Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По этикету визитная карточка должна иметь размеры 3 на 1,5 дюйма.

Еще   [X]

 0 

Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие (Террейн Джон)

В книге Джона Террейна охвачены огромные пласты исторического материала. Раскрывается роль каждого государства в Первой мировой войне. Пользуясь большим количеством источников – дипломатических отчетов, сводок с театра военных действий и рапортов высших должностных лиц, – автор убедительно аргументирует ряд обобщений и выводов. Расположенный в строго хронологическом порядке тщательно скомпонованный материал выявляет тайные и явные мотивы политики ведущих держав мира и механизмы, при помощи или вопреки которым свершается неумолимый ход истории.

Год издания: 2004

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие» также читают:

Предпросмотр книги «Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие»

Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие

   В книге Джона Террейна охвачены огромные пласты исторического материала. Раскрывается роль каждого государства в Первой мировой войне. Пользуясь большим количеством источников – дипломатических отчетов, сводок с театра военных действий и рапортов высших должностных лиц, – автор убедительно аргументирует ряд обобщений и выводов. Расположенный в строго хронологическом порядке тщательно скомпонованный материал выявляет тайные и явные мотивы политики ведущих держав мира и механизмы, при помощи или вопреки которым свершается неумолимый ход истории.


Дж. Террейн Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие

Предисловие

   «Он был неизбежен» – время подтвердило это суждение, данное послом Соединенных Штатов в Лондоне Уолтером Хайнесом Пейджем в августе 1914 года. Медленно протекавшее движение к объединению народа Германии было изначально воинственным, и оно должно было вылиться в создание такой же военизированной империи, какими были Россия, Австро-Венгрия или Франция при втором Бонапарте. В самом деле, для Германии сама проблема существования всегда носила стратегический характер: добивалась ли она своих целей дипломатическим или военным путем. При Бисмарке война часто была инструментом политики, при этом дипломатия была энергичной и убедительной. После Бисмарка дипломатия увяла, решающими все больше становились детальные военные планы. Лорд Холдейн, военный министр Великобритании в 1906–1911 годах, понимавший Германию лучше, чем любой другой британский государственный деятель того времени, высказал ту же мысль, что и У. Пейдж. Он писал:
   «Причина, по которой к 1913 году должна начаться война, заключается в том, что германскому правительству необходимо натянуть вожжи, чтобы удерживать народ в повиновении. Для этого ему нужно превратить гражданских лиц в солдат… Тогда произнести решающее слово в пользу мира или войны – не их дело».
   Вторая мировая война назревала в течение почти двадцати пяти лет, постоянно подпитываясь претензиями Германии, о чем много писалось в 20-х и 30-х годах; глядя из 1939 года в 1918-й, можно увидеть, что промежуток между войнами был эпохой постоянного нарушения Германией достигнутых соглашений. Эти действия пробудили в немецком народе стремление к мировому господству, которого можно достигнуть с помощью традиционного испытанного средства – вооруженных сил. Германия стала источником крупнейших европейских конфликтов первой половины XX столетия, и понятно, почему она должна была им стать.
   Основой для современной войны была техника – производная от развитой промышленности, так было и в Германии. Без технического развития, без индустриальной мощи германская дипломатия и военные приготовления ничего бы не стоили. Период между 1871-м и 1914 годами был временем бурного прогресса: бедная страна внезапно превратилась в богатую. Нация, бывшая в основном аграрной, стала индустриальной. Угольная промышленность, важнейшая отрасль энергетики до появления атомной и вместе с производством стали составлявшая основу индустрии немецкого государства, увеличила производство с 30 млн т в 1871 году до 190 млн т в 1913 году. За 80-е годы в Германской империи почти вдвое возросло производство стали и в такой же степени – чугуна. Проведя образовательную реформу, в которой отдавались приоритеты высшему техническому образованию, Германия быстро вышла в лидеры химической и электротехнической промышленности. Возросли грузоперевозки, в том числе внешние. На каждом этапе промышленного подъема увеличивалось население страны: на 11 млн человек за 1880-1900-е годы, несколько больше за промежуток с 1900-го по 1914 год.
   Этот рост показывал профессиональному военному руководству, что у Германии есть прочная материальная база для начала военных операций. С тех пор как в 1890 году молодой кайзер Вильгельм II отправил в отставку Железного канцлера (Бисмарка), военная верхушка в виде Генерального штаба неизменно получала все более сильное и опасное влияние. Кайзер имел мистическое отношение к идее мирового превосходства Германии и монархического правления внутри самой Германии – страны индустриальной, образованной, благочестивой, трудолюбивой, но импульсивной и временами истеричной, поэтому постепенно переставал быть главой государства, превращая себя в военного министра и сливаясь с военной верхушкой. Когда было уже поздно, он стал понимать, в какой мере сдал свои позиции чужому авторитету, став заложником германской имперской силы. Заложником идеи стала также армия.
   Сущность германской военной идеи была проста и смертельно опасна: война на два фронта. Тайный альянс с Австрией, заключенный в 1879 году, был определен грядущей опасностью для союзных немецких государств со стороны вероятных противников: России и Франции. Когда в год вступления кайзера на престол (1888 г.) произошло сближение двух таких разных партнеров – авторитарной европейской империи и молодой Третьей республики, – война на два фронта становилась неизбежной. Весь Генеральный штаб рассчитывал свои планы, исходя из этого положения.
   Пресловутый план Шлиффена, который в несколько измененном виде был повторен германским наступлением в 1914 году, содержал два кардинальных элемента: оборонительные действия на русском фронте, согласованные с Австрией, и молниеносный удар крупной массы германских войск на западе, заканчивающийся вторым Седаном. В бурлящей предвоенной Германии 1914 года такой вариант казался лучшим из возможных. Генерал граф Адольф фон Шлиффен[1], чье имя не ассоциируется с личными победами, одержанными на поле боя, внес значительный вклад в развитие военного искусства, как и выдающиеся воины своего века: Наполеон, Ли, Грант или фон Мольтке. Это само по себе поразительно и связано со специфическими особенностями германской армии, в которой штабной офицер пользуется таким большим авторитетом, который незнаком другим армиям. Целеустремленный, лишенный всякого юмора, мистически настроенный, как и кайзер, в отношении армии, фон Шлиффен разрабатывал свой план, демонстрируя и огромную интеллектуальную профессиональную хватку, какую может иметь такой человек, и роковую ограниченность высокопрофессионального, но узкого кругозора.
   В самом плане имелись два серьезных неучтенных момента: первый требовал от германской армии полного напряжения своих сил, чего Шлиффен не дождался до своей смерти; второй не учитывал, что нарушение нейтралитета будет моральным поражением Германии и вызовет умножение ее противников. Это можно было бы предотвратить искусным управлением государственными делами, но политики Германии выпустили вожжи из рук.

Глава 1
Огни гаснут

   Для того чтобы разжечь мировой пожар, не понадобился обстрел форта Самтер, хватило револьверного выстрела убийцы. Эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник австрийского престола, нанес визит в Сараево, столицу недавно аннексированной провинции Боснии. Это был официальный государственный визит, заранее спланированный. Он предусматривал поездку по городу эрцгерцога и его морганатической супруги Софии в сопровождении эскорта гражданских сановников, инспекцию военных частей и официальное выступление с приветственной речью в городском собрании.
   Драма произошла быстро. На пути в городское собрание в кортеж была брошена бомба, которая не достигла цели: эрцгерцогу она не нанесла вреда. Но осколком был ранен один из его помощников, сопровождавших автомобиль на некотором расстоянии. Это существенно испортило официальную часть. Церемония была скомкана, и вскоре процессия тронулась в обратный путь к железнодорожному вокзалу. Казалось, опасность миновала, и предосторожностей предпринято не было. Среди ожидавших отъезда эрцгерцога был славянский студент Таврило Принцип – один из тысяч тех, в ком австрийское правление, считавшееся оскорбительным для народа, разбудило яростный национализм. При нем тоже была бомба, и он бросил ее, но она не взорвалась. Тогда он выхватил револьвер и сделал три выстрела. Пули попали в эрцгерцога и его супругу, пытавшуюся прикрыть мужа своим телом. Оба умерли почти мгновенно. Принцип и его сообщники были немедленно арестованы.


   Реакция австрийского правительства была незамедлительной: оно возложило вину за случившееся на соседнее Королевство Сербию, которое якобы потворствовало антиавстрийским настроениям, дало убежище и оказывало поддержку бунтовщикам и убийцам, в том числе Принципу. В течение пяти недель Австрия вела политику вовлечения народов Европы в войну, которая разошлась по всему миру и смела империю Габсбургов, а кроме нее, многие другие.
   Это событие потрясло множество людей, но не было воспринято так серьезно, как следовало. В бурной атмосфере балканской политики даже террористический акт против наследника престола мог считаться банальным. Франц-Фердинанд был убит 28 июня, а до 21 июля серьезные газеты, в том числе лондонская «Тайме», писали о малосущественных новостях. Между тем только четырнадцать дней отделяли Англию от войны. Летние каникулы, крикетный сезон, регата, пикники, поездки на побережье – вот чем были озабочены люди. Во время этих каникул произошло пышное зрелище, вызвавшее удивление и восторг, но значение его также не было полностью оценено: король Георг V нанес «неформальный визит королевскому флоту», прибыв 18 июля на Спитхэдский рейд, являвшийся внешней частью главной военно-морской базы Портсмут. Судами были усеяны 40 миль, здесь было 260 военных кораблей, включая 24 новых линейных корабля типа «дредноут» и 35 более старых линейных кораблей, выстроившихся для королевского смотра. По впечатлениям участников, зрелище выглядело огромным городом, состоявшим из железных замков, каждый из которых стоит самостоятельно и не зависит от других. После этого парада флот вышел в море для тактических маневров, продолжавшихся несколько дней. Моряки не знали, что, в сущности, они были уже на войне. Эскадры уже не расформировывались, направившись к пунктам военного базирования.
   В те дни, когда проходил Спитхэдский парад, события развивались в нарастающем темпе. Австрийские угрозы в сторону Сербии повлекли за собой мгновенную реакцию в России. Это было, с одной стороны, чувство славянской солидарности, с другой – враждебное отношение к усилению Австрии на Балканах, считавшихся сферой влияния России. Для царской империи было невозможно остаться в стороне от конфликта. Австрия, видя поддержку Сербии Россией, обратилась к своему союзнику Германии. Германия заверила о поддержке любой акции Австрии, что приводило к раздуванию мирового пожара. Возможность военного столкновения России с двумя немецкими империями сразу стала ясна ее союзнику Франции, президент которой Раймон Пуанкаре и премьер-министр Рене Вивиани в то время находились с визитом в Санкт-Петербурге. Реакция Франции для Германии была ожидаемой и была положена в основу ее военных планов. Если бы Франция не высказала желания действовать сообща со своей союзницей Россией, Германии пришлось бы втягивать ее в войну силой оружия, что меняло бы последовательность плана и могло привести к поражению. Но были два сомнительных момента. Могли ли центральные державы, Германия и Австрия, полагаться на своего третьего партнера, Италию? Могла ли Франция рассчитывать на поддержку своего недавнего и сдержанного союзника Англию?
   В Англии понимание серьезности происходящих событий пришло позднее и было не столь уверенным, что было вызвано не только летним отдыхом. В июле 1914 года у британских политиков были совершенно другие заботы. Никогда за последние сто лет Англия не была так близка к гражданской войне, как в период между мартом и июлем 1914-го. Причиной стала Ирландия: настойчивые требования католиками Южной Ирландии самоуправления находились в противоречии с резким неприятием протестантов Северной Ирландии правительства Дублина. При попытке давления на протестантов Ольстера в британской армии произошел мятеж офицеров. Армия трещала от верхов до основания; военный министр и начальник имперского Генерального штаба ушли в отставку, король лично призвал собравшихся в Букингемском дворце приложить все старания к тому, чтобы отыскать решение проблемы. Государственные деятели знакомились с деталями раздела страны, рисуя границы ирландских церковных приходов на крупномасштабных картах; европейский кризис вторгся в их проблемы внезапно.
   30 июля король Георг V написал в своем дневнике: «Телеграммы из-за рубежа поступают весь день; мы делаем все, что можем, для сохранения мира и предотвращения войны, но положение вещей выглядит очень мрачным… Дебаты в парламенте по ирландскому вопросу сегодня были отложены в связи с рассмотрением опасной ситуации в Европе». Что предпримет Англия? Этот вопрос задавали во всех европейских столицах, но с наибольшей тревогой – в Париже. В течение нескольких последующих дней настойчивые увещевания французского посла в Лондоне становились все более пылкими. Эта атмосфера, заставшая Британию врасплох, очень раздражала; последствия сказывались довольно долго уже после начала военных действий.
   Ничто не может быть дальше от правды, чем утверждение о неготовности Англии к войне в 1914 году. Несмотря на влияние пацифистов, предчувствовавших уход со сцены правящей либеральной партии, не было в британской истории периода более насыщенного радикальной реорганизацией военных ресурсов, чем первые пятнадцать лет XX века. В это время Британия лидировала на море, ее империя, раскинувшаяся по всему земному шару, объединялась и обеспечивалась королевским флотом. Обеспокоенное строительством кайзеровского флота, британское адмиралтейство, подгоняемое демонической энергией адмирала Джона Фишера и усилиями Уинстона Черчилля, осуществляло обширную программу переоснащения и реконструирования флота. Спитхэдский парад дал некоторое представление о ее результатах. При лорде Холдейне, стоявшем во главе военного министерства, впервые начал деятельность Генеральный штаб. Задачи армии пересматривались, результатом была организация экспедиционных сил. Было предусмотрено увеличение численности армии в военное время за счет второй очереди территориальных войск. Разрозненные силы империи были модернизированы и переоснащены; они были адаптированы к новому вооружению и разработанной новой тактике. В ходе обсуждения в Комитете обороны империи стратегических вопросов, они были со вниманием восприняты лучшими умами Европы. Если ожидаемых результатов в полной мере не было, это произошло не оттого, что в Британии никто до конца не понимал сущности происходившей в XX веке революции военного дела.
   Окончательным выражением подготовки Британии к войне стала знаменитая «Военная книга». Она поэтапно излагала процессы перехода к военным условиям применительно к разным сторонам общественной жизни. Человеком, вложившим наибольшие усилия в создание этого выдающегося труда, был лорд Ханки, секретарь Комитета обороны империи, в то время это был еще молодой, малоизвестный флотский офицер. Суммируя свои мысли, он писал: «Каждая деталь должна быть продумана, в максимальной степени гарантирована соответствующим обеспечением, придирчиво проверена, планы должны претворяться в жизнь незамедлительно, без задержек… Когда король призовет нас, каждый должен знать, что ему следует делать». «Военная книга» была закончена и утверждена 14 июля, всего за четырнадцать дней до того, как Австрия объявила войну Сербии.
   Но был вопрос: успела ли Британия пройти стадию подготовки к войне? Если нет, то оставалась возможность непродолжительной войны, скорее всего губительной для ее союзников и ее интересов. Если Британия готова, то она может принять участие в серьезных событиях. Очевидно, что тогда конфликт будет длительным и серьезным. Решение этого вопроса и его последствия были очень важными, но весьма трудными для либерального правительства премьер-министра Асквита. Несмотря на все действия комитета обороны империи, который возглавляли Холдейн и Черчилль, самого Асквита, природа кризиса и степень вмешательства в него Британии не были понятны. Нужно было нечто большее, чтобы вытянуть Британию из ее изоляции, хотя не такой сильной, как у Соединенных Штатов. Германия, полностью подчиненная планам Генерального штаба, не медлила с получением дополнительных преимуществ.
   Объявления войны и ультиматумы замелькали теперь с бешеной скоростью. 28 июля Австрия объявила войну Сербии. Первый британский флот выдвинулся на свои базы в Северном море для внешней защиты от Германии. 29 июля Германия сделала запрос о гарантиях британского нейтралитета в случае начала европейской войны; на следующий день запрос был отклонен министром иностранных дел Британии Эдвардом Греем. В этот день Россия объявила о частичной мобилизации, на что Германия ответила угрозой своей мобилизации, если Россия не прекратит свою. Потоки немецкой пропаганды о «пограничных инцидентах», сведения о которых позже оказывались фальшивыми, так встревожили французское правительство, что оно распорядилось отодвинуть все пограничные войска на 6 миль[2] вглубь от границы. Белград подвергся бомбардировкам. Австрия и Россия к 31 июля провели полную мобилизацию. Турция как была непонятным участником событий, так им и оставалась. Британия запросила Францию и Германию о гарантиях нейтралитета Бельгии. Франция дала гарантии сразу, Германия ответила уклончиво, и вскоре выяснилась причина.
   К 1 августа Франция, Германия и Бельгия провели мобилизацию; Германия объявила войну России. 2 августа британское правительство, чтобы успокоить Францию, обещало воспрепятствовать германскому флоту атаковать французские порты со стороны Северного моря. В тот же день Германия потребовала неограниченного прохода своих войск через Бельгию; германские войска вторглись в Польшу, Люксембург и Францию. Франция и Германия объявили, что с 3 августа находятся в состоянии войны. Эдвард Грей обратился к палате общин, формального голосования не было, но настроение палаты было солидарным с политикой правительства. 4 августа Германия объявила войну Бельгии и незамедлительно пересекла ее границу. Британия начала мобилизацию, на три дня позже своего союзника Франции, и предъявила ультиматум Германии: в течение двенадцати часов предоставить гарантии нейтралитета Бельгии, или Британия вступает в войну. Канцлер Германии Бетманн-Гольвег с горечью заметил британскому послу в Берлине: «Из-за этого клочка бумаги Великобритания развязывает войну между родственными нациями». Но так и случилось; срок ультиматума истек в полночь. Стоя у окна министерства иностранных дел и глядя на свет фонарей в Сент-Джеймс-парке, Эдвард Грей печально сказал: «Огни погасли по всей Европе, мы не увидим в нашей жизни, как они зажгутся вновь».
   Но толпы, стоявшие вдоль Пэлл-Мэлл и у Букингемского дворца, с неослабевающим энтузиазмом пели «Боже, храни короля!». В этот момент напряжение вылилось наружу, все пришли в состояние небывалого воодушевления. Немногие понимали, какую цену придется за него заплатить.
   Германия, Австрия, Россия, Сербия, Франция, Бельгия, а теперь и Британия участвовали в войне.
   Но перечень европейских стран еще был не полон; за ними могли последовать новые участники. Италия объявила о своем нейтралитете, но надолго ли его хватит? Насмешливые французы, давая определение итальянской политике, говорили: «Италия вступит в войну, как только выяснится, какой из противников ближе к победе». Так и случилось в двух мировых войнах. Положение Турции определялось дилеммой Балканских государств; рано или поздно они должны были бы примкнуть к одной из сторон в качестве союзника. Незавидное решение, принять которое не помогут ни идеализм, ни материализм. Для всей Европы наступил трагический час.

Глава 2
Баланс сил

   Если бы война велась и выигрывалась на бумаге, то путем несложных математических расчетов стало бы ясно, что в 1914 году у союзников было очевидное и значительное преимущество, как у войск США против конфедерации южан в Гражданской войне 1861 года. В обоих случаях были четыре года жестокой дорогостоящей борьбы с периодами неопределенности, заставляющей сомневаться в ее исходе. Причина такого течения в обоих случаях имела одну и ту же природу: Гражданская война в Америке была первым примером большой современной войны, опирающейся на технические средства, полученные в ходе индустриальной революции, которая была причиной военного конфликта. Спустя пятьдесят лет Первая мировая война продолжила этот процесс на более высоком уровне, опираясь на новые силы, более мощные, на базе возросшего технического и индустриального роста.
   Соотношение военных сил, противостоящих друг другу, в момент начала войны было неравным: 136 германским и австрийским пехотным дивизиям с 22 кавалерийскими противостояли 199 пехотных и 50 кавалерийских дивизий союзников. Но такая арифметика обманчива. В течение всей войны стратеги-любители будут впадать в искушение простых сравнений и расстраиваться, поскольку реальные события противоречили их расчетам. Силы центральных держав располагали бесценным активом германской армии, которая состояла из 87 пехотных дивизий и половины общей кавалерии. Их руководящий состав и общий потенциал были высоко боеспособными. В первые дни войны они возмещали собой слабость многонациональных войск Австро-Венгрии. Воинские достоинства, мощность производства, практически единая нация и центральное географическое положение Германской империи уравновешивали меньшую численность ее армии.
   «Ведущим колесом» германской армии был ее Генеральный штаб, бывший центром планирования и организации всех действий, снабжения, повышения уровня подготовки штабных офицеров, что являлось необходимым для слаженной бесперебойной работы огромной военной машины. Тщательные унифицированные тренировки и доктрина, сама по себе являвшаяся оружием: «Чем выше командир, тем большим количеством людей он располагает; личный состав необходимо приучить к игнорированию возможной гибели и к уверенности в успехе решительных и слаженных действий; энергичная, но подчиненная субординации инициатива преподается как основной принцип всего командования». Но внутри этой цитадели воинской силы имелось свое слабое звено: начальником Генерального штаба был генерал-полковник Гельмут фон Мольтке, племянник великого фон Мольтке времен Франко-прусской войны. Он не унаследовал от дяди его военных талантов; ему, нерешительному и восприимчивому, не хватало целеустремленности и властности своего знаменитого родственника. Самая грозная в мире армия вступала в войну под руководством человека, склонного к колебаниям и компромиссам.
   Располагая резервом в 4 миллиона 300 тысяч обученных человек, действующая германская армия была организована как 25 армейских корпусов, каждый из которых состоял из двух дивизий. Бок о бок с действующей армией, частично готовые к участию в боевых действиях, находились 32 резервные дивизии, наличие которых оказалось первой большой неожиданностью войны. Смелость, выносливость и проявление огромного мужества – характеристики, свойственные этой огромной массе пехоты. Но кавалерия, объект постоянного личного внимания кайзера, не оправдывала надежд: драгуны, кирасиры, гусары и уланы, лихие боевые атаки и рубка «от плеча» отошли в прошлое. Германские кавалерийские дивизии были разбавлены легкой пехотой для придания им огневой мощи, но результатом стало ослабление духа кавалерии и бесполезность ее на всех фронтах.
   Германская полевая артиллерия была плохо экипированной, ее стандартная 77-миллиметровая (3-дюймовая) пушка, несмотря на малый вес и простоту в обращении, была модернизацией старой системы, худшей среди европейских армий. Но Германия приготовила сюрприз для своих противников, ставший «фирменным знаком» этой войны с самого начала и прочно удерживавший свое значение позже. Это было наличие большого количества тяжелых полевых орудий, в частности 5,9-дюймовых[3] гаубиц, являвшихся выдающимся достижением артиллерии. Начинавшаяся война была фактически войной артиллерий – великой войной тяжелых пушек, и Германия, готовясь к этому заранее, приобрела существенное преимущество. Эффективным оружием, при наличии большого количества, были также германские пулеметы. Количество пулеметов в немецкой пехоте в 1914 году не превышало их количество в британской армии, но Германия могла производить их в большем объеме. В целом ее армия была могучим военным инструментом. За четыре года она вынесла невероятные удары, будучи в крайнем напряжении; она была столпом германских амбиций, которые рухнули вместе с ней.
   Армия Австро-Венгрии могла только поддерживать усилия, показывающие ее способность выполнять свои обязательства. В ее составе только 25 процентов бойцов имели немецкое происхождение, 23 процента были венграми; более половины составляли словаки, чехи и итальянцы, то есть относились к нациям, настроенным против двойственной монархии Габсбургов; это были люди, которые в рядах официального противника в большей степени видели своих защитников. Неизбежно последовавший крах империи был в значительной мере обусловлен этой причиной. Но австрийская армия демонстрировала высокие качества: в тяжелых ситуациях австрийские солдаты обнаруживали высокую выносливость; кавалерия, охваченная мадьярским воодушевлением, прекрасно выполняла свои задачи, тяжелая артиллерия – огромные шкодовские осадные гаубицы – оказывала неоценимую поддержку германским войскам. Начальник австрийского Генерального штаба генерал-фельдмаршал Конрад фон Хетцендорф был охарактеризован как лучший стратег войны. Его грандиозные планы часто далеко превосходили возможности его вооруженных сил, но в целом они играли роль «второй скрипки» у германского военного командования.
   Большое количество сил союзников было сосредоточено в России: 114 пехотных и 36 кавалерийских дивизий. Это был тот самый «русский паровой каток», медленно двигавшийся, но уверенный в успехе, который должен был раздавить противника и с грохотом вломиться в Берлин. Многое было сделано, чтобы улучшить русскую армию после унизительного поражения в войне с Японией в 1905 году, но она так и осталась неуклюжим гигантом. Мобилизация ее проходила медленно, испытывались серьезные материальные трудности, не хватало снаряжения, даже запасы винтовок были незначительными. Армия страдала рядом недостатков: слабой подготовкой командиров низшего звена, невысокой квалификацией и коррумпированностью верхушки. Олицетворением невежества, мошенничества и предрассудков был сам военный министр генерал Владимир Сухомлинов; окружение царя было прогерманским. Это крушило доблесть и умение русских воинов, определило трагическую участь миллионов храбрых, преданных, но плохо снаряженных и в большинстве своем неграмотных солдат. Тем не менее эта армия одерживала бы победы, если бы выносливость пехоты усиливалась умением артиллеристов вести продолжительный огонь, тогда бешеный натиск казаков захлестнул бы равнины Восточной Европы.
   Твердым военным сердцем союзников была французская армия. Франция с поразительным напряжением, с помощью сверхусилия воли вытащила свою армию из полного кризиса 1871 года и обернула свои силы против завоевателя, ужасая его. Это было удивительное возрождение, продиктованное германскими военными планами, которые были направлены на быстрое сокрушение Франции и полное ее подчинение. Различие в численности народонаселения не давало Франции возможности превзойти Германию на поле боя числом, но увеличение периода обязательной воинской службы и привлечение резервов из колоний позволили ей сформировать 62 пехотные и 10 кавалерийских дивизий. Эта внушительная масса войск в сочетании с мощной системой оборонительных крепостей была готова ослабить германский натиск на Россию. Энергичные, смышленые, легко приспосабливающиеся французские солдаты были редкостным материалом для создания армии. Части ее были превосходны: эффективные штабы, решительные, умелые командиры, к недостаткам которых можно отнести только чрезмерную храбрость, и знаменитые скорострельные 75-миллиметровые пушки. Но французская армия находилась в плену своей доктрины, вредное влияние которой пронизало все ее уровни: от стратегической концепции до тактики, организации и материальной части.
   Существенные преобразования во французской армии после 1871 года были невозможны без интеллектуальной и психологической перестройки. Рецепт победы был взят из наследия величайшего воина Франции – Наполеона I. Из военного опыта Наполеона был выбран главный элемент, имеющий решающее значение для военной победы: решительное наступление прямо на ряды противника. Это определило стратегическую основу французской военной идеи. Дух наступления должен проникнуть в каждую часть армии, вызывая эмоциональный подъем, нужна уверенность в своих силах, без которой концепция была бессмысленна. Все французские солдаты были обучены кидаться в атаку очертя голову. Это создавало тактическую жесткость; но при этом переоценивалась роль полевой артиллерии и игнорировалось значение тяжелых орудий. Наполеоновское наследие выражалось даже в освященной традициями форме французской пехоты: красных брюках и толстой темно-синей куртке. Кавалерия щеголяла в кирасах и шлемах времен Первой империи или в развевающихся плащах, служивших при войне в пустынях Северной Африки. Обученные исключительно применению холодного ударного оружия, французские кавалеристы, кроме сабель и пик, были вооружены лишь небольшими карабинами. Их попытки сражаться в пешем строю можно было бы назвать просто смешными, если бы они не были для них гибельными.
   Во главе этой неправильно воспитанной, но потенциально великолепной армии стоял начальник Генерального штаба, во время войны назначенный главнокомандующим генерал Жозеф Жак Сезар Жоффр, офицер инженерных войск, имевший высокий авторитет как сторонник наступательных действий. После крушения своей тактики военных операций он продемонстрировал несокрушимые нервы, стойкость и мужество, а также неожиданную мудрую гибкость, помогавшую ему извлекать небольшие победы даже из поражений.
   Более мелкие континентальные союзники делали все, зависящее от них. Сербия выставила 11 пехотных дивизий и 1 кавалерийскую; эту силу имело смысл учитывать, поскольку у страны был опыт Балканских войн 1912–1913 годов, и она была воодушевлена своими успехами в них. Это были одни из лучших по своей природе бойцы Европы, их неукротимый пыл компенсировал малую численность. Бельгия, у которой были только 6 пехотных и 1 кавалерийская дивизия, казалось, имела небольшое значение в стратегии армий великих держав, но это мнение оказалось ошибочным. Крылатое определение «доблестная маленькая Бельгия», звучащее как сентиментальное или пропагандистское, выражает признание военного подвига. Это в большей степени выражалось в бесстрашном короле Альберте, чем в делах руководимых им войск; но слабо подготовленная армия Бельгии, несмотря ни на что, обнаружила во многих сражениях высокую доблесть.
   Оставалась Британия, хозяйка океанов, вооружившая сильнейший в мире флот. Но какие силы для ведения войны могли предоставить ее необъятные просторы? Британская армия была строго дифференцирована по следующим видам войск, описанным ниже. Это была регулярная армия, предназначенная для защиты Британской империи, сосредоточенная в гарнизонах, наиболее значительные из которых находились далеко в Индии. Полностью готовая, эта армия состояла из 11 пехотных дивизий (как у Сербии) и 3 кавалерийских. Экспедиционные силы в августе 1914 года могли предоставить только 6 пехотных и 1,5 кавалерийской дивизии. Но это были регулярные части, «британские волонтеры», их почитатели с гордостью утверждали, что «каждый из них стоит двадцати завербованных» – это была «армия профессионалов». Оставив чувства в стороне, следует сказать, что «сырой» материал этих сил не обещал ничего хорошего. Исключая те годы, когда в сельской местности был неурожай, набор рекрутов проводился в больших промышленных городах Британии. Физические данные рекрутов, набранных из современного городского сословия, не производили хорошего впечатления. Исключение составляли рослые шотландские горцы в немногочисленных гвардейских полках да крепкие ирландские крестьяне, но их было мало. Тем не менее это были опытные, долго служащие солдаты – семь лет в строю, пять лет в резерве; регулярное питание, тяжелая физическая нагрузка, жизнь на свежем воздухе, режим с ранним подъемом и ранним отбоем преобразовывали даже чахлых детей трущоб. Кроме того, разнообразие условий, в которых им приходилось служить на окраинах империи, способствовали приобретению ими опыта. Они имели хорошую подготовку к ружейному бою, ночным операциям, маскировке; они находились в состоянии постоянной боевой готовности. Для кавалерии были очень полезными совместные тренировки с пехотой. Артиллерия, учитывая опыт Англо-бурской войны, имела достаточное количество тяжелых полевых орудий и первоклассные 18-фунтовые[4] полевые орудия. Транспорт и администрация экспедиционных сил стояли выше европейских стандартов. Как и северянам-волонтерам в регулярных войсках Соединенных Штатов при Бул-Ран, этому хорошо тренированному ядру пришлось в первые дни войны принять удар на себя, но их было мало.
   Слабость в отношении численности была не единственной, были и другие недостатки. Лишь немногие офицеры имели опыт командования большими соединениями, им были незнакомы риск и напряженность этого процесса. Командующий, фельдмаршал сэр Джон Френч, отличившийся как кавалерийский генерал в Южной Африке, ни интеллектуально, ни психологически не соответствовал своему назначению.
   В открытом бою армия с такой численностью могла некоторое время продержаться, но ей было необходимо пополнение. Важным элементом реформы армии, проводившейся лордом Холдейном, было создание армии второй линии, состоящей из территориальных войск, подкрепляющей регулярные войска. Это была «запасная» армия из волонтеров, включавшая в себя 14 пехотных дивизий и 14 кавалерийских бригад, обучавшихся кадровыми офицерами регулярной армии. Конечно, не хватало времени для их подготовки в полевых условиях. Поэтому многие сомневались в их пользе, и мы увидим далее, что эти сомнения, к сожалению, имели основания.
   Такое же положение было и в империи. Только Индия располагала регулярными войсками, готовыми к тому, чтобы оказать содействие; немного индийских солдат было послано во Францию. Индия внесла наибольший, по сравнению с другими частями Британской империи, вклад, обеспечив не менее одной четвертой части экспедиционных сил на полях сражений. Многие менее крупные англоязычные доминионы имели большие проблемы с формированием войск и оснащением их боевой техникой. Чтобы их помощь оказалась существенной, требовалось время, но в конце концов 4 дивизии выставила Канада, 5 пехотных дивизий – Австралия, горную дивизию – Палестина и 1 пехотную дивизию – Новая Зеландия; все они были хорошо подготовлены. Южная Африка вела самостоятельную кампанию против немецких колоний, она также выслала бригаду во Францию. Контингенты из колоний, находившихся в разных частях света, помогали в силу своих возможностей. Все это стало возможным благодаря господству на море; такие возможности Британии Германия не принимала во внимание.
   Пехота, кавалерия, артиллерия – это были традиционные рода войск, хорошо знакомые всем цивилизованным государствам. Использовалось также традиционное вооружение: пики с развевающимися флажками, штыки, какими пользовались федераты и конфедераты, шпаги. Один молодой офицер, состоявший при фельдмаршале Монтгомери, выполнял следующую инструкцию: «Все офицерские шпаги должны быть сданы в оружейные мастерские; не позже чем на третий день мобилизации они должны быть заточены». Конечно, было и современное вооружение и снаряжение: скорострельные винтовки, пулеметы, полевые телефоны, дальномеры, полевые кухни, автомобильный транспорт. Но одна новинка отличала эту войну от предыдущих войн XX столетия: впервые человек использовал для сражений третью стихию – воздух.
   В августе 1914 года в распоряжении Германии было 384 боевых самолета и флот из 30 дирижаблей. Дирижабли, традиционное название которых было связано с именем инженера (в прошлом кавалериста), приложившего много усилий для их развития, графа Цеппелина, вызывали наибольшую тревогу. Их огромные размеры (более 700 футов в длину), дававшие им превосходство по сравнению с аэропланами, большая грузоподъемность, набор высоты и маневренность – комбинация этих свойств создавала пугающий образ. Если позже они не оправдали надежд, все же следует помнить о том, какую роль они сыграли в первоначальный период войны. Имея цеппелины и аэропланы, Германия обладала существенным преимуществом. У французов, давших авиации много таких блестящих имен, как Блерио и Фарман, бывших пионерами авиации, было 123 самолета и 10 дирижаблей. У Британии было 113 боевых самолетов, из них 63 сопровождали экспедиционные силы. Простая фраза «эскадрилья улетела во Францию» означала конец британского способа ведения войны и стиля жизни в целом – островной изоляции страны. Неуверенные полеты хрупких британских самолетов на аэродромы во Франции символизировали полеты в темное будущее.

Глава 3
План разворачивается

Спирс. Контакты 1914

   При наличии массовых армий XX столетия начало военных движений приобретало решающее значение; необходимо было избежать неприятных неожиданностей при завершении их развертывания. С увеличением численности армий увеличивалось и число связанных с ними проблем; за некоторое время до полного развертывания они были уже ощутимы. В момент начала войны между воюющими сторонами словно упала завеса; наступило молчание, прекратилось движение через невидимую линию, разделявшую их; чистый и мирный вчерашний пейзаж наполнился зловещими тенями. В первые дни августа на фронте все было неопределенным, и напрасно солдаты напрягали глаза, чтобы проникнуть взглядом сквозь дым войны. Позади армий воздух был наполнен громыханием военных эшелонов; тысячи муштрующих сержантов вопили на всю Европу. Только кое-где – то тут, то там – начал звучать гром пушек.
   Примечательно, что первые столкновения произошли на Западном фронте; скорость была существенным фактором германских планов, по которым Франция должна была быть разбита за сорок дней. Это должны были сделать три из семи германских западных армий путем создания большого кольца; их силы составляли 34 пехотных и 5 кавалерийских дивизий. Они должны были пройти через Бельгию и Северо-Западную Францию, обойти с запада Париж и в конце разгромить французскую армию, стоящую спиной к своим пограничным укреплениям. Это был блестящий план, но для его выполнения был необходим беспрепятственный проход через территорию Бельгии. В целях экономии времени отборная группа из 6 бригад вторглась в Бельгию 4 августа и уже 5 августа попыталась внезапным натиском овладеть укреплениями Льежа.
   Укрепления в 1914 году были совсем не похожи на средневековые замки и мало напоминали выдающиеся сооружения, которые создавались инженерами XVIII века. Строго говоря, это был укрепленный район – кольцо из 12 настоящих фортов по обоим берегам реки Маас, сооруженных из железобетона со стальными куполами для их тяжелой артиллерии; между ними было около 400 орудий, составляющих защиту Льежа. Некоторые из фортов отстояли друг от друга более чем на 3 мили; для защиты этих промежутков нужны были полевые дивизии.
   Сразу после того, как германские атакующие войска начали штурм, проявились некоторые ужасные черты всей последующей войны. Бельгийский командир генерал Жерар Леман проявил стойкость и мужество, сделавшие его первым героем войны. Форты и пехота совместно отразили германский натиск, нанеся противнику существенные потери: в некоторых частях царило замешательство. Только здравый смысл представителя Генерального штаба во 2-й германской армии генерал-майора Эриха Людендорфа предотвратил их серьезное поражение. Главной причиной такого исхода боя был пулеметный и ружейный огонь бельгийцев, причем сами бельгийцы были поражены таким эффективным действием этого оружия против плотных боевых порядков решительного противника. Но такие потери не могли помешать высшему германскому командованию добиваться своих целей. Ночью 5 августа Людендорф вступил в Льеж, а 6 августа бельгийская полевая дивизия была вынуждена отступить еще дальше.
   Германцы торжествовали и выпустили преждевременное напыщенное официальное сообщение. Прошло шесть дней, прежде чем они смогли пустить в ход свои огромные 420-миллиметровые (17-дюймовые) гаубицы Круппа, представлявшие собой первый тактический сюрприз мировой войны. Еще четыре дня понадобилось этим ужасным орудиям разрушения, чтобы принудить последний форт к сдаче. Оборона Льежа была первым вкладом Бельгии в дело союзников. Трудно сказать, насколько она задержала германцев, но она показала миру, что такая военная машина, как армия Германии, может замешкаться и понести урон при стойком сопротивлении. Краткой задержкой натиска Германии на правом фланге и отсрочкой выполнения ее намерений защитники Льежа добавили элемент к неопределенности войны.
   Августовские дни пролетали под аккомпанемент бомбардировки Льежа. Неприятные для центральных держав сюрпризы были на Восточном и Южном фронтах. Самой ясной задачей австрийцев был разгром Сербии – цель, ради которой они развязали войну. Неподготовленная Россия оказалась полностью непредсказуемой: с неуправляемой вспышкой энергии она (в ответ на призывы Франции) отправила две армии в поход на Восточную Пруссию – не полностью укомплектованными и оснащенными. Девять дивизий германской 8-й армии, которым согласно плану Шлиффена предписывалось удерживать восточные области, были в затруднении. Волны беспокойства становились все шире. Первым следствием этого было крушение планов Австрии, вынужденной перебросить силы с сербского фронта на русский. Результат не заставил себя ждать: произошло отражение наступления австрийских войск, начавших вторжение в Сербию 12 августа. Сражаясь с фанатичной храбростью на своей родной земле и проявляя высокое военное умение, сербы вовлекли в бои и разгромили до конца года едва ли не полмиллиона австро-венгерских войск, нанеся им потери, составлявшие почти половину первоначальной численности. Астрономические списки жертв Первой мировой войны начали составляться и стали ее устойчивым атрибутом: народы Запада были потрясены всем происходящим на их собственном фронте, но на других фронтах числа были такими же, а иногда и больше.
   В течение последней декады месяца разворачивались решающие маневры, на которые современный историк может смотреть снисходительным оком олимпийца, но взаимосвязанный комплекс которых не мог не ощущаться в то время всеми. 17 августа, через день после падения Льежа, русские войска вошли в Восточную Пруссию, а четыре армии под командованием генерала Иванова готовились к атаке по всей линии австрийского фронта в Галиции.
   Ни на востоке, ни на западе не иссякал прилив бешеной энергии. Массы находились в движении, германцы, ломая сопротивление, теснили бельгийскую полевую армию, до сих пор успешно отражавшую в коротких перестрелках и боях продвижение германской гвардии. При Халене 12 августа бельгийцы даже одержали небольшую победу в оборонительном бою, но все же были вынуждены отступить к Антверпену. 1-я армия генерала фон Клюка, бывшая как бы острием германского меча, вошла в Брюссель 20 августа, а 21-го 2-я армия начала атаку на укрепления Намюра. Продвижение германцев сопровождалось невероятной жестокостью. Не принимая во внимание оскорбленные чувства обманутых нейтралов (и вспоминая горький опыт партизанской борьбы в 1870–1871 годах), заявляя, что бельгийские штатские лица стреляют в их солдат, немцы на своем пути дотла выжигали деревни и расправлялись с мирным населением. Вершиной зверства было сожжение города Лёвена с его знаменитой библиотекой, включавшей уникальную коллекцию средневековых рукописей, и разрушение Динанта, где были зверски убиты 678 мирных жителей, в том числе трехнедельный младенец. Со времен Тридцатилетней войны Европа не знала такого разнузданного террора; такие же бесчинства, если не хуже, творили германские и австрийские войска в Польше и на Балканах. Дороги были заполнены беженцами, цепляющимися за свои пожитки, толкающими детские коляски; более удачливые подгоняли конные повозки, немногие счастливчики ехали на мотоциклах или легковых автомобилях. Все они серьезно препятствовали движению войск, являя символ безжалостности современной войны.
   Поджигая и разрушая, германцы двигались по Бельгии правым крылом, стремясь окружить французские войска и их британских союзников. Сами французы были уже в движении в соответствии со своей наступательной доктриной; их как магнитом тянуло к своим «потерянным провинциям» – Эльзасу и Лотарингии. Двигаясь согласно пресловутому плану 17 («при всех обстоятельствах главнокомандующий сосредоточивает все силы для атаки на армию Германии»), французы все-таки отступили от преамбулы этого плана: командование внесло предложение направить четыре из пяти своих армий наполеоновским каре на прорыв фронта, а одну направить на левый фланг для отражения возможной атаки через Арденны. Но этой армии тоже отводилась роль наступающей. Все было готово к стремительному броску вперед, вступлению в Эльзас, занятию под звуки фанфар утраченного и теперь возвращаемого Мюлуза. 18 августа было начато наступление основных сил французов на Моранж, его возглавляла 2-я армия под командованием Де Кастельно. Но развитие событий на левом крыле, нарушавшее план 17, вынуждало Жоффра усилить свои фланги в Бельгии, направив 4-ю армию, составлявшую стратегический резерв, на линию фронта для закрытия образовавшейся бреши. Повсюду дым войны становился все более плотным, кавалерия оказалась бесполезной для разведки, а воздушные войска, не имевшие радиосвязи, не могли действовать в полную силу.
   Окутанные тайной молчания, не знавшие подробностей, не без труда собранные британские экспедиционные силы были отправлены на свои позиции вокруг старинной крепости Мобёж, расположенной на краю левого фланга французского фронта. Никогда еще в истории Британии армия не находилась за морем с такой незначительной эффективностью. В результате она оказалась там «песком в колесе». Величайший британский военный, фельдмаршал лорд Китченер Хартумский был назначен военным министром 5 августа. Вникнув в проблемы европейской войны и обладая военным инстинктом, он сразу почувствовал глубокое недоверие, существовавшее между французским и английским штабами. Он не считал возможным оставить Англию незащищенной (какой она казалась) перед опасностью вторжения, поэтому настоял на удержании двух дивизий в Британии. Были посланы только 4 пехотные дивизии и 1 большая кавалерийская; это была крошечная капля в могучем потоке вооруженных сил, но она дополнила его. Передовые части высадились во Франции 7 августа, к 20 августа они были укомплектованы. Сражения на границах были к этому времени в разгаре, и британцы, как предчувствовал Китченер, вскоре нашли себя на том участке, который покойный немецкий генерал Шлиффен считал решающим. На четырех фронтах центральные державы стояли лицом к лицу со стремительными атаками противников. Для австрийцев, уже отступавших под ударами сербов, 18 августа возникла новая угроза от группы армий генерала Иванова в Польше и Галиции, которая совпала по времени с атаками французов в Лотарингии. 19 августа наступающая русская армия одержала победу под Гумбиненом в Восточной Пруссии. Повсюду, кроме Сербии, Германия и Австрия стремились организовать собственное наступление, даже ценой отказа от более осторожных планов. Фон Приттвиц, несмотря на относительно небольшие силы, последовательно наступал. Конрад фон Хетцендорф имел свои обширные планы. На западе отказались от жесткой обороны левого фланга – основополагающего принципа плана Шлиффена. Как бы ненароком германское высшее командование констатировало его отмену.
   Кронпринц Рупрехт Баварский, временно командовавший двумя германскими армиями на левом фланге, выдвинул идею контратаки против французов вместо того, чтобы заманивать их в ловушку, подготовленную Шлиффеном. Заместитель фон Мольтке сказал по телефону начальнику штаба Рупрехта:
   «Нет, мы не можем разрешить вам атаковать. Вы должны целиком взять на себя всю ответственность. Это ваше собственное решение, которое будет на вашей совести».
   Ответ был таков: «Это уже происходит. Мы атакуем».
   Заместитель фон Мольтке только ответил: «Не может быть! Тогда давайте, и да поможет вам Бог!»
   Это произошло 20 августа, когда 1-я и 2-я армии французов с величайшим воодушевлением и с минимальными предосторожностями рвались вперед, вдохновляемые приказом Де Кастельно: «Противник отступает по всему фронту… Мы должны его преследовать с максимальной энергией и быстротой…» Они с полной скоростью шли навстречу движущейся германской армии. Плотные, хорошо заметные линии французов скашивались пулеметным огнем, массами погибали под ударами артиллерии, но их напор и число не иссякали. Сражения при Моранже и Сарбуре стали настоящим бедствием для французов. Ничего удивительного, что некоторое время спустя французская ставка главного командования переместила свое внимание на этот сектор, не замечая, что немецкие войска вошли в Брюссель, после чего двигаются на запад и юго-запад. Намюр снова начали бомбардировать, и в этом виделось зловещее предзнаменование. От обеспокоенного командира французской 5-й армии, обращенной к бельгийскому фронту, генерала Шарля Ланрезака, просто отмахивались. Встревоженный передвижениями противника на фронте, расположенном прямо перед ним, безразличием командования, он быстро лишился присутствия духа. Считая, что от прибывших британцев, чье количество было незначительным, а боевые качества неизвестны, не будет много толка, он был невысокого мнения и о способностях их командующего Джона Френча.
   Русские тем временем медленно продвигались вперед. Кенигсберг, столица Восточной Пруссии, был напуган. Германия теперь могла ясно представить себе, что такое паническое бегство населения из пограничных районов. 1-я (Ренненкампф) и 2-я (Самсонов) русские армии далеко продвинулись с разных направлений, обходя преграждавшие им путь Мазурские озера; при этом 2-я армия опасно отставала от 1-й. Очевидно, многое зависело от эффективности связи между Ренненкампфом и Самсоновым. Германцы были приятно удивлены, когда обнаружили, что могут прослушивать незакодированные переговоры русских по радио, включая приказы обоим генералам от Жилинского, командующего русским Северным фронтом. Позже на юге такая же выгодная ситуация была у Конрада. Он даже язвительно указывал запаздывающим русским на их крайнюю медлительность; предполагали даже, что имело место предательство. Однако позже, в октябре, офицер британских спецслужб под Ипром легко проделал ту же операцию с командиром германского корпуса, после чего написал в своем дневнике: «Благослови его Бог! Я налью ему выпивки, если встречусь с ним после войны». Нет сомнений, что англичане и французы сами были виноваты в некоторых своих ошибках; это была война, в которой обе стороны достигали всего трудным путем.
   Несмотря на недостатки своей организации и методов, русские произвели несомненный эффект. Фон Приттвиц приобрел незавидную репутацию, вытеснившую его из первых рядов длинной шеренги старших офицеров. Его панические донесения в штаб фон Мольтке о продвижении русских войск так подорвали ее, что фон Мольтке 21 августа принял решение о переброске значительных сил с Западного фронта на Восточный. В этот день он назначил Людендорфа, победителя при Льеже, начальником штаба генерала Пауля фон Гинденбурга (его вызвали из отставки в 68-летнем возрасте), которого 22 августа отправили на смену фон Приттвицу.
   «Ситуация видится мне весьма угрожающей, и я считаю своим долгом сообщить Вам это», – докладывал Де Кастельно Жоффру 21 августа. 1-я и 2-я французские армии отступали, стоял вопрос о том, чтобы оставить укрепления в районе Нанси – у ворот в Восточную Францию. Жоффр потребовал в течение следующих двух недель сохранять спокойствие, настаивая, что это даст больший вклад в окончательную победу союзников, чем любой другой фактор. Во 2-й армии такую же твердость духа проявлял генерал Фердинанд Фош, командовавший блестящим XX корпусом, ставшим теперь хребтом обороны Нансийских высот. Ни просьбы генерала Ланрезака, чьи продвигающиеся соединения протянулись вдоль линии реки Самбре, ни сообщения воздушной разведки о бесконечных колоннах германских войск, шествующих по дорогам к югу от Брюсселя, не выводили Жоффра из равновесия. Он уверял себя, что враг не может быть силен повсюду: нужно найти его слабое место. Его 3-я и 4-я армии, стоящие против Арденн – центральной точки германской боевой линии, – теперь вступали в жестокий бой. Могло ли быть, чтобы неприятель имел мощные силы на флангах и слабый центр? Если это так, то присутствие здесь двух армий будет для него гибельным.
   Но это было не так. Французская военная мысль придавала исключительное значение кадровым, хорошо обученным соединениям. Немцы же преподнесли свой второй тактический сюрприз, выставив резервные формирования. Это привело к тому, что бои всюду велись большими силами, что не было предусмотрено концепцией плана Шлиффена, но оказалось препятствием для Жоффра. Стремительно двигаясь вперед, подобно своим товарищам в Лотарингии, среди поросшей лесом местности под Арденнами, 3-я (Руффи) и 4-я (Де Лангль де Кари) французские армии неожиданно столкнулись с таким же препятствием. Их 75-миллиметровые пушки были почти беспомощны из-за отсутствия высокого угла прицела, необходимого в гористой местности; ручные пулеметы, позиции которых французы сначала презрительно не замечали, рвали строй их пехоты на куски. Возникли паника и бегство, их не могла остановить даже выдающаяся доблесть офицеров. Не знающие особенностей современного боя, эти офицеры часто легко жертвовали своей жизнью в первые дни войны; многие из них думали, что погибнуть в белых перчатках – это великолепно. «Где же мои офицеры?» – вскричал в отчаянии французский генерал, наблюдая, как маршируют его войска после контрнаступления несколько недель спустя. Ответ был прост: они полегли на полях сражений в Лотарингии и под Арденнами. В августе французская армия потеряла 10 процентов офицерского корпуса.
   23 августа было кульминационным днем, в этот день грохот сражений достиг своего крещендо на обоих концах континента. Французские армии повсюду отступали; Де Кастельно отстаивал каждый клочок земли в Лотарингии, Руффи и Де Лангль де Кари пытались перегруппировать свои поредевшие войска в центре, Ланрезак терпел поражение при Шарлеруа. Двигаясь вперед и не зная размеров неудач, постигших их союзников, британцы дошли до пыльного промышленного городка Монс, лежащего сразу за бельгийской границей. Там очень скоро они столкнулись с центральными колоннами войск фон Клюка. Германцы подтягивались к полю боя постепенно и по частям становились мишенью быстрого прицельного ружейного огня почти невидимых частей британской регулярной пехоты. Монс оказался единственным местом, где они получили удар на французском фронте. Понеся большие потери, немцы прекратили атаку.
   Но успех британцев был иллюзорным; после полудня под влиянием своего начальника штаба Генри Уилсона, отвечающего за согласование действий британцев с французскими войсками, Джон Френч пересмотрел свои планы. Донесения разведки не убедили его, пока он не получил сообщение от Жоффра, более подробно обрисовавшее ситуацию. Новая 3-я германская армия под командованием генерала фон Хаузена появилась на правом фланге Ланрезака, на расстоянии выстрела между ним и де Кари, что вынудило 5-ю армию отступить. Жоффр подтвердил развертывание германских войск против британских частей. Британские экспедиционные силы с неохотой отошли назад. «Если бы кабинет послал сюда шесть дивизий вместо четырех, это отступление было бы наступлением, а поражение – победой», – писал Уилсон в своем дневнике. Возвышенные надежды и лучезарные мечты тяжело умирали, жестоко опаленные войной.
   Германцы хорошо поработали 23 августа на Западном фронте, но успех был меньше, чем позволяли их силы. Победу у них отняло непонимание ситуации на фронте их же командованием, находящимся в главной штаб-квартире, далеко от театра военных действий, в Кобленце на Рейне. На востоке дела шли по-другому. Продолжалось русское вторжение в Восточную Пруссию. Еще одна небольшая победа при Франкенау была одержана армией Ренненкампфа, благодаря чему его армия продвинулась до Инстербурга, что пополнило список германских неудач. Но в штабе 8-й армии был более чем решительный человек, подполковник Макс Хоффман, отвечавший за оперативную работу. Он предложил смелый план, основанный на том, чтобы сконцентрировать все возможные силы против Самсонова, находящегося в 15 милях к югу. Неудачливый фон Приттвиц одобрил этот план и разрешил подготовку, в это время прибыли Гинденбург и Людендорф и сменили его. С похвальной решимостью новая команда одобрила план Хоффмана. Их ободряли новости с юга, где Конрад вступил в бой с русскими 4-й и 5-й армиями между Перемышлем и Люблином. Сражение под Красником началось в тот же день, что и бой при Монсе, и закончилось через три дня определенным успехом австрийцев.
   В течение трех дней чаша весов на востоке колебалась, устойчивость передовых германских позиций на западе маскировала изменения в планах командования. Гинденбург и Людендорф, которые мечтали о часе наступления своих войск, испытывали колебания при выборе сектора боевых действий. Фон Мольтке был сильно встревожен, поэтому силы духа у него становилось все меньше. В мыслях он уже решил перебросить не менее шести армейских корпусов с запада на восток; потом его мужество достаточно возросло, чтобы уменьшить это число, и 25 августа он отправил два корпуса в Восточную Пруссию. Они были взяты с правого крыла его западных сил, с решающего направления. «Я допускаю, что это была ошибка, – говорил Мольтке впоследствии, – и за нее мы поплатились на Марне». Изъятие этих войск в сочетании с выделением значительных сил для окружения Антверпена, осады крепостей (Намюр пал 23 августа, почти сразу германцы осадили Мобёж, который заняли только 8 сентября), с учетом боевых потерь означало отклонения от плана Шлиффена, а затем его окончательное крушение.
   На Восточном фронте Жилинский и Иванов сражались храбро, но их армии были недостаточно подготовлены. Некоторые французские командиры явно теряли самообладание; первым отправили в отставку генерала Руффи. Очень серьезным было положение Ланрезака, у которого погасла последняя искра наступательного духа, и он был не способен быстро оценивать тактические возможности. Взрывной темперамент Джона Френча, который был полон оптимизма после 23 августа, перешел в другую крайность под впечатлением «ненадежности» своих союзников. Френч добивался того, чтобы при любых обстоятельствах британские войска подчинялись только ему. В этот момент заявил о себе характер Жоффра. Он концентрировал свое внимание на самой большой опасности в каждый конкретный момент времени. Физическая и умственная энергия Жоффра, проявленная им в эти августовские дни, была просто невероятной для грузного 62-летнего человека. Постоянно передвигаясь вдоль растянутой линии фронта, оценивая, отстраняя, поощряя, увещевая, день ото дня он все увереннее руководил положением на фронте. 25 августа Жоффр осознал, что решающая точка находится на его левом фланге. Но это был участок, занятый британским экспедиционным корпусом, поэтому он не мог давать там прямых приказов – следовало убеждать. Вопреки советам некоторых штабистов, он принял решение о формировании новой французской армии (6-й) под командованием генерала Мишеля Жозефа Монури на левом фланге британцев. Создание этой армии Жоффром сделало возможной битву при Марне.
   Вторжение Конрада в Польшу привело его к Люблину, что предоставило ему блестящую возможность окружить русскую 5-ю армию. Конрад горел желанием использовать эту возможность; его левый фланг и центр начали продолжительное сражение под Комаровой, которое принесло австрийцам великолепные результаты. Но в это время в бой вступил «паровой каток» Иванова, приведя его к быстрой победе над правым флангом и центром армии Конрада при Злочеве. Из-за натиска сербов правый фланг австрийцев был слабым и уязвимым. Но Конрад игнорировал эту опасность, приказав вести решительные действия на левом фланге. Эта игра выглядела обещающей, если учесть, что германская 8-я армия передислоцировалась против Самсонова к Танненбергу. Русские сначала сопротивлялись решительно, что вызвало волнение в штаб-квартире Гинденбурга; но агрессивный и решительный генерал фон Франсуа, командир I германского корпуса, создал угрозу для русских флангов. Самсонов начал отход к югу, открывая блестящие перспективы для центральных сил Конрада, ждавших этого момента на своем северном участке. Весь центр русской линии – три из шести армий – мог оказаться в «мешке». Это казалось сладким сном. Далеко, на другом конце Европы, где располагалась штаб-квартира германского Верховного командования, видели другой «сон», предвещавший унизительное поражение на востоке. Поэтому два армейских корпуса, освободившиеся после падения Намюра, были направлены 26 августа на Россию. Но ко времени их прибытия критический момент уже миновал, а на Западном фронте их отсутствие вызвало ужасные последствия.
   На этом фронте обнажились все слабости и ошибки «великого германского плана» как в самой его идее, так и в его исполнении. Сработали военные противоречия. Настроение Мольтке постоянно колебалось от отчаяния до крайнего оптимизма: то он опасался сражения на Восточном фронте, когда налицо был успех, то упорно продолжал наступление на Западном, где перспективы были не блестящими. 6-й и7-й армиям было приказано усилить атаки на Нанси и в Вогезах в напрасной надежде завершить двойной охват французов, по образцу знаменитой битвы при Каннах. Германский центр продвинулся вперед через Труаэ-де-л'Уаз для выдвижения на Париж с севера. Но справа были постоянные колебания и неудачи. Фон Клюк и фон Бюлов, командовавшие 1-й и 2-й армиями, совершенно не подходили друг другу по темпераменту, чтобы действовать совместно. Фон Бюлов был медлительным и осторожным, что лишало его многих преимуществ перед его постоянно колеблющимся противником, Ланрезаком; фон Клюк был храбрым, самоуверенным и упрямым, поэтому его военные планы, направленные против британских войск, часто были лишены реальности. Но при Ле-Като 26 августа II британский корпус, отделенный от I корпуса широким прорывом, был вынужден остановиться и вступить в изнурительное сражение. Казалось, он должен стать легкой добычей, но благодаря командирским способностям генерала Смит-Дорриена германцам были нанесены потери перед тем, как англичане отошли при свете дня с поля боя и завершили отступление.
   Сражение при Ле-Като было одним из наибольших достижений британцев за все время войны: это была одна из тактических побед. II британский корпус, как и следовало ожидать, был сильно потрепан, но выдержал, сознавая, что превосходящего врага можно остановить. Но этот опыт не был поддержан британским Генеральным штабом, у которого возникло убеждение, что половина экспедиционных войск фактически потеряна. Жоффр, встречавшийся в этот день с Джоном Френчем, высказал довольно мрачное мнение о перспективах англичан. «Когда я покинул британский штаб сразу после полудня, – писал он, – я вынес оттуда серьезное впечатление о хрупкости наших сил на левом фланге и с беспокойством спрашивал сам себя, сколько потребуется времени, чтобы выполнить перегруппировку наших войск». 6-я армия генерала Монури теперь стала основным объектом его внимания; время диктовало, что при утрате пространства ее значение возрастает. Он также полагал, что если программа германского наступления будет изменена, потребуется нечто большее, чем захват пространства.
   На востоке и западе разрешение проблем августа было сходным, и оно сводилось к постоянному грохоту орудий – война обострялась. Непреходящая усталость была причиной ослабления солдат всех армий, спотыкающихся на мостовых Франции и Бельгии или в облаках пыли на дорогах Восточной Пруссии и Галиции под палящим летним солнцем. Подсчитано, что в британских экспедиционных войсках за тринадцать дней отступления пехотинцы спали в среднем по четыре часа в сутки, а кавалерия – только три. Одной из проблем стало снабжение пищей и водой; западные союзники, используя свои продовольственные склады, имели в этом преимущество. Германцы же вскоре узнали, что такое голод; целые кавалерийские дивизии спешивались из-за отсутствия обыкновенных гвоздей для подков. Но германцев поддерживало сознание своего продвижения вперед, тогда как британцы и французы сгорали от досады, вынужденные отступать.
   Никто не был более раздражен этим отходом, чем генерал Де Лангль де Кари, командующий 4-й французской армией; обозленный своими тяжелыми потерями при Арденнах, он постоянно искал шанс повернуть войска на врага. Жоффр сдерживал его порывы, но они повторялись в другом месте. Казалось, ничто не может умерить отчаяние генерала Ланрезака, оставшаяся часть 5-й армии которого была немногим лучше обычной толпы. Ланрезак неохотно вступил в сражение во время успешного французского контрнаступления и отступил с боем, но втянул германцев в маневрирование, за которое они так дорого заплатили на Марне. Фон Клюк после Ле-Като потерял следы британской армии; он разворачивал войска широкой петлей по направлению к Амьену, сталкиваясь с медленно собирающимися силами французской 6-й армии. Но этот маневр 1-й германской армии отрывал ее от 2-й и открывал ее фланг для атак I британского корпуса под командованием генерала Хейга и 5-й армии Ланрезака. Хейг первым разглядел такую удачную возможность и предложил Ланрезаку нанести совместный удар. Но Джон Френч, по-прежнему охваченный неприятными предчувствиями, запретил Хейгу двигать войска. А Жоффр прибыл в штаб Ланрезака, чтобы убедить того наступать.
   5-я французская армия двинулась в атаку на шеренги 1-й армии германцев, проходящих по берегам Уазы, 2-я германская армия с боем вышла на правый фланг французов. Ланрезак проявил большое военное искусство, развернув свои войска в условиях смешения боевых порядков, и нанес поражение 2-й армии при Гюизе. Фон Бюлов тотчас настойчиво запросил о помощи, после чего фон Клюк прервал свой марш на Амьен и повернул свои войска лицом к оборонительному рубежу Парижа вместо того, чтобы охватить его с запада, как предписывал план фон Шлиффена. Ситуация день за днем прояснялась, и Жоффр, наконец, был вознагражден за свои трудные решения.
   На западе наметились долгожданные преимущества союзников, а новости, поступавшие с востока, обескураживали до крайности. Дерзкое предприятие фон Франсуа принесло ему успех. День сражения за Гюиз стал также днем напряженных сражений за Танненберг, где русские отступили в полном беспорядке. 30 августа 2-я русская армия распалась; 90 тысяч солдат были взяты германцами в плен. Генерал Самсонов застрелился в лесу, чтобы избежать плена. Северная «клешня» центральных держав наступала блестяще, но мог ли Конрад состязаться с этим успехом? Нет, не мог. Южные армии Иванова – 5-я (Рузский) и 8-я (Брусилов) – как поток во время наводнения обрушились на правое крыло Конрада, отбросив его центр к Лембергу (Львову). Армии, которые двинулись навстречу своим германским союзникам, чтобы сокрушить центр русских войск, откатились назад с жестокими потерями и едва избежали участи Самсонова. Гинденбург повернул войска на Ренненкампфа, и австрийцы форсировали отступление, отбросившее их на 200 миль назад и стоившее им 350 тысяч человек, потерянных в боях с русскими. Такой урон, вместе с потерями в боях с сербами, означал полный крах империи Габсбургов. Подобный ущерб, понесенный в начале войны, мог быть либо оправдан скорой победой, либо восполнен заключением мира; ни того ни другого не произошло. Начиная с 1914 года Германия, по грубоватому определению одного из штабных офицеров, чувствовала себя «прикованной к трупу». Сентябрь всюду приносил германцам победы; у союзников успехи были только у Брусилова, одного из знаменитых командиров этой войны, и у Сербии. 2 сентября французское правительство покинуло Париж и переехало в Бордо. Отступление французской 6-й армии довело ее до парижских оборонительных рубежей, которыми командовал генерал Гальени. Он был одним из выдающихся военных Франции, единственным, кто мог сравняться с Жоффром, но по этой причине отношения между ними были довольно прохладными. Тем не менее в их умах независимо друг от друга возникло одно и то же решение. Жоффр
   2 сентября доложил военному министру, что он возобновит наступление «в очень скором времени».
   3 сентября он отдал приказ Гальени создать угрозу флангу армии фон Клюка, ежедневно двигаясь на соединение с французской 6-й армией. Гальени уже ждал такого распоряжения, предписывающего остановить отступление 6-й армии. Следующий день внес ясность в положение сторон. Фон Клюк двигался по периферии парижского оборонительного района. Британские экспедиционные силы, которые он опрометчиво сбросил со счетов, вместе с французской 6-й армией противостояли его арьергарду, а его передовые колонны находились против 5-й армии, стоявшей у Монмирая в 50 милях восточнее Парижа. 2-я немецкая армия располагалась к северу от фон Клюка, на расстоянии дневного перехода, а 3-я находилась позади. Один из офицеров фон Клюка так описал эту стадию наступления: «Солдаты идут вперед, их лица в пыли, их мундиры в лохмотьях, они напоминают ожившие пугала. Они идут с закрытыми глазами и, чтобы не заснуть на марше, поют хором. Только уверенность в скорой победе и в триумфальном вступлении в Париж поддерживает их движение и пришпоривает их энтузиазм. Без этой уверенности они свалились бы от истощения». Но в германском Генеральном штабе уверенность была не столь велика. «Победа означает полное уничтожение сил сопротивляющегося врага. Когда миллионные армии противостоят друг другу, победитель захватывает военнопленных. Где же наши?» – спрашивал фон Мольтке. Это был справедливый вопрос. Истина, подтвержденная воздушной разведкой союзников, состояла в том, что все германское правое крыло шло в огромный «мешок», образованный французской 6-й армией, британскими экспедиционными силами, французской 5-й армией, новой 9-й армией под командованием Фоша и 4-й армией. «Ситуация была впечатляющей», – писал Жоффр.
   Из-за движения постоянно отступающей линии фронта, простирающейся на 150 миль от левого фланга Монури на западе до Вердена на востоке, диспозиция оказалась измененной. Наиболее неопределенной выглядела роль британских экспедиционных сил, которые снова оказались на решающем участке фронта. Будучи настроен пессимистически, Джон Френч информировал британское правительство о том, что «завтрашним утром начнет отходить за Сену в юго-западном направлении, западнее Парижа. Это передвижение произойдет в течение восьми дней, не утомляя войск, на значительную дистанцию от противника…». Этот поражающий план лорд Китченер довел до сведения французов 1 сентября, и французы в ходе бурной встречи заявили, что расценивают его как расторжение союза и нежелание сотрудничать. 4 сентября, когда Жоффр готовил свои приказы о прекращении отступления, две группы французских эмиссаров согласовывали свои действия с англичанами: генерал Гальени совещался с Арчибальдом Мюрреем, начальником штаба во Франции, а генерал Франше Д'Эсперэ, недавно принявший 5-ю армию от Ланрезака, в то же время совещался с представителем Мюррея Уилсоном. Результатом этих двух встреч было достижение согласия в целом, но некоторые вопросы остались. Гальени со своего поста в Париже видел открывающиеся на его участке широкие возможности и хотел использовать их как можно скорее: такая ситуация не часто случается в ходе войны. Д'Эсперэ, принявший командование потрепанной, частично деморализованной армией только за сутки до этого, при всем желании участвовать в генеральной акции предпочитал ждать. «Моя армия может выступить шестого, – говорил он Жоффру, – но ее состояние далеко не блестящее». План, который он выдвигал, предусматривал участие трех армий, за исключением его собственной, и этот план Жоффром был принят. Британская экспедиционная армия откликнулась на предложение Гальени. Неудивительно, что такие недоразумения могли случаться в существующих обстоятельствах. В результате, когда началось большое контрнаступление, действия французов и англичан были не совсем согласованы во времени. Первым «вращать маховик» начал Монури, нанеся 5 сентября удар в тыл 1-й армии фон Клюка вдоль реки Урк. Характерной особенностью первой части сражения на Марне было разворачивание одного за другим корпусов 1-й германской армии против Монури. Утомленные солдаты фон Клюка сражались хорошо, и французской 6-й армии было нелегко отвоевывать свою землю, но именно эти бои привели к фатальному для немцев разрыву между их 1-й и 2-й армиями. День 6 сентября выделялся в череде дней войны нарастающим хором сражений. Фон Гинденбург вел свои войска на север, яростно пытаясь прижать Ренненкампфа к балтийскому побережью. Иванов оттеснял австрийцев назад к Лембергу, наступая на их центр у Равы-Русской. Началось наступление германской 6-й армии на позиции Де Кастельно вдоль цепи высот Гран-Куронне-де-Нанси. Упорная французская оборона на этом участке внесла существенный вклад в победу при Марне, как и другие усилия союзников. Обращаясь к армиям, стоящим на линии сражения, Жоффр сказал:
   «В тот момент, когда армия держит в своих руках судьбу страны, все должны помнить, что время, когда можно было оглядываться назад, прошло. Все усилия должны быть сосредоточены на атаках, чтобы отбросить противника… В настоящих условиях мы не имеем права испытывать слабость».
   Сражение на Марне было колеблющейся то в одну, то в другую сторону схваткой на голых открытых полях, вверх и вниз по лесистым склонам, среди симпатичных старинных деревень. Удача была переменчивой. Монури часто переходил к обороне; однажды он перебросил из Парижа для усиления своих войск целую бригаду на таксомоторах – это было первое тактическое использование моторизованной пехоты в этой войне, которая вообще была полна новаций. Фош оборонялся в характерном для него стиле. Ключевым элементом сражения были 5-я армия, побуждаемая безжалостной энергией Франше Д'Эсперэ, и британская экспедиционная армия, оказавшаяся перед брешью между армиями фон Бюлова и фон Клюка. Продвижение британцев, несмотря на всеобщий энтузиазм, шло медленно; основная причина была в том, что оно началось поздно и от удаленных после отступления позиций. «Полагаю, что наш марш сегодня очень замедлен из-за того, что враг тоже в движении!» – записывал генерал Хейг 7 сентября. Два дня спустя он так убеждал нерешительную кавалерийскую бригаду: «Я объяснил, что теперь даже маленькое усилие может означать завершение войны!
   Враг отходил. Обязанность каждого из нас – использовать каждое, даже небольшое действие, чтобы поддерживать его в этом направлении».
   Однако медленное продвижение англичан стало решающим. Их новые появления нервировали врага, уже не принимавшего их в расчет, стали шоком для вражеских войск. 8 сентября нервы фон Бюлова были совсем расстроены. Когда присланный от фон Мольтке связной офицер подполковник Хенч посетил его в этот день, фон Бюлов заявил, что считает отступление неизбежным. Хенч добрался до штаба фон Клюка, где атмосфера была немного иной. Но к этому времени он уже знал, что британцы фактически находятся в тылу 1-й армии, знал и мнение фон Бюлова. Он использовал полномочия, данные ему фон Мольтке, и приказал 1-й армии отступить к Суассону. Вся германская линия постепенно прогибалась далеко к востоку почти до Вердена. К 13 сентября их правое крыло отошло к крутой гряде, окаймляющей северный берег реки Эны. Эта гряда Шмэн-де-Дам («Дамская дорога» – по названию дороги, построенной Людовиком XV специально для поездок принцесс королевского дома) протянулась на 20 миль между Суассоном и Беррио-Бак. Он имеет многочисленные остроконечные пики, подобные башням древних замков, и образует одну из самых удобных во всей Франции оборонительных позиций. Но то, что немцы не потеряли ее, было результатом цепи несчастливых случайностей войны.
   Два часа отделяли немцев от безопасности. Крепость Мобёж, осажденная 25 августа, стойко сопротивлялась вплоть до 8 сентября. Ее падение высвободило резервный VII корпус, тотчас направленный к реке Эне. Тем временем британцы несколько ускорили свое продвижение. 13 сентября соединения их I и II корпусов стремительно перешли Эну по мостам, которые германцы не смогли уничтожить. Германский очевидец так описывал эту картину: «Из кустарника, окаймляющего реку, бросилась вперед цепь стрелков, интервал между солдатами был не более 10 шагов.
   Наша артиллерия открыла огонь, но поразила только одного человека. И вот за ней уже следует вторая цепь, наступающая все ближе и ближе. В двух сотнях ярдов позади возникла третья цепь, потом четвертая. Наша артиллерия стреляла как сумасшедшая: все напрасно, пятая цепь, шестая цепь; все хорошо держали дистанцию и интервал между солдатами. Изумленные, мы невольно испытывали уважение к ним».
   Британский I корпус попал на самый слабый участок германской обороны. Генерал Дуглас Хейг выталкивал свои бригады клиньями в направлении гряды Шмэн-де-Дам, и они пересекали ее друг за другом; II корпус хорошо держался слева, а 5-я французская армия – справа. Надежды на успешное продвижение никогда не были столь сильными. В 1.00 пополудни первая британская дивизия была готова к новому наступлению. Но германцы прибывали. Генерал фон Цвель привел на поле боя свой резервный VII корпус, заставив его пройти форсированным маршем 40 миль за двадцать четыре часа. Почти четвертая часть его пехоты упала по пути, но остальные дошли. В 11.00 они были на гребне Шмэн-де-Дам, где лицом к лицу столкнулись с корпусом Хейга. Генерал фон Бюлов, обеспокоенный как никогда, приказал фон Цвелю продолжать движение на восток для укрепления правого фланга 2-й армии. Но на помощь Германии пришла усталость VII резервного корпуса: фон Цвель игнорировал приказ и остался там, где был; так британское наступление было остановлено.
   Это был поворотный момент, 14 сентября корпус Хейга попытался продолжить движение на гребень основной гряды близ Серии (там на большом общем кладбище лежат более 12 тысяч французов и немцев). Хейг еще не знал, что перед его войсками новая германская 7-я армия, занявшая позицию между 2-й и 1-й. Британцы достигли вершины гряды, где были атакованы и втянуты в борьбу с применением всех сил и ресурсов. Здесь на Эне, среди леса, вершин и маленьких деревень с каменными домами, обе стороны буквально вцепились зубами в свои позиции, возникло новое явление – траншейная война. Это был первый признак длительности мировой войны. 1 октября, когда сражение длилось уже более двух недель с растущими потерями и без заметных успехов с обеих сторон, Хейг отметил: «Перед этим корпусом и на много миль в обе стороны дела зашли в тупик, никакого решения не существует». Он был прав. Как союзники, так и германское командование должны были менять стратегию, но никто не спешил это делать. Начался «бег к морю». Так закончился сентябрь. На востоке фортуна улыбалась неопределенно. Восточная Пруссия была очищена от русских войск, но армия Ренненкампфа избежала немецких когтей. Австрийцы потеряли Лемберг, Перемышль был осажден, южные русские армии угрожали Силезии. Со всей очевидностью готовилась новая австро-германская кампания. Но на западе планы Германии рухнули. Никакое железное сопротивление на Эне, никакая степень ярости и энергии при Нанси или Вердене не могли это изменить. Победа союзников могла стать мрачным ожиданием под холодным осенним дождем. Это могло разочаровать обманутых, ожидавших блестящей кульминации вроде бегства великой армии Наполеона после Ватерлоо или сдачи оружия армией при Аппоматоксе. Но это было реально и показало крах единственного плана, с помощью которого Германия надеялась получить быструю победу «без завтрашнего дня», в которой она нуждалась. Теперь ее перспективы ограничились опасной войной на два фронта, рядом с союзником, чьи недостатки проявились со всей очевидностью. Зловещее уравнение выражалось в следующем: существует баланс между современной способностью наносить удары и способностью их выдерживать. Чтобы нарушить этот зловещий баланс, необходимы новые достижения на технологическом фронте, который стал не менее важным, чем фронт сражений. Но это требовало достаточно времени; невозможно было предположить, сколько людей за это время может погибнуть.

Глава 4
План рушится

   Когда мы встретили его на пути в траншею на прошлой неделе.
   Теперь большинство солдат, которым он улыбался, уже мертвы,
   И мы проклинаем его штаб, некомпетентных свиней.
   «Он старшая козырная карта», – хрипел Гарри Джеку,
   Когда они тащились к Аррасу с винтовками и вещмешками…
   Но он убил их обоих своим планом атаки.
Зигфрид Сэссон. Генерал, 1917

   Для Гарри и Джека, Филиппа, Франца, Ивана, Махмуда и Худадада война становилась личным будущим; захваченные ее водоворотом, они по одному или тысячами будут уничтожены. На Западном фронте до сражения на Эне, независимо от накала боев, независимо от усилий, прилагаемых людьми, чтобы продвинуться вперед, основным фактором были все же умы генералов, и решающими были их действия. Но в сражении на Эне впервые обозначились признаки «солдатской» войны. Здесь стала очевидной несообразно большая цена, которой приходилось платить любой из воюющих сторон за несколько ярдов территории. Полководцы, по всей видимости, не были способны решить: уменьшить эту цену или увеличить усилия. На востоке постоянные колебания линии фронта на сотни миль приводили к таким же последствиям, как колебания Западного фронта на дюймы. Все фронты, все армии, все командиры столкнулись с разными вариантами тупиковой ситуации, заставлявшей их бессильно сжимать кулаки. Неудивительно, что люди всех стран в эти ужасные годы разделяли горечь английского солдатского поэта Зигфрида Сэссона; неудивительно, что был рожден этот прочный миф. Это не было общей недальновидностью или неумением генералов того поколения; это было недальновидностью человечества, от которой несвободны и последующие поколения.
   Ничто не могло быть более абсурдным, чем утверждение, что генералы Первой мировой войны не предпринимали ничего, кроме бесконечной череды лобовых атак на сильно укрепленные позиции. Пункт плана Шлиффена, который довел правое крыло германской армии от Аахена до Парижа, предусматривал громадный двухсотмильный марш по прямой, но в действительности он оказался намного длиннее. Сражение на Марне было основано на фланговой атаке. Другим фланговым маневром был Танненберг. Падение Лемберга и последующее австрийское отступление было вызвано угрозой охвата фланга русскими войсками. Немецкое отступление к Эне имело целью ослабить давление союзников на открытый фланг; когда это удалось, первые мысли генералов обеих сторон обратились к другому открытому флангу. По железным дорогам, на автомобилях, а главным образом пешком две линии фронта, противостоящие друг другу, двигались в единственном возможном направлении – к северу, так как на юге они упирались в границу нейтральной Швейцарии. И те и другие рассматривали возможность нарушения этого нейтралитета. Но Швейцария не Бельгия, ее горы гарантировали безопасность надежнее, чем любое соглашение. Нужно было идти к северу.
   Выражение «бег к морю» вводит в заблуждение. Ни одну из сторон не интересовало море как таковое; каждая искала рычаг, с помощью которого можно было бы сдвинуть врага с его оборонительных позиций. «Бег» начался как постепенное удлинение фронта германцами вправо, а союзниками влево. К этому времени фон Мольтке был смещен. Его заменил 53-летний генерал Эрих фон Фалькенгейн, прусский военный министр, человек решительный, обладающий крепкими нервами, которых заметно не хватало фон Мольтке. Его авторитет помог контролировать состояние фронта. В то же время Жоффр неуклонно ослаблял свой правый фланг и центр, чтобы усилить левый; Де Кастельно оторвали от яростных боев на Маасе, чтобы он руководил серьезными боями на Сомме. Действовали и другие фигуры разного статуса и степени решительности. Генерал Фердинанд Фош, начавший войну тридцать семь дней назад в качестве командира корпуса в армии Де Кастельно, теперь занимал более высокое положение, координируя все действия союзников на северном участке. Этот сектор включал в себя бельгийцев с их крепостью Антверпен и британские экспедиционные силы, которые Жоффр начал перемещать 1 октября (по совету Джона Френча) в районы, где они могли бы прикрыть порты Ла-Манша, жизненно важные для его существования.
   Снова разгорелся гром сражений, новые названия прибавились на географической карте войны; местности, которые надеялись, что их обойдут бои, лежали в руинах. В тот день, когда британская армия начала движение от крутых берегов Эны к низинам Фландрии, фон Гинденбург предпринял кампанию с целью восстановления положения своего австрийского союзника – наступление на Варшаву. Сначала у него все шло хорошо, на обоих театрах наметился успех, который воскресил надежду на окончание войны до конца года. Мощные австрийские гаубицы, разрушившие Льеж и Намюр, были с тем же разрушительным результатом задействованы под Антверпеном. Де Кастельно тяжело приходилось в Пикардии. Продвижению британских корпусов, один за другим прибывавших во Фландрию, успешно противостояли германские силы. Шло наступление на Варшаву и Ивангород. Но русские ускользнули из расставленных для них сетей и развернули войска в сторону немецкой Силезии. Бельгийская полевая армия, поддерживаемая высадившейся британской дивизией морской пехоты (которую организовал Черчилль), направлялась к бельгийскому побережью на соединение с остатками сил Фоша. Де Кастельно продолжал держаться, а последний из британских корпусов – корпус Хейга направился к Ипру.
   Ипр, уютный и достойный фламандский торговый город, в котором жило 16 тысяч горожан, со стратегической точки зрения был бастионом порта Дюнкерк. К северу от него располагалась местность, лежащая ниже уровня моря, защищенная комплексом дренажных систем; с северо-востока, востока и юго-востока город окружали мягкие, почти незаметные склоны холмов. В какой-нибудь другой стране эти холмы, не превышавшие высоты 180 футов, не играли бы роли, но с их небольших гребней хорошо были видны рвы и валы Ипра, увенчанный шпилем собор Святого Мартина и знаменитый Дворец тканей. Эти гребни вскоре стали ареной серии жесточайших сражений войны и были залиты кровью десятков тысяч людей. В октябре 1914 года Ипр был целью, к которой, не жалея сил, устремилась германская армия; кайзер и его свита прибыли на сцену, чтобы наблюдать занятие города немецкими войсками.
   Наступление началось 17 октября, его усилило прибытие четырех новых резервных корпусов (восемь дивизий), сформированных военным министром Германии уже после начала войны. Эти соединения состояли в основном из добровольцев, что было радикальным отступлением от обычного германского метода набора рекрутов. Среди них было много студентов, полных безрассудного энтузиазма 1914 года; судьбы этих плохо обученных дивизий «молодых солдат» были столь же трагичными, как и у их британских «двойников» в последующие годы. К 20 октября сражение было в полном разгаре. Характерно, что до этого момента союзники под командованием темпераментного генерала Фоша пробовали наступать, и сражение приняло характер встречного боя. 20 октября I британский корпус прибыл на позиции, находящиеся к северо-востоку от Ипра; ему было приказано двигаться вперед к Брюгге и Генту, отстоящим на 40 миль и являвшимся их конечной целью. Но очень быстро стало очевидным истинное положение дел. После серии жестоких оборонительных боев на всем протяжении фронта от моря до Антверпена немцы были остановлены – но и только. На южном участке огонь британской пехоты и спешившихся кавалеристов от низменности вокруг Ла-Бассе до превосходных оборонительных позиций вдоль Мессинских высот причинил такой урон немцам, что вынудил их остановиться. Но севернее бельгийцы и французские морские пехотинцы были серьезно потрепаны; французы, словно зубами, вцепились в Диксмюде; бельгийцы защитили свой фронт, открыв шлюзы в Ньивпорте, после чего море затопило приморскую низменность. Но это было полумерой. Разочарование высшего германского командования усугубилось известием о том, что фон Гинденбург отступил перед прибывшими русскими войсками у Варшавы и просит подкрепления.
   В последний день октября Фалькенгейн собрал весь оставшийся резерв, какой смог найти, и отправил его на восток. В тот же день в сражении под Ипром наступил второй перелом. На сей раз нападение последовало с юго-востока – с участка между Мессинскими высотами и деревней Гелувельт, на дороге Ипр-Менен. Британцы отступали, генерал Хейг верхом в сопровождении своего штаба и эскорта, словно на параде, спустился к дороге, чтобы остановить отходящие войска. Два его дивизионных командира упали, пораженные шальным снарядом. Джон Френч послал Фошу личное обращение с просьбой о подкреплении, добавив, что, если его не будет, «ему ничего не останется, как пойти и быть убитым вместе с I британским корпусом». Но потом произошло неожиданное. В этой войне армий, корпусов, дивизий один батальон 2-го Ворчестерского полка, числом около 350 человек отбил Гелувельт, и германская атака была остановлена. В последний раз горстка людей смогла произвести такой эффект: последний салют старых традиций британской регулярной армии.
   Вновь и вновь продолжались бои и отступления. Вплоть до сражения под Верденом в 1916 году союзники стояли перед лицом быстро сменяющих друг друга критических ситуаций. Следующая произошла после небольшого интервала (ощутимого только войсками на самой линии фронта) 11 ноября, ровно за четыре года до окончания войны. Дивизия прусской гвардии проникла сквозь разорванную линию британской обороны, перемешав разбитые подразделения I и II корпусов к северу от Менинской дороги. На протяжении всей войны такой «сценарий» можно было наблюдать с обеих сторон: успешный прорыв фронта врага, промедление от неуверенности, потеря управления движущей силой и потеря победы. Это был именно тот случай. В донесении одного из германских полков говорится: «Посреди огороженного сада передовые линии безудержно двигались вперед и отклонялись вправо… Так как никакого подкрепления атакующими не было получено, наступление остановилось перед третьей линией британцев. Рассеянные группы начали окапываться». Фактически третьей линии не было, существовало только несколько опорных пунктов для круговой обороны, созданных по инициативе генерала Хейга, и одна линия британского огня. Раненый немецкий офицер, взятый в плен, когда его вели через позиции британской артиллерии, спросил: «Где же ваши резервы?» Ответом ему было движение руки, указывающее на орудие, ведущее огонь прямой наводкой. «А что там за ним?» – спросил он. «Штаб дивизии», – услышал он в ответ. «Всемогущий Бог!» – воскликнул немец. С такой позиции было предотвращено бедствие. Вечером под моросящим дождем несколько небольших британских групп контратаковали и вернули значительную часть потерянной территории. Один из героев этой обороны был бригадный генерал Фиц Кларенс, его усилиями и усилиями его замечательных солдат была одержана победа над сливками германской армии.
   Значение первого сражения под Ипром едва ли можно переоценить. Замыслы обеих сторон были агрессивными, хотя умерялись уже имеющимся опытом войны. Фош так рассказывает о том, что было на стороне союзников: «Наша тактическая идея основывалась на том, что из-за более слабого вооружения, особенно в артиллерии и пулеметах, мы были бессильны прорвать фронт врага, имевшего время для укрепления позиций, подготовки траншей и защиты их проволочными заграждениями. Поэтому наш план состоял в том, чтобы опередить его, напасть на него стремительными отрядами во время маневрирования, прежде чем он успеет организовать оборону и ввести в действие свое тяжелое вооружение». Это сражение, говорил Фош, «было попыткой использовать последние остатки нашей победы на Марне».
   Немцы поняли наступательный характер операции союзников и встретили ее своим, еще более сильным наступлением. Фалькенгейн рассказывает: «Увеличилась не только опасность того, что германская армия будет окончательно отрезана от бельгийского побережья, но и угроза умело проводимого окружения правого крыла. Обе угрозы нужно было немедленно ликвидировать». Германцы имели двойную цель: объединить свои группы войск для занятия Бельгии и Северной Франции и вести с этих территорий решительные действия против Англии и ее морских сил с помощью подводных лодок, аэропланов и дирижаблей в ответ на английскую блокаду продовольствия.
   Борьба приобрела крайне ожесточенный характер. Потери среди молодых германских дивизий достигли таких размеров, что это сражение стало известно среди немцев как «Kindermord von Ypern» – «избиение младенцев под Ипром». Солдат и писатель Рудольф Биндинг писал 27 октября: «…эти наши молодые парни, только что обученные и такие беспомощные, особенно когда погибли их офицеры. Наш батальон легкой пехоты, почти целиком состоявший из марбургских студентов… очень страдал от ужасного артиллерийского огня. В другой дивизии такие же молодые люди, интеллектуальный цвет Германии, с песнями шли в атаку на Лангемарк, ненужную и так дорого стоившую». 1 ноября он записал: «Я не вижу никакой стратегии в таком способе ведения боевых действий». 8-го он добавил: «Мы все еще топчемся здесь по весьма серьезным причинам, можно сказать, по совсем плохим причинам». Один взвод хайлендеров Гордона за один день насчитал перед своими окопами 240 убитых германцев.
   Испытания союзников были так же серьезны. Из-за того, что в это сражение была брошена вся мощь британских экспедиционных сил и в нем принимало участие больше солдат, чем в любом предыдущем сражении в истории Англии, а британские потери были очень высокими, появилась тенденция рассматривать первое сражение на Ипре как британское. По понятным причинам французов это раздражало. Фош писал: «В октябре французы удерживали около 15 миль фронта, англичане – 12. 5 ноября французы удерживают 18 миль, англичане – 9. Можно видеть, что как по длине занимаемой линии фронта, так и по численности войск французы выдерживали на себе основную тяжесть этого сражения. Было бы неправильным говорить о сражении и победе на Ипре как об исключительно британской». Этот спор со ссылками на протяженность линий фронтов и на численность войск почти постоянно продолжался в течение войны. Для «первого Ипра» это было достаточно справедливо: французы были оплотом сражения, шла ли речь о поддержке бельгийцев, ожесточенно сопротивлявшихся на севере, или британцев, подвергнутых сильнейшим атакам в центре, или об их собственных усилиях, направленных на не всегда удачные атаки.
   Как бывает в случаях, когда формирования нескольких наций действуют совместно, были некоторые препирательства; часто слышались жалобы тех, кого якобы «подвели». Но очевиден факт, что это сражение явило собой лучший пример тесного сотрудничества наций за всю войну. Командиры на местах отвечали на срочные призывы своих соседей, независимо от их национальности, формирования часто смешивались, французские батальоны, полки и бригады вливались в британские и наоборот. Это было возможно лишь при проявлении доброй воли. Заслуживает упоминания имя генерала Дюбуа, командующего IX французским корпусом, как одного из тех, кто ставил преданность союзникам выше других приоритетов.
   Сражение затягивалось, и состояние всех воюющих сторон постепенно становилось все более угнетенным. Британская официальная история так обрисовывала положение, сложившееся к 11 ноября, дню окончательного перелома: «Пехоте на переднем крае ничего не оставалось, как лежать на дне траншеи или в земляных норах, которые при наличии нескольких досок, двери и нескольких дюймов земли над ними назывались в те дни «блиндажами». Британские батальоны непрерывно сражались уже три недели, практически без передышки и отдыха, под холодом и дождем, и многим пехотинцам казалось, что конец их близок. Без подъема духа или веры в конечную победу они переставали ощущать, что их жизнь еще продолжается».
   Неизбежно, что во всех армиях случались срывы боевого духа. Хейг позже поразил короля Георга V, рассказав ему о «толпах дезертиров, бежавших по Менинской дороге во время сражения на Ипре, бросивших все, включая винтовки и вещмешки, чтобы легче было бежать; с глазами, полными такого ужаса, какого я никогда больше не видел». Никогда до этого нервы людей не подвергались такому испытанию; удивительно, как их плоть и кровь могли выдержать такие и более страшные ситуации на протяжении войны. Для Великобритании наиболее существенным в «первом Ипре» были потери. Они составляли 58 тысяч офицеров и солдат, доведя общий счет потерь с начала войны до 89 тысяч человек – больше, чем насчитывала пехота первых семи регулярных дивизий. «Старая британская армия была безвозвратно утрачена, оставив выживших для того, чтобы обучить новую армию, оставшиеся получили такой опыт и заслужили такое доверие к себе, что должны были сделать эту армию непобедимой».
   Для обеих сторон сражение закончилось с чувством неудовлетворенности. Тупик, в котором они оказались, получил свое выражение в новых линиях траншей, протянувшихся от моря до Швейцарии, приготовленных для отпора в случае нападения. Это было уникальное зрелище континентальной войны, где не существовало флангов. Характер конфликта лежал теперь как на ладони, и думающие люди ужасались тому, что поняли. Рудольф Биндинг, находясь на мрачном постое во Фландрии, нашел время, чтобы записать свои переживания: «Стоит увидеть разрушения, сожженные деревни и города, разграбленные погреба и чердаки, в которых солдаты ломали на части все в слепом инстинкте самосохранения; мертвых или полуголодных животных, коров, ревущих на свекольных полях; потом трупы, трупы и еще трупы, потоки раненых, текущие один за другим; и тогда все становится лишенным смысла, сумасшествием, зловещей шуткой людей и их истории; бесконечным упреком человечеству, отрицанием всей его цивилизации, убивающей веру в способность человечества и человека к прогрессу; осквернением всего, что было свято; остается только одно чувство: все люди обречены погибнуть на этой войне».
   Природа всех событий была такова, что, пока сражение на Ипре поднималось по лестнице ожесточенности, тяжесть боев также усилилась на востоке. Как только ужасные столкновения на одном фронте заканчивались, как будто беспощадный внутренний импульс событий переводил их на другой. На всем протяжении ноября Восточный фронт полыхал. Победители при Танненберге теперь продвигались с трудом. Наступление фон Гинденбурга на Варшаву было начато 11 ноября, когда прусская гвардия, терпя поражение, отступила на Менинской дороге; и его успех был не больше, чем у нее. На правом фланге германской линии близ Лодзи три немецкие дивизии были окружены русскими, жаждавшими реванша за Танненберг и даже подготовившими специальные поезда, чтобы забрать пленных, которых они намеревались захватить. Но дело не выгорело, немецкие дивизии вывернулись, создав удобную легенду, прикрывшую неудачу их операции. К северу и к югу от линии наступления Гинденбурга силы центральных держав оказались в еще худшем положении. На одном краю фронта русские снова вторглись в Восточную Пруссию, а на другом они оттеснили австрийцев к гребням Карпат, захватив перевал Дукла. На этом продвижение остановилось. Русская армия уже начала испытывать серьезную нехватку боеприпасов и оружия, для новобранцев на складах находилась одна винтовка на десятерых. Другим серьезным недостатком был низкий уровень образования у многих младших командиров. Незакодированные сообщения по радио продолжали снабжать противника важнейшей информацией. Были и огромные потери: Германия объявила о 135 тысячах пленных, взятых при наступлении на Варшаву; она также допускала, что ее собственные потери составили 100 тысяч, из них 36 тысяч обрели свой последний покой на поле боя. Тем не менее русские достижения в 1914 году были впечатляющими. Это должно было оказать действие на ход кампании следующего года, когда германское высшее командование решило переместить тяжесть войны на восток, и западные союзники пытались всеми средствами использовать появившиеся возможности.
   Это решение начало действовать еще до начала 1915 года. Первая большая переброска германских сил на восток началась 17 ноября, когда была признана неудача на Ипре; в течение следующих недель оттуда было отозвано восемь дивизий. Это не ускользнуло от внимания французских спецслужб. Жоффр не был человеком, способным упустить такой шанс. 30 ноября он приказал своей армии готовиться к наступлению на всем фронте от Фландрии до Вогез. Французское наступление, открытое Фошем, началось 8 декабря; впоследствии оно стало известно как «первое сражение под Артуа», первое из многих дорогостоящих разочарований, полученных в этой скучной однообразной провинции. Ослабленные британские экспедиционные войска сделали лишь жалкие усилия, чтобы поддержать французскую атаку; их неудача добавила небольшую долю в общую депрессию, которая знаменовала завершение этого года. Но и самостоятельные действия французов были не более удачными. Шесть армий перешли в наступление. «Во всех случаях, – говорил Жоффр, – полученные результаты были очень незначительными… Было очевидно, что нам придется приложить громадные усилия для того, чтобы изгнать германцев с нашей земли». В этом зимнем сражении чувствовались мрачные предзнаменования на грядущий, 1915 год.

Глава 5
Военные операции на море и окраинах

Сирил Фоллс. Первая мировая война

   На протяжении ста одиннадцати лет мировое господство королевского флота на морях не подвергалось серьезным испытаниям; за этот длинный промежуток времени между битвой при Трафальгаре (21 октября 1805 г.) и Ютландским боем (31 мая 1916 г.) британцы не участвовали ни в одном из крупных морских сражений. К 1914 году следствия такого не вызывающего возражений господства считались само собой разумеющимися; но в мире уже существовали три силы, повлекшие за собой его окончание. Одна из них была политическая: кайзер планомерно создавал имперский германский флот, который не мог иметь другого назначения, кроме угрозы британской военной мощи. Охлаждение англо-германских отношений в течение предвоенного десятилетия было вызвано этим фактором в большей степени, чем другими. Ллойд Джордж (в то время министр финансов) рассказывал, что в июле 1908 года, когда он и Эдвард Грей, министр иностранных дел, завтракали с германским послом в Лондоне князем Меттернихом и обсуждали возможность улучшения отношений между странами путем взаимного сокращения военно-морских расходов, Меттерних давал британским министрам весьма уклончивые ответы. Даже при таких условиях его доклад возмутил кайзера, который заметил: «Посол совсем забыл о том, что он не был уполномочен обсуждать наглые требования английских министров и добиваться их благосклонности, если это связано с ограничением нашей военно-морской мощи… Ему следует указать, что я не желаю хороших отношений с Англией ценой ослабления германского флота». Вдохновляемый адмиралом фон Тирпицем, кайзер ухватился за его программу расширения военно-морского флота, теряя последний шанс на то, что Англия выйдет из «сердечного союза» с Францией и останется в стороне от европейской войны. Второй и третьей силами, работавшими против королевского флота, были, как можно догадаться, исходя из характера той эпохи, факторы технического свойства. В 1906 году Британия спустила на воду новый линейный корабль, построенный по технически революционному проекту, соединявшему огневую мощь, броню и скорость в неизвестных ранее пропорциях. Это был «Дредноут» – судно, чье появление сравнимо с выходом «Мерримака» на Хэмптонский рейд в 1862 году. «Дредноут» делал все уже существующие линейные корабли устаревшими, что угрожало нарушению паритета между странами, имевшими флоты. Строительство современного боевого флота первой линии, таким образом, должно было начаться на пустом месте. В то же время ценность линейных кораблей подвергалась сомнению. Это и был третий фактор. Они оставались высшим выражением морской мощи, но никто не мог предсказать, как повлияют на их боевые действия подводные лодки, торпедные катера, мины и летательные аппараты. В официальных морских кругах всюду было распространено любопытное противоречие: с одной стороны, было желание иметь современные линейные корабли (у Англии к 1914 году их было 29,у Германии 17, у Франции 10), с другой – нежелание подвергать их неведомой опасности со стороны новых видов вооружения. Несколько адмиралов готовились к тому, чтобы повторить возглас Фаррагута в заливе Мобайл: «Проклятые мины!.. Вперед!.. Полный ход!!»
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →