобы недобрым, нет. Уилли наслышан о нем достаточно и знает, что этот человек не из тех, кто отвернется от чужой боли или будет натягивать на голову подушку, чтобы не слышать с улицы криков о помощи. Те шрамы на его лице являли собой печать храбрости, и можно с уверенностью сказать, что под одеждой их еще больше. И не только под ней, но и под кожей, и еще глубже, у самой души. Просто дело в том, что доброта и отзывчивость в Чарли сосуществовали с яростью, горем и чувством утраты. Детектив неустанно боролся, чтобы его душу не оскверняли те темные элементы, но ему это удавалось не всегда, и свидетельство борьбы проглядывало в его глазах.
   – Эй, задумчивый! – окликнул сбоку Арно. – Что с тобой такое нынче? Тебе как будто только что из налоговой позвонили.
   Уилли пожал плечами:
   – Да вот, дожил до новой цифры с ноликом на конце. Станешь тут задумчивым.
   – Типа будешь мне теперь по утрам подносить кофе и спрашивать, как ночью спалось?
   Уилли укоризненно ткнул напарника локтем в бок.
   – Окстись, дурила. Задумчивый – это значит начинаешь обо всем размышлять, вспоминать.
   – Да перестань ты. Раньше толку тебе от этого не было никакого, а теперь нечего и начинать: старый уже.
   – Пожалуй, ты прав.
   В руку Уилли была втиснута очередная бутылочка пива – «Бруклинский лагер», он на него с недавних пор подсел. Отрадно сознавать, что в Уильямсберге снова работает независимая пивоварня, которую сам бог велит поддерживать. Ну а поскольку вкус у пива действительно отменный, то и поддержка получается обоснованной, а не авансом в счет будущих заслуг.
   Напоследок Брю еще раз поглядел на тех троих в углу. Ангел, перехватив его взгляд, приветственно поднял бокал. То же самое рядом сделал Луис, и Уилли в знак признательности отсалютовал бутылочкой. Теплая волна благодарности окатила его – такая ощутимая, что щеки зарделись, а на глаза навернулись слезы. Он знал, чем эти люди занимались в прошлом и на что, собственно, способны и сегодня. Но в их мире тоже кое-что сместилось. Может, это влияние их третьего товарища, но по-своему они хорошие парни. Уилли попытался вспомнить сказанное про них однажды кем-то, что-то насчет ангелов.
   Ага, вспомнил: «Они на стороне ангелов, даже если ангелы толком не уверены, хорошо ли это».
   Вспомнилось и то, кто именно это сказал: как раз их третий товарищ, Паркер. Детектив. В эту секунду он обернулся, и Уилли почувствовал на себе его внимание. Детектив улыбнулся, и Уилли тоже ответил ему улыбкой. При этом он не мог отделаться от ощущения, что Детектив в точности прочел его мысли.
   Уилли пробил озноб. Он лгал, говоря Арно, что в рассеянность его ввергает бахнувшая по голове шестерка с ноликом. Частично, может, и да, но основное он недоговаривал. Дело в том, что последние два дня над ним довлело предчувствие, что что-то не так. Хотя, что именно, сказать трудно. Позавчера через улицу Уилли заметил припаркованный у обочины синий «Шевроле Малибу», примерно напротив автомастерской.
   Впереди сидели двое, и Уилли показалось, что они за ним тайком наблюдают, поскольку, когда он стал обращать на них внимание, они уехали. Позже Брю решил, что это навязчивая идея, но сегодня он опять видел тот автомобиль, и опять впереди сидели те двое – сомнения не было. Уилли хотел сообщить об этом Луису, но как-то не решился. Не время, да и не место. Тем более в такой день. Может, оттого и мандраж, что он сегодня почал седьмой десяток. И тем не менее никак не удавалось отделаться от ощущения: что-то слегка прогнулось, дало крен. Так, помнится, было и тогда, когда жена подала на развод и подвисла судьба мастерской: в существовании наметилась трещина, а мир, дорогой и привычный мир, показал свою зыбкость под неким воздействием снаружи – враждебным, опасным.
   А что-либо этому противопоставить Уилли был не в силах.

Глава 4

   Шел второй час ночи. Гости в основном разбрелись, из основного состава оставались лишь Арно, сам Уилли, а также некто Счастливчик Сол. Еще ребенком этот парень повредил себе лицевой нерв, и с той поры его мимика застыла в перманентной кривоватой улыбке. На похоронах от Счастливчика Сола все отсаживались подальше: сами понимаете, стыдоба. Если кто не знает: люди с прозвищами Весельчак, Везунчик, Счастливчик, как правило, отличаются редкостной угрюмостью нрава. Нет такой колокольни или вышки, на которой они не представляли бы себя с «винторезом» – а еще лучше с пулеметом, – из которого поливают стоящих внизу долболобов. Как ни странно, Счастливчик Сол был вполне душевным и общительным парнем, балагуром. Сидеть с ним – одно удовольствие. В данный момент он рассказывал Уилли и Арно очередной анекдот, да такой скабрезно-богохульный, что Уилли был уверен: уже за то, что он его слушает, черти в аду, потирая руки, готовят ему сковородку пожарче.
   Ангел с Луисом в своем углу теперь остались одни. Детектив ушел. По жизни он почти не пил, к тому же завтра спозаранку ему предстояло возвращаться к себе в Мэн. Перед уходом Детектива Уилли распаковал его подарок: подписанную самим Генри Фордом квитанцию на доставку упаковочных ящиков, в рамке и с фотографией этого бога автомобилестроения наверху.
   – Мне тут подумалось, ты бы мог повесить ее у себя в мастерской, – сказал Детектив, в то время как Уилли нежно-влюбленным взглядом глазел на фотоснимок, пальцами водя по подписи под стеклом.
   Он был очень растроган и чувствовал себя слегка виноватым. Недавние мысли о Детективе сейчас казались несколько плебейскими. Даже если они и имели под собой почву, то все равно демоническая составляющая этого человека – лишь малая его часть.
   – Спасибо, – поблагодарил Уилли, с чувством пожимая Детективу руку. – И за это, и вообще что пришли.
   – Я таких мероприятий не пропускаю. Ну что, Уилли, до новых встреч?
   – Обязательно.
   Распрощавшись с Чарли, Уилли возвратился к Арно и Счастливчику Солу.
   – Ух ты, – оценивающе протянул Арно, принимая рамку с артефактом и с прищуром оглядывая ее на вытянутых руках. – Вот это вещь.
   – Да, – отозвался Брю, глядя, как Детектив, напоследок перекинувшись словом с Нейтом, отправляется наружу, в ночь.
   Арно хоть и был под хмельком, но от него не укрылось нетипичное выражение лица босса, и это его несколько напрягало.
   – Да, точно, – видя на себе вопрошающий взгляд напарника, сбивчиво сказал Уилли.
* * *
   Двое в углу сидели близко, но не вплотную. Кисть руки Луиса непринужденно свисала со спинки стула за спиной у Ангела. Нейт отношения этой пары воспринимал вполне благодушно. То же самое Арно и Уилли, и даже Счастливчик Сол (хотя по его лицу об этом судить сложно, при необходимости пришлось бы спрашивать – иначе ничего не узнаешь). Вероятно, не все в «Нейте» были настроены столь же либерально, глядя, как Луис с Ангелом то беззлобно цапаются, то втихаря дают друг дружке тычки. Но если у кого-то и возникал рисковый соблазн задать вопрос об их сексуальной ориентации или взаимной приязни, которая подчас становилась видна невооруженным глазом, то ему хватало ума подавить свое безрассудство и избежать подобной выходки – отчасти из опасения впасть в немилость к Нейту, а отчасти из-за того, что некоторые аспекты собственной жизни требовали от такого ревнителя нравственности держаться по возможности в тени. И он сидел и не высовывался. Не то что эти двое – безупречно, с иголочки одетый темнокожий, от одного вида которого бросило бы в пот айсберг холодным днем, и мелковатый растрепа: заметив такого на улице, невольно задашься мыслью, не ссадили ли его со своей машины мусорщики. Стороннее внимание было им, похоже, абсолютно безразлично.
   Сейчас напарники перешли на бренди, для чего Нейт выставил свои лучшие коньячные бокалы с сужающимся горлышком – такие объемные, что в них запросто можно держать золотых рыбок. Негромко играла фоновая музыка: Синатра и Каунт Бейси 1962 года. Голос Фрэнка задушевно вещал о том, что любовь, оказывается, нежная ловушка. Нейт у себя за стойкой натирал фужеры, безмятежно подмурлыкивая песне. Обычно к этой поре он уже закруглялся, но сейчас не выказывал никакой торопливости. По всей видимости, это одна из тех ночей, когда часы словно останавливаются, а те, кто находится в этом волшебном царстве, уютно изолируются от бед и забот внешнего мира. Уютно чувствовал себя и Нейт, давая всем на какое-то время здесь задержаться, – своего рода подарок гостям от хозяина заведения.
   – Для Уилли вечерок, похоже, удался, – высказал предположение Луис.
   Уилли сейчас сидел, легонько покачиваясь на стуле с остекленелым видом человека, только что огретого по макушке сковородой.
   – Ну да, – согласился Ангел. – Кое-кто из женщин, похоже, одарил его собой не на шутку. Видишь, как притягивает стильность: он же нынче приоделся.
   – Нам всем не мешает брать с него пример.
   – Это точно. А еще мне кажется, Уилли сегодня немного не в себе. Ты не находишь?
   – Ну так повод-то какой. Настраивает человека на философский лад. Заставляет размышлять о своей бренности.
   – Мысль какая жизнерадостная. Наверное, не мешало бы открыть линию праздничных открыток: «Поздравляем с днем бренности». Или еще лучше – «будущей летальности».
   – Ты тоже сегодня живизной не отличался.
   – Ты же сам ворчишь, когда меня несет.
   – Только когда ты лопочешь не в тему.
   – Темы есть всегда.
   – В этом суть твоей проблемы: в балансе. Может, Уилли на тебя как-то повлиял в сторону фильтрации базара. – Пальцы Луиса легонько щекотнули Ангелу шею. – Ты скажешь мне, что случилось?
   Вблизи никого не было, но Ангел, прежде чем заговорить, все равно огляделся, как бы невзначай. Осмотрительность не мешает никому и никогда.
   – Да вот слышал кое-что. Помнишь Уильяма Уилсона, больше известного как Детка Билли?
   – Знаю про такого, – кивнул Луис.
   – Можешь говорить в прошедшем времени.
   – Что с ним стряслось? – спросил Луис после некоторой паузы.
   – Почил в мужском туалете Свитуотера, штат Техас.
   – От естественных причин?
   – Ну да. Сердечная недостаточность. От удара ножом прямо в пламенный мотор.
   – Хм. Как-то не вяжется. Он ведь был хорош. Зверина, двинутый, но в своем деле мастер. Такого на нож так просто не возьмешь: не допустит.
   – Я слышал, он начал переступать через черту, к простой работе добавлять художества.
   – Я тоже о том наслышан. – У Детки Билли все извечно обстояло с каким-то подвохом. Луис разглядел это с самого начала, а потому, как только стала появляться возможность выбирать, решил обходиться без него. – У него всегда была склонность причинять боль.
   – Кто-то, видимо, решил, что он чересчур увлекся.
   – А может, вышло вот как: бар, пьянка, кто-то в запале хватается за нож, ему на помощь приходят дружки, – пошел раскручивать версию Луис, хотя сам себе не верил ни на миг.
   Так, мысли вслух, за счет выхода в эфир отшелушивающие другие варианты, – эдакие канарейки в шахте Луисова ума.
   – Может быть, только в баре на тот момент почти никого уже не было – это первое. А второе, что речь идет не о ком-то, а о Детке Билли. Кто бы его ни тяпнул, он должен быть не просто хорошим, а просто-таки филигранным мастером.
   – Билли-то уже старел.
   – Между прочим, он был младше тебя.
   – Ненамного. Для меня не секрет, что я тоже старею.
   – Для меня тоже.
   – Что ты стареешь?
   – Нет, ты.
   На секунду глаза Луиса мстительно сузились.
   – Я тебе ни разу не говорил, насколько ты мне кажешься забавным? – спросил он.
   – Сегодня еще нет.
   – Верно. Потому что ты мне таким не кажешься. Во всяком случае, теперь ты знаешь, почему. Лезвие вошло спереди или сзади?
   – Спереди.
   – При нем нашли какие-нибудь метки, бумаги?
   – Если б да, то кто-нибудь бы услышал.
   – Может, и услышал. А ты откуда про все это узнал?
   – Из Интернета. Потом еще сделал пару звонков.
   Луис задумчиво повращал в руке бокал, вдыхая аромат согретого теплом ладони бренди. Его разбирала глухая досада. Как же так, почему никто не сообщил ему насчет Детки Билли раньше, хотя бы из вежливости? Видно, мир меняется. Возможно, это происшествие сочли просто недостойным его внимания – немудрено, при его прошлом послужном списке.
   – А ты всегда ведешь учет людей, с которыми я в свое время работал? – спросил Луис.
   – Так, от случая к случаю. Да и осталось их не так-то много.
   – Теперь, с уходом Детки Билли, точно немного.
   – Да ну, неправда.
   – Ну да, нет, – подумав, согласился Луис. – То есть да.
   – Что позволяет мне продолжить, – сказал Ангел.
   – Продолжай.
   – Копы допросили всех, кто был в баре на момент обнаружения трупа. Из сидельцев до срока ушел только один: толстячок в дешевом прикиде. Сидел у стойки и посасывал какую-то хрень из-под крантика. По виду из тех, кто штанов не меняет месяцами.
   Луис, прихлебнув бренди, подержал его во рту и лишь затем жаркой струйкой пустил в пищевод.
   – Еще что-нибудь?
   – Бармен сказал, что вроде как заприметил у того типа над воротником рубцы будто бы от ожогов. И еще на правом запястье.
   – Да мало ли народу обжигается, – отмахнулся Луис с равнодушием, но, что примечательно, явно деланым.
   За успокоительно брошенными словами крылось чувство недюжинной глубины.
   – Казалось бы, – сказал Ангел. – Только не каждому из них по плечу тяпнуть ножичком такого, как Детка Билли. Ты думаешь, это он?
   – Лезвие, – медленно произнес Луис. – Его нашли в теле?
   – Нет. Как видно, прихватил с собой.
   – Не захотел оставлять хороший ножик. Он был стрелок, но всегда предпочитал кончать их вблизи.
   – Если это он.
   – Если это он, – эхом отозвался Луис.
   – Если да, то давненько он не давал о себе знать.
   Правая ступня Луиса выстукивала по полу медленный ровный ритм.
   – Ему пришлось несладко. Понадобилось время, чтобы оправиться, выздороветь. Видимо, он снова сменил внешность, как и раньше. Для простой рутинной работы он бы из укрывища не вылез. Должно быть, кто-то возымел на Детку Билли огроменный зуб.
   – То есть дело тут не только в деньгах?
   – Если это он, то нет.
   – Если он возвратился, то Детка Билли может быть только началом. Ты, да и не только ты, хотел бы сжечь его заживо.
   – Это так. Он по-прежнему будет терзать этот мир каждую минуту, и при этом не станет тем, кем был.
   – Ему хватило сноровки управиться с Деткой Билли.
   – Если это он, – как мантру произнес Луис. В сущности, это мантра и была. Так или иначе, следовало ожидать, что Блисс когда-нибудь да вернется. И если тот тип действительно он, в каком-то смысле это даже облегчение. Больше незачем изводить себя ожиданием. – А судя по почерку, так оно и есть. Даже если форма слегка утрачена, мало кто может с ним потягаться. Детка Билли точно не смог.
   – Невелика потеря.
   – Это так.
   – Но оттого, что вернулся Блисс, миру тоже легче не станет.
   – Никоим образом.
   – Я-то грешным делом надеялся, что его нет в живых.
   Многое из всей этой истории произошло еще до знакомства Ангела с Луисом. Правда, с Деткой Билли они однажды пересеклись, уже будучи вдвоем. Встреча произошла в Калифорнии – случайно, на станции техобслуживания, где Луис с Деткой Билли нарезали друг возле друга настороженные круги, словно волки, готовые к схватке. Ангел к той поре Детку Билли как человека уже не воспринимал, хотя, возможно, все это с подачи Луиса. О Блиссе он тоже знал лишь по рассказам о том, что тот сделал Луису и что получил от него в ответ. Луис поведал об этом потому, что понимал: дело еще не закончено.
   – Он не умрет, если только кто-то не заставит его это сделать, – сказал тогда Луис. – И о деньгах здесь речь не идет. Ни о деньгах, ни о процентах.
   – Если только не знать, что в списке у него твое имя.
   – Я не думаю, что он шлет извещения.
   – По всей видимости, нет.
   Ангел залпом намахнул половину своего бренди и закашлялся.
   – Глотками надо, – пожурил его Луис. – Это ж тебе не микстура.
   – По мне, так лучше бы пивка.
   – Не знаешь ты толка в светской жизни.
   – Знаю. Но только в теории.
   – Вот я и вижу, – досадливо покачал головой Луис.
* * *
   Квартира, где жили Ангел с Луисом, вряд ли совпала бы с умозрительными представлениями тех, кто был знаком с ними поверхностно и видел лишь их полное несходство в одежде, манерах поведения и в отношении, казалось бы, к жизни в целом. Квартира занимала два верхних этажа в трехэтажке на дальних подступах к Верхнему Вестсайду, где зазор между богатством и бедностью значительно сужается.
   Прежде всего при входе в квартиру в глаза бросалась безукоризненная чистота. Спальня у Ангела с Луисом была общая, но при этом у каждого имелось по комнате, где можно уединиться и посвятить себя личным, сугубо своим увлечениям и интересам. Комната Ангела, например, содержала все безошибочные признаки того, кто не на шутку увлечен вскрытием замков и отключением систем сигнализации. На это указывали всевозможные справочники, инструкции и подборки инструментов. Здесь же стоял верстак – точнее, вполне укомплектованное рабочее место, уставленное всякой электрической и механической всячиной и содержащееся в порядке, каким мог бы гордиться любой квалифицированный мастеровой.
   Комната Луиса отличалась строгостью и аскетизмом: рабочий стол с ноутбуком и кресло. Вдоль стен тянулись полки с музыкой и книгами. Музыка, на удивление, тяготела к кантри. Целая секция была отведена черным артистам. Из модерновых тут были представлены Дуайт Квик, Вики Ванн, Карл Рэй и «Ковбой Трой Колмен», из более ранних – Дефорд Бейли и Стони Эдвардс вкупе с неполным Чарли Прайдом, «Modern Sounds» Рэя Чарльза (это уже скорее кантри-вестерн), кое-что из Бобби Вумэка. А еще здесь присутствовал бокс-сет «From Where I Stand» с экспериментами черных музыкантов в области кантри.
   Луис откровенно недоумевал, почему многие из его соплеменников так и не смогли настроиться в резонанс с этой музыкой, войти с ней в контакт. Ведь она как ничто другое повествует о сельской нищете, о любви и отчаянии, преданности и неверности – переживания, знакомые всем: и черным, и белым. У темнокожих бедняков куда больше сходства с белой беднотой, чем с богатыми черными, а потому эта музыка служит нагляднейшим и на редкость созвучным средством выражения для тех, кто обездолен, кто страдает и терпит печали и невзгоды. Обо всем этом музыка кантри рассказывает безотносительно цвета кожи. Тем не менее в подобных воззрениях Луис обреченно причислял себя к меньшинству. И хотя ему почти удалось убедить своего партнера в достоинствах некоторых вещей, за которые тот прежде над ним подсмеивался (сюда входили регулярные стрижки в салонах, а также магазины нормальной, а не уцененной одежды), черная кантри-музыка, увы, оставалась у Ангела одним из многих упорно не выводящихся «белых пятен».
   Что до самой квартиры, то она состояла из модерновой, редко когда используемой кухни, выходящей в гостиную, совмещенную со столовой. Все это на нижнем этаже, где располагалась и мастерская Ангела. На верхнем находились роскошная ванная, которую Луис держал исключительно для себя, своему партнеру оставив душевую по соседству; кабинет Луиса; скромных размеров гостевая комната со встроенной душевой (ни та, ни другая никогда не использовались), а также основная спальня со встроенными во всю стену шкафами (здесь по общему согласию и общими усилиями царил безукоризненный порядок, нарушаемый разве какой-нибудь случайной книжкой или журналом, а так – вид, как в каталоге дизайна интерьеров).
   Да, и еще: за зеркалом в гостевой душевой скрывался оружейный сейф. Когда Ангел с Луисом проводили время в квартире, сейф был открыт. На ночь в спальне оба держали под рукой стволы. Когда квартира пустовала, оружейный сейф запирался, а зеркало скрупулезно возвращалось на первоначальное место с помощью запорного механизма, приводимого в действие маленьким, с мизинчик, перекидным выключателем за зеркалом. Уборку и текущее содержание квартиры Луис с Ангелом осуществляли сами – никаких людей с улицы, а также друзей и знакомых (да их, собственно, и было-то раз-два и обчелся).
   Жили напарники, можно сказать, в условиях конспирации. Для связи использовали лимитные проплаченные мобильники, регулярно их меняя. Причем сами платежей не делали: одноразовые сотики в магазинах, разбросанных по четырем штатам, покупали бездомные, а затем трубки собирал и передавал посредник. Но и при этом сотовые использовались только в крайней необходимости. Звонки в основном делались из уличных таксофонов.
   Интернета в квартире не было. Неподалеку, в съемном офисе одной из многочисленных подставных фирм Луиса, стоял стационарный компьютер, который напарники иной раз использовали для, так сказать, деликатных поисков. А зачастую для таких нужд годилось и случайное интернет-кафе. Общения по электронной почте Ангел с Луисом избегали, а когда требовалось, использовали Hushmail[5], через который отсылали зашифрованные сообщения или же встраивали шифры во внешне вполне безобидные писульки.
   Расплачивались по возможности налом. В бонусных программах не участвовали. В метро пользовались проездными карточками. Их по истечении выбрасывали и брали новые, вместо того чтобы довносить на старые и таким образом экономить. Коммунальные счета оплачивали через юридическую контору. Освоили наиболее оптимальные пешие и автомобильные маршруты, где было минимум камер наблюдения, а для подсветки собственных машинных номеров использовали инфракрасные лампочки, ослепляющие видеокамеры, работающие примерно в таком же инфракрасном диапазоне.
   Наряду с этим у них дома имелась и другая – более своеобразная, но не менее надежная – защита. Цокольный и первый этажи строения занимало съемное жилище одной пожилой дамы, миссис Эвелин Бондарчук. Миссис Бондарчук держала у себя пару звонкоголосых шпицев, а попутно приторговывала английским ситцем и костяным фарфором. Когда-то на свете обретался еще и мистер Бондарчук, но его много лет назад отнял у тогда еще юной супруги эпизод трагического непонимания, возникшего между господином Бондарчуком и проносящимся мимо поездом. Мистер Бондарчук был тогда пьян и спутал железнодорожные рейсы с общественной уборной, со всеми вытекающими последствиями.
   С той поры миссис Бондарчук замуж так и не вышла. Отчасти потому, что никто не мог ей заменить горячо любимого, хотя и беспутного, супруга. А если и мог бы, то паче чаяния грозил оказаться таким же, а то и еще более непутевым, чем его предшественник. А зачем, согласитесь, такое отягчение в жизни. И вот с той давней поры уголок гостиной в гнездышке Эвелин превратился в ностальгический, хотя и слегка запыленный алтарь памяти почившего мужа, а нерастраченную любовь миссис Бондарчук теперь щедро изливала на поколения своих шпицев – животных, которых беспутными вряд ли назовешь.
   Жилье миссис Бондарчук было с ограниченной квартплатой. Ежемесячно она перечисляла смехотворную сумму некоей «Лерой Франк пропертиз» – конторе с невнятным адресом где-то на Нижнем Манхэттене. Фирма «Лерой Франк» купила трехэтажку в начале восьмидесятых, и некоторое время миссис Бондарчук опасалась, как бы эта перепродажа не сказалась на плате за жилье. Но потом к ней пришло письмо с заверением, что все остается как есть, так что женщина могла теперь вздохнуть спокойно и жить-поживать в окружении шпицев в квартире, где обитала уже без малого тридцать лет. Более того, ей даже разрешили распространить свою сферу влияния на цокольный этаж, пустующий с той поры, как несколько лет назад ушел в мир иной его прежний владелец.
   Миссис Бондарчук знала, что в городе такое было бы немыслимо, и позаботилась о том, чтобы в отношении нее подобная немыслимость сохранялась. О свалившейся на нее удаче женщина помалкивала. Сказала только своей доброй подруге миссис Ноти, и то лишь после того, как та торжественно поклялась, что будет как могила. Женщиной миссис Бондарчук была умной. Она понимала, что с ее трехэтажкой происходит что-то необычное, но, поскольку это не мешало ей жить, а скорее наоборот, она вела себя благоразумно и позволяла всему идти своим чередом.
   Единственное существенное изменение произошло, когда супружеская чета наверху – оба бухгалтеры – с выходом на пенсию переехала жить в Вермонт, а на их месте обосновались двое. Сдержанный, импозантно одетый темнокожий мужчина и личность более мелкого размера и, судя по растрепанности, масштаба, да еще такого вида, что, того и гляди, влезет к тебе в окошко за драгоценностями (как оно бы, собственно, и обернулось, не приведи Ангела судьба встретить здесь своего партнера). Но новые жильцы оказались очень даже приличные, вежливые. Хотя, похоже, с гомосексуальными наклонностями – мысль, от которой миссис Бондарчук некоторое время не могла прийти в себя (по меркам этого фривольного города она жила целомудренной затворницей).
   При любых неполадках, если таковые возникали в квартире, миссис Бондарчук звонила восхитительно учтивой молодой женщине по имени Эми, бравшей трубку от имени «Лерой Франк пропертиз». Вообще-то Эми брала трубку от имени многих фирм, из которых ни одна не испытывала ни нужды, ни желания физически обретаться в городской черте. «Лерой Франк пропертиз» владела в Нью-Йорке целым рядом объектов недвижимости. Из них жилым было лишь одно помещение – та самая трехэтажка в Верхнем Вестсайде. Что касается Эми, то у нее имелось четкое указание на все просьбы и обращения миссис Бондарчук реагировать незамедлительно, решая проблемы максимум к вечеру того же дня. Для этого за хорошую плату на объект отбывал соответствующего уровня сантехник, электрик или плотник, в зависимости от того, в ком из них возникала надобность. В столе у Эми лежала папка со списком лиц, утвержденных на обслуживание нужд «Лерой Франк» применительно к данному строению.
   Своих верхних соседей миссис Бондарчук знала по именам и называла их соответственно «мистер Луис» и «мистер Ангел», но, конечно же, никогда не увязывала темнокожего Луиса с «Лерой Франк пропертиз», даром что название «Лерой Франк» не так уж далеко отстоит от «Le Roi Francais» – «французский король». Королей, как известно, правило множество, но самым ходовым именем среди них было, безусловно, Луи, то есть Луис. Нет, таких аналогий миссис Бондарчук не проводила, потому как не считала нужным совать нос куда не просят. Денег ей вполне хватало на то, чтобы жить вполне себе комфортно. Соседи соблюдали тишину, и жизнь уютно протекала под тявканье ее счастливых шпицев и успокоительное звучание оркестра Мантовани, у которого, как выяснилось, под каждый перепад настроения имеется своя пластинка.
   Ну а поскольку свое благополучие миссис Бондарчук ценила достаточно высоко, то бдительно оберегала каждую его грань. Поэтому когда по вызову являлся, скажем, электрик или сантехник, то свою работу они делали под недремлющим оком миссис Бондарчук и ее мелкотравчатой собачьей стражи. Почтальон дальше порога не пропускался. То же самое – залетные коммивояжеры, детишки на Хэллоуин, ребята постарше и все без исключения взрослые, кроме разве что ее старой подруги миссис Ноти – тоже вдовицы. Пожилые дамы с угрюмой деловитостью, под дешевенький херес, неизменно раскидывали по четвергам партию в триктрак.
   На правах собственника объекта фирма «Лерой Франк пропертиз» установила в доме дорогостоящую и сложную систему сигнализации. Принцип ее работы миссис Бондарчук уяснила до тонкостей. Сама о том не догадываясь, в охране мира и безопасности своих верхних соседей она была элементом не менее существенным, чем те стволы, которые они таскали с собой по долгу службы. В каком-то смысле миссис Бондарчук была для них как Цербер у врат Аида.
   Сейчас Эвелин, лежа в постели, слушала «Шведскую рапсодию» на маленьком CD-плеере, подаренном мистером Ангелом и мистером Луисом на минувшее Рождество (миссис Бондарчук предпочитала поздно укладываться и поздно вставать: жаворонком ее никак не назовешь). Слышно было, как по коридору наверх прошли ее соседи. Тихо запищала «сигналка», которую они погасили кодом. Затем еще один, последний «пик», и дверь сверху закрылась. Сейчас там переустановят систему.
   – Спокойной ночи, миссис Бондарчук, – из коридора напоследок подал голос Ангел.
   Вместо ответа Эвелин лишь улыбнулась, останавливая музыку, и погасила свет. Всё, соседи дома. От этого ей всегда спалось лучше. Неизвестно почему, но миссис Бондарчук чувствовала себя при них в полной безопасности.
* * *
   Той ночью Луис лежал без сна, слыша рядом дыхание спящего Ангела. Он размышлял о своем прошлом, о скрытой природе мира. Думал о жизнях, отнятых и утраченных, о маме, о женщинах, что его растили. Думал о Блиссе. Шел за нитями в узоре своей жизни, приостанавливаясь там, где они сплетались, соединялись одна с другой.
   А затем закрыл глаза и стал дожидаться прихода Горящего Человека.
   Тот городок был небольшой, закатный – термин, кое-что да значивший и для мальчика, и для таких, как он. Теперь того знака на въезде в город, скорее всего, нет – можно сказать, относительный прогресс, – но для многих он как будто все еще стоит на месте. Ведь почти все, кому на тот момент было от семи и выше, четко помнят, где находился знак: как раз перед воротами фермы Верджила Джеликотта. Старик Верджил должен был заботиться о том, чтобы знак не пятнала грязь – или, как однажды произошло во время смуты после убийства Эррола Рича, расчетливо нанесенная черная краска, в корне поменявшая смысл слов на знаке. Вместо надписи «Негр, следи, чтобы к закату тебя в этом городе не было» стало «Белый! Чтобы к закату тебя в этом городе не было!». Старика Верджила этот акт вандализма очень встревожил. И не только его, но и других, не обязательно белых. С Эрролом Ричем, понятно, поступили неправильно, но лишний раз бесить копов и городской совет тем, чтобы похабить их любимый знак, – откровенная глупость. Тем не менее, когда с расспросами о том, кто мог это сделать, нагрянула полиция, ее встретило молчание. За глупость не сажают, во всяком случае пока, но у закона против цветных есть куча уловок и зацепок, чтобы расправиться и в обход него.
   Оригинальным в плане расовой дискриминации городок назвать нельзя – так, один из тысяч во всех Соединенных Штатах. Что тут говорить, когда по решению административного центра закатными становились целые округа. В какой-то период закатными считалась половина всех населенных пунктов в Орегоне, Огайо, Индиане, предгорьях Камберлендов и Озарка. Спаси бог черного, оказавшегося с наступлением темноты, скажем, в иллинойском Джонсборо, или в соседней с ним Анне (название расшифровывалось как «А Нигерам Нет Алиби», что было известно и черным, и белым; здесь на 127‑м шоссе закатные знаки продержатся вплоть до середины семидесятых), или в Эпплтоне, штат Висконсин, равно как и в пригородах Левиттона на Лонг-Айленде, в мичиганской Ливонии или Кедровых Ключах Флориды. И кстати, то же самое относится к вам – жиды, китаёзы, мексы и всякие там индеи. Торопись, сынок, время дорого. Припозднишься, и бац…
   Родной городок мальчика отличался особой симпатичностью. Опрятный, ухоженный, без чрезмерной ругани и перебранок, во всяком случае на людях. Главную улицу хоть на открытку помещай: везде цветы в горшках, и всегда по сезону. Хотя городишко был совсем маленький – такой, что и городом, по сути, назвать сложно, но в тех краях слово «деревня» было не в чести: зазорно. Место, в котором ты живешь, должно зваться или городом, или вообще никак. Город подразумевает что-то обстоятельное. Город означает соседей, законы, порядок на улицах. Город – это тротуары, парикмахерские, церковь по воскресеньям. Называть то или иное место городом значит признавать определенный уровень жизни и ее уклад. Разумеется, временами кое-кто здесь может сходить с рельсов, но при этом важно: все знают, где эти рельсы находятся. А всякий с них сход – вещь сугубо временная. Поезд продолжает движение, и все добрые граждане уверены, что они на борту на протяжении всего путешествия. Пусть даже в дороге случаются какие-то непредвиденные остановки – это допустимо.
   Но на самом деле для мальчика он городом не был. Вот не был, и все. Да, действительно, здесь налицо выступали все признаки города, какое бы малое место он ни занимал. Здесь наличествовали магазины, киношка и пара церквей. Для католиков, кстати, ни одной: хотите молиться своей заблудшей версии бога – езжайте за восемь миль к востоку в Мейлерсвилль или за двенадцать к югу в Лудлоу. Были здесь и дома, все как один с ухоженными газончиками, белыми оградами из штакетника и спринклерами, беззлобно шипящими жаркими летними днями. В них жили адвокаты и доктора, флористы и предприниматели. Если глядеть под нужным углом, то здесь имелось все для обеспечения жизни тех, кто решил назвать это место своим домом.
   Проблема в глазах мальчика состояла в том, что все эти люди были белые. Городок построили для белых людей, ими же он управлялся. Белые стояли за прилавками магазинов, по обе их стороны – за очень небольшим исключением. Белыми были адвокаты и белыми были флористы. Белыми были копы. Черные в городке тоже встречались, но они постоянно пребывали в движении: что-то несли, доставляли, развозили, поднимали, перетаскивали. Спокойно стоять позволялось лишь белым людям. Черные делали то, что должны, а затем в одночасье исчезали. С сумраком на улицах оставались лишь белые.
   Что примечательно: не сказать, чтобы кто-то проявлял по отношению к цветным жестокость, или коварство, или хотя бы несдержанность в манерах. Просто у обеих сторон было понимание, что так заведено. У черных были свои магазины, свои забегаловки, свои места отправления культа, свой, если на то пошло, жизненный уклад. В каком-то смысле у них существовал как бы свой отдельный город, только без забот проектировщиков и переписи населения. В общем и целом белые не обращали на них внимания: главное, чтобы никто ничего не выкинул. Черные жили в лесах и на болотах. Кое у кого из них, кстати, были вполне приличные дома. На это тоже смотрели как будто сквозь пальцы: мало ли кто чего себе понастроил. Черт возьми, не такой уж редкостью было, когда кто-нибудь из белых обращался к этим черным за какой-нибудь услугой. Особым спросом, надо сказать, пользовалась поставка экзотической плоти для изощренных белых джентльменов, чьи вкусы склонялись в этом направлении и жаждали «изюминки». Так что получается, не было такого, чтобы две расы совсем никогда не смешивались. Если уж на то пошло, смешение – это одно, а случка – совсем другое. Межрасовые парочки вступали меж собой в сношения гораздо чаще, чем многим хотелось бы думать, и за подобные встречи платились хорошие деньги.
   Но никто с обеих сторон не забывал, что закон диктуют белые. Правосудие, может, и слепо, но закон – никогда. Справедливость бывает пристрастна, закон – бесстрастен. Он реален. У него есть униформа, есть ассортимент оружия. Он пахнет потом и табаком. Он разъезжает на большом автомобиле со звездой на двери. Правосудие было для белых. Закон – для черных.
   Все это мальчик понимал инстинктивно. Никто не утруждался ему это объяснять. Мама, еще до своей смерти, не усадила его перед собой и не обсказала все тонкости и отличия закона от правосудия по отношению к сообществу черных. Да и сообщества черных как такового не существовало. А были просто черные. Блэки. Сообщество подразумевает организованность, и у многих организованность ассоциировалась с угрозой. Организованы профсоюзы. Организованы коммунисты. Черные нет, во всяком случае здесь. Где-то, может, и да. Кто-то поговаривал, что прилив набирает силу, однако не в этом городке. Здесь все обитало по старинке и чувствовало себя при этом вполне сносно.
   Вот почему мальчик вызывал такую обеспокоенность у полицейского, наблюдавшего за ним через полупрозрачное зеркало на стене. Зеркало стало одной из немногочисленных уступок веяниям современности в небольшом полицейском участке городка. Воздух здесь не охлаждался, хотя кондиционер был установлен. Проблема в том, что при включении прибор разом вышибал в участке все пробки – ни к черту не годилась проводка (во всяком случае так объяснил местный электрик). Для того чтобы кондиционер фурычил нормально, следовало освежевать, а затем заменить проводку во всем здании, а это для такой старой хибары штука затратная. Отцы города на подобные расходы шли неохотно, особенно с учетом того, что единственной целью этого начинания будет обеспечение прохлады для шерифа Вустера в жаркие летние месяцы. Сказать по правде, многие считали, что этому борову не мешает иной раз немного попотеть. Обойдется без кондиционера. Чем худее, тем злее, а это в его работе полезно.
   Комнатка, откуда шериф наблюдал за мальчиком, охлаждалась лишь настольным вентилятором, у которого в замкнутом пространстве силы – как у комариного писка. Мундир шерифа лепился к телу так, что через светло-коричневый хлопок отчетливо проглядывал пуп, а по толстому лицу ручейками стекал едкий пот, норовя залить глаза, если вовремя не промокнуть лоб носовым платком.
   Тем не менее шериф сидел не шевелясь и с пытливым любопытством смотрел на парнишку, выжидая, когда тот сломается. Возможно, Вустер и был толстозадым увальнем, а его взгляды на коллег мужского и женского пола, безусловно, сдабривались цинизмом, граничащим с мизантропией, но дураком его не назвать. Паренек представлял для шерифа интерес. Он умудрился убить сожителя своей матери, некоего Дебера, не прикоснувшись к нему даже пальцем (в этом шериф уверен), а ведь Дебер был отнюдь не олух. Он сам в свое время отсидел за убийство, совершенное чуть ли не в тринадцать лет, а затем были еще и еще, хотя подловить Дебера никто не сумел. Одной из смертей, в которых подозревался Дебер, стало убийство хорошенькой темнокожей из города.
   Сейчас сын той молоденькой красотки сидел по ту сторону зеркала, и его допрашивали двое детективов из полиции штата. Успехов детективы добились не больше, чем собственные люди шерифа, а они церемонились с парнишкой куда меньше, чем эти двое. Разноцветные синяки и опухший правый глаз паренька были тому наглядным свидетельством. Кларк, один из подручных, сообщил шерифу, что когда гаденыша сволокли в санузел отмыться, он помочился кровью. Тогда Вустер сказал, чтобы они с ним полегче. Шерифу требуется признание, а не труп.
   Детективам из штата понадобился целый день, чтобы организовать себе вояж на север. За эти сутки люди шерифа уработали парнишку по полной. Начали с избиений, а затем продолжили угрозами насчет семьи, обеспечившей пареньку алиби. Копы заставили его выпить содовой с сильным слабительным, после чего привязали к стулу и ушли. Шериф наблюдал, как мальчуган корчится в отчаянном усилии не опростаться: губы дрожали от напряжения, ноздри трепетали, руки сжались в кулаки. Когда стало понятно, что надолго его уже не хватит, шериф послал Кларка с предложением: сознавайся в убийстве Дебера, а мы тащим тебя прямиком в сортир. В противном случае пусть природа берет свое, а ты будешь сидеть в том, что из тебя вылетит. Паренек лишь молча мотнул головой.
   Подобная стойкость вызывала восторг, не грози она обернуться неприятностью в первую очередь для самого шерифа. И он распорядился, чтобы Кларк сопроводил подозреваемого в сортир, покуда того не рвануло: оттирай потом единственную во всем участке допросную от его поноса. Кларк неохотно согласился. А после опорожнения отвел паренька во двор, уронил наземь и принялся окатывать водой из шланга, спустив ему до щиколоток штаны. Остальные копы скалились и ржали, глядя, как струя под напором больно стегает черного по гениталиям.
   Не сработали и угрозы насчет семьи. Паренек происходил из дома, полного женщин. Вустер их знал: люди хорошие. Расистом Вустер не был. Есть хорошие черные и плохие черные, точно так же, как есть белые хорошие и плохие. Неправдой будет сказать, что шериф Вустер обращался со всеми одинаково. Если б он это делал или хотя бы имел такую наклонность, он бы не продержался на своем месте и недели, не говоря уже о десяти годах. Шериф примерно на равных обходился с черными и бедными белыми. Богатые белые требовали к себе отношения более осмотрительного. О богатых черных Вустеру беспокоиться не приходилось: он таких просто не знал.
   Шериф исповедовал превентивный контроль. У него люди оказывались в камере только тогда, когда совершали что-то действительно серьезное или если все попытки направить ослушников на путь истинный терпели неудачу. Своих подопечных он знал. Не забывал и о том, чтобы они его тоже знали. Первые девять лет его шерифства семья паренька Вустеру не докучала, пока не появился Дебер и не втерся в это семейство, каким-то образом расположив к себе сердце матери мальчика – если, понятно, речь действительно могла идти о сердечности. В Дебере, откровенно говоря, не было ничего такого, что могло бы побудить кого-то воспылать к нему не то что страстью, а и вообще мало-мальской привязанностью. Шериф подозревал, что в вызревании той связи играли роль в основном угрозы и страх, а не истовость чувства с той или иной стороны.
   А затем мать погибла насильственной смертью: ее тело со следами жестоких побоев нашли в проулке за винным магазином. Поступали сообщения, что где-то за час до обнаружения тела в магазине видели самого Дебера. Кто-то даже слышал перебранку мужчины и женщины примерно в то же время. Однако Дебер оказался точь-в-точь как этот паренек, что сидел сейчас в допросной: как ни дави, ни в какую. В общем, он не сломался, а убийство матери мальчика так и осталось нераскрытым. И Дебер возвратился в дом, полный женщин, где, по слухам, охомутал теперь уже тетю мальчика. Женщины его боялись, и имели на то веские причины, однако и Деберу не мешало испытывать перед ними страх. Они были сильны и умны, так что вероятность того, что они долго будут терпеть в своем доме присутствие Дебера, стремилась к нулю.
   И вот вскоре после того нового поворота событий кто-то выкрал металлический свисток, которым Дебер скликал свои бригады рабочих, разделил его надвое и заменил горошину комочком самодельной взрывчатки. Когда Дебер дунул в свисток, заряд почти напрочь снес ему лицо. Пару дней он еще промучился в слепоте и тяжком страдании, несмотря на уколы обезболивающего, а затем изошел. Шериф Вустер был досконально уверен, что там, где теперь находится Дебер, его мучения продолжаются и будут длиться вечно. Утратой для мира Дебер определенно не являлся, но это не меняло факта, что совершено убийство, а человека, который за это в ответе, необходимо найти.
   Нехорошо, когда вокруг разгуливает народец, запросто мастерящий из подручных средств мины-ловушки – неважно даже, на белых они ставятся или на черных. Стволы и перья – это одно: обычные (можно сказать, банальные) средства расправы, которые банальности и используют. Не вызывает никаких душевных шевелений, кроме разве что легкого поеживания от самого акта насилия. Конечно, бывает иногда, что кто-то кого-то да вспорет – то пути-дороги не сошлись, то день выдался дурной – или засандалит в голову пулю, не поделив со своим ближним женщину или полосу на магистрали. В качестве шерифа Вустер знал, как держать себя с таким контингентом мужчин и женщин. В них нет ничего ни странного, ни столь уж удивительного. И совсем иное дело, когда некто сподобливается убить человека его же собственным свистком, таким образом демонстрируя совершенно новый, иной способ мышления в плане лишения людей жизни. Способ такой, который шериф Вустер не спешил ни принимать, ни тем более приветствовать.
   В день, когда издох Дебер, Вустер обзавелся ордером на арест паренька. Копы из полиции штата, услышав об этом, ржали в трубку. «У Дебера, – сказали они, – было столько врагов, что один только список подозреваемых будет толщиной с телефонную книгу». Злыдень погиб от миниатюрного взрывного устройства, хитроумно сконструированного так, что от него мог пострадать единственно тот, против кого оно создано. И без шансов выжить. Такая изощренность как-то не вязалась с образом пятнадцатилетнего негритоса из тех, что ютятся в хибарах у болота.
   Вустер указал, что этот самый «негритос» – старшеклассник школы, которая благодаря спонсорству одного южного траст-фонда располагает неплохой лабораторией, где убийца мог легко разжиться кристаллами йода и аммиачной селитры (изучение остатков свистка выявило именно эти элементы во взрывчатке, отправившей Дебера на тот свет). Вустер конкретизировал, что именно из данных ингредиентов сметливый парнишка – заметьте, подросток, а не матерый убийца со стажем – мог создать взрывчатку, хотя в рапорте значилось, что она лишь чудом не сработала задолго до того, как Дебер поднес свисток ко рту: трехъйодистый азот – крайне неустойчивый компонент, сверхчувствительный к любому трению. Изучивший свисток криминалист выдвинул предположение, что адская смесь вместе со своей оболочкой, по всей видимости, максимально долго выдерживалась убийцей в воде и едва успела подсохнуть к тому роковому моменту, когда жертва поднесла свисток ко рту. Эта информация о природе использованной взрывчатки и отсутствие каких-либо других зацепок повлияли на то, чтобы полиция штата пусть и неохотно, но все же отрядила двоих детективов для допроса мальчика.
   Сейчас один из тех детективов встал и вышел из допросной. Спустя секунду дверь в комнатку наблюдения открылась, и тот же детектив шагнул туда, держа в руке баночку с нагревшейся колой.
   – С этим парнем мы далеко не уедем, – сказал он.
   – Надо стараться, только и всего, – пожал плечами Вустер.
   – Я вижу, вы тут без нас уже постарались.
   – Подследственный упал по дороге в туалет.
   – Н-да? И сколько же раз?
   – Я не считал: он несколько раз отрикошетил.
   – Вы уверены, что ему предварительно зачитали его права?
   – Может, кто-то и зачитал. Я нет.
   – Он запрашивал себе адвоката?
   – Если и да, то я не расслышал.
   Детектив, закинув голову, сделал медленный глоток из баночки. В последний момент он поперхнулся, и по подбородку потекла неопрятная струйка.
   – Он этого сделать не мог, – утираясь, подытожил полицейский. – Слишком уж все тонко.
   Вустер промокнул лоб засаленным носовым платком.
   – Тонко, говорите? – усмехнулся он. – Я знал Дебера. Знал, с кем он водился. Тот народ утонченным никак не назовешь. Если б кто-то из его круга или кто-нибудь, кому он переступил дорогу, захотел его спровадить со свету, он бы его застрелил или прирезал, предварительно, может статься, оттяпав для острастки яйца. Такие люди не стали бы тратить время на распилку, а затем запайку свистка, чтобы после сунуть в него ровно столько взрывчатки, чтобы гаду разворотило физиономию и превратило в кашу мозги. На это бы им элементарно не хватило ума. А тому вон пареньку, – Вустер встал и указал на стекло, – тому пареньку ума хватило. И на то, чтобы пролезть тайком в школу, и чтобы изготовить какое-то количество взрывчатки. К тому же у него имелся мотив: Дебер убил его мать и трахал его тетку. Образцом благородства назвать убитого было нельзя.
   – Доказательной базы касательно того, что Дебер убил его мать, нет.
   – Да при чем здесь это, – флегматично возразил Вустер. – Мне ее и не надо. Есть вещи, которые я просто знаю, и все.
   – Да, но суды на подобное смотрят иначе. Я знаком с людьми, которые допрашивали Дебера. С ним что только ни делали, чтобы разговорить, разве что не жгли каленым железом. Так вот, он не раскололся. Ни улик, ни прямых свидетелей, ни признания. А стало быть, нет и самого дела.
   Паренек в допросной слегка пошевелил головой, как будто голоса двух копов доносились до него даже сквозь толстые стены. Более того, Вустеру показалось, что на его лице мелькнула улыбка.
   – Знаете, о чем еще я думаю? – спросил шериф, машинально понижая голос.
   – Поделитесь, Шерлок. Я весь внимание.
   «Ишь ты: Шерлок, – хмыкнул про себя шериф. – Высокомерный засранец. Я знавал еще твоего папашу, который был немногим лучше тебя. Никтошка, неспособный утром найти собственных тапок, если ему их не поднести к носу. Так вот, из тебя сыщик еще хуже, чем из него».
   – Мне думается, – сказал Вустер вслух, – что если б этот парнишка не прикончил Дебера, то Дебер прикончил бы его. Вряд ли у кого-то из них был выбор. Не сиди у нас в допросной мальчик, там бы сейчас сидел Дебер.
   Детектив вытряхнул в себя остатки колы. Что-то в блеклости шерифова тона намекало: какие-то секунды назад пройдена некая красная черта. И детектив попытался если не исправиться, то хотя бы скорректировать ситуацию.
   – Послушайте, шериф, может, вы и правы. Надо отдать вам должное: в этом парне что-то есть. Но у нас остается совсем немного времени, чтобы определиться с решением – срать или слезать с горшка.
   – Хотя бы еще пару часов. Вы с ним не беседовали насчет женщин – типа что можете взяться за них, если он не начнет говорить?
   – Пока нет. А вы?
   – Пытался. Это был единственный момент, когда он хоть что-то сказал.
   – И что именно?
   – Что я не из тех, кто мучает женщин.
   – В самом деле?
   – Ну, как бы так.
   – И он прав?
   Шериф со вздохом развел руками:
   – Получается, да.
   – Вот черт. Но ведь есть и другие способы. Неформального воздействия.
   Мужчины молча переглянулись.
   – Нет, – покачал головой шериф Вустер. – Вы, пожалуй, тоже не из таких.
   – Видимо, да.
   Детектив хрустнул пустой жестянкой, сжал ее и не вполне сноровисто запустил в мусорную корзину. Жестянка отскочила от края и приземлилась в углу.
   – Надеюсь, стреляете вы все-таки лучше, – заметил Вустер.
   – Вы что, хотите, чтобы я кого-нибудь застрелил?
   – Если б все это было так легко.
   Детектив похлопал Вустера по плечу, моментально об этом пожалев: рука пропиталась шерифским потом. Он тайком вытер ладонь о штанину.
   – Можно попытаться еще раз, – сказал он.
   – Попытайтесь, – кивнул Вустер. – Это он его убил. Больше некому.
   Вслед выходящему детективу шериф не взглянул. Вместо этого он не спускал глаз с юного темнокожего в допросной, а тот в ответ открыто смотрел через зеркало на него.
   Спустя два часа Вустер все так же сидел у себя за столом, хлебая из графина воду и отмахиваясь от мух. Затем двое детективов устроили себе передышку от допроса и невыносимой духоты тесного помещения. Они примостились снаружи участка и сейчас покуривали, а рядом на ступеньках лежали остатки их гамбургеров с жареной картошкой. Было понятно, что допрос дошел фактически до точки. Результат нулевой. За полных двое суток дознания парнишка произнес всего две фразы. Из них вторая – это его мнение о Вустере, а первая – его имя:
   – Меня зовут Луис.
   Кстати, южнее в Луизиане, где у Вустера живет свояк, это слово произносят на французский манер: не Луис, а Луи.
   Детективы о чем-то тихо меж собой переговаривались. Затем один из них возвратился в участок.
   – Мы пойдем пропустим по пивку, – сказал он.
   Шериф кивнул. Похоже, на этом все. Теперь они если и вернутся, то только затем, чтобы забрать машину (если упомнили место парковки).
   Снаружи в вестибюле, где вход в служебное помещение отгораживался большим столом, в обнимку со своим ридикюлем сидела темнокожая женщина. Бабушка паренька. Хотя выглядела она настолько моложаво, что ее можно было принять за его мать. С самого ареста юноши на неудобном жестком стуле для посетителей молчаливо дежурила то одна, то другая из женщин того семейства. Всех их окружала аура некоего гордого достоинства. Ощущение такое, что, находясь здесь, они как будто делают участку одолжение. Эта женщина, самая старшая из всех, неизменно вызывала у Вустера настороженное замирание сердца. Про нее ходили разные слухи. Люди обращались к ней за предсказанием судьбы. Она указывала пол еще не рожденного ребенка, вселяла покой в сердца тех, у кого пропали родственники или умерли дети. Вустер всем этим россказням не то чтобы верил, но все же держался с этой женщиной уважительно. Хотя она этого не требовала. В самом деле, зачем? Зная, кто она такая, должного почтения к ней не испытывает разве что глупец.
   Видя, с какой спокойной уверенностью она дожидается скорого выхода юноши под ее опеку, Вустер заприметил между бабушкой и внуком определенное сходство – не сказать чтобы даже физическое, хотя им обоим присуща неуловимо тонкая грациозность. Нет, дело не во внешнем сходстве, а скорее в том приводящем в замешательство спокойствии, которое от этой немолодой женщины передалось внуку. В мыслях при этом отчего-то возникал образ безмолвных темных вод, погружения в их пучину – все глубже, глубже… И там, в мутно светящейся зеленоватой неподвижности, вдруг словно из ниоткуда возникают разверстые розовые челюсти… И в своей фатальной законченности является наконец подлинная сущность натуры, скрытой в этих недосягаемых, непостижимых внутренних пространствах.
   День определенно складывался хуже некуда, и к нулевой развязке катилось дело. Но для Вустера оно, уж увольте, отнюдь не завершено. Пускай этот выродок отправляется домой к своей бабке, к своим теткам и кто там еще обитает в их ведьмачьем лесном логове, но он, Вустер, будет за ним смотреть. Куда бы этот тип ни направлялся, шериф всегда будет крадучись ступать в его тени. Этого хитреца он когда-нибудь расколет.
   Ведь в рукаве есть еще и козырь насчет мужеложства. У Вустера насчет этого паренька имелись подозрения: погуливали слушки. Единственные женщины, с которыми общался юный Луис, – это те, с которыми он ютился в своей хибаре, а у себя в негритянской школе ему пару раз приходилось осаживать глумливых сверстников кулаками. Подростки, как известно, падки на чужую слабость. Любой признак излишней чувствительности, женоподобности со стороны такого же, как ты, мальчишки, и зловреды слетаются на беднягу, как мухи на порез. И хотя обидчикам доставалось от Луиса на орехи, это их подчас только раззадоривало. А между тем в штате существовал закон против содомии, и Вустеру как шерифу ничего не стоило его применить. Так что если парня удастся привлечь по этой статье (скажем, жалоба на домогательства содомитского толка), то это можно использовать как рычаг в деле об убийстве Дебера. Мориться в кутузке по обвинению в мужеложстве – верная гарантия унизительных мучений. Лучше уж пойти по делу об убийстве – это хотя бы дает некий респект, репутацию: лишить человека жизни может только сильный.
   Вообще Вустеру даже неинтересно доводить парня до посадки. Для него достаточно доказать свою правоту неверам – этим зарвавшимся штафиркам из полиции штата; собственным подручным, за спиной подсмеивающимся над ним за его тупую, в их убогом понимании, уверенность, что какому-то юному негритосу хватило ума совершить такое утонченное преступление. Шериф раздумывал, как бы верней ухватить этого парня за жабры. Вообще в городе есть один-два человека, которым не зазорно слегка ублажиться темнокожей плотью. Вустеру оставалось лишь согласовать время-место и как бы невзначай нагрянуть туда, где совершается содом. А там одного из участников разврата можно отпустить, а парнишечку, наоборот, задержать. Короче, возможность просматривалась.
   Однако день Вустера вопреки собственным уверениям шерифа в обратном складывался на редкость скверно, а планам на провоцирование уголовно наказуемого деяния вскоре суждено было обратиться в прах.
   – Шеф, а шеф.
   Сет Кэвиган, самый младший из его подчиненных. Ирландский католик. Мик[6] до мозга костей. Когда Вустер только принял его на работу, в городе пришлось разруливать кое с кем из старожилов. Помнится, шерифу тогда нанес дружеский визит Маленький Том Радж с парой своих дружков-расистов, любителей шляться вечерами в капюшонах из наволочек. Том ненавязчиво предложил шерифу передумать брать в помощники мика Кэвигана: это ж как-никак баптистский город. Вустер тогда выслушал их бредни, а затем прогнал всю троицу взашей.
   Маленький Том и ему подобные вызывали у Вустера что-то вроде кожного зуда. Более того, при всяком контакте с ними в нем шевелилось чувство потаенной вины. Вустер ведь был в курсе насчет их деяний. Знал о неграх, избитых за то, что якобы находились в черте города с наступлением сумерек, хотя эти городские черты причудливо менялись в зависимости от того, сколько белые обормоты из местных успели принять на грудь. Знал о необъяснимых пожарах (читай – поджогах) в негритянских лачугах; об изнасилованиях, запросто сходивших насильникам с рук («Да ну подумаешь, шеф, чуток потешились: с кем не бывает по пьяной лавочке»).
   Знал он и об Эрроле Риче – о том, что с ним сделали перед сборищем тех самых людей, с которыми Вустер по воскресеньям бок о обок возносил хвалу Господу в церкви. О да, шериф все это знал. Знал он и себя достаточно, чтобы осознавать свое безмолвное соучастие в том акте, даже при условии, что он сам даже рядом не стоял с тем старым деревом, к которому подвесили горящего Эррола. Вустер тогда еще не был в городке полновластным авторитетом, а к той поре, как он услышал о происходящем, что-либо поделать было уже поздно. Да и толку-то. Во всяком случае так Вустер оправдывался перед самим собой.
   Тем не менее по итогам происшествия он однозначно дал понять, что подобное деяние во вверенном ему городе не произойдет больше никогда, если его слово как шерифа имеет хоть какой-то вес. Ведь это убийство, откровенное убийство, и Вустер этому попустительствовать не собирался. Да еще и негры (вот уж не было печали) все как один обозлились – до той опасной черты, когда гнев в них грозит перерасти страх. Кроме того (вот о чем в первую голову не мешало бы задуматься говнюкам вроде Маленького Тома): теперь на их головы могут обрушиться фэбээровцы, а им там в центре не понять, какой уклад и какие нравы бытуют в мелких городишках вроде этого. Им оно невдомек, да и, признаться, по барабану. Фэбээровцы только и копают, чтобы найти новоявленных козлов отпущения – людей, которые недопонимают, что «времена, они меняются», или как там поется у этого лабуха Боба Дилана, настоящая фамилия которого Циммерман.
   И это еще одна причина, по которой юнца Луиса необходимо наказать за содеянное с Дебером. Если на сей раз убийство сойдет ему с рук, то что будет дальше? Может, ему втемяшится в голову заняться людьми, что убили Эррола Рича. Теми, кто вывел у него из-под ног пикап, отчего Рич беспомощно задрыгался в мертвенно-недвижном летнем воздухе. Теми, кто окатил его бензином, поджег факел и поднес его к одежде жертвы, превратив ее в зазывный маяк в ночи. Потому что об Эрроле Риче и о матери юнца втихую ходили слушки, и можно с уверенностью сказать, что Луис их слышал. Ну а если так умирает отец, то сын вполне может взять на себя отмщение. Во всяком случае он, Вустер, на месте юнца так бы, черт возьми, и поступил.
   А теперь еще этот Кэвиган (между прочим, один из социально-обновленческих экспериментов Вустера) приперся с какой-нибудь хренью, без которой, можно подумать, ну никак не обойтись. Чувствуя на губах остро-соленые капли пота, шериф в очередной раз отер лицо платком и отжал его над мусорной корзиной.
   – Чего тебе? – не поднимая головы, спросил он, все так же высверливая глазами стену, как будто через нее и через тесное пространство допросной мог пробуравить юнца, который вот уже столько времени дерзко ему противостоял.
   – Гости. Целая компания.
   Вустер повернулся на стуле. Сзади в окно было видно, как из подъехавших машин вылезают люди. Первым стоял служебный «Форд». От него за километр веяло чиновным присутствием – подозрение, подтвердившееся, когда в опущенном окошке пассажирского сиденья показался Рэй Вэлланс и пульнул во двор шерифа окурок. Ишь ты. Вэлланс возглавлял периферийное отделение ФБР и для фэбээровца был парнем вполне терпимым. Не заставлял персонал на местах лезть из кожи, чтобы потрафить новомодному прогрессу в области гражданских прав, хотя и топтания на месте тоже не допускал. Все-таки надо ему высказать насчет того окурка. Надо же, какое неуважение.
   Второе авто для казенного стойла выглядело очень уж роскошным – желтовато-коричневое, с кожаной обивкой в тон. Вынырнувший с переднего сиденья тип походил скорее на шофера, чем на агента (судя по наглым усам, преизрядный сукин сын), ну а вздутие под его левым предплечьем объяснялось явно не опухолью. Тип открыл заднюю пассажирскую дверцу, и из машины выбрался третий. Вид у него был пожилой, хотя Вустер быстро определил, что разница в возрасте у них не такая уж и большая. Этот пассажир чем-то напоминал одного старого английского киноактера (как там его, Уилфрид[7] такой-то сякой-то), персонажа из картины «Моя прекрасная леди», вышедшей на экраны несколько лет назад. Вустер ходил на нее с женой – фильм, помнится, оказался лучше, чем он ожидал. А тот парень – Уилфрид как-там-его – он всегда выглядел старо, даже в дни своей молодости. И вот, гляди-ка, один из его близких родственников, вблизи и во плоти. Ну просто вылитый Уилфрид (вот черт, да как его там?).
   Вэлланс на своем сиденье как будто вздохнул и, выйдя из машины, повел своих коллег к двери участка, на пути обогнув дежурного копа за столом.
   – Шериф Вустер, – кивнул он с фальшиво-дружелюбной улыбкой.
   – Спецагент Вэлланс, – в том же духе отозвался Вустер.
   Вставать шериф не стал. Вэлланс всегда обращался к нему не иначе как в эдакой шутовской манере, по званию и фамилии, и Вустер отвечал фамильярностью на фамильярность, даже когда речь шла о деле. Сейчас Вэлланс вдобавок еще и кивнул, давая знать, что разговор пойдет серьезный и что за ними наблюдают. Тем не менее Вустер не собирался сдавать свою территорию без боя, да к тому же еще предстояло разобраться с тем окурком.
   Вустер через плечо Вэлланса посмотрел туда, где стояли четверо остальных. Старикашка оказался посередке – ростом ниже всех, но со своей собственной спокойной солидностью.
   – Чего это вы тут, целой свадьбой? – поинтересовался Вустер.
   – Мы можем поговорить внутри?
   – Да конечно, – хозяйски щедрым жестом махнул Вустер. – Милости всех прошу.
   Зашли только Вэлланс и старикашка. Последний прикрыл за собой дверь. Вустер чувствовал на себе взгляды подчиненных и секретарши, направленные через стекло. Понимание, что за ним чутко наблюдают свои, побуждало шерифа к действиям. Стоя к окну спиной, он расправил плечи, стараясь казаться выше, и намеренно не стал трогать жалюзи, чтобы гостям в глаза било солнце.
   – Так что у нас за разговор, агент Вэлланс?
   – Разговор о мальчике, что сейчас парится у вас в допросной.
   – Здесь все парятся.
   – Но все же не так, как он.
   – Мальчик проходит подозреваемым по делу об убийстве.
   – Наслышан. Что у вас на него есть?
   – Вероятный мотив. Человек, которого он лишил жизни, мог в свое время убить его мать.
   – Что значит «мог»?
   – «Мог» означает, что допросить его уже нельзя.
   – Из того, что я слышал, его допрашивали, пока он еще был на этом свете. Но он ни в чем не сознался.
   – И тем не менее это сделал он. Те же, кто верит в обратное, скорее всего, верит и в Санта-Клауса.
   – Стало быть, вероятный мотив. Это все, что у вас есть?
   – Пока.
   – Ну а что тот юноша – гнется?
   – Он, похоже, не из таких. Но в конце концов, думаю, никуда не денется.
   – Как уверенно вы это говорите.
   – Он ведь всего лишь мальчик, не мужчина. А у меня и не такие раскалывались. Матерые. Вы вообще откроете мне, в чем суть вопроса? – отставляя учтивость в сторону, спросил Вустер. – Я не думаю, что это дело в вашей компетенции, Рэй. Это ведь не федеральная бодяга.
   – А вот мы думаем, что да.
   – На каком основании?
   – Убитый был распорядителем на строительстве новой дороги у болота Орисмачи. А это федеральная резервация.
   – Будет таковой, – поправил шериф. – Пока же это всего лишь болото.
   – Ошибаетесь. И болото, и строящаяся рядом дорога только что перешли под федеральную юрисдикцию. Постановление принято вчера. В ускоренном порядке. Вот, кстати, и бумаги.
   Вэлланс полез во внутренний карман пиджака и вынул стопку листов, которую протянул Вустеру. Шериф, нацепив очки, насупленно вгляделся в мелкий шрифт.
   – Ну и? – спросил он, ознакомившись с документом. – Это ровным счетом ничего не меняет. Преступление было совершено до того, как оказалось принято это ваше постановление. Так что дело по-прежнему остается под моей юрисдикцией. То есть без разницы.
   – Казалось бы, шериф, казалось бы. Но на деле разница есть, и разница существенная. Вы вчитайтесь внимательней. Постановление имеет обратную силу вплоть до первого числа текущего месяца. То есть период как раз до начала строительства дороги. Бюджетный нюанс – так мне пояснили. Вы же знаете, как оно принято у наших госчиновников.
   Вустер снова вгляделся в бумагу. И нашел указанные числа. Его брови хмуро сошлись в одну линию, от растущего гнева кровь прилила к щекам и лбу.
   – Просто ахинея. Вам-то, спрашивается, какой резон сюда лезть? Один цветной убивает другого – здесь о защите прав вообще речи не идет.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →