Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

20 августа 1949 года время, похоже, замерло на несколько минут: сотни скворцов уселись на длинную стрелку Биг-Бена.

Еще   [X]

 0 

Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов (Эплби Джон)

Джон Т. Эплби – член Американской исторической ассоциации, редактор журнала American Historical Review на протяжении многих лет и автор целого ряда жизнеописаний английских королей XI – ХII веков. Создавая биографию короля Генриха II, Эплби поставил перед собой задачу – собрать все факты и как можно точнее представить читателям жизнь этого великого человека. Основой для книги послужили архивные материалы: указы короля, разного рода государственные бумаги, частные письма и воспоминания людей из окружения его величества.

Год издания: 2014

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов» также читают:

Предпросмотр книги «Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов»

Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов

   Джон Т. Эплби – член Американской исторической ассоциации, редактор журнала American Historical Review на протяжении многих лет и автор целого ряда жизнеописаний английских королей XI – ХII веков. Создавая биографию короля Генриха II, Эплби поставил перед собой задачу – собрать все факты и как можно точнее представить читателям жизнь этого великого человека. Основой для книги послужили архивные материалы: указы короля, разного рода государственные бумаги, частные письма и воспоминания людей из окружения его величества.
   Вся жизнь Генриха II, внука короля Генриха I и отца будущего короля Ричарда Львиное Сердце, проходила в интригах и бесконечных сражениях и была подчинена главной цели – завоевывать и властвовать. Не забывал он и о реформах и создал лучшую в то время в Европе систему государственной администрации, провел судебную реформу, установил суд присяжных, упорядочил закон о вооружениях. Это был один из самых могущественных королей своего времени и один из величайших государей Англии.


Джон Т. Эплби Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов

   Моей матери, Гертруде Бейлор Эплби
   © Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2014
   © Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Предисловие

   В июне 1189 года в Шиноне, в долине Луары, умирал один из самых могущественных европейских королей своего времени и один из величайших государей Англии. Генрих II был старшим сыном графа Анжуйского и Мэна и дочери короля Генриха I Английского. Благодаря своему происхождению, храбрости отца и упорству матери, а также женитьбе на Элеоноре Аквитанской и своему собственному таланту и уму он стал герцогом Нормандии, графом Анжу и Мэна, герцогом Аквитании, королем Англии и лордом Ирландии, имея вассалами короля Шотландии и герцога Бретани. Его империя простиралась от Шотландии до Пиренеев. Ни один английский король из тех, что правили до и после него, не обладал властью над столь обширными территориями, как Генрих II.
   Тем не менее, несмотря на всю свою огромную власть и обширные владения, он умер почти в полном одиночестве, испытывая невыносимые страдания. Его жена томилась в тюрьме, в которую он сам ее заточил около шестнадцати лет назад, а лучший друг, который ставил Бога выше короля, был убит по его приказу. Из четырех сыновей, достигших совершеннолетия, двое погибли во время восстания, поднятого ими против отца, еще один вместе с французским королем разбил его армию и заставил подписать унизительный мирный договор, а самый младший и самый любимый в конце концов предал его и перешел на сторону врага. Бароны Генриха II бежали, бросив его на произвол судьбы, и, когда, находясь при смерти, он хрипло кричал: «Горе, горе побежденному королю!», слуги сняли с него одежду и оставили лежать голым на сырой земле.
   Как же этот великий человек пришел к такому концу?
   Желая найти ответ на этот вопрос, я взялся за изучение биографии Генриха II по рассказам людей, которые жили одновременно с ним или немного позже. Моя задача скромна: как можно точнее описать жизнь этого короля. Мне не пришлось выдумывать диалоги – все они были взяты из документов, составленных современниками этого английского короля. Не пытался я и истолковывать мотивы его поведения, как это стало модно сейчас. Изучив факты, читатель сможет сделать свои выводы безо всякой помощи с моей стороны.
   Жизнь Генриха II была полна драматических событий и так интересна, что писателю ничего не надо выдумывать. Этот король уникален еще и тем, что в самом полном смысле этого слова стал отцом английского законодательства. До него законы Англии представляли собой простой набор сложившихся с течением времени племенных обычаев и традиций. Генрих провел такие обширные и дальновидные реформы и создал столько нового, что нельзя описать его жизнь, не уделив внимания его творчеству в области законодательства. Но поскольку в биографии невозможно дать подробную характеристику всех его достижений в этой области, мы отсылаем читателя к книге Поллока и Мейтленда «История английских законов».
Вашингтон
Джон Т. Эплби

Часть первая
Король и архиепископ

Глава 1
Генрих, сын императрицы, 1133–1148

   Когда 1 декабря 1135 года, объевшись миногами после целого дня охоты, умер король Генрих I, Англия, которой он тридцать пять лет правил тяжелой рукой, была богатой и процветающей страной, где проживало около двух миллионов человек[1]. В наши дни плотность населения в этой стране составляет около тридцати человек на квадратную милю, а в XII веке на такой площади проживал всего лишь один человек. К тому же люди распределялись по территории Англии совсем не так, как сейчас. Все население Лондона умещалось на одной квадратной миле, обнесенной стенами. Такие густонаселенные города, как Ливерпуль, Бирмингем и Манчестер, которые выросли в годы промышленной революции, либо еще не появились, либо были лишь деревнями; обширные территории на севере страны после разорения, учиненного Вильгельмом Завоевателем, оставались безлюдными. Благодатный климат, плодородные почвы и мир, установленный жестокой рукой Генриха I, привели к процветанию, которого не знали раздираемые междоусобицами государства по другую сторону Ла-Манша. Англия была в основном сельскохозяйственной страной; главной статьей экспорта и главным источником ее дохода оставалась овечья шерсть.
   Страну в ту пору покрывали густые леса. Люди жили, как правило, в небольших деревушках, домики которых теснились вокруг церкви и дома помещика. Деревни окружали поля, на которых крестьяне работали сообща, и луга, где они пасли свой тощий скот. Большинство жителей составляли конечно же англичане, которые были так сильно запуганы своими нормандскими господами, что подчинялись им беспрекословно. Литературный английский, самый красивый и богатый язык Западной Европы, практически полностью исчез. На нем писали лишь несколько монахов из Питерборо, который стал одним из последних оплотов старой английской культуры. Нормандцы, составлявшие крошечный процент населения страны, но занимавшие все ведущие посты в церкви и государстве, разговаривали на нормандском диалекте французского языка. Духовенство в качестве письменного языка использовало искаженную латынь, пригодную, без сомнения, для передачи информации, но не обладавшую гибкостью, красочностью и поэтическим великолепием английского языка.
   Общество было очень жестко стратифицировано. На самом верху располагались король, несколько графов, менее двух сотен великих баронов и высшие прелаты церкви. Эти люди входили в состав Большого совета, который собирался, чтобы вместе с королем обсудить государственные дела.
   Великие бароны в большинстве своем являлись потомками тех, кто вместе с Вильгельмом I завоевал Англию или присоединился к нему позже, во время великого захвата земель, последовавшего за разгромом англичан. Когда Вильгельм I Завоеватель делил английские земли, все англосаксы, выступавшие против него с оружием в руках, лишились своих земельных владений. У всех сколько-нибудь значимых английских землевладельцев отобрали земли и передали королю. Вильгельм I разделил земли Англии таким образом, чтобы примерно две седьмых перешли в собственность его самого и членов его семьи; другие две седьмых были переданы церкви, а оставшиеся три седьмых поделили между соратниками Завоевателя[2]. Люди, державшие земли короля, назывались баронами. Полученные ими земли стали источником обеспечения баронов и их приближенных всем необходимым для жизни. За это бароны обязаны были, когда возникала необходимость, воевать в составе королевской армии и приводить с собой своих рыцарей. Кроме того, лично или посылая определенное число рыцарей, они обязывались участвовать в охране королевских замков по всей Англии, а также являться по вызову ко двору короля Вильгельма.
   В первые, неспокойные годы, сразу же после завоевания, когда нормандские пришельцы были еще врагами, проживавшими среди покоренного народа, настроенного по отношению к ним враждебно, рыцари занимались охраной баронских земель. Но прошло несколько лет, жизнь стала безопасной, и бароны начали передавать рыцарям часть своих земель, на которых те могли хозяйствовать самостоятельно. Рыцари, державшие землю своего господина, обязаны были служить в его войске.
   Вся система землевладения и сложившихся на ее основе взаимоотношений носила исключительно военный характер. Бароны были военачальниками, которые приводили отряды своих рыцарей в войско короля и сражались в бою рядом с ним. Рыцари являлись отличными бойцами, с детства обученными военному делу, и прекрасными наездниками, которые умели обращаться с тяжелыми щитами и мечами с той легкостью, которая дается путем долгих тренировок. А ведь кольчуги в ту пору доходили до самых колен! Военные умения человека были самыми главными. О бароне судили по тому, сколько людей он приводил с собой и как ими командовал, о рыцаре – как он проявил себя в битве. В этом обществе не было места людям, не умевшим воевать. Если молодой человек из хорошей семьи не чувствовал в себе призвания к рыцарскому делу, то ему оставалось лишь одно – уйти в монастырь, и чем скорее, тем лучше.
   Обученные воевать, жившие ради войны, рыцари и бароны не знали, чем занять себя в мирное время. Некоторые рыцари обращали бьющую в них энергию на управление своими поместьями. Другие отдавали себя в распоряжение короля и занимали должности на его службе в качестве шерифов или судей. Но когда поблизости не было никакого врага, они, в силу своих природных склонностей, по любому пустяку затевали ссоры со своими соседями. Именно так проводили свое время люди военного сословия Нормандии, и так же поступили бы нормандские бароны, переселившиеся в Англию, если бы ее король не подавлял междоусобные войны твердой рукой. Бароны неоднократно восставали, и страх, что они могут снова объединиться против королевской власти, заставлял Генриха II жестоко пресекать все их свары, которые легко могли превратиться в войну против него.
   Оставленные на произвол судьбы, лишь изредка привлекаемые королем на военную службу в Нормандии, английские графы, бароны и рыцари в мирное время предавались своим любимым развлечениям. Они пировали, играли в азартные игры и пьянствовали в продуваемых всеми ветрами деревянных замках, стоявших на холмах и окруженных деревянным палисадом и рвом. Облачившись в ярко-алые, зеленые или красновато-коричневые плащи, трубя в рога вместо фанфар, окруженные роем охотников и сворами лающих гончих, они с утра до вечера предавались охоте. В лесах Англии в изобилии водились олени и дикие вепри, защищенные специальными законами. За незаконное убийство, например, оленя, следовало быстрое и ужасное наказание: смерть для простых людей и огромные штрафы для представителей знати. Каждый барон владел собственным лесом, который охраняла его стража, и сам он и его рыцари при любой возможности отправлялись туда поохотиться.
   Когда не было войны, бароны вершили суд и расправу над своими подданными не только как владельцы земли, но и как феодальные владыки. Своей властью они улаживали споры, карали преступников и решали все вопросы, переданные на их суд. Государь требовал, чтобы определенные виды преступлений передавались в королевский суд, и прилагал все усилия, чтобы сохранить мир в стране, но бароны упорно сопротивлялись любым попыткам королевского правосудия проникнуть в их владения. Постоянные трения между готовыми открыто восстать баронами и королем, стоило ему только ослабить поводья, проистекали главным образом из стремления баронов стать почти самовластными повелителями своих владений и соответственного желания короля распространить свою власть и господство на все королевство.
   На плечах рыцарей, помимо военных обязанностей, лежала основная часть административной работы в графствах. Они заседали в судах своих графств и сельских сотен, выступая в качестве свидетелей, расследуя преступления и выдвигая обвинения. Они оценивали стоимость земель и, что важнее всего, являлись достойными доверия людьми, которые помнили о том, как обстояли дела в прошлом, чью землю держал тот или иной человек и на каких условиях.
   В этой тяжелой и неоплачиваемой работе, на которой зиждилась вся структура местного управления Англии, рыцарям помогали «свободные и законопослушные люди», приводившие в исполнение решения суда. Это были мелкие держатели земель, сдававшие свои наделы в аренду на самые разные сроки и порой пополнявшие свои доходы работой за плату. Особым классом свободных людей были бюргеры; их количество и богатство постоянно возрастали, но они почти не участвовали в управлении, поскольку в его основе лежала идея сельской сотни и графства как административной единицы.
   Самой мелкой единицей землевладения, помимо встречавшегося изредка свободного держания, был манор. В него обычно входила деревня и окружавшие ее поля, хотя, по мере усложнения системы, деревня делилась на два или несколько маноров. Хозяин манора мог быть последним звеном в цепи, которая состояла из короля, графа, барона и неопределенного числа рыцарей, а мог получить свою землю и непосредственно от короля. Если он имел всего один манор, то обычно и жил в нем, принимая активное участие во всех его делах; если же он имел несколько маноров, то назначал управляющего (бейлифа) для каждого из них и переезжал из одного в другой, потребляя всю их продукцию на месте.
   Самой распространенной системой земледелия была система неогороженных участков, которые после снятия урожая превращались в пастбище. Земля манора обычно делилась на три больших поля, два из которых засевали различными культурами, а третье лежало под паром. На следующий год поля менялись. Каждый арендатор или виллан (зависимый крестьянин) и сам хозяин земли (лорд) имели определенное число наделов. Их площадь равнялась примерно той, что можно было вспахать за один день. Основной доход лорда поступал от продукции, выращенной на его земле, то есть с барской запашки, которую обрабатывали для него вилланы.
   Пейзаж тогдашней Англии сильно отличался от современного. Вместо сравнительно небольших полей, разделенных изгородью, которые составляют самую характерную и самую красивую часть современного ландшафта, повсюду простирались большие открытые поля маноров. Их окружали леса, у которых они медленно, но верно отвоевывали землю.
   На самом дне социальной лестницы находились крестьяне, составлявшие более половины населения. Они получали землю от владельца манора и за это обязывались определенное число дней обрабатывать его поле, а также несли другие повинности, которые менялись от поместья к поместью. Крестьяне были привязаны к земле, то есть не могли покинуть ее без разрешения хозяина. Они не были рабами, но подвергались многочисленным унижающим их поборам. Например, после смерти хозяина они обязаны были отдать самую лучшую голову своего скота; если они хотели вступить в брак с человеком из другого манора, то должны были испросить согласия своего лорда.
   Жизнь крестьян была так тяжела, что превращалась в самую настоящую борьбу за существование. Питались вилланы тем, что выращивали на своих наделах, которые чередовались на поле с наделами лорда и односельчан на манер лоскутного одеяла. Крестьяне выращивали пшеницу, овес, ячмень, рожь, горох и бобы. Помимо лошадей и быков, которых запрягали в плуг, они держали коров, свиней, овец и домашнюю птицу, если, конечно, могли себе это позволить. Мясо крестьяне ели очень редко; основными продуктами питания считались хлеб и сыр, каши, яйца, а для тех, кто обитал по берегам рек или морей, – рыба. Леса были полны дичи, но крестьянам она не доставалась. Свою одежду – похожие на халаты блузы и шерстяные штаны – они шили из грубой ткани, которую ткали дома из шерсти своих овец. Их жизнь не выходила за пределы деревни и окружавших ее полей и пастбищ. В свободное время (если оно у них появлялось) крестьяне развлекались борьбой и игрой в мяч, а по большим праздникам накачивались пивом. Англичане славились своим пьянством; этот обычай ввели в стране датчане[3].
   Кроме светских сословий, существовало еще и духовенство. Оно охватывало большую группу людей – от простого приходского попа, жившего немногим лучше крестьянина, до высших прелатов церкви, дававших советы королю и часто служивших у него министрами. Священнослужители были единственными образованными людьми и поэтому занимали многие важные посты в правительстве. В центрах образования – монастырях и школах при соборах – могли преподавать только люди духовного звания.
   Однако духовенство не было однородным. В самом низу располагались приходские попы, которые не имели никакой надежды подняться на ступеньку выше и считали за большую удачу, если им удавалось передать свои приходы сыновьям. Наверху находились влиятельные церковные сановники, которые вышли из тех же самых нормандских семей, что и рыцари и бароны. Некоторые из них мало чем отличались от баронов, состоявших в церковных орденах. Они строили и укрепляли замки, накапливали столько богатств, сколько им удавалось урвать, и открыто нарушали принцип безбрачия, который церковь пыталась навязать всем своим служителям. Имелись среди них и «святые», отличавшиеся строгим образом жизни и высокой ученостью, а также те, что обладали административными талантами, и ставили их на службу своей епархии, монастыря или короля.
   Графы, бароны и рыцари; горожане, свободные люди и крепостные крестьяне; епископы, попы и монахи – все они были связаны между собой, невзирая на различия в языке и образе жизни, одной земной церковью и преданностью одному королю, считавшему Англию своей личной собственностью.
   Не важно, кто держал землю и на каких условиях, ибо вся земля в стране в результате завоевания Вильгельмом Англии стала собственностью короля. Система землевладения в этом государстве и сейчас прочно покоится на этом принципе. «Держателем всей земли в стране, прямо или косвенно, является корона»[4]. Король распределял ее на определенных условиях, и, если последние не выполнялись, земля возвращалась к нему. Он был истинным владельцем земли, а бароны – просто арендаторами. В этом и заключалась сила монарха; король Англии всегда мог потребовать беспрекословного подчинения от своих баронов и привести их к повиновению, если в этом возникала необходимость. Он был не просто феодальным сюзереном, а королем, который имел право отбирать землю у самых знатных и самых богатых своих подданных.

   Таблица I. Короли Англии 1066–1189 гг.

   Генрих I никогда не колебался, если надо было воспользоваться этим правом. За тридцать пять лет его царствования бароны много раз поднимали восстания, и он подавлял их, отбирая всю землю у зачинщиков и отправляя их в ссылку. Но теперь Генрих I был мертв, и его тело, лишенное внутренностей, пропитанное солью и завернутое в прочные шкуры, лежало в Каене рядом с могилой отца, а слуги ждали только попутного ветра, чтобы отвезти его в Англию и предать земле.
   Он имел не менее двадцати бастардов, но законным сыном был только один. Его звали Вильгельм, и он утонул на «Белом корабле» в 1120 году. Поэтому все надежды возлагались на другого законного ребенка Генриха I, дочь Матильду, которая в 1114 году вышла замуж за Генриха V, германского императора. Когда в 1125 году император умер, Генрих I вызвал свою овдовевшую бездетную дочь к себе. Он заставил всех членов совета, епископов и баронов, поклясться, что «если он умрет, не оставив наследника мужского пола, то они немедленно и безо всяких раздумий провозгласят Матильду, бывшую императрицу, своей королевой». Первым, кто дал такую клятву, был зять Генриха Дэвид, король Шотландии; второй – его племянник Стефан, граф Булонский[5]. После этого король потребовал от своей дочери, чтобы она произвела на свет наследника престола, и выдал ее замуж за сына графа Анжуйского Фулька V, Жоффруа (Годфри).
   Согласия Матильды на этот брак, как и согласия Жоффруа, никто не спрашивал. Она была на десять лет старше своего мужа. С восьми лет Матильда жила в Германии, став в двенадцать германской императрицей. Она выучила немецкий язык и усвоила местные обычаи. Матильда вела себя крайне высокомерно, что очень нравилось ее немецким подданным, но ужасно раздражало всех других людей. Свой брак с пятнадцатилетним подростком, захудалым графом, ставшим ее консортом, она расценила как небывалое унижение, ибо до самой своей смерти продолжала считать себя императрицей.
   Несчастная пара обвенчалась в Ле-Мане в 1128 году. Вскоре после этого, сделав все, что может сделать отец для своего сына, граф Фульк, легкомысленный вдовец, передал ему свои графства Анжу и Мэн Жоффруа, предоставив ему полную свободу действий, и уехал в Святую землю, где женился на дочери иерусалимского короля Балдуина, после смерти которого сам сделался королем.
   Хотя жена считала Жоффруа мальчишкой, он был графом Анжу и Мэна в своем собственном праве. Прожив с Матильдой один год и устав от ее невыносимой спеси, он сказал ей, чтобы она убиралась из Анжу, что она может вернуться в Англию, если захочет, а еще лучше – в Германию, ибо она постоянно хвалилась, что после смерти императора немцы умоляли ее остаться и править ими. В любом случае он отказывался жить с ней и терпеть ее присутствие в своем графстве.
   Матильда нашла пристанище в Руане, главном городе герцогства Нормандия, принадлежавшего ее отцу. Генрих I летом 1131 года увез ее с собой в Англию, хотя проблема с наследником так и не была решена. Эту проблему решил сам Жоффруа – он объявил, что разрешает жене вернуться; наверное, он думал, что за два года раздельной жизни она изменилась.
   Перед тем как отправить свою дочь мужу, король Генрих 8 сентября 1131 года заставил своих епископов и баронов принести ей клятву верности как наследнице престола. Они уже один раз приносили подобную клятву; теперь пришлось ее повторить. Епископы и бароны сделали это с большой неохотой. Женщина еще никогда не правила Англией, и перспектива такого правления вызывала у всех большие опасения. Особенно если королевой станет такая женщина, как Матильда. Она обладала женской красотой, мужским умом и непомерным самомнением, в котором способна была затмить самого Люцифера. Тем не менее, нравилось это баронам или нет, им пришлось принести Матильде клятву верности, после чего «дочь короля отослали к ее мужу, который принял ее с высокомерной гордостью, достойной такой мегеры»[6].
   Матильда ни капли не изменилась, но Жоффруа решил, что и из неудачной сделки можно извлечь выгоду. В конце концов, такой пригожий молодец, как он, которого все звали не иначе как Жоффруа Красивый, не обязан хранить верность жене-мегере. Пусть Матильда занимается детьми, а он будет развлекаться, где только сможет.
   Их первый сын, Генрих, названный в честь своего деда, появился на свет 5 марта 1133 года в Ле-Мане. 1 июня 1134 года Матильда родила второго сына, Жоффруа. Роды оказались такими трудными, что императрица чуть не умерла. И только в августе 1136 года она родила своего третьего сына, Вильяма.
   Тем временем 1 декабря 1135 года умер король Генрих I. «Хорошим он был человеком, и многие перед ним трепетали: в его время ни один человек не причинял другому зла, – пишет о нем автор английской хроники. – Он даровал мир людям и оленям»[7].
   В этот критический момент, когда весть о смерти короля разнеслась по всей Нормандии, а оттуда дошла до Англии, человек, которого никто никогда не считал наследником престола, быстро сел на корабль в порту Виссан и под сверкание молний и такой оглушительный гром, что всем казалось, будто мир вот-вот полетит в тартарары, высадился в Англии, предъявив свои права на корону. Стефан, граф Булонский, был третьим сыном Аделы, дочери Вильгельма Завоевателя, и Стефана, графа Блуа. К тому же он был любимым племянником Генриха I, который воспитал его при своем дворе, дал ему образование вместе со своим несчастным сыном Вильямом и собственноручно возвел в рыцари. Генрих наделил его обширными владениями в Англии и Нормандии и женил на Матильде, единственной дочери и наследнице графа Юстаса Булонского, чей титул и земли он в свое время унаследовал.
   Ничто, однако, не говорило о том, что Генрих рассматривал его как возможного наследника престола; наоборот, настойчивое требование короля принести клятву верности его дочери говорило об обратном. Долгое пребывание Стефана в Англии, его жизнерадостный, дружелюбный и веселый нрав, учтивость и ровное отношение к богатым и бедным снискали ему симпатии многих людей. Когда он явился в Лондон, горожане провозгласили его своим королем, ибо «он показался всем нам достойным этого, как по причине своего благородного происхождения, так и прямоты своего характера»[8].
   22 декабря 1135 года Стефан был коронован и помазан на царство архиепископом Кентерберийским в присутствии двух епископов и нескольких дворян. Один из этих епископов, впрочем, приходился ему братом. Это был Генрих, епископ Винчестерский, один из самых богатых и влиятельных людей в Англии. Другой, Роджер Солсберийский, был министром, которому король Генрих доверял больше всех и который правил страной, когда государь находился в Нормандии[9]. Став обладателем королевской казны, в которой находилось более 100 тысяч фунтов стерлингов и большое количество золота и серебра, и получив известие о том, что папа Иннокентий II утвердил его титул, Стефан с гордостью обнародовал традиционную хартию вольностей. Это произошло в Оксфорде, сразу же после Пасхи 1136 года. Хартия начиналась весьма помпезно:
   «Я, Стефан, милостью Божьей, с согласия духовенства и народа избранный королем Англии и коронованный лордом Вильямом, архиепископом Кентерберийским и легатом Святой римской церкви, и признанный позже Иннокентием, Понтификом Святого римского престола…»[10]
   Стефан, однако, был слишком добродушным и доверчивым человеком, чтобы твердо править своей страной. Понимая, что положение его ненадежно из-за того, что он нарушил свою клятву признать Матильду преемницей умершего короля, и зная, что императрица, затаившаяся на другом берегу Ла-Манша, при первой же возможности попытается утвердить права своего сына на английский престол, он пытался купить преданность своих знатных подданных, щедро раздавая им земли и деньги, пока казна короля Генриха не истощилась. Когда бароны поняли, что их новый король мягок характером, они стали затевать междоусобные войны, решая свои старые споры стычками. По всей земле как грибы выросли новые замки, из которых вооруженные отряды растекались по округе, сжигая, грабя и убивая людей.
   Узнав, что Англия охвачена междоусобицами, а власть короля становится все более призрачной, Матильда решила, что настал час утвердить права ее сына Генриха как законного наследника дедовского престола. К ней присоединился ее сводный брат, незаконнорожденный сын Генриха I граф Роберт Глостер, который предложил ей помощь. Роберт был любимым сыном короля, который отдал ему графство и руку «Мабель, прекрасной и блистательной леди, которая подчинялась своему мужу и была награждена многочисленным и прекрасным потомством»[11]. Некоторые бароны советовали Роберту после смерти отца заявить свои права на престол, но он отказался от них в пользу сестры[12]. Из него получился бы гораздо лучший король, чем Стефан, ибо он был опытным военачальником, которого очень уважали бароны, в особенности те, что жили в Западной Англии, и талантливым государственным мужем. Помимо этого, он покровительствовал писателям; Вильям из Малмсбери и Жоффруа из Монмута, два величайших автора той эпохи, посвящали ему свои труды.


   Матильда с помощью Роберта приступила к завоеванию страны для своего сына. Мы не знаем, предлагала ли она мужу принять участие в этом предприятии, хроники об этом не сообщают, во всяком случае, Жоффруа остался в Анжу, когда Матильда с Робертом отплыли в Англию. Они высадились на берег 30 сентября 1139 года и вскоре взяли под контроль всю Западную Англию, где находились поместья Роберта, с его главными оплотами – Бристолем и Глостером. С помощью своего дяди, Дэвида, короля Шотландии, и богатейших баронов Запада к февралю 1141 года в битве при Линкольне они взяли в плен короля Стефана и, заковав его в цепи, заточили в тюрьму в Бристоле. А в апреле совет епископов и баронов официально признал Матильду повелительницей Англии.
   Достигнув своей цели, она дала волю собственному высокомерию. Матильда не понимала, что сторонники поддерживают ее не потому, что решили быть верными ей и ее делу, а потому, что преследуют свои интересы. Стефан сидел в тюрьме и не был казнен только из ее милости, а бароны помогали ей потому, что верили, что от нее они получат больше, чем от свергнутого короля.
   Летом Матильда приехала в Лондон и завершила дело, начатое в Винчестере. Она стала называть себя королевой Англии, хотя и не была помазана и коронована, принимала баронов с крайним высокомерием и не вставала даже тогда, когда перед ней преклонял колени преподобный епископ Винчестерский, брат короля. Матильда попыталась отменить указы Стефана, отобрать земли, которые он даровал своим людям, и наградить ими тех, к кому она благоволила, и продемонстрировала жителям Лондона самую неприглядную часть своей натуры, потребовав от них огромную сумму денег.
   А жена Стефана тем временем собирала в Кенте армию, ряды которой непрерывно увеличивались из-за притока людей, которые больше не намерены были терпеть наглость Матильды. Законная королева послала к ней делегацию от имени своего заключенного в тюрьму мужа, но та, осыпав оскорблениями членов посольства, прогнала их прочь. Тогда королева подошла со своей армией к Лондону. Горожане, ненавидевшие Матильду за ее непомерные требования, возликовали при виде этого войска, восстали и с позором выгнали из города ее саму и ее сторонников прямо с роскошного пира. Она бежала в Оксфорд, а лондонцы радостно приветствовали свою королеву[13].
   10 сентября 1141 года в Оксфорде до Матильды дошли слухи, что епископ Генрих Винчестерский призывает англичан возвратить на трон своего брата. Вместе с графом Робертом Матильда подошла с армией к Винчестеру и осадила замок епископа. Но не успела ее армия окружить этот замок и начать правильную осаду, как прибыла жена Стефана во главе войска, в которое влилась тысяча солдат из Лондона, и осаждавшие были окружены.
   Люди епископа сожгли часть Винчестера, а войско королевы, окружившее армию Матильды, перекрыло подвоз припасов, и осаждавшие вскоре оказались на грани голодной смерти. Наконец, они решились смелым ударом попытаться вырваться на свободу. Во время этой вылазки граф Роберт попал в плен, войско Матильды было рассеяно, а она сама, в сопровождении одного-единственного рыцаря, ни жива ни мертва, бежала в Глостер.
   Теперь у королевы появился пленник, не менее ценный, чем ее муж. Матильда понимала, что брата Роберта, со всей его храбростью, военным искусством, безоглядной преданностью и дружбой с важнейшими людьми Запада, ей не заменить никем. Более месяца шли переговоры; наконец, короля Стефана на равных условиях обменяли на графа Роберта[14].
   Ища выход из тупика, в котором она оказалась, Матильда весной 1142 года отправила делегацию дворян к своему мужу, предлагая ему встать «на защиту законного наследства своей жены и своих сыновей в Англии». Однако наглый тон, в котором было составлено послание, не убедил Жоффруа прийти на помощь женщине, которую он терпеть не мог и пребывание которой в Англии было ему только на руку. Он отправил свое послание Матильде, которое было получено ею и ее советом в июне 1142 года в Девайзесе:
   «Граф Анжу ни в малейшей степени не заинтересован в успехе предприятия этих господ. Более того, из них он готов признать лишь графа Глостера, в благоразумии и доброй вере, величии и трудолюбии которого он убедился еще в давние времена. Если граф пересечет пролив и явится к нему, то граф [Анжуйский] осыплет его милостями, насколько это будет возможно; другие же только понапрасну потеряют время, если будут приезжать сюда и уезжать обратно»[15].
   Граф Роберт пересек пролив и явился к зятю. Он обнаружил, что Жоффруа, пока его жена выставляла себя на посмешище в Англии, потихоньку завоевывал для своего сына Нормандию. Жоффруа обрадовался приезду такого опытного бойца, как граф Роберт, и попросил его помочь овладеть замком, который он в то время осаждал. Взяв эту крепость, Жоффруа собирался осадить следующую. Роберт пытался рассказать ему о неудачах его жены в Англии, но Жоффруа, даже не скрывал радость, которую доставил ему этот рассказ, предложил взять еще один замок. Так прошли лето и ранняя осень. С помощью графа Роберта граф Анжуйский овладел десятью нормандскими замками.
   В конце осени пришло известие, что Стефан окружил Матильду в Оксфорде и положение ее совершенно отчаянное. Жоффруа отказался сопровождать Роберта в Англию, поскольку в Нормандии еще остались не завоеванные им замки; к тому же он не испытывал никакого желания помогать жене. Вместо себя он послал своего девятилетнего сына Генриха. Граф Роберт прибыл в Англию с племянником и тремя или четырьмя сотнями нормандских солдат[16]. Он сразу же двинулся к Оксфорду, но, прибыв туда, обнаружил, что его войско слишком малочисленно, чтобы представлять серьезную угрозу для Стефана. Он повернул к Уоллингфорду, надеясь, что, осадив этот замок, заставит Стефана отправить сюда часть своей армии, но король отказался проглотить наживку.
   Незадолго до Рождества, когда провизии в Оксфордском замке почти не осталось, река замерзла, а земля покрылась снегом, несчастную Матильду с тремя рыцарями спустили на веревках с башни. Очутившись на земле, они перешли реку по льду. Одетые в белые плащи, которые сделали их незаметными на фоне снега, беглецы миновали порядки осаждавшей Оксфорд армии и бросились в Уоллингфорд, где Матильда встретилась с братом и своим старшим сыном. После этого они уехали в Бристоль, который сохранил верность графу Роберту[17].
   Следующие пять лет императрица провела в Бристоле и Глостере, не теряя, однако, надежды, что ей удастся сбросить корону с головы Стефана. Время от времени между их войсками происходили стычки, перевес в которых был то на одной, то на другой стороне. Благодаря главным образом военным талантам и мудрости графа Роберта, Запад Англии сохранил верность его сестре. Стефан номинально управлял остальной частью Англии, но его власть постоянно ослабляли его же бароны, которые действовали вовсе не в интересах Матильды, а как мятежные вассалы, желавшие сбросить с трона короля, оказавшегося очень слабым.
   Ситуация зашла в тупик; Генрих вернулся в Нормандию и присоединился к графу Жоффруа. Граф Роберт хотел, чтобы Генрих и его собственный сын, примерно одного с ним возраста, получили свои первые уроки «манер и грамотности» вместе[18]. Образованием Генриха теперь занимался его собственный отец. Принца обучали не только искусству владения мечом, верховому искусству и этикету, как надлежало юноше благородного происхождения, но и таким отраслям знания, которые были необходимы человеку его положения. Он научился говорить по-латыни не хуже, чем на родном французском. Английский язык в ту пору был языком покоренного народа, который правители страны не желали знать, и у нас нет никаких сведений о том, делал ли Генрих попытки его освоить. Принца, вероятно, научили писать, хотя вряд ли это умение могло пригодиться ему в будущем – для письма существовали клерки; во всяком случае, он научился читать, что для светского человека того времени было большим достижением.
   Помимо формального образования, принцу много раз рассказывали историю его рода – графов Анжу. Сильнее всего, вне всякого сомнения, потрясли его воображение рассказы о героических подвигах его прапрапрадеда, почти легендарного графа Фулька Черного. Еще не достигнув четырнадцатилетия, граф Фульк разбил большую армию бретонцев, захватил в плен их военачальника, графа Конана, отрубил ему правую руку и овладел городом Нантом[19]. Генрих воспылал желанием повторить эти подвиги, и его отец решил предоставить ему такую возможность, ибо у графов Анжу было в обычае приступать к исполнению своих обязанностей в очень раннем возрасте.
   В 1147 году Генрих, которому исполнилось всего четырнадцать лет, по своей собственной инициативе и без особой подготовки, не зная, что потребуется для такого похода, собрал небольшой отряд решительно настроенных рыцарей и отплыл в Англию, мечтая победить Стефана, как Фульк Черный в свое время победил графа Конана. Он высадился в Бристоле и повел свой отряд на Криклейд, лежавший на полпути к Оксфорду. Стефан не был великим военачальником, но в первом же бою сумел без труда обратить самонадеянного юного вояку в бегство.
   Ни один из английских баронов не присоединился к Генриху, хотя тот ожидал, что при известии о его высадке они восстанут и поддержат его. Более того, подобно своему прадеду Вильгельму Завоевателю, он не платил своим рыцарям наличными, а кормил их обещаниями о богатом вознаграждении, которое они получат, разгромив короля Англии. Когда Стефан рассеял эту кучку авантюристов, Генрих оказался в очень сложном положении. У него не было денег ни на то, чтобы заплатить своим воякам, ни на то, чтобы отвезти их назад, в Нормандию. Он обратился к своей матери, но Матильда сама отчаянно нуждалась в деньгах и ничем не могла ему помочь. Тогда он воззвал к своему дяде Роберту, но граф Глостер, «лежавший на своих денежных мешках, как самый настоящий скряга», решил, что найдет им другое применение.
   Наконец, в отчаянии Генрих отправил послов к королю Стефану, попросив оказать ему помощь как близкому родственнику. Интересно, что Стефан, получив эту просьбу, тут же выслал парню, пытавшемуся отобрать у него корону, деньги, которые тот просил, после чего Генрих и его упавший духом рыцарский отряд вернулись в Нормандию[20].
   Граф Роберт умер 31 октября 1147 года, а с ним – и надежда Матильды возвратить себе корону. Ему наследовал сын Вильям, «любвеобильный мужчина, больше интересовавшийся тем, что происходит в спальне, чем вопросами войны»[21]. Матильда понимала, что от него ей помощи не дождаться. В начале 1148 года она распрощалась со своими заветными мечтами и вернулась к мужу. Девятилетняя гражданская война завершилась; Стефан остался королем Англии, который совсем недавно, во время впечатляющей церемонии, посвятил в рыцари своего сына Юстаса, многообещающего молодого человека, который был уже женат на Констанции, сестре короля Франции.

Глава 2
Генрих, герцог Нормандии, 1148–1154

   Когда в 1147 году Генрих вернулся домой, его отец стал привлекать сына к делам управления, так что последний осваивал искусство управления своим неспокойным герцогством под руководством опытного учителя. Об этом периоде жизни Генриха до нас дошло очень мало сведений, но никто не станет спорить, что в годы своего становления он получил совершенно незаменимый опыт. Когда Генриху исполнилось двадцать один год, он был уже сформировавшимся правителем, который хорошо знал, чего хочет, в чем нуждается его страна и как лучше всего удовлетворять ее нужды. Матильда, со своей стороны, никогда не упускала случая напомнить сыну, что он был законным наследником не только Нормандии, которую героическими усилиями завоевал для него отец, но и всей Англии.
   Но это был плохой совет. Когда Генрих, прислушавшись к нему, высадился в Бристоле, единственным знатным человеком, который присоединился к нему, был граф Роджер Херефордский, чей отец, Майлс из Глостера, являлся верным сторонником Матильды и получил за это титул графа. Многие другие господа, которые поддерживали мать Генриха, послали в его войско своих сыновей, но больше ничем ему не помогли. Принцу было только шестнадцать лет, и аристократы, на которых он рассчитывал, полагали, что в таком юном возрасте он вряд ли сумеет совершить то, что не удалось его дяде Роберту.
   Но хотя Запад Англии не восстал, Генрих мог еще надеяться на поддержку своего двоюродного деда Дэвида, короля Шотландии, который никогда не нарушал клятвы верности Матильде как наследнице короля Генриха I. Поэтому принц Генрих и его молодые сподвижники отправились в Карлайль на встречу с королем Дэвидом. Он с радостью принял их и на Троицу, 22 мая 1149 года, посвятил Генриха и его друзей в рыцари[23].
   Ни в одной хронике нет описания посвящения Генриха II, но можно предположить, что оно не сильно отличалось от того, которое прошел его отец Жоффруа Анжуйский, посвященный в рыцари дедом молодого принца, Генрихом I:
   «На рассвете он принял ванну, как того требует обычай, и приготовился [к церемонии]. Омыв свое тело, Жоффруа надел на себя рубашку из тонкого полотна. Потом он облачился в камзол, связанный из толстой шерсти, поверх надел плащ пурпурного цвета, на ноги – шелковые чулки и туфли с маленькими золотыми львами сверху. Ему подвели испанского коня необыкновенной красоты и поднесли не сравнимую ни с чем кольчугу с двойными кольцами, которую не могли пронзить ни пика, ни копье. На его ноги прикрепили золотые шпоры, на плечи повесили чудесный щит с золотыми львами; на голову надели шлем, сверкавший драгоценными камнями, а в руки вложили ясеневое копье. И наконец, из королевской сокровищницы для него принесли меч. Вооруженный подобным образом, наш новый рыцарь с удивительным проворством запрыгнул на коня, даже не коснувшись шпор»[24].
   К их компании присоединился граф Раннульф Честерский, зять графа Роберта Глостера, самый знаменитый перебежчик своего времени. Раннульф был независимым совереном, который правил областью, простиравшейся от Честера почти до самого Линкольна. Он всегда чувствовал, когда надо перебежать из одного стана в другой, чтобы остаться в выигрыше.
   Король Дэвид, два графа и молодой Генрих составили план штурма города Йорка, главного оплота Стефана на севере. Дэвид собрал в Шотландии большую армию, и с этой армией они двинулись к Йорку. Но, подойдя к нему, они обнаружили, что Стефан был предупрежден и что их уже ждет хорошо вооруженный отряд рыцарей.
   Одиннадцать лет назад Дэвид уже бросал своих полуголых шотландцев в бой против англичан (Битва знамен), и «вся их мощь была сметена, словно паутина». На поле боя полегло 11 тысяч шотландцев, а из двух сотен рыцарей, которые вступили вместе с королем Дэвидом в битву, только девятнадцать унесли домой свои кольчуги[25].
   У Дэвида не было никакого желания повторять этот печальный опыт. Увидев, что армия Стефана была больше и к тому же все время увеличивалась, союзники благоразумно решили воздержаться от сражения и распустили свое войско. Новоиспеченный рыцарь Генрих и его английские спутники бежали лесными тропами и заброшенными дорогами, спасаясь от погони, пока, «полумертвые от страха и усталости», не достигли города Херефорда, который принадлежал Роджеру.
   Стефан предупредил своего сына Юстаса, который в ту пору был в Лондоне, что Генрих, вероятно, направится на Запад. Юстас бросился за ним в погоню. Недалеко от Бристоля Генрих попал в устроенную им ловушку, но сумел ночью бежать и спрятался в Девайзесе.
   Следующий поход Генриха был на юго-запад. К нему присоединились его кузен граф Вильям Глостерский и граф Херефордский. Они взяли штурмом город Бридпорт и разорили поместья приверженцев Стефана в этом районе. Грабя все на своем пути и предавая огню дома и церкви, они узнали, что в их отсутствие Юстас напал на Девайзес. Они поспешили на помощь гарнизону этого города и прибыли как раз в ту минуту, когда армия Юстаса овладела внешними укреплениями замка и поджигала расположенные вокруг него дома. Защитники крепости, воевавшие спустя рукава, увидев войско Генриха, приободрились. Вместе с солдатами принца они напали на отряд Юстаса и уничтожили его почти целиком.
   Во всех этих сражениях Генрих набирался опыта, но было ясно, что с теми силами, которые находились под его командой, ему вряд ли удастся добиться заметных успехов в Англии. Он понял, что воевать с королем Стефаном без большой армии бесполезно, ибо опыт этой экспедиции и предыдущего похода 1147 года показал, что английские бароны и пальцем не пошевельнут, чтобы помочь ему, если поймут, что победа ему не светит. Баронов вполне устраивал король Стефан, который позволял им поступать так, как им заблагорассудится, и они не предпринимали ничего, чтобы сместить его. Поэтому друзья герцога Генриха посоветовали ему вернуться в Нормандию, утвердиться там и возвратиться в Англию только тогда, когда он сможет привести с собой большую армию. Генрих прислушался к их совету[26].
   Жоффруа сразу же передал Генриху Нормандию, которая по праву принадлежала ему как наследнику своей матери. Наверное, Жоффруа с удовлетворением думал о том, что он силой завоевал это герцогство для своего сына, в то время как Матильда, несмотря на весь ее гонор, потерпела полное поражение, пытаясь сделать то же самое в Англии.


   Тем временем из неудачного Второго крестового похода в Святую землю возвратился Людовик VII. Как король Франции, он был сюзереном не только Жоффруа, графа Анжу и Мэна, но и Генриха, который был герцогом Нормандии, хотя Людовик его таковым не признавал. Последний в детстве готовился стать священником. Однако после смерти старшего брата Филиппа, упавшего с лошади, его забрали из монастыря, и в 1131 году папа Иннокентий провозгласил его наследником французского престола[27]. Он обучался под руководством Сужера, аббата Сен-Дени, поэтому гораздо свободнее чувствовал себя в компании попов и монахов, чем военных.
   Чтобы утешить себя после провала Крестового похода и скорее позабыть о том, какую жалкую роль он в нем сыграл, а может, чтобы отвлечься от ссор со своей женой, которая просила у него развода, Людовик VIII принялся оспаривать власть над некоторыми замками, которые захватил Жоффруа, хотя его право на них было сомнительным. Из Англии на помощь своему зятю, французскому королю, приехал Юстас, и они вместе совершили ряд набегов на земли Нормандии[28].
   Летом 1151 года, после нескольких незначительных стычек с Людовиком VII, Жоффруа и Генрих собрали на границе Нормандии большую армию опытных бойцов, чтобы отразить будущие атаки французов. Со своей стороны, король Франции собрал огромное войско. Настоящая война, а не игра в нападение и защиту рассеянных по просторам герцогства замков, казалось, была неминуема. Но в самый решающий момент Людовик заболел. «Мудрые и религиозные люди воспользовались возможностью указать ему на то, что не подобает проливать реки христианской крови, особенно тому, кто принял крест. Поэтому он провозгласил перемирие, которое должно было продолжаться до тех пор, пока к нему не вернется здоровье».
   Во время болезни у Людовика VII было много времени обдумать свои отношения с Жоффруа и Генрихом. Он понял, что Жоффруа и его сын слишком крепко держат Нормандию, чтобы он смог ее отвоевать. Приняв от Генриха клятву верности, он подтвердил его права на это герцогство. Признание герцога Нормандского вассалом вовсе не говорило о том, что Людовик имел права на Нормандию или домогался их. Это было формальное признание феодальной зависимости, необходимое для того, чтобы Генрих по закону стал герцогом Нормандии. В ответ на это признание английский король отдал Людовику VII Вексен, область, лежавшую между Нормандией и Иль-де-Франсом, в междуречье Энта и Анделле на правом берегу Сены[29]. За обладание этой областью было пролито много крови.
   Жоффруа отправился в Париж на церемонию принесения феодальной клятвы своему господину вместе с герцогом Генрихом. Пока они были здесь, жена Людовика Элеонора (Алиенора) положила на герцога Нормандского глаз. Ему было тогда восемнадцать лет, на одиннадцать лет меньше, чем ей. Его лицо было свежим и красивым. Юноша понравился Элеоноре, и это не ускользнуло от Жоффруа. Он несколько раз предупреждал сына не иметь никаких дел с женой его господина, короля Франции, а еще потому, что Жоффруа сам когда-то был ее любовником, поэтому любые отношения между Генрихом и Элеонорой могли бы рассматриваться как инцест[30]. Однако Элеоноре так понравился герцог и его манера поведения, что она сразу же стала добиваться развода, чтобы выйти за него замуж[31].
   Генрих никогда не был таким красавцем, как его отец, но его юношеская свежесть произвела на Элеонору большое впечатление: коренастый юноша, чуть выше среднего роста, с квадратными плечами, который производил впечатление очень сильного человека. У него было широкое красное лицо, усыпанное веснушками, на котором горели ясные серые глаза, рыжие волосы коротко острижены, руки – грубые, а кожа на них обветрилась и потрескалась. Одежду герцог имел богатую, как полагалось ему по положению, но носил он ее небрежно. Вместо обычного длинного камзола и плаща со складками Генрих всегда облачался в тунику до колен и короткий плащ, который не мешал ездить верхом. Из-за этого англичане прозвали его Короткой Мантией. На ноги он натягивал шерстяные чулки вместо длинных шерстяных штанов того времени; эти чулки были сотканы, а не связаны на спицах. Чтобы они не спадали, он от лодыжек до колен перетягивал их кожаными ремешками, шедшими крест-накрест. Нормандский герцог был человеком действия, закаленным войной, неутомимым в седле. Энергия била в нем ключом – он ни минуты не сидел на месте.
   Жоффруа и его сын уехали из Парижа, радуясь, что их власть над Нормандией была подтверждена королем. По пути они обсудили последние планы Генриха по вторжению в Англию. Теперь, когда он был признан законным владыкой Нормандии и все герцогство полностью ему подчинилось, он мог получить необходимую сумму денег, чтобы собрать большую армию и начать борьбу за английский престол. Он объявил о созыве Совета нормандских баронов, который должен был начать свою работу 14 сентября 1151 года и обсудить вопрос о его возвращении в Англию.
   В пути Жоффруа все время жаловался на здоровье. Они остановились в Шато-дю-Луар, в 25 милях юго-восточнее Ле-Мана. У графа начался сильный жар; он стал готовиться к смерти: назначил Генриха своим наследником в Анжу и Мэне, а второму сыну, Жоффруа, отдал во владение три замка в Анжу, специально оговорив, что, когда Генрих получит Англию, он должен будет передать Анжу и Мэн своему брату. Доблестный граф Жоффруа Красивый умер 7 сентября 1151 года и был похоронен в церкви Святого Джулиана в Ле-Мане[32].
   После похорон отца Генрих принял клятву верности от благородных господ Анжу и Мэна. Убедившись, что его владения находятся в безопасности, а жители ему верны, он обратил свой взор на Англию. Во время поста в Нормандию прибыл его дядя Реджинальд, еще один незаконнорожденный сын Генриха I, которого Матильда во время своего пребывания в Англии сделала графом Корнуолльским, и стал убеждать его снова пересечь Ла-Манш. Сразу же после Пасхи 1152 года герцог Нормандский собрал свой совет, но отплытие пришлось снова отложить.
   21 марта французская королева получила от мужа развод. Она немедленно предложила молодому герцогу себя и свое огромное герцогство Аквитанское, занимавшее всю юго-западную часть Франции. Он с радостью принял это предложение, ибо Элеонора была самой богатой невестой в Европе[33]. Конечно, репутация у нее была подмочена, но зато ее герцогство охватывало половину страны. В свое время отец Генриха согласился принять жену, которая была старше и знатнее его, поэтому его сын был уверен, что ради земель королевы надо сделать то же самое.
   Элеонора, старшая из двух дочерей Гильома Х, герцога Аквитании и графа Пуату, родилась около 1122 года. Другие дети этого герцога умерли в детстве. Он умер в 1137 году, завещав руку своей старшей дочери Людовику, сыну своего господина, короля Людовика VI. Людовик сразу же затребовал свою невесту и ее наследство. Он женился на Элеоноре в Бордо, в июне 1137 года, а 1 августа вступил на престол Франции, получив его в наследство от отца.
   Под влиянием проповедей Бернара из Клерво Людовик VII и Элеонора на Пасху 1146 года приняли в Везеле крест и в следующем году отправились в Святую землю. Стремление Людовика отправиться в Крестовый поход было чисто религиозным, а вот его жена руководствовалась совсем другими мотивами. Она была живой и веселой женщиной, обожавшей удовольствия. Ее жизнь со степенным и положительным Людовиком была невыносимо скучна. Ей хотелось веселья, перемен и приключений, а в армии крестоносцев всего этого было с избытком.
   Прибыв в Малую Азию, армия французского короля несколько раз попала в засаду между Византией и Антиохией и почти полностью погибла. Короля с королевой пригласил князь Антиохии Раймонд, который приходился Элеоноре дядей и был всего на несколько лет ее старше. Отношения Элеоноры и Раймонда сразу же стали весьма интимными, что было оскорбительным для Людовика VII и сделалось предметом пересудов среди крестоносцев. Антиохия являлась цивилизованным городом, и князь Раймонд, обладавший таким же темпераментом, как и его племянница, поразил Элеонору своими изысканными манерами. Сплетни того времени обвиняют дядю и племянницу в инцесте; даже образованный и осторожный Джон из Солсбери, английский священник, который входил в состав папского суда, намекал, что их отношения были небезупречными:
   «В лето Господне 1149 христианнейший король французов, после разгрома своего войска на Востоке, прибыл в Антиохию, где его с почетом принял Раймонд, брат Гильома, графа Пуату, да будет благословенна его память! Он приходился королеве дядей и по многим причинам обязан был демонстрировать королю свою верность, любовь и уважение. Но во время их пребывания здесь, когда нужно было утешить, укрепить духом и вдохнуть новую жизнь в остатки погибшего войска, фамильярное обращение князя с королевой и их долгие, легкомысленные, почти никогда не прекращавшиеся разговоры вызвали у короля подозрения. Эти подозрения усилились, когда королева заявила, что хочет остаться здесь, хотя король готовился к отъезду, а князь приложил все усилия, чтобы задержать ее, надеясь, что король даст на то свое согласие.
   Когда же король решил увезти ее силой, она вспомнила об их родстве и заявила, что, живя вместе, они нарушают божеские законы, поскольку они родственники в четвертом или пятом поколении.
   Король забрал ее и принудил ехать в Иерусалим вместе с ним, и сердца их распалились еще сильнее, и, хотя они пытались скрыть это, рана так и не зажила»[34].
   «Короля вышли встречать кардиналы и чиновники церкви и, обеспечив всем, что было нужно для его удовольствия, привели в Тускулум к господину папе, который принял его с такой добротой и преданностью, что можно было подумать, что папа принимает не простого смертного, а Господнего ангела. Выслушав по отдельности жалобы обеих сторон, он уладил ссору между королем и королевой, начавшуюся в Антиохии, запретив им под угрозой отлучения от церкви даже заикаться о разрыве или о том, что их брак должен быть расторгнут по какой-либо причине. Эти слова очень обрадовали короля, ибо он безумно любил свою королеву, совсем как ребенок»[35].
   После возвращения во Францию Элеонора родила королю второго ребенка – это снова была дочь. Ее неспособность подарить Франции наследника за пятнадцать лет супружеской жизни, вероятно, и стала причиной того, что Людовик VII наконец согласился отпустить ее, а вовсе не заявления королевы об их кровном родстве. Людовик и Элеонора были родственниками в четвертой или пятой степени, ибо у них был общий предок – Робер, король Франции, а церковь в ту пору запрещала браки родственников до седьмой степени родства. На этот факт обычно не обращали внимания, но он служил удобным предлогом для расторжения неудачных браков.
   Архиепископ Реймсский собрал совет, который рассмотрел вопрос о законности брака между Людовиком и Элеонорой. 21 марта 1152 года прелаты пришли к заключению, что супруги действительно находятся в слишком близкой степени родства и потому их брак считается недействительным. Очевидно, никто не вспомнил о том, что папа в свое время признал его законным. Но поскольку они поженились, пребывая в истинной вере, то обе их дочери, Мария и Алиса, были признаны законными и остались у отца. Элеонора наконец освободилась от мужа, которого называла «не мужчиной, а монахом»[36]. Впрочем, Людовик VII был настоящим мужчиной и глубоко презирал высокомерное отношение к нему Элеоноры.

   Таблица 2. Элеонора и ее супруги
   Степень родства вычисляется по числу поколений, идущих от общего предка. Так, Генрих II был представителем четвертого поколения в потомстве Робера II, а Элеонора – пятого.

   Элеонора была теперь не только свободной женщиной, но и герцогиней Аквитании в своем собственном праве и к тому же одной из самых богатых невест в Европе. Она тут же явилась в Пуатье и отправила нормандскому герцогу письмо, предлагая ему себя и все свои земли в придачу. Генрих немедленно приехал к ней в сопровождении нескольких спутников.
   Они с Элеонорой быстро и безо всякой помпы обвенчались в Пуатье. Об их венчании мало кто знал, ибо они опасались, что какой-нибудь не в меру ретивый знаток канонического права в самый неподходящий момент поднимет вопрос о степени их родства. Элеонора приходилась Генриху такой же родственницей, как и Людовику, ибо они тоже имели общего предка – на этот раз Робера II, герцога Нормандии.
   У Людовика VII было мало причин любить своего предприимчивого молодого вассала. Когда отвергшая его жена поспешила упасть в руки герцога Генриха, он преисполнился ревности и презрения. Людовик считался тугодумом, но он был упрямым и настойчивым человеком. И с той поры он задумал отомстить Генриху.
   Возможность предоставилась очень скоро. Юстас, сын короля Стефана, обеспокоенный быстрым ростом власти и престижа герцога Нормандии, которые создавали угрозу того, что корона отца ему не достанется, отправился во Францию и убедил своего зятя, короля Людовика VII, принять меры для обуздания своего вассала. Ведь Генрих отобрал у Людовика не только жену, но и герцогство Аквитания. Когда-то оно принадлежало королю в качестве приданого его жены, а теперь перешло во владение Генриха. Как герцог Нормандии и Аквитании и как граф Анжу и Мэна, он управлял теперь всей западной частью Франции, за исключением Бретани. Его владения превосходили своими размерами владения самого Людовика, ибо королю Франции, несмотря на его громкий титул, реально подчинялся только Иль-де-Франс.
   Во второй половине лета 1152 года Людовик VII создал коалицию, в которую входили Юстас и Жоффруа, брат Генриха и сын Матильды. Жоффруа совсем не удовлетворяло наследство в размере трех замков, и он надеялся, что, победив брата, заставит его поделиться своими землями. Он мечтал отобрать у него Нормандию, Анжу и Мэн. Когда войска членов коалиции вторглись во владения Генриха, тот был в Барфлёре и готовился отплыть в Англию.
   Всю оставшуюся часть года он вынужден был воевать. К концу 1152 года он наголову разгромил войско своего брата Жоффруа и так умело оборонял Нормандию от Людовика, что союзники с радостью согласились на перемирие[37]. К тому времени Генрих так удачно организовал оборону, что спокойно оставил свои земли на мать, жену и капитанов и отправился в Англию. На этот раз он шел туда с огромным войском, которое позволяло надеяться на успех. Деньги на этот поход, не менее семи тысяч фунтов, он занял у двух менял, Вильяма Каде из Святого Омера и Вильяма Трентегерунса, виконта Руана[38].
   Вычислить, чему на наши деньги равняется эта сумма, совершенно невозможно, ибо экономика той эпохи базировалась не только на деньгах. Основная часть доходов состояла из товаров и услуг. Грубо говоря, сумма в семь тысяч фунтов равнялась примерно половине среднего годового дохода короны за первые годы правления Генриха II. О стоимости тогдашних денег говорит тот факт, что обычному пехотинцу платили в день одно пенни, а рыцарю – восемь пенсов.
   Генрих собрал флот из 36 кораблей и со 140 рыцарями и тремя тысячами солдат[39] 6 января 1153 года высадился в Бристоле. Здесь его встретили кузен, граф Вильям Глостерский, и дядя, граф Реджинальд Корнуолльский. Вскоре многие знатные лорды Запада, по традиции преданные анжуйской династии и впечатленные размером его армии, вместе со своими отрядами присоединились к нему.
   Из Бристоля, на первом этапе своей кампании, герцог Генрих отправился к Малмсбери, намереваясь его осадить. Король Стефан и Юстас, который вернулся в Англию после того, как Людовик заключил с Генрихом перемирие, поспешили ему навстречу. Войска противников расположились друг напротив друга по берегам реки Эйвон. Но с запада неожиданно налетел свирепый буран; снег и ветер били в лицо Стефановых солдат с такой силой, что им пришлось отступить. Войско Генриха, которому ветер дул в спину, осталось неоспоримым хозяином поля боя. Гарнизон Малмсбери сдался, а Стефан с Юстасом отступили в Лондон[40].
   Эта бескровная победа очень помогла герцогу Нормандскому. Граф Лейстер, один из самых богатых и могущественных людей в Англии, открыто выступил на его стороне, снабдив всем необходимым и передав ему около тридцати замков. Роберт Бомон, граф Лейстерский, принадлежал к одной из самых могущественных англо-нормандских семей. Его отец сражался вместе с Вильгельмом Завоевателем при Гастингсе и первым пробил брешь в стене из щитов английских пехотинцев. Он умер в конце правления Генриха I, накопив много поместий. Его сын Роберт воспитывался при дворе короля, и Генрих женил его на богатой наследнице, дочери графа Норфолкского. Граф Роберт был верен Стефану, но почти не принимал участия в гражданской войне и поддерживал хорошие отношения с анжуйской партией. В решающие годы войны он руководил строительством большого августинского монастыря Святой Марии де Пре в Лейстере. Он не только воздвиг этот монастырь, но и обеспечил его постоянным доходом.
   Переход на сторону герцога Нормандского такого важного вельможи, как граф Лейстер, стал поворотным пунктом в его борьбе за престол. До этого Генрих получал активную поддержку в основном от молодых людей Запада, склонных к авантюризму, влияние которых не распространялось за пределами их земель. Поддержка графа Лейстера перевесила чашу весов в пользу герцога. Он больше уже не был дерзким молодым авантюристом. Впервые у него появились люди, деньги и поддержка, столь необходимая для достижения цели.
   Герцог Нормандский посвятил весну укреплению своих позиций на Западе. Летом он решил, что у него достаточно сил, чтобы освободить Уоллингфорд, который уже больше года осаждал Стефан. Чтобы ослабить давление на Уоллингфорд, он осадил Кроумарш, расположенный на другом берегу Темзы. Стефан привел сюда свою армию, и снова оба войска стали готовиться к битве. Когда король разъезжал по берегу реки, распоряжаясь расстановкой войск, его конь встал на дыбы и сбросил его на землю. После того как это случилось в третий раз, советники расценили это как дурной знак и воспользовались возможностью указать ему на ужасные результаты, к которым приведет предстоящая битва, где брат идет против брата, независимо от того, кто в ней победит. Они убедили его, что надо попытаться достичь соглашения с Генрихом.
   Однако когда советники Стефана явились к Генриху, друзьям герцога с большим трудом удалось убедить его хотя бы отложить атаку, ибо он считал, что победа, а с ней и корона Англии, уже у него в руках, и хотел сражаться до последнего. Наконец, он согласился встретиться с королем. Стоя на разных берегах Темзы, чтобы их никто не слышал, братья вели разговор. Обсудив все вопросы, они вернулись к своим войскам и велели солдатам сложить оружие. Битва была отменена, но никто, кроме Генриха и Стефана, не знал, на каких условиях.
   Юстас был так сильно возмущен трусливым поведением отца, что уехал в Саффолк, пылая от ярости. «Когда он прибыл в монастырь благословенного Эдмунда [в Бери-Сент-Эдмундс], его приняли с большим почетом и угостили на славу, но, когда ему отказали в деньгах, которые он потребовал, чтобы заплатить своим солдатам, он в ярости покинул монастырь. На восьмой день после праздника святого Лаврентия он велел собрать урожай со всей округи, особенно с полей монастыря Святого Эдмунда, и доставить всю добычу в его замок, расположенный поблизости. Потом он сел обедать, читаем в летописях, но, откусив первый кусок, впал в безумие и вследствие непочтительного отношения, проявленного им к мученикам, скончался в страшных конвульсиях»[41].
   Люди в XII веке долго не болели. Жизнерадостные и здоровые сегодня, назавтра они уже горели в жару, совершали приготовления к смерти и почти сразу же умирали. Ужасная антисанитария, примитивная медицина, которая за тысячу лет не продвинулась почти ни на шаг, несвежее, если не сказать больше, мясо, которым питались жившие в ту пору люди, – всего этого было достаточно, чтобы неожиданно и быстро умереть. Но для монастырских летописцев неожиданная болезнь и гибель грешных людей вроде Юстаса были карой, посланной им Всемогущим Господом, а смерть праведника считалась святым и счастливым уходом в лучшую жизнь.
   В день смерти Юстаса, 17 августа 1153 года, Элеонора Аквитанская родила своего первого сына, названного Вильямом, как по традиции называли первенцев в семье герцогов Аквитанских. Позднее, в том же году, по-видимому, появился на свет и первый незаконнорожденный сын Генриха. Он родился от простой английской шлюхи по имени Икенай или Хикенай, «которую не оскорблял никакой разврат». Этого сына назвали Джефри, по имени деда, и Генрих вырастил его в своей семье (Джефри – английская форма французского имени Жоффруа. – Примеч. пер.)[42].
   К концу августа, стремясь всегда заканчивать начатое, Генрих Нормандский осадил Стемфорд. С возобновлением военных действий страна снова вернулась в состояние беспорядка, от которого ее на какое-то время избавило перемирие, заключенное у стен Уоллингфорда. Епископы, особенно архиепископ Арчибальд Теобальд Кентерберийский и епископ Генрих Винчестерский, а также наиболее здравомыслящие бароны пришли в ужас, когда узнали, что гражданская война возобновилась и вряд ли когда-нибудь закончится. Епископ Генрих принял на себя роль посредника между своим братом и герцогом, настаивая на мирном решении их спора, а архиепископ Теобальд тоже попытался силой своего авторитета повлиять на ход переговоров. Стефан в прошлом году похоронил свою жену; к тому же смерть Юстаса, случившаяся вскоре после ее кончины, потрясла мягкого характером короля. Он упал духом и стремился избежать новых битв. Вильям, его единственный оставшийся в живых сын, был хорошо обеспечен. Он женился на дочери графа Варенна и получил его титул и земли. Более того, Вильям не имел никакого желания наследовать своему отцу в неблагодарном деле управления Англией и борьбе с Генрихом Нормандским.
   Наконец, в ноябре 1153 года король Стефан и герцог Генрих встретились в Винчестере и обговорили условия мира. После этого они вместе приехали в Лондон и в присутствии многих богатейших и знатнейших людей Англии подписали и ратифицировали мирный договор:
   «Стефан, король Англии, приветствует всех архиепископов, епископов, аббатов, графов, юстициариев, шерифов, баронов и всех преданных ему людей в Англии.
   Да будет вам известно, что я, король Англии Стефан, назначил Генриха, герцога Нормандского, своим преемником на троне Англии и моим наследником по праву наследства, передав ему и его наследникам и утвердив за ними Английское королевство.
   Поэтому герцог, благодаря своей чести, дарственной и ее подтверждению, сделанному мною, совершил оммаж[43] и принес клятву, что будет верен мне и что будет беречь мою жизнь и мою честь изо всех своих сил, в силу условий, которые были обговорены нами ранее и указаны в этой хартии.
   Я также дал клятву герцогу, что буду беречь его жизнь и честь изо всех своих сил и что я буду относиться к нему, как к своему сыну и наследнику во всем, в чем смогу, и буду охранять его ото всех людей, насколько хватит моих сил.
   Мой сын Вильям совершил оммаж и принес клятву верности герцогу Нормандии, и герцог передал ему в держание все земли, которые я держал до того, как стал королем Англии, [где бы они ни располагались] – в Англии, Нормандии или в других местах, и все то, что он получил вместе с дочерью графа Варенна.
   Мать герцога и его жену, братьев этого самого герцога и всех, кого касается этот договор, я заверяю в их безопасности. Во всем, что касается дел королевства, я буду поступать так, как посоветует мне герцог. Однако во всех английских владениях, как со стороны герцога, так и моих, я оставляю за собой право осуществлять королевское правосудие»[44].
   Вся знать Англии 13 января 1154 года собралась в Оксфорде и принесла Генриху клятву верности, обязавшись почитать короля Стефана до самой его смерти[45].
   Тем не менее положение Генриха в Англии было очень сложным, ибо реальной власти у него не было. Он добился своей цели – был провозглашен наследником престола, без каких-либо соперников, но, пока Стефан был жив, ничего в Англии сделать не мог. Более того, он получал тревожные сообщения о том, что некоторые из его вновь приобретенных вассалов в Аквитании взбунтовались. Поэтому около Пасхи, 4 апреля 1154 года, он вернулся в Нормандию, совершил быстрый поход в Аквитанию и подавил там все очаги недовольства.
   Но все это показалось ему пустяком, когда он получил известие о том, что 25 октября 1154 года король Стефан умер. Стефан, о котором англичане говорили, что «он был мягким человеком, податливым и добрым и никогда не совершал несправедливости», заболел в Дувре «хроническим истечением крови» и через несколько дней умер. Его похоронили рядом с женой и сыном в аббатстве Февершем, которое он и его жена основали.
   Архиепископ Теобальд Кентерберийский тут же послал гонцов, которые должны были сообщить Генриху о смерти короля, побудить его немедленно приехать и потребовать, чтобы на него была возложена корона Англии.

Глава 3
Генрих, король Англии, 1154–1157

   Посоветовавшись с матерью, Генрих вызвал своих братьев, Джефри и Вильяма, и главных нормандских баронов в Барфлёр, откуда он намеревался отплыть в путь. Однако когда они все собрались, в Ла-Манше поднялся такой шторм, что о выходе в море не могло быть и речи. Генрих, который совершенно не выносил бездействия, вынужден был день за днем целый месяц ждать попутного ветра. В конце концов, он не выдержал и 7 декабря, когда шторм немного утих, вместе в Элеонорой и своими слугами отправился в Англию. В Винчестере его встретили несколько английских баронов, которые принесли ему вассальную клятву верности. Затем вся компания отправилась в Лондон, жители которого радостно приветствовали Генриха.
   «Среди благородных городов мира, знаменитых своей славой, – писал Вильям Фиц Стефан, лондонец, – город Лондон, столица Английского государства, известен всему миру; его товары и изделия завозят дальше всех других, а голова его поднимается выше всех». В Лондоне того времени, хвастался он, было 13 монастырских церквей и 126 малых приходских. С востока его охранял Тауэр, а с запада – замок Бернард. С трех сторон Лондон окружали стены, в которых было семь ворот, а с южной стороны протекала Темза. В двух милях вверх по течению реки располагался Вестминстер с его аббатством и королевским дворцом.
   За городскими стенами раскинулись сады. Севернее тянулись «поля, долины и приятные участки ровной земли с речками, на которых, весело журча, вращались мельничные колоса. Поблизости синели густые, обширные леса, где обитали олени, лани, дикие вепри и буйволы». Вильям рассказывает нам о диспутах ученых ведущих школ, лошадиных ярмарках и скачках в Смитфилде, которые проводились каждую пятницу и куда съезжались графы, бароны, рыцари и горожане.
   Он с сочувствием («ибо все мы были когда-то детьми») пишет о школьниках, которые на Масленицу приносили в школу боевых петухов и утром устраивали петушиные бои, а после обеда играли на пригородных полях в мяч, подбадриваемые криками родителей и горожан, которые приезжали сюда понаблюдать за игрой. Он рассказывает о мираклях, турнирах в воскресные дни Великого поста и о потешных морских сражениях на Темзе в Пасхальную неделю. Летом юноши состязались в стрельбе из лука, беге, прыжках, борьбе, метании камней и устраивали сражения, вооружившись рогатками и щитами, а «Цитерея до восхода Луны водила [за собой] девушек, и земля сотрясалась от веселого топота ног». Зимой молодежь каталась по льду Темзы, привязав к ботинкам нижнюю челюсть какого-нибудь домашнего животного, другие делали из льдин санки, которые толкали их друзья.
   Но самым примечательным местом, если верить Вильяму, была в Лондоне общественная съестная лавка, стоявшая на берегу реки. Каждый день здесь можно было отведать самые разнообразные кушанья – жареные, печеные, вареные: крупную и мелкую рыбу, грубое мясо для бедняков, нежное – для богатых, дичь, птиц и воробьев. И, суммируя все это, он писал: «Не думаю, чтобы где-нибудь был еще такой город, в котором было бы больше похвальных обычаев в соблюдении праздников, в раздаче милостыни, в посещении церквей, в уважении к Божьим слугам, в организации помолвок, в проведении свадеб, в подписании свадебных контрактов, в проведении пиров, в развлечении гостей, а также в организации похорон и погребении умерших. Единственной бедой Лондона было неумеренное пьянство дураков и частые пожары»[46].
   Генрих и Элеонора были коронованы архиепископом Теобальдом Кентерберийским в Вестминстерском аббатстве в воскресенье, 19 декабря 1154 года. На церемонии присутствовали архиепископы Йорка и Руана, четырнадцать епископов и множество графов и баронов нормандского и английского происхождения. После коронации был устроен большой пир[47].
   Право возлагать корону на короля и королеву Англии принадлежало только архиепископу Кентерберийскому. Церемония коронации свидетельствовала о том, что церковь признает короля главой государства и возвышает его над обычными людьми. За образец был взят обряд посвящения в епископы, который считался священным. В торжественной процессии в аббатстве принимала участие целая армия пажей, рыцарей, баронов и графов, которые выстраивались по старшинству, а также монахов Вестминстерского аббатства, приходских священников, аббатов и епископов. Их одеяния, украшенные золотом и драгоценными камнями, сверкали в лучах бесчисленных свечей. Наконец, в храм вошли король, королева и архиепископ; полились веселые звуки большого органа, что есть силы запел хор монахов, а огромные колокола разразились металлическим громом, сообщая всей Англии, что король коронуется. В процессе службы архиепископ помазал короля и королеву святым маслом и возложил им на головы короны. Генрих, сын Матильды, стал королем Англии.
   Сразу же после коронации он издал традиционную хартию вольностей, в которой, ссылаясь на правление Генриха I как на образец, обещал:
   «Генрих, король Англии, герцог Нормандии и Аквитании и граф Анжуйский, приветствует всех преданных ему людей, англичан и французов.
   Да будет вам известно, что в честь Господа Бога и Святой Церкви и ради улучшения всего моего государства я признаю, дарую и настоящей хартией подтверждаю перед Богом и Святой Церковью и всеми моими графами и баронами и всеми моими людьми все те уступки, вольности и свободные пошлины, которые признавал и даровал им мой дед, король Генрих.
   Также все дурные налоги, которые он отменил и устранил, я отменяю и признаю, что они будут устранены мною и моими наследниками.
   Поэтому я желаю и строго приказываю, чтобы Святая Церковь и все графы и бароны и все мои люди имели и владели всеми этими уступками, дарами, вольностями и свободными пошлинами свободно и спокойно, в добре и в мире и полностью, при мне и при моих наследниках, для себя и для своих наследников, также свободно, спокойно и полно во всех вещах, как мой дед, король Генрих, даровал и передал им и подтвердил своей хартией»[48].
   Хотя новому королю исполнилось всего двадцать один год, он не был глупым и неопытным юнцом. В качестве герцога Нормандии он научился стоять на своем и подчинять своей воле упрямых баронов, которые сопротивлялись его власти. Общаясь с королем Людовиком, он обрел уверенность в себе, научился выступать против него с оружием в руках и вести переговоры о перемириях, которыми изредка прерывались бесконечные стычки на французской границе. В ходе своей борьбы за английскую корону он хорошо изучил основную часть главных представителей знати Англии. Словом, он сел на трон, хорошо зная страну, которой ему предстояло управлять.
   Генрих был умен. Наблюдая за своей матерью и кузеном, королем Стефаном, он понял, в чем заключались их ошибки, и старался не повторять их. Его мать оттолкнула от себя всех тех, кто ее поддерживал, и лишилась сторонников из-за своего непомерного высокомерия. Генрих вел себя по-другому. Он легко сходился с людьми и был доступен для любого человека, который хотел его увидеть. Король Стефан, со своей стороны, был слишком мягок с баронами и не смог подчинить их себе. Генрих был с ними крут, что он и продемонстрировал сразу же после того, как завершилась коронация.
   Король провел свою Рождественскую курию в Бермондси, и на ней, без сомнения, присутствовали все, кто был на коронации. Он обсудил с ними «положение дел в государстве и способы восстановления мира»[49]. Вероятно, именно в это время он и выбрал себе министров, которые должны были помочь ему в этом великом деле. Самым важным постом в государстве в ту пору являлся пост главного юстициария, который отвечал за всю судебную систему и участвовал в заседаниях баронов в казначействе, где дважды в год выступали со своими отчетами шерифы. Главный юстициарий вел все самые важные дела в королевском суде, наблюдал за ежедневной работой правительства и, в отсутствие короля, управлял страной.
   Генрих II разделил эти обязанности между Ричардом Люси, верно и добросовестно служившим королю Стефану и хорошо знавшим, как функционирует механизм управления, и графом Лейстером, благодаря поддержке которого, более чем кого-либо другого, он получил свою корону. Назначение этих двух мужей показало стране, что новый король не таит зла против тех, кто верно служил его предшественнику, и что он желает наградить по возможности всех тех, кто помогал ему в прошлом. Король, несмотря на свой нетерпеливый и беспокойный характер, отлично разбирался в людях, и нигде он не проявил этой способности лучше, чем при назначении своих главных министров, ибо оба они всю оставшуюся жизнь верой и правдой служили ему, не жалея сил и способностей.
   Первым делом Генрих II решил уничтожить все незаконно возведенные замки, существование которых по слабости своего характера терпел Стефан, и изгнать из Англии ненавистных фламандских наемников, которые использовались для укрепления прежней королевской власти. Генрих II выслал их из страны, к великой радости всех англичан, а почти все незаконные замки велел снести. Несколько мятежных баронов отказались разрушать свои крепости, но с ними король разделался уже на следующий год. С самого начала своего царствования он направил все свои усилия на то, чтобы его власть снова стала верховной властью в Англии.
   С присущей ему энергией он уже в январе призвал к ответу самых злостных своих обидчиков. Тогда же начались его беспрестанные разъезды по стране, совершавшиеся обычно с головокружительной скоростью и которые сделались истинным мучением для его двора. Когда король путешествовал, а делал он это всегда, все его домашние и правительственные чиновники тоже отправлялись в путь. Король и его свита ехали верхом; позади них везли одежду, постельное белье, утварь для королевской часовни и мощи святых, деньги, серебряные блюда, кастрюли и сковородки. Все это упаковывалось в сундуки и переметные сумы, которые навешивали на вьючных лошадей или грузили на телеги.
   Вместе с королем ехали чиновники его канцелярии, которые под присмотром канцлера плодили бесконечное количество указов и судебных повесток; эконом и мясник со своей свитой из поваров, хлебопеков, забойщиков скота, виночерпиев и судомоек; слуга, ведавший столовым бельем; камергер, под началом которого находился человек, постилавший королевскую постель, и другие слуги при спальне, отвечавшие за королевское платье; портной и слуга, сушивший одежду и готовивший для короля ванну, а также прачки.
   В состав свиты входили походные отряды констебля и маршала, которые в годы войны возглавляли армию. Они отвечали за королевских коней; им подчинялись церемониймейстеры и сержанты, следившие за порядком в свите; часовые и истопники, которые поддерживали огонь с Михайлова дня (29 сентября) до Пасхи во всех местах, где останавливался король; хранители королевских шатров, поскольку Генрих частенько ночевал там, где ему вздумается, ломая все планы своих домашних; а также слуги, обеспечивавшие охоту. Их было целое войско, ибо среди всех развлечений Генрих больше всего любил охоту. Кавалькаду оживляли рожечники; доезжачие, ведущие на сворках своих борзых; слуги, в обязанности которых входило кормить собак; охотники на волков с двадцать четырьмя гончими и восемью борзыми; лучники; главный егерь и его рыцари; двадцать сержантов охоты и бесчисленное множество мелкой прислуги.
   Эта огромная кавалькада двигалась по одной из старых римских дорог, которые по-прежнему оставались главными средствами связи в стране. Король одевался в тунику и штаны рубиново-красных и зеленых тонов, которые любил больше всего. Его туника и плащ застегивались на шее и плечах брошками с драгоценными камнями, а на ремне красовалась богато украшенная пряжка.
   Несмотря на богатство одежд и великолепие свиты, Генрих II вел напряженную, довольно однообразную жизнь, наполненную ежедневной работой. Он выслушивал многочисленные жалобы, возникавшие в условиях непрекращающейся гражданской войны, улаживал споры между землевладельцами и без конца расспрашивал местных жителей, вникая во все детали управления своими новыми владениями. Генрих был человеком чисто практического склада; его главной целью стало установление в стране мира и порядка. Он стремился ограничить власть баронов, считавших себя независимыми господами в своем графстве, и увеличить доходы казны, которая сильно истощилась после щедрой раздачи земель и маноров Стефаном и Матильдой. А ведь именно эти земли и маноры были главным источником доходов английского короля.
   Продвигаясь на север, Генрих II подчинил себе одного из самых неуемных бунтовщиков того времени – Хью Биго, владевшего обширными землями в районе Фрамлингхэма, в графстве Саффолк. Король Стефан сделал его графом Норфолкским, надеясь купить его поддержку, но Хью всякий раз переходил на сторону того, кто, по его мнению, должен был в тот момент одержать победу. В ответ на то, что он официально признал короля своим сюзереном, Хью получил грамоту, в которой говорилось, что Генрих сделал его графом Норфолкским, как будто грамота Стефана ничего не значила, и закрепил за собой замок Фрамлингхэм. Граф Хью был так поражен силой и решительностью Генриха II, что удалился в свои поместья в Восточной Англии и почти двадцать лет не вступал ни в какие заговоры. Генрих отправился в Йорк, где заставил Вильяма Омала, главную опору Стефана в Йоркшире, принести ему клятву верности и сдать замок Скарборо. Усмирив бунтовщиков, потенциальных и реальных, он вернулся в Лондон.
   Вскоре после своего возвращения, король собрал в столице совет, который снова обсудил вопрос о незаконно сооруженных замках. Своими действиями на севере Генрих II дал баронам четко понять, как он намерен поступить с этими замками. А на совете он потребовал отчета от тех баронов, которые продолжали держать свои замки, несмотря на приказ их уничтожить. В ту пору замок был совсем не похож на массивное сооружение из камня, каким он стал позже; этим словом называли всякое укрепленное место. Автор «Деяний Стефана» (Gesta Stephani) сообщает нам о замке, построенном на церковной башне в Бэмптоне[50]. Некоторые королевские замки были сложены из камня, но большинство из них представляли собой деревянные башни, стоявшие на холме и окруженные палисадом и рвом с водой.
   Первым человеком, восставшим против нового порядка, стал граф, который во время борьбы Генриха за трон был самым преданным его сторонником. Граф Роджер Херефордский, «сбитый с толку советами негодяев, ускользнул из Лондона и поспешно бежал в Глостер, ибо решил, что лучше пережить все тяготы и неудобства мятежа, чем отдать на суд Генриха Глостерскую башню и замок Херефорд»[51]. Он заполнил эти твердыни оружием, продовольствием и валлийскими солдатами. Родственником графа Роджера был епископ Херефордский, самый образованный и красноречивый епископ в Англии. Он отправился к графу, растолковал ему всю пагубность его поступка и убедил подчиниться королю.
   Другой мятежник, Хью Мортимер, задумал свергнуть нового короля, но Генрих, безо всякого промедления, осадил его замки и заставил сдаться. Он обошелся с Мортимером на удивление мягко. На заседании Великого совета, который определил условия мира, Хью было позволено сохранить все свои земли. По-видимому, милость короля так сильно тронула его, что он с той поры посвятил себя созданию Вигморского аббатства и больше никогда не бунтовал.
   Генрих II подавил бунты недовольных и разрушил их замки с такой энергией и быстротой, что все другие бароны поняли, что дни анархии ушли в прошлое, а они получили короля, который собирается управлять Англией с той же твердостью, что и его дед. За шесть месяцев с небольшим Генрих так решительно утвердил свою власть, что почти двадцать лет в Англии не было крупных мятежей. Частично это объяснялось тем, что между 1153 и 1155 годами умерли шесть графов[52], самых мятежных и неуемных среди двадцати двух других графов, и в стране почти не осталось потенциальных лидеров для новых восстаний. С другой стороны, страна устала от беспорядков и гражданской войны и жаждала мира. И благодаря решительности, настойчивости и силе короля этот мир наступил. Ни одного из мятежных графов Генрих II не подверг жестокому или несправедливому наказанию; добившись от них подчинения, он с готовностью простил их.
   Епископ Генрих Винчестерский, построивший много замков в своих владениях, понимал, что его тоже скоро призовут к ответу. Будучи братом прежнего короля и самым богатым епископом в Англии, он не допускал и мысли о том, чтобы унизиться перед новым государем, но был слишком умен, чтобы поднять против него мятеж. Поэтому он отослал с Петром Благочестивым все свои богатства в монастырь Клюни, а потом тайно, без разрешения короля, покинул Англию.
   Он поселился в Клюни, где был когда-то пострижен в монахи и где считался теперь самым желанным гостем, ибо из своего огромного состояния выплатил долг, который висел на аббатстве, и целый год содержал 460 монахов за свой счет[53]. Вне всякого сомнения, монахи были рады его присутствию, ибо, хотя он и не претендовал на звание ученого, его изысканный вкус обличал в нем настоящего джентльмена. Джон Солсберийский рассказывает нам о том, какое впечатление произвел на него епископ, когда он встречался с ним в Риме в 1148 и 1149 годах. Он выделялся своей густой бородой и своим суровым, полным достоинства видом, а привлек к себе внимание тем, что покупал древние статуи («идолов», как называет их Джон) и отправлял морем в Винчестер[54]. Пока епископ пребывал в Клюни, король срыл все его замки.
   29 сентября 1155 года, в День святого Михаила, король провел заседание совета, где выдвинул план захвата Ирландии и передачи ее своему брату Вильяму, который еще не получил никаких земель. Вероятно, главной причиной появления этого плана стала ненасытная страсть Генриха II к захвату новых земель. К тому же Жоффруа, который, по завещанию отца, должен был получить графство Анжу и Мэн, вернулся в Анжу и принялся мутить здесь воду. Так что английский король, вероятно, надеялся, что, пообещав Ирландию Вильяму, заручится его поддержкой в борьбе против Жоффруа.
   В Англию приехала Матильда – это был ее единственный визит в страну после того, как ее сын стал королем. Она посетила заседание совета и высказалась против войны с Ирландией, ибо эта страна бедна и начинать надо было не с нее, а с Анжу и Турени, где хозяйничал Жоффруа. Матильда настаивала, чтобы сын сначала привел в подчинение своего брата, а потом уже думал об Ирландии.
   Зная, что она долго жила в Германии, Генрих II ценил ее советы, касающиеся других стран. Поэтому он отложил план завоевания соседнего острова до лучших времен. Тем не менее он поручил Джону Солсберийскому, который входил теперь в свиту архиепископа Теобальда, рассказать о планах в отношении Ирландии папе Адриану IV, единственному англичанину в истории, занимавшему этот пост, и добиться его одобрения. Адриан тут же поручил Генриху завоевать Ирландию и подчинить ее английской короне и святому престолу. Он издал буллу Laudabiliter, в которой официально выразил свое одобрение этого предприятия, и Генрих II сохранил ее до будущих времен[55].
   Тем временем в Англию приходили тревожные известия о деятельности Жоффруа, и Генрих II решил пересечь пролив и разделаться с ним еще до того, как тот отберет у него Анжу. Жоффруа, готовясь к войне, снабдил припасами и войсками свои замки Шинон, Луден и Мирбо и лелеял надежду, что ему удастся вырвать у брата наследство, доставшееся ему по закону. Оставив графа Лейстера и Ричарда Люси управлять страной, в январе 1156 года Генрих II прибыл в Нормандию.
   Первым делом он отправился к своему сюзерену, королю Людовику, и принес ему вассальную клятву верности за все свои земли во Франции, желая стать законным владельцем графства Анжу. Он повторил свою клятву, принесенную им еще в 1151 году в отношении Нормандии, а также совершил оммаж как граф Анжу и Мэна, унаследованных им после смерти отца, и как герцог Пуату и Аквитании, полученных им после женитьбы на Элеоноре. Эта последняя клятва, должно быть, сильно ранила душу Людовика.
   Жоффруа приехал в Руан, чтобы повидаться с братом, и их беседа о наследстве прошла очень бурно. Требование Жоффруа отдать ему Анжу и Мэн было вполне справедливо – ведь их ему обещал отец. Но Генрих никогда не выпускал из своих рук то, что в них попало, что неоднократно подтверждали его поступки. Конечно же он не имел никакого желания отдавать брату Анжу и Мэн, лежавшие между Нормандией и Аквитанией и отделявшие эти герцогства друг от друга.
   Жоффруа вернулся в Анжу и стал готовиться к войне. Генрих II собрал в Нормандии войско, бросился по следам брата и осадил его замки. В июле Жоффруа отказался от борьбы и признал себя побежденным. По условиям договора, заключенного между братьями, Генрих обязался выплачивать ему ежегодно тысячу фунтов в английской монете и две тысячи фунтов – в анжуйской (анжуйский фунт был в четыре раза дешевле английского). Сколько стоили эти деньги (а тысяча фунтов по тем временам была огромной суммой) и чему в целом равнялись обещания Генриха, видно из того, что в записях Судебного архива за 1157 год отмечается, что Жоффруа получил всего 40 фунтов 10 шиллингов 10 пенсов, а на следующий год ему выплатили ту же сумму[56].
   Вскоре после подписания этого договора Жоффруа подвернулся удачный случай, который, несомненно, спас его от искушения снова начать войну против брата. После смерти герцога Конана III в 1148 году в Бретани снова начались беспорядки, ибо на ее престол претендовали два человека. Горожане Нанта, расположенного в юго-восточном углу Бретани, в устье реки Луары, вынуждены были восстать против творившегося беззакония. Они выгнали своего графа и предложили свои земли Жоффруа. Он конечно же с радостью принял предложение, которое избавляло его от зависимости от брата и давало ему некоторое положение в мире[57].
   Тем временем королева Элеонора, в отсутствие своего мужа, принимала активное участие в управлении Англией. Она много разъезжала по стране, живя на широкую ногу, и чуть больше чем за полгода потратила более 350 фунтов. Некоторые из распоряжений, объяснявшие, для чего были нужны деньги, были подписаны самой королевой, а это говорило о том, что Генрих II либо безоговорочно доверял ей, либо находился у нее под каблуком, поскольку та была значительно старше и опытнее его. Обычно только король, а в его отсутствие главные юстициарии имели право требовать от казначейства выдать им ту или иную сумму.
   28 февраля 1155 года в Лондоне Элеонора родила второго сына, которого крестил архиепископ Теобальд. Он получил имя своего отца. Первый сын Генриха, Вильям, умер в 1156 году и был похоронен рядом с могилой Генриха I в Редингском аббатстве. В июне 1156 года Элеонора родила дочь, которую в честь ее бабки назвали Матильдой.
   Королева, взяв сына и дочь, в июле 1156 года приехала в Нормандию и присоединилась к королю. Чтобы порадовать жену, любившую Аквитанию больше всего на свете, и чтобы предстать законным правителем перед знатью Юга, которая не очень-то охотно признавала над собой чью-либо власть, Генрих II вместе с женой и детьми приехал в Аквитанию и провел в Бордо свою Рождественскую курию. В феврале Элеонора с детьми вернулась в Англию, а король последовал за ними после Пасхи, 7 апреля 1157 года. Во всех его владениях на континенте царил мир, и все они находились под полным его контролем.

Глава 4
Король и канцлер, 1157–1162

   Вернувшись в апреле 1157 года в Англию, Генрих II начал строить планы похода в Северный Уэльс, принц которого по имени Оуэн Гвинедд, воспользовавшись неурядицами во время правления Стефана, неуклонно распространял сферу своего влияния все дальше на восток. К тому времени, когда Генрих стал королем, он уже подошел к городу Честеру. До этого король был занят, утверждая свою власть в Англии и наводя порядок в Анжу, и не мог противостоять войскам Оуэна. Но теперь, когда в Англии и во владениях на континенте воцарился мир и Генрих укрепил там свою власть, он обратил свое внимание на Уэльс.
   24 июня он подписал указ о сборе армии. Но вместо того, чтобы призвать все свое феодальное войско на обычную сорокадневную службу, он повелел, чтобы на войну отправился лишь один рыцарь из трех, а остальные двое оплатили расходы[58]. Он набрал в графстве Шропшир лучников и велел приготовить запас солонины, зерна и сыра, а также привезти шестьдесят бочек вина из Пуату[59]. На собрании Великого совета, состоявшемся 17 июля в Нортгемптоне, он изложил окончательный план похода.
   В Честере собралось вполне приличное войско. Явилось около двух тысяч рыцарей, к которым присоединились шропширские лучники. Собрался также и флот, который должен был встретить армию в Раддлене. Но, несмотря на свой богатый военный опыт, приобретенный в Нормандии и Англии, Генрих II был совсем не готов к тому, что ждало его в Уэльсе. Валлийцы не считали войну рыцарским турниром; они сражались за свою свободу и не обращали никакого внимания на рыцарские законы, которым подчинялись военные действия у французов и нормандцев.
   «Норманны предпочитали сражаться на равнине, валлийцы – в горах; норманны искали полей, валлийцы – лесов. Для норманнов носить оружие и доспехи было почетным делом, для валлийцев – бременем. Норманны побеждали своим упорством, валлийцы – быстротой своих ног. Норманны брали рыцарей в плен, валлийцы отрубали им головы. Норманны брали за них выкуп, валлийцы убивали их»[60].
   Генрих II и его войско покинули Честер и двинулись по узкой полосе английской земли между эстуарием реки Ди, который был у них справа, и лесистыми горами, лежавшими слева. Оуэн Гвинедд засел в крепости Басингверк, преграждавшей им путь к Раддлену. Сыновья Оуэна, Дэвид и Кинэн, рассеяли своих быстроногих солдат по лесу и по склону горы, чтобы не дать Генриху обойти его с фланга и захватить Раддлен с тыла. Это была самая элементарная ловушка, и король угодил прямо в нее.
   Король велел своему главному армейскому подразделению, которое составляли рыцари в неуклюжих доспехах, наступать вдоль побережья, а сам с отрядом легковооруженных воинов углубился в лес. Валлийцы налетели на него, словно вихрь, и уничтожили множество английских солдат, а сам Генрих попал в окружение. Констебль Генрих Эссекский в панике закричал, что король убит. Позже его обвинили в том, что он бросил королевское знамя на землю и бежал. Граф Роджер Клер поднял знамя, собрал вокруг себя английских солдат и освободил короля[61].
   Генрих II и его отряд с боями пробились к побережью и соединились с основной частью армии. Это был весьма печальный поход для молодого короля, ибо он чудом избежал гибели, и ему впервые пришла в голову мысль, что его могут убить. Потери с обеих сторон оказались весьма велики, особенно на фоне небольшого числа участвовавших в боях солдат. В Нормандии война была совсем другой.
   «В том самом Коулшиллском лесу, – пишет Джеральд Уэльский, – от рук королевских воинов погиб молодой валлийский солдат. Через неделю, придя на место его гибели, увидели борзую, которая простояла все это время у тела своего хозяина без пищи и воды, преданно охраняя его тело от собак, волков и птиц. Такова собачья привязанность!»[62]
   Оуэн медленно отступал, и Генрих II наконец достиг Раддлена, куда должен был подойти его флот. Он привез плохие новости. По пути сюда моряки остановились у острова Англси и бросились грабить его, но местные жители, объединившись, разбили их. В битве погиб Генрих, незаконнорожденный сын Генриха I от печально знаменитой уэльской принцессы Несты, и был серьезно ранен его сводный брат. Моряки с трудом добрались до своих судов и спаслись бегством[63].
   Взяв Раддлен, дальше которого англичане в Северном Уэльсе никогда не заходили, Генрих II решил, что с него хватит. Оуэн тоже хотел заключить перемирие, ибо прекрасно понимал, что его сил хватит только на то, чтобы удержать свои владения. Был заключен мир, и Оуэн в качестве гарантии своих добрых намерений отдал королю заложников. Генрих II укрепил замок Раддлен и построил еще один в Басингверке. Так и не покорив Северный Уэльс, он сумел всего лишь оттеснить Оуэна Гвинедда за Раддлен и создать два плацдарма для будущих завоеваний[64].


   Весной 1158 года король отправил во Францию канцлера Томаса Бекета с крайне деликатным заданием: предложить королю Людовику брак между своим сыном Генрихом и его дочерью Маргаритой (вскоре после развода с Элеонорой Людовик женился на Констанции, дочери короля Кастилии Альфонса VII, которая родила ему еще одну дочь).
   Томас Бекет родился в Лондоне 21 декабря, в День святого апостола Фомы, вероятно, 1118 года. Он происходил из уважаемой зажиточной семьи. Его отец, Гилберт, вел торговлю в Руане, но потом переехал в Лондон, где пользовался таким авторитетом у местных купцов, что был избран ими шерифом. Томас учился сначала в Лондоне, потом – в школе августинских каноников в аббатстве Мертон в графстве Сарри, а в те времена, когда торговля его отца процветала, – в Париже[65].
   Самое сильное влияние на Томаса оказала его мать Матильда, внушавшая мальчику любовь к Богородице. Она часто взвешивала своего сына и раздавала бедным столько еды, одежды и денег, сколько он весил. Вторым человеком, сильно повлиявшим на развитие мальчика, был, по-видимому, нормандский рыцарь Ришер л’Эгл, частый гость в доме Гилберта, которого Томас просто боготворил. Товарищи Томаса дома и в школе были приличными, но ужасно скучными людьми; зато Ришер, блестящий молодой рыцарь, обожал ястребов и борзых и все прелести охоты. Томас, по какой-то неизвестной нам причине, полгода не посещал школу и проводил много времени в обществе своего смелого героя. Ришер открыл пареньку глаза на мир рыцарства, и под его руководством Томас научился ездить верхом и охотиться.
   Когда Томас стал юношей, его жизнь сделалась более скучной, чем была до той поры, как Ришер привил ему вкус к развлечениям, играм и занятиям, которые теперь казались недоступны для него. Когда Томасу исполнилось двадцать один год, его мать умерла, а отец стал потихоньку разоряться. Дом овдовевшего Гилберта сделался «пустым и тоскливым». Молодой человек, продемонстрировавший большие успехи в учебе, вынужден был поступить на работу к своему родственнику Осберну по прозвищу Восемь Пенсов[66]. Три года Томас занимался скучнейшей работой счетовода и жил в купеческой среде, откуда, казалось, ему вовек не вырваться. В затхлой атмосфере счетного дома Ришер л’Эгл и его яркая жизнь казались юноше несбыточным сном. Хотя его отец и родственник были в Лондоне уважаемыми людьми, между ними и тем миром, где вращался Ришер, существовала непроходимая пропасть. Англо-нормандцы были ужасными снобами. «Если рыцарь или какой-нибудь другой свободный человек вдруг опустится с высоты своего положения до торговли и займется подсчетом монет (не дай бог!)…» – писал в порыве снобизма казначей Англии Ричард, напрочь позабыв, что сам он был рожден вне брака. От прозябания в неизвестности Томаса спас архиепископ Кентерберийский Теобальд. Отец Томаса и Теобальд были земляками, поскольку оба родились в Нормандии. Какой-то человек, хорошо знавший их обоих, привлек внимание архиепископа к талантливому молодому человеку, погруженному в финансовые отчеты. Теобальд забрал Томаса в свой дом, где обитала самая одаренная группа ученых в Англии. Архиепископ первым ввел в стране изучение римского гражданского права, и его дом представлял собой университет в миниатюре, где Томас под руководством самых лучших учителей взялся за освоение этого права. Благодаря своему острому и быстрому уму и неотразимому обаянию он сумел быстро выделиться даже в таком блестящем обществе.
   Томас подвергался постоянным издевательствам со стороны Роджера Понт-л’Эвека, честолюбивого и завистливого священника, происходившего из рыцарской нормандской семьи. Если верить письму, которое, как полагают, принадлежит перу Джона Солсберийского, Роджер имел весьма сомнительные наклонности. В послании архиепископу Вильяму Санскому от 1171 года Джон в мельчайших подробностях напоминает ему о случае, произошедшем в ту пору, когда Вильям приезжал в Англию навестить своего дядю Генриха, епископа Винчестерского. Джон Солсберийский, который никогда не занимался собиранием сплетен, описывает, как Роджер соблазнил красивого юношу по имени Уолтер, а когда тот разоблачил его, подкупил судей и добился приговора, по которому Уолтера ослепили и повесили. Судя по письму, вся эта история была хорошо известна Вильяму. «Мы ничего не придумали, – пишет Джон, – мы просто хотим освежить Вашу память… Эту грустную историю, к великому позору и несчастью церкви, вспоминают даже в наши дни»[67]. Р. Л. Пул считает, что это письмо приписывают Джону Солсберийскому по ошибке и что абзац, посвященный Роджеру, был вставлен позже.
   Роджер насмехался над низким происхождением и буржуазными привычками Томаса. Дважды по его наветам Бекета прогоняли с епископской службы. Биографы Томаса приписывают это исключительно злобе и зависти Роджера, но Теобальд был слишком умным и опытным человеком, чтобы идти на поводу у одного из своих служителей. Вполне возможно, что он понимал, что Томас, несмотря на весь свой ум и обаяние, по своему темпераменту и характеру вряд ли годится в священники. Всякий раз, когда его изгоняли, он находил приют у брата Теобальда, Уолтера, архидиакона Кентерберийского, и оба раза Уолтер убеждал брата взять юношу обратно и вернуть ему свою милость. Когда Уолтера в 1148 году избрали епископом Рочестерским, Роджер Понт-л’Эвек занял его пост архидиакона.
   10 октября 1154 года Роджер, в свою очередь, принял сан архиепископа Йоркского, и Теобальд назначил Томаса Бекета на освободившееся место архидиакона, сделав его, таким образом, священником. В качестве архидиакона Кентерберийского Томас занимался юридическими вопросами епархии, в чем ему очень пригодились его знания[68]. С этого поста король и назначил его канцлером.
   Генрих II и Томас Бекет очень быстро стали близкими друзьями. Король нашел в Томасе верного и умного слугу, а также обаятельного и приятного товарища. Томас обладал острым умом, неотразимым обаянием и природной живостью темперамента, что в любую эпоху привлекало людей. Он хорошо понимал, какие проблемы приходится решать королю в его стремлении восстановить в Англии порядок, подчинить своей воле баронов и обновить весь механизм управления, сильно устаревший из-за беспечности Стефана. Особенно ценным для короля было то, что Томас отлично знал законы; он легко схватывал юридические аспекты той или иной проблемы и быстро находил самый лучший и быстрый способ ее решения.
   Должность канцлера очень ответственна; канцлер отвечал за большую печать и руководил работой чиновников, составлявших все официальные документы и рассылавших указы, с помощью которых Генрих II управлял своими обширными владениями. Тем не менее ответственность и власть, которой обладал канцлер, не шла ни в какое сравнение с властью главного юстициария. Однако Томас оказался таким способным и восприимчивым работником, что король все больше и больше полагался на него. Взвалив все рутинные работы на двух главных юстициариев, Генрих II и Томас Бекет занялись разработкой планов и руководством операциями, которые были направлены на усиление власти и могущества короля. «Он был не только другом короля и вторым человеком в государстве, но и наставником Генриха, а значит, его господином»[69].
   Словом, у Генриха были причины ценить Томаса как отличного работника и полагаться на его советы, но с каждым годом волевой и сильный король все больше и больше привязывался к своему хорошо образованному и элегантному слуге, который был самым веселым из его рыцарей. Генрих II испытывал к этому обаятельному и разносторонне одаренному человеку нечто большее, чем дружбу, восхищение его юридическими знаниями, уважение к обстоятельности его суждений и искренности его советов. Генрих II полюбил Томаса всеми силами своей грубой души.
   Томас же, со своей стороны, любил не короля, а, скорее, ту жизнь, которую он вел при его дворе. Кусочек этой жизни показал ему Ришер л’Эгл, и она совсем недавно казалась Томасу недоступной. Он любил изящество, величие, яркие цвета и веселье; предавался соколиной и псовой охоте с такой же страстью, как Ришер л’Эгл и сам король, который бросал самые неотложные и важные дела ради того, чтобы провести день в лесу со своими соколами или борзыми. После тоскливого детства и еще более тоскливой, нищенской юности, проведенной среди скучных торговцев, которых он, вероятно, глубоко презирал в душе, в возрасте тридцати семи лет или около того Томас очутился в центре самой яркой, живой и красочной жизни, которую только можно было вообразить.
   Семья Генриха II и его двор жили неорганизованной и часто совершенно хаотичной жизнью; его домашнее хозяйство велось как попало – хлеб подавали на стол непропеченным, мясо – либо полусырым, либо пережаренным, а рыба ужасно воняла. Поведение короля было таким непредсказуемым, что никто не мог сказать, где он и весь его двор окажутся через час[70]. Все находилось в постоянном движении и шуме; приходили и уходили гонцы, являвшиеся изо всех обширных владений короля; епископы, аббаты, графы и бароны сменяли друг друга; двор бесконечно переезжал из Англии в Нормандию, Анжу и Мэн, а оттуда – в Аквитанию. Все это радовало сердце и отвечало стремлениям Томаса, служившего когда-то счетоводом у Осберна Восемь Пенсов, а позже ставшего членом степенного, поглощенного науками двора архиепископа Кентерберийского.
   Разница во внешности двух друзей была разительной: Генрих был среднего роста, имел квадратные плечи и плотное тело, склонность к полноте проявилась у него уже после двадцати лет; Томас, напротив, высок, худ и грациозен. У Генриха было красное квадратное лицо, усыпанное веснушками; у Томаса – овальное и красивое, с высоким лбом. Руки у короля были грубые, красные и обветренные, у Томаса – длинные и белые. Генрих одевался небрежно, думая только о том, чтобы одежда являлась удобной и не стесняла движений, жесты его отличались необычайной выразительностью; Томас всегда носил красивое богатое платье, сшитое из самых дорогих материй, а незнакомцу могло показаться, что король – это Томас, а Генрих II – его главный егерь.
   Канцлер был лет на пятнадцать старше своего господина, но, «закончив свои дела, король и канцлер резвились, как мальчишки-одногодки, при дворе, в церкви, в собраниях, во время поездок.
   Однажды они ехали по лондонской улице. Зима в тот год была очень суровой. Король заметил вдали нищего старика в тонком, прохудившемся плаще. Он сказал канцлеру: «Видишь вон того человека?»
   Канцлер ответил: «Вижу».
   «Как он беден, жалок и гол! – воскликнул король. – Будет ли считаться милосердием, если мы дадим ему теплый, плотный плащ?» – «Конечно, – ответил канцлер, – и ты, король, должен сам понимать это».
   Тем временем нищий приблизился к ним. Король спешился, а за ним и канцлер. Король милостиво заговорил со стариком и спросил его, не хочет ли он получить теплый плащ. Старик, не зная, кто перед ним, решил, что господа шутят.
   Король сказал канцлеру: «Воистину ты должен совершить этот великий акт милосердия». С этими словами он схватился за капюшон канцлера и попытался снять с него плащ, но Томас Бекет не хотел отдавать его. Это был его самый лучший плащ, купленный совсем недавно. Он был сшит из алой ткани и оторочен дорогим мехом. Король и канцлер принялись бороться – король хотел стащить плащ, а канцлер не позволял. Рыцари, которые ехали позади, в изумлении бросились к ним, чтобы узнать, в чем причина этой неожиданной стычки. Король и канцлер крепко держались за свою добычу, и всем казалось, что они сейчас упадут. Наконец, канцлер неохотно уступил, стянул с себя плащ и отдал его нищему».
   Томас охотился вместе с королем и принимал участие во всех его развлечениях. Дом его содержался в величайшем порядке:
   «Он приказал, чтобы в холле каждый день постилали новую солому или сено зимой и свежий тростник или зеленые ветки летом, чтобы многочисленные рыцари, которым не хватило мест для сидения, могли спокойно устроиться на полу, не опасаясь запачкать свои богатые одежды и прекрасные льняные рубашки…
   Король часто обедал за столом у канцлера, иногда ради развлечения, а иногда чтобы убедиться в том, что все, о чем говорили люди, обсуждая дом и стол канцлера, истинная правда. Порой король спешивался и входил в холл канцлера, когда тот еще обедал, – в руках у короля был лук, поскольку он возвращался из леса или, наоборот, спешил на охоту. Иногда он просто выпивал кубок вина и, повидавшись с канцлером, уезжал; в другое время он перепрыгивал через стол, садился и начинал есть.
   Никогда еще в христианских странах не было двух таких мужчин, чья дружба и единодушие были бы крепче, чем у них»[71].
   Отправившись с посольством к королю Людовику, Бекет устроил французам великолепное представление.
   «Его окружала свита из двухсот всадников – это были рыцари, слуги, экономы, сержанты, оруженосцы и сыновья дворян, которые обучались в его доме искусству владеть оружием. Все они были надлежащим образом одеты и вооружены. Все эти люди и их слуги сияли новой праздничной одеждой, каждый в соответствии со своим положением…
   Он привез с собой собак, птиц всякого рода, которых используют короли и богатые люди. В его процессии было восемь повозок, в каждую было запряжено пять лошадей, подобранных по силе и красоте; рядом с каждой лошадью шел крепкий парень в новой тунике; у каждой повозки был свой кучер и охранник. Две телеги были нагружены одним пивом, изготовленным из зерна, отваренного в воде. Это пиво было разлито по скрепленным железными обручами бочкам и предназначалось в подарок французам, которые восхищались этим пивом, весьма полезным для здоровья; оно имело цвет вина, но было гораздо приятнее на вкус…
   Когда они входили во французскую деревню или город, впереди шло около двухсот пятидесяти парней, группами по шесть, десять или более человек. Они пели песни на своем родном языке, в привычной для них манере. За ними, с небольшим промежутком, бежали гончие и борзые в намордниках, которых вели на сворках слуги и их помощники. Далее следовали повозки, грохотавшие железными колесами по булыжной мостовой. Эти телеги были накрыты большими шкурами, сшитыми между собой. На небольшом расстоянии от них шли вьючные лошади, конюхи которых стояли на коленях у них на спине.
   Французы, услышав громкий шум, выходили из своих домов и спрашивали, кто это едет и чья это свита.
   Им отвечали, что это едет канцлер английского короля, который был послан к королю французскому.
   «Должно быть, этот английский король очень богат, – говорили французы, – если его канцлер явился с такой помпой».
   Французский король и его знать устроили для канцлера грандиозный пир, а Томас ответил им еще более роскошным угощением. Долго еще после этого французы вспоминали, как он заплатил 100 шиллингов за одно блюдо с угрями. Потом Томас, который когда-то учился в Париже, угостил своих учителей и их учеников и оплатил долги английских студентов. Поездка Томаса увенчалась успехом – он легко получил согласие Людовика на брак его дочери с сыном Генриха[72].
   Генрих II и Элеонора провели свою Пасхальную курию в Вустере 29 апреля 1158 года. На троне они сидели в коронах, но в начале пасхальной мессы сняли их и положили на алтарь, поклявшись больше никогда не надевать. Во всяком случае, король был рад под видом дарования корон Богу избавиться от ненавистного обычая. Все эти сложные и пышные обряды, проводившиеся на Рождество, Пасху и Троицу, когда торжественная процессия шла в храм, где архиепископ Кентерберийский возлагал на голову короля корону, все эти церемонии, сопровождавшие жертвоприношение и причастие монарха, ужасно раздражали нетерпеливого и энергичного Генриха. В отличие от своего отца он не придавал никакого значения внешним атрибутам королевской власти и не любил показываться перед своими подданными в образе величественного монарха.
   26 июля умер брат Генриха, Жоффруа. 11 августа король отправился в Нормандию, чтобы заключить договор с Людовиком, подготовленный канцлером, и утвердить свою власть над городом Нантом, принадлежавшим брату. Оставив в Англии королеву, которая 8 сентября 1157 года родила сына Ричарда, Генрих сначала отправился в Руан, вероятно желая повидаться с матерью, а затем встретился в Жизоре с французским королем. Они согласовали условия брака между принцем Генрихом, которому в ту пору было всего три года, и Маргаритой, не достигшей еще и года. Людовик обещал отдать в приданое своей дочери Вексен со всеми его замками. Не было в мире района, который английский король желал получить больше, чем Вексен, который располагался между его Нормандией и Иль-де-Франсом. Он очень жалел, что в свое время отдал его Людовику ради того, чтобы французский король признал его герцогом Нормандии.
   В этой дружеской атмосфере Генрих II завел речь о Бретани. Самым законным претендентом на титул герцога Бретани был Конан, внук Конана III, и король Англии хотел получить гарантии того, что Нант не попадет к нему. Людовик согласился признать Генриха II государем Бретани. Герцоги Нормандии долго боролись за это звание, но добиться его им никак не удавалось. Людовик согласился, что Генрих теперь может требовать клятвы верности от герцога Бретани на своих собственных условиях.
   Английский король поспешил в Авранш, расположенный неподалеку от северо-восточной границы Бретани. Там он узнал, что Конан вторгся в графство Нантское и собирается захватить Нант. 8 сентября король отправил своим нормандским баронам приказ явиться в День святого Михаила в Авранш, откуда он собирался пойти войной на Конана.
   Пока армия собиралась, Генрих II отправился в Париж и встретился с Людовиком. Его въезд в город представлял собой разительный контраст с приездом канцлера, ибо английский король, с присущей ему простотой, взял с собой только нескольких слуг. Под этой нарочитой простоватостью скрывался тонкий расчет. Генрих II хотел добиться, чтобы Людовик поддержал его действия в отношении Бретани. Ему уже принадлежало гораздо больше земель, чем Людовику, и его доходы с этих владений во много раз превышали доходы французского короля. Поэтому демонстрация мощи вряд ли заставила бы Людовика согласиться на предложения короля Англии. И он решил сыграть роль вассала, явившегося засвидетельствовать почтение своему сеньору.
   Людовик и Констанция оказали ему такие почести, которых он совсем не ожидал. Он принял их с неподдельной скромностью. Людовик, в душе своей оставшийся монахом, полагал, что самый лучший способ развлечь гостя и оказать ему честь – это проехать по всем церквям Парижа и окрестностей, где Генриха будут встречать торжественные процессии священников. С большим смирением и присущим ему чувством юмора английский король отклонил это предложение, но загладил неловкость, выделив большие суммы денег на нужды храмов и милостыню для бедных.
   Народ встречал его радостными криками, надеясь, что дружба с Англией положит конец войне на нормандской границе. Уезжая из Парижа, Генрих II забрал с собой маленькую Маргариту, чтобы воспитывать ее, по обычаю того времени, в своей семье до тех пор, пока она и его сын не достигнут брачного возраста[73].
   Пока муж устраивал брак старшего сына, королева Элеонора 23 сентября 1158 года родила еще одного мальчика, которого назвали Джефри. За шесть лет она подарила королю пятерых детей и после рождения Джефри сделала вполне заслуженный перерыв, продолжавшийся четыре года.
   Тем временем войско Генриха II собралось в Авранше. Положение Конана было весьма шатким, и он не имел никакого желания встречаться с королем на поле боя. В Михайлов день, еще до того, как последний выступил, Конан приехал в Авранш и отказался от претензий на город Нант. Генрих II в ответ признал его герцогом Бретани и получил от него клятву верности. После этого он ввел армию в Нант, чтобы закрепить за собой свои права на него. Жители города приняли его как своего господина, законного наследника Жоффруа. Управлять городом Генрих оставил своих доверенных людей.
   В начале нового года Генрих II, вероятно посоветовавшись со своей королевой, которая в декабре приехала в Нормандию, составил план дальнейшего расширения своих владений. Герцоги Аквитанские время от времени заявляли о своих правах на графство Тулузское, расположенное к юго-востоку от их земель. Генрих II решил от имени своей жены снова заявить об этом. Он начал с того, что заключил союз с Раймондом, графом Барселонским, который тоже от имени своей жены управлял Арагоном. Они встретились в Блайё, в Гаскони, и скрепили союз договором о женитьбе второго сына Генриха, Ричарда, на дочери Раймонда. Ричарду король обещал передать, когда он вырастет, герцогство Аквитанское.
   Лишив таким образом Тулузу возможной помощи с юга, Генрих II послал графу Раймонду Тулузскому официальное требование передать ему графство, которое Раймонд, разумеется, отверг. Он был женат на Констанции, сестре Людовика, которая после смерти своего мужа Юстаса, сына короля Стефана, снова стала свободной. Раймонд сообщил своему сюзерену и зятю Людовику о нависшей над ним опасности. Французский король приехал в Тур и обсудил возникшую проблему с Генрихом II, но не смог убедить того отказаться от графства Тулузского, поскольку сам в 1141 году заявлял права на него. Оба короля не смогли прийти к соглашению и расстались, пока еще друзьями.
   22 марта Генрих II велел своим войскам из Англии, Нормандии и Аквитании идти к Пуатье; их встреча была назначена на 24 июня. Рыцари должны были служить до Дня Всех Святых, 1 ноября. Поскольку Англия была далеко, король потребовал личного участия в боях только от своих баронов. Всех рыцарей вместо военной службы он обязал заплатить две марки (1 фунт 6 шиллингов 8 пенсов), из расчета 8 пенсов в день за сорок дней службы, обычный в ту пору срок. Генрих II ввел налог на освобождение от военной службы, «не желая отвлекать от дел рыцарей, сидевших на земле». Это свидетельствует о том, что в Англии в ту пору уже появились помещики.
   Король также заставил епископов, настоятелей монастырей, правителей городов и шерифов принести ему «добровольные» пожертвования, которые они потом конечно же возместили за счет местного населения. Такие же «подарки» сделали ему и еврейские ростовщики, находившиеся почему-то в большой милости у короля. Духовенство очень возмущалось этим «святотатством», как оно окрестило изъятие денег, и подало на него жалобу канцлеру. «Подарки» от священнослужителей принесли королю 3130 фунтов, а налог за освобождение от военной службы – 2440 фунтов[74].
   Перед тем как выступить, Генрих II отправился на границу Нормандии, чтобы провести еще одни переговоры с Людовиком. Эти переговоры, касающиеся предполагаемой женитьбы королевских детей и намерения Генриха захватить Тулузу, шли с 6 по 8 июня. Людовик разрывался между верностью своему зятю и стремлением не сделать ничего такого, что помешало бы браку его дочери, который должен был еще сильнее укрепить существовавшую, как он полагал, связь между ним и королем Англии. Его робкие попытки уговорить Генриха отказаться от похода ни к чему не привели. Английский король был непреклонен.
   Его армия тем временем собиралась в Пуатье. Самую лучшую ее часть составлял отряд канцлера, который за свой счет выставил 700 рыцарей в полном вооружении. В назначенный день, 24 июня 1159 года, Генрих II присоединился к войску, и оно двинулось к Тулузе. Среди графов и баронов, пересекших Ла-Манш, находился молодой кузен Генриха Малькольм, король Шотландии, который в 1158 году, после смерти своего деда, короля Дэвида, вступил на трон этой страны. И как король Дэвид в свое время посвятил в рыцари Генриха, так и Генрих II во время похода на юг опоясал Малькольма рыцарским мечом[75].
   Около 6 июля Людовик провел еще одни безуспешные переговоры с английским королем. Генрих II подошел к Кагору и овладел им, после чего его войско осадило Тулузу. Осада в ту пору была очень длительным мероприятием, поскольку искусство обороны далеко опережало искусство нападения. Город или замок с толстыми стенами, при наличии больших запасов продовольствия, мог держаться сколько угодно долго. Ни камнеметные машины, ни катапульты, ни другие грубые осадные машины не могли разрушить прочные каменные стены.
   Осада была ужасно скучным делом для обеих сторон. Защитники, запертые в четырех стенах, постепенно опускались. От скуки они устраивали вылазки и вступали в ожесточенные стычки с осаждавшими просто для того, чтобы выпустить пар, а затем снова укрывались за стенами города. Осаждавшим тоже было нечего делать, кроме как следить, чтобы в город не поступало продовольствие и не явилась помощь. Работали только те, кто обслуживал камнеметные орудия. Генриху, должно быть, было весьма непросто почти три месяца удерживать свое войско в состоянии полного бездействия, а снабжение солдат продовольствием требовало огромных денег.
   Солдаты, конечно, изнывали от скуки, но у Генриха II, Томаса Бекета и всех членов королевского дома имелась уйма дел. Где бы король ни находился, от него требовалось управление своими обширными владениями, а это была огромная работа, где приходилось вникать во все подробности. Конечно, большинство рутинных дел он доверял своим главным юстициариям и сенешалям, а себе оставлял лишь самые важные. Все решения короля и его помощников доводились до сведения исполнителей благодаря непрерывному потоку письменных указов, которые готовились под руководством канцлера и скреплялись его большой печатью.
   Стоял ли король под стенами Тулузы или находился на противоположном конце своих владений – в самой северной части Англии, обязанности и заботы следовали за ним по пятам. Перед ним проходила бесконечная череда подданных, искавших милостей или просивших выслушать их жалобы, рассмотрение которых не входило в компетенцию королевских чиновников. Если человека не устраивал приговор местного суда, то ему оставалось лишь одно – обратиться непосредственно к королю. А если тот находился в самой дальней части Аквитании, то проситель вынужден был ехать туда сам. Так, Пьеру де Блуа пришлось гоняться за королем по всей Англии; отчаявшись догнать его, он писал: «Соломон говорит, что человек не может знать четырех вещей: пути орла в небе, пути корабля в море, пути змеи по земле и пути человека в юности. Я могу добавить пятый: путь короля в Англии»[76].
   В середине сентября Людовик VII, в неожиданном и ненужном приступе решительности, приехал в Тулузу. Армию с собой он не привел, полагая, вероятно, что его моральная поддержка – это все, что нужно графу Раймонду. И как это ни странно, его приезд решил дело. Когда Генрих II узнал, что Людовик в Тулузе, он из-за глупого суеверия, не собирая военного совета и наперекор мнению канцлера, отказался от намерения взять город и снял осаду.
   Объяснение, данное им солдатам, которые были чрезвычайно обрадованы тем, что нудная осада закончилась, звучало так: он так сильно уважает своего господина, короля Франции, что не может воевать против него. Это была полная чушь, ибо в прошлом Генрих, не задумываясь, ходил войной на Людовика и продолжал делать это в течение всей своей жизни. На самом деле, как показали осада Тулузы и неудачный поход в Северный Уэльс, он не являлся борцом в том смысле слова, в каком были его отец и мать. Решительный и настойчивый полководец, обладая всеми ресурсами империи, простиравшейся от Пиренеев до границ Шотландии, сумел бы овладеть одним-единственным городом, как бы сильно тот ни был укреплен.
   Генрих II не обладал ни смелостью и целеустремленностью отца, ни упорством своей матери. Время от времени он собирал огромные армии, но использовал их только для того, чтобы запугать врага и внушить ему благоговейный ужас. Если же противник не боялся его, он просто прекращал борьбу. Осада Тулузы заняла его внимание почти на целый год и стоила огромных денег, а добился он лишь взятия Кагора и заключения союза с графом Барселонским.
   Генрих II опустошил окрестности Тулузы и ушел в Кагор. Укрепив город, он отдал его и окружающий район Томасу и Генриху Эссексу, констеблю. Он распустил аквитанское и анжуйское войско, а с остальной частью армии двинулся на север. Пока он осаждал Тулузу, братья Людовика епископ Филипп из Бове и граф Робер де Дрё бесчинствовали на границе с Нормандией. Генрих II поспешил туда и опустошил окрестности города Бове.
   Канцлер, оставленный управлять Керси, областью, окружавшей Кагор, показал себя грозным и безжалостным правителем. Проведя несколько месяцев под Тулузой, он облачился в шлем и кольчугу и повел свои войска в битву, словно родился для того, чтобы орудовать мечом, а не гусиным пером. Он захватил три замка, считавшиеся неприступными. Чтобы привести свою область к повиновению, он «ровнял с землей города и села и предавал фермы и поля огню»[77].
   Опустошив земли Керси и запугав его население, Томас отправился в Нормандию, где присоединился к королю. В добавление к 700 рыцарям, жившим в его владениях, он за свой счет снарядил войско из 1200 рыцарей и 4 тысяч пехотинцев, которое должно было сорок положенных дней служить королю. Он платил рыцарям три шиллинга в день и кормил за своим столом. Этот отряд стал самой боеспособной частью в армии короля: не выходил из боев; его рыцари и солдаты совершали подвиги; всегда выполнял самые сложные задания. Томас нанял самых лучших трубачей, и под пение их бронзовых труб собирались и шли в бой не только солдаты самого Томаса, но и вся королевская армия. И всегда впереди был канцлер Томас, который вел за собой своих солдат. Будучи священником, он сражался на поединке со знаменитым французским рыцарем Энгелрамом де Три, сбросил его с коня и забрал себе этого скакуна в качестве военного приза[78].
   Эта война, в отличие от той, что велась в Керси, была увлекательным спортивным состязанием для всех, кто в ней участвовал. Никто в ней не пострадал, за исключением несчастных крестьян, чьи поля вытоптали рыцари. Главной целью этого спортивного состязания было захватить в плен рыцаря из стана противника и ждать, пока за него заплатят выкуп. Словом, для умелого бойца война являлась не только незабываемым приключением, но и вполне доходным делом.
   В дополнение к военным успехам канцлера Генрих II одержал дипломатическую победу, которая привела к окончанию войны: убедил Симона Монфора, графа Эвре, аннулировать его вассальную зависимость от Людовика VII, принести клятву верности королю Англии и передать ему три замка. Поскольку эти замки контролировали дорогу из Орлеана в Париж, Людовик, отрезанный от южной части своих владений, вынужден был запросить перемирия, не желая вести долгую и дорогую войну за возвращение этих крепостей. В декабре два короля заключили перемирие, которое должно было продолжиться до 22 мая 1160 года[79].
   Когда срок перемирия истек, Генрих II и Людовик VII встретились снова и заключили мирный договор, условия которого, как и для всех договоров английского короля, были разработаны канцлером[80]. Была подтверждена договоренность о браке принца Генриха с Маргаритой, и Людовик повторил свое обещание отдать дочери в приданое Вексен. Чтобы эта территория оставалась нейтральной до того далекого дня, когда их дети достигнут брачного возраста, Людовик согласился отдать ее под опеку ордена тамплиеров. Было достигнуто соглашение, что граф Симон Монфор снова станет вассалом Людовика, не понеся за свое отступничество никакого наказания, и сохранит за собой все свои замки. И наконец, от имени своего зятя, Раймонда Тулузского, Людовик VII согласился заключить перемирие в его графстве сроком на один год, причем Генрих II сохранил за собой все, что ему удалось захватить, – город Кагор и его округу.

   Таблица III. Короли Франции, 1108–1223 гг.

   Сын короля Стефана, Вильям, граф Варенн, сопровождал Генриха в походе на Тулузу, но по пути назад умер. Из всех детей Стефана осталась одна дочь Мария, аббатиса женского монастыря в Ромси. Вильям унаследовал от своего отца графство Булонь. Генриху было необходимо, чтобы графство попало в руки его союзника, ибо оно располагалось близко от Англии. Он понимал, что надо действовать быстро и сохранить видимость законности, иначе графство снова вернется к своему бывшему господину, королю Людовику VII.
   Не спрашивая желания аббатисы, Генрих II убедил папу освободить ее от обетов и сана. Он забрал ее из монастыря, поспешно выдал замуж за Мэтью, второго сына своей тетки Сибиллы (сестры графа Жоффруа) и графа Тьерри Фландрского. Этот Мэтью стал графом Булонским, хотя само графство принадлежало его жене.
   Томас Бекет впервые серьезно поспорил с королем, выступив против этой идеи, и попытался убедить папу не давать разрешения на возвращение аббатисы в мирскую жизнь. Но у нового папы Александра III было много своих проблем, и, надеясь получить поддержку такого могущественного государя, как Генрих II, он, несмотря на протесты Томаса, разрешил снять с нее сан[81].

   Таблица IV. Дом Блуа

   Предыдущий папа Адриан VI умер 1 сентября 1159 года, когда Генрих II осаждал Тулузу. Из двадцати двух кардиналов, присутствовавших 7 сентября на выборах его преемника, восемнадцать проголосовали за кардинала Орландо Бандинелли, чей собственный голос не учитывался. Оставшиеся три кардинала, креатуры императора Фридриха Барбароссы, отказались подчиниться решению конклава и выбрали папу из своего числа. Им стал кардинал Октавиан, принявший имя Виктор IV. Чтобы подавить протесты большинства, граф Виттельсбах привел толпу, которая разогнала собрание кардиналов. Кардинал Орландо и его сторонники бежали в Нимфу, где он 20 сентября был возведен в сан папы под именем Александр III.
   Новый папа изучал каноническое право в Болонье и считался одним из величайших знатоков этого права того времени. При Евгении III он был канцлером, а потом – доверенным другом и советчиком Адриана IV, которого поддерживал в борьбе против попытки Фридриха Барбароссы сделать святой престол простым вассалом империи. Генрих и Людовик в июле 1160 года собрали своих епископов и баронов – нормандцев в Нефмарше, французов в Бове, чтобы обсудить вопрос, какому папе подчиняться. Обе ассамблеи высказались за поддержку Александра III. Вероятно, после этого собрания Генрих написал папе письмо с уверениями в своей поддержке:
   «Любимому повелителю и отцу Александру, милостью Божьей верховному понтифику, Генрих, король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжу, шлет привет и надлежащее подчинение Христу.
   Твоей милости хорошо известно, что наши предки всегда хранили верность святой римской церкви, которую они демонстрировали в похожих ситуациях, и, когда из-за грешных людей в святой церкви произошел раскол, они остались верны католическому единству.
   Поэтому, одобряя преданность своих отцов и следуя ей, ибо я верю, что избрание тебя папой основано на истине, я, вместе со всеми своими людьми, как духовными, так и светскими, вверенными мне Господом, с надлежащей торжественностью принял тебя, в лице ваших легатов, в качестве верховного католического понтифика.
   Поэтому я прошу тебя и со смирением умоляю считать меня, в милосердии своем, своим духовным сыном, выслушивать меня, если тебе это будет приятно, и великодушно принять подателя сего письма, в уста которого я влагаю более подробный рассказ о моих делах и даю свое согласие на то, что он расскажет тебе от моего имени. Я рад выполнить твою волю и помещаю себя и мои дела перед тобой и полностью подчиняюсь твоему решению.
   Засвидетельствовано канцлером в Руане»[82].
   В сентябре, родив королю дочь, умерла Констанция, королева Франции. Людовик VII, после двух браков, имел теперь четырех дочерей. Менее чем через два месяца после смерти супруги Людовик женился на Аделе Блуаской, младшей сестре Анри, графа Шампани, который был помолвлен с Марией, старшей дочерью французского короля от Элеоноры, и графа Теобальда Блуаского, который был помолвлен с Алисой, сестрой Марии. Генриха II совсем не интересовало, какие отношения возникнут, когда мужья сестер Людовика VII превратятся в его зятьев, но его очень беспокоило то, что король Франции хочет установить родственные связи с домом Блуа, к которому принадлежал Стефан и где в один прекрасный день мог появиться новый претендент на корону Англии.
   Генрих II тут же нанес точно рассчитанный ответный удар. Папа прислал к его двору двух легатов, кардиналов Генриха Пизанского и Вильгельма из Павии, которые должны были добиться, чтобы король Англии поддержал папу. Генрих II заставил их, вероятно в ответ на свою поддержку, добиться разрешения понтифика на брак шестилетнего принца Генриха с Маргаритой, которой не было еще и трех лет. И он получил это разрешение. Дети были обвенчаны в присутствии двух кардиналов. Тогда король потребовал от трех тамплиеров, которым было доверено охранять приданое принцессы, отдать ему это приданое. Удовлетворенные тем, что условия договора между Генрихом II и Людовиком VII выполнены, тамплиеры отдали ему Вексен. Наконец-то он получил земли, без которых ему как герцогу Нормандии нельзя было обойтись.
   Генрих II сразу же принялся укреплять Жизор и другие крупные замки Вексена. Сбитый с толку, Людовик решил, что тот собирается начать новую войну, и стал вместе с графом Теобальдом укреплять замок последнего Шомонсюр-Луар, угрожавший Турени, находившейся во владениях Генриха. Английский король поспешил туда и заставил Теобальда и Людовика бежать. Так был восстановлен драгоценный мир.
   Старший сын Генриха II, теперь уже женатый человек, достиг того возраста, когда его надо было начинать учить, о чем напомнил королю архиепископ Руанский:
   «Моему дражайшему повелителю, светлейшему Генриху, etc, его слуга Ротру, божественным соизволением архиепископ Руанский, посылает королю и тем, кем он правит, свой привет.
   Хотя другие короли грубы и необразованны, ты, воспитанный на книгах, благоразумен в великих делах, тонок в суждениях и осмотрителен в советах. Поэтому все твои епископы пришли к единодушному согласию в том, что Генрих, твой сын и наследник, должен заняться учебой, чтобы он, на кого смотрят, как на твоего преемника, смог стать наследником не только твоего королевства, но и твоей мудрости»[83].
   В доме канцлера Томаса уже жили сыновья нескольких дворян, из которых он должен был воспитать рыцарей. Генрих II отдал ему своего сына, и мальчик привязался к канцлеру с той же силой, что и его отец.
   Томас по-прежнему занимал и пост архидьякона Кентерберийского. Его длительные отлучки, когда он подолгу жил вместе с королем за границей, не нравились архиепископу. Он много раз писал Бекету, прося его вернуться и заняться, хотя бы временно, делами своей епархии, ибо Теобальд был стар и начал сдавать. Джон Солсберийский, который занял место Томаса в качестве самого надежного советника архиепископа, убеждал его приехать в Англию, пока его старый друг и покровитель еще жив. В конце концов, архиепископ обратился к Томасу как духовный отец и приказал ему вернуться, как только он получит разрешение короля[84].
   На все эти письма канцлер отвечал, что приедет, как только король даст свое разрешение, а тот заявлял, что Томаса ему заменить некем, и в настоящее время он не может его отпустить. Отъезд все откладывался, пока не пришло известие, что 18 апреля 1161 года архиепископ умер. А его архидьякон по-прежнему был в Нормандии.
   В сентябре 1161 года в Домфроне королева Элеонора родила королю вторую дочь, его шестого ребенка. Девочка была названа в честь матери Элеонорой и крещена кардиналом Генрихом Пизанским, которому папа, по-видимому, поручил следить за королем, чтобы тот, поддавшись уговорам императрицы, не перекинулся к антипапе Виктору.
   Генрих II уже принуждал своих английских баронов принести клятву верности юному Генриху как наследнику престола. Теперь он снова задумался о том, кто сменит его, и в мае 1162 года решил еще раз добиться от английской знати присяги на верность его сыну. Он велел Томасу привести принца, которого канцлер называл своим приемным сыном, собрать от имени короля Большой совет и потребовать, чтобы все епископы и бароны королевства принесли вассальную клятву верности молодому Генриху.
   Когда Бекет готовился к отплытию, король сообщил ему и вторую причину, которая требовала его присутствия в Англии. Кентерберийский престол был уже более года свободен, и Генрих II решил, что это место должен занять его самый лучший друг, самый ценный советчик, человек, с которым он живет душа в душу и одинаково мыслит, канцлер Томас. Если Генрих II будет королем, а Томас – архиепископом и канцлером, то государство и церковь станут едины, на зависть и удивление всему христианскому миру. И никогда больше, до самой их смерти, не будет такого раздора между королем и архиепископом, какой был при Вильгельме Рыжем и Ансельме или при Стефане и Теобальде, когда архиепископ отправлялся в ссылку и королю и стране угрожало отлучение от церкви. Уж они-то будут работать вместе, на благо церкви и королевства, как работали Вильгельм Завоеватель и Ланфранк.
   Кроме того, Генриху очень хотелось похвастаться перед всем миром, что у него, как и у императора, в канцлерах ходит архиепископ[85].
   К величайшему изумлению короля, Томас Бекет категорически отказался от этого предложения. Он знал себя и обязанности архиепископа Кентерберийского, чтобы надеяться на то, что они с королем смогут сохранить такую же крепкую дружбу и единомыслие, какие связывали их, когда он был при нем канцлером. Но Генрих II не обратил на возражения Томаса никакого внимания. Канцлер продолжал отказываться от этого поста, но король заручился поддержкой папского легата кардинала Генриха Пизанского: «Король и кардинал с удвоенными силами насели на Томаса, пока, наконец, он, крайне неохотно, не дал своего согласия»[86].
   В начале мая Томас Бекет отплыл в Англию с принцем Генрихом.

Глава 5
Король и архиепископ, 1162–1163

   Король тем временем послал в Кентербери гонца и приказал монахам Церкви Христовой явиться в Лондон и избрать Томаса Бекета архиепископом Кентерберийским. Поскольку кентерберийский престол имел монастырское происхождение, и архиепископ являлся настоятелем монастыря Церкви Христовой, монахи, из которых состоял кафедральный капитул, имели право избирать архиепископа. Хотя все короли, восходя на трон, давали клятву уважать и хранить свободу церкви, что на практике означало право кафедральных капитулов избирать своих епископов, эти выборы обычно происходили в королевской палате в присутствии монарха, и избранный епископ почти всегда был его ставленником.
   Инокам Церкви Христовой предстояло избрать архиепископом человека, который не был ни священником, ни монахом. До этого все преемники святого Августина, кроме четверых, были монахами. Избрание простого светского дьякона было делом неслыханным. Однако у монахов не было выбора; подчиняясь воле короля, настоятель привез с собой в Лондон нескольких старших по возрасту иноков, и в Вестминстере они единогласно избрали Томаса Бекета архиепископом Кентерберийским, а потом объявили об этом членам Большого совета.
   Епископы и бароны одобрили и утвердили результаты выборов. Единодушие было нарушено лишь Гилбертом Фолиотом, епископом Херефордским, который выступил против избрания на самый высший церковный пост в стране человека с мирским характером. Позже он заявил, что король сотворил самое настоящее чудо, превратив мирянина и рыцаря в архиепископа[88].
   Томас сразу же потребовал, чтобы его освободили от всех мирских должностей и финансовых обязательств, которые могли возникнуть в ту пору, когда он был канцлером, и попросил, чтобы ему разрешили принять новый пост без какого-либо отчета о его прошлой деятельности. Поскольку дела короля и канцлера были так тесно переплетены, что никакие отчеты не смогли бы показать, кто конкретно чем занимался, принц Генрих, главные юстициарии и Большой совет объявили Томаса свободным ото всех обязательств.
   Он сложил с себя обязанности канцлера и отослал свою печать королю, в Нормандию. Получив ее, Генрих II впал в ярость, ибо Томас дал ему четко понять, если он еще не понял по его протестам, что архиепископа Кентерберийского нет никакого желания превращаться в послушного слугу короля[89].
   Вновь избранный архиепископ был посвящен в священники епископом Уолтером Рочестерским, старинным другом и покровителем Томаса Бекета. А на следующий день, в воскресенье 13 июня 1162 года, на восьмой день Пятидесятницы, Генрих Винчестерский посвятил его в епископы. В память об этом событии Томас приказал, чтобы первое воскресенье после Пятидесятницы отмечалось теперь по всей Кентерберийской епархии как праздник Святой Троицы, которой был посвящен Кентерберийский собор[90]. В XIV веке папа Иоанн XXII (1316–1334) провозгласил Троицу праздником всей христианской церкви.
   Новый архиепископ приступил к своим обязанностям с тем же рвением, с каким он занимался делами канцлера. Раньше он был знаменит своей пышностью и величием, а теперь весь его дом и обиход в Кентербери стали образцом того, как должен жить епископ. И так же как раньше Томас окружал себя цветом английского рыцарства, теперь, по примеру своего предшественника, он стал привечать за своим столом мудрых и святых людей. Томас принялся изучать Священное Писание под руководством Герберта Бошама, и каждый день после ужина обсуждал вопросы религии со своими помощниками.
   У нас нет свидетельств того, что Томас Бекет пережил эмоциональное перерождение, которое часто заставляет людей отказываться от мирских радостей и погружаться в мир религии. Он главным образом руководствовался своим представлением о том, каким должен быть архиепископ. Томас не искал этого поста – он сам его нашел. Бекет сильно сомневался, подходит ли он на роль архиепископа, но папский легат сумел убедить его, что подходит. Он был избран компетентными людьми и был соответствующим образом посвящен в сан архиепископа, да и вряд ли можно отыскать человека, который полностью подходил бы для этого поста. Осознавая свои недостатки и греховность прежней жизни, Томас со всем смирением стал работать над собой, чтобы соответствовать своему представлению о том, каким должен быть преемник апостолов.
   При гостях, чтобы не сильно их смущать, Томас делал несколько глотков вина и съедал немного мяса, хотя обычно пил только укропную воду и ел один хлеб. Во время трапез он сажал своих рыцарей на дальнем конце стола, чтобы их веселая болтовня не мешала священникам, а хранитель архиепископского креста Александр Льюэлин читал вслух какую-нибудь святую книгу. Вторые сыновья дворян с подросткового возраста до посвящения в рыцари обычно обучались в доме архиепископа и прислуживали за столом. И первое место среди этих юношей, несомненно, принадлежало принцу Генриху.
   В те дни у архиепископов еще не было особого одеяния, если не считать монашеской рясы, но Томас убрал свои роскошные наряды и облачился в простую одежду из грубой ткани. Он сохранил все благотворительные учреждения своего предшественника и удвоил милостыню, которую раздавал Теобальд. Бекет кормил бедняков и бродяг; раздавал кентерберийским нищим одежду; посещал больных монахов и выделил десятую часть своих доходов на нужды благотворительности. Ежедневно в своих покоях он омывал ноги тринадцати беднякам, обильно кормил их и отпускал, выдав каждому в подарок четыре серебряных пенни.
   Нет нужды говорить, что это делалось на виду у всего дома – ни архиепископ, ни король, ни любой другой человек, занимавший какой-нибудь пост в стране, за пределами своей спальни ни на минуту не оставались в одиночестве. Вся жизнь этих людей проходила на людях, на глазах у толпы слуг, приспешников и друзей, и даже праздных наблюдателей. В дома знати мог зайти любой человек, с жадностью глядевший на все, что там происходило. Дома даже самых богатых людей состояли из общего зала и комнаты. Зал представлял собой большое помещение, похожее на сарай. В центре зала, прямо на полу, располагался очаг, в котором горел огонь, а дым выходил в отверстие в крыше.
   Вся жизнь семьи протекала в зале. Ели за деревянными столами, которые после еды убирались. Лорд и его друзья сидели за отдельным столом, который в некоторых домах ставился на возвышение в одном конце зала. Кухня в больших поместьях располагалась в отдельном здании, в небольших – пищу готовили прямо на очаге в зале. Ночью гости и слуги спали на полу, который устилали тростником, а хозяева дома – в спальне, куда хозяйка удалялась днем, когда ей хотелось отдохнуть от шума и суеты в переполненном людьми зале. При таких условиях уединиться было практически невозможно, и все дела человека, добрые и плохие, происходили на людях и были известны всем.
   Не все, однако, знали о том, как жестоко умерщвлял свою плоть Томас Бекет в относительном уединении своей спальни, стараясь избавиться от пороков, которые мешали его духовному росту. От грехов плоти, как их обычно понимают, Томас был свободен всю свою жизнь. Даже самые непримиримые его враги не могли отыскать в его личной жизни ни единого пятнышка. Однако его обуревали искушения духовной гордыни, с которыми он боролся теми же самыми способами, какие применяли духовные подвижники всех времен.
   Только самые близкие его помощники знали, что он ежедневно бичевал себя до тех пор, пока по спине не начинала течь кровь. И только после его смерти, когда с него сняли промокшие от крови одежды, люди увидели, что Томас, носивший когда-то самое дорогое и самое красивое платье, надевал на голое тело власяницу – рубашку и подштанники, сделанные из волоса. В ней было столько паразитов, что Эдвард Грим, ставший свидетелем его убийства, заметил, что «мученическая смерть Томаса была легче тех пыток, которым подвергала его власяница, а крупные враги причиняли меньше мучений, чем мелкие»[91].
   Тем временем папа Александр III бежал из Италии, спасаясь от императора, который, разрушив Милан, двинулся на юг. Весной 1162 года папа прибыл в Монпелье, и Генрих II с Людовиком VII отправились туда, чтобы выразить ему свое почтение и заверить в своей поддержке. Встреча состоялась в сентябре, на берегах реки Луары, неподалеку от Куси. Монархи оказали папе надлежащие почести: один держал под узду его коня, а другой – стремена, а потом отвели его в приготовленный для него шатер.
   Александр III заставил королей Англии и Франции, своих главных сторонников, заключить мир и прекратить, хотя бы на время, мелкие стычки, которые грозили, рано или поздно, перерасти в открытую войну. В ту пору, когда Фридрих Барбаросса опустошал Италию, а сам папа нуждался в поддержке английского и французского королей в борьбе против второго папы, Александр был заинтересован в том, чтобы Генрих II и Людовик жили в мире[92].
   Генрих II хотел провести Рождество в Англии, но когда он приехал в Барфлёр, то оказалось, что о поездке нечего и думать – в проливе разыгрался шторм. Поэтому король с королевой провели Рождественскую курию в Шербуре. В конце января задули попутные ветра, и 25 января Генрих II и Элеонора высадились в Саутгемптоне. Бекет и принц Генрих уже ждали их здесь. Герберт Бошам рассказывает, что король и архиепископ обнялись и расцеловались от радости. Король был счастлив увидеть своего бывшего канцлера архиепископом[93]. На следующий день они отправились в Лондон. Генрих II и Томас ехали рядом, поглощенные дружеской беседой.
   Однако Ральф Дицето[94] пишет, что, несмотря на поцелуи, Генрих II к тому времени уже начал охладевать к Томасу. Он заставил его отказаться от должности архидиакона Кентерберийского, которую тот продолжал занимать и после того, как стал архиепископом. По требованию Генриха Томас назначил на этот пост Джефри Ридела, одного из королевских чиновников.
   Генрих II впервые собрал всех епископов и баронов на Большой совет с тех пор, как он четыре с половиной года назад покинул Англию. Эта ассамблея начала свою работу 3 марта. Главной темой дня стала кафедра лондонского епископа, которая пустовала после смерти епископа Ричарда Бельмейса в мае предыдущего года. Генрих II предложил перевести в Лондон епископа Херефордского, Гилберта Фолиота, и собравшиеся единодушно поддержали его предложение.
   Гилберт Фолиот происходил из благородной нормандской семьи, которая сама могла бы предложить его кандидатуру королю, баронам и братьям епископам. Он был известен в Англии и Франции своей ученостью, чистотой и строгостью жизни, а также красноречием. У короля имелись свои причины быть ему благодарным – ведь именно он убедил своего родственника, графа Херефордского, отказаться от намерения восставать против Генриха II.
   Но для того чтобы перевести епископа с одного места на другое, требовалось согласие папы, ибо раньше этого никто не делал. Со времен нормандского завоевания ни один английский епископ не был переведен на другое место, если, конечно, его не избирали архиепископом. Король с Томасом написали письма папе Александру III с просьбой разрешить перевод Гилберта, поскольку престол Лондона, главного города в Англии, часто посещаемого королем и всеми великими людьми государства, нуждался в епископе примерного поведения, больших талантов и обширных знаний и Гилберт подходил для этого места, как никто другой. 19 марта папа отправил Гилберту милостивое письмо, в котором уверял, что он просто создан для этого поста, и приказал ему занять его[95].
   Генрих и Томас тоже написали Гилберту, восхваляя его добродетели и убеждая дать свое согласие на перевод в Лондон. В письме Бекета не было и намека на то, что тот сердится на Гилберта за то, что он был против его избрания архиепископом. Протесты Томаса в ту пору, когда король впервые затронул тему его избрания, свидетельствуют, что он и сам разделял мнение Гилберта о том, что недостоин звания архиепископа[96].
   Гилберт согласился на перевод в Лондон и 28 апреля был рукоположен в сан епископа Лондонского в соборе Святого Павла. Возглавлял эту церемонию архиепископ Томас Бекет. Однако сразу же после интронизации Гилберт продемонстрировал самые неприглядные стороны своей натуры. Люди уже шептались о том, что его яростное сопротивление избранию Томаса проистекало не из сомнений в его пригодности, а из того, что Гилберт сам хотел стать архиепископом. Теперь он проявил черную неблагодарность по отношению к человеку, который добился его возвышения. Когда от него потребовали сделать обычное заявление о подчинении архиепископу Кентерберийскому, он отказался. Гилберт заявил, что уже совершал этот обряд перед предшественником Томаса, когда его посвящали в епископы Херефордские, и нет никакой нужды повторять его теперь, после перевода в Лондон[97].
   31 марта в Виндзоре Роберт Монфор в присутствии короля обвинил констебля Генриха Эссекского в том, что в июле 1157 года в Северном Уэльсе он, из-за своей трусости, предал короля. Роберт заявил, что Генрих Эссекс закричал, что король погиб, бросил на землю королевское знамя и бежал с поля боя. Констебль принял вызов; согласно закону, дело должно было разрешиться поединком между обвиняемым и обвинителем.
   Поединок решено было провести в русле Темзы на острове, расположенном неподалеку от аббатства Рединг. Генрих Эссекс был сбит с коня и оказался побежденным. В глазах зрителей это доказывало, что он виновен в тех преступлениях, в которых его обвинил Роберт Монфор, хотя король и заявил, что верит его словам о том, что знамя во время боя было выбито из его рук противником, а сам он упал с коня случайно. Констебля объявили вне закона, земли его конфисковали, а самого его оставили умирать на поле боя. Тело его для погребения отдали монахам Рединга. Но те обнаружили, что он еще жив и только сильно ранен. Оправившись от ран под присмотром монахов, Генрих Эссекс постригся в монахи в том же самом монастыре; ему нечего было делать в этом мире, где у него отобрали все его земли и саму честь[98].
   На заседании Большого совета, происходившем в Вудстоке 1 июля, король поднял вопрос о «шерифской помощи» – двух шиллингах, которые шерифы получали с каждого хайда земли в качестве платы за их труды (размеры хайда варьировали от 48 до 120 акров; самой распространенной цифрой в то время была последняя). Генрих II предложил, чтобы плата передавалась не шерифу, а непосредственно казначейству в виде постоянного налога.
   «Архиепископ открыто высказался против этого, заявив, что их [два шиллинга] нельзя взимать в качестве налога. «Не как налог, – произнес он, – будем мы их платить, милорд король, хотя это и доставило бы тебе удовольствие. Не важно, хорошо ли справляется шериф со своей работой, защищая слуг и чиновников в нашей стране и наших людей, мы никогда не будем платить их в качестве налога».
   Король, возмущенный ответом архиепископа, заявил: «Клянусь глазами Бога, они будут занесены в королевские книги, и вы будете платить их в виде налога; а тебе совсем не подобает противиться этому, ибо никто против твоей воли не тронет твоих владений».
   Архиепископ, предвидя, что новый обычай может нанести ущерб будущим поколениям, и желая предотвратить его, ответил: «Благословлением тех самых глаз, которыми ты поклялся, милорд король, их не будут платить ни в одной из моих земель, и ни единого пенни [ты не получишь] с земель, которые по закону принадлежат церкви».
   Так, требуя сохранения древних обычаев в противовес нововведениям, что было самым весомым аргументом для средневековых людей, Томас выиграл дело. Королю пришлось отказаться от своего намерения.
   Этот случай, показавший, что Томас не во всем соглашался с Генрихом, свидетельствует и о том, что Большой совет мог отвергать предложения короля. В задачу этого органа входило давать советы монарху, и епископы и бароны высоко ценили свое право высказывать королю свое мнение. Они съезжались со всех концов Англии не только на церемониальные курии, проводившиеся на Рождество, Пасху и Троицу, но и на совещания, которые частенько устраивал король, желая обсудить с ними свои планы. Конечно, на заседания Большого совета съезжались не все епископы и бароны Англии, но их собиралось достаточное количество, чтобы сделать эти собрания репрезентативными. Иными словами, совет не был узким кругом королевских друзей и советников.
   Отказ Томаса Бекета поддержать план короля по увеличению доходов еще больше усилил неприязнь, которую Генрих II питал к архиепископу. Эта неприязнь зародилась после того, как Томас отказался от должности канцлера и также начал сопротивляться намерению Генриха II обеспечить своего брата Вильяма, женив его на графине Варенн, вдове сына короля Стефана, которого тоже звали Вильям. Вместе с ней он получил бы ее обширные владения. Оба Вильяма были троюродными братьями, и Томас запретил этот брак, сославшись на близкое родство жениха и невесты.
   Генрих II обошел это препятствие, выдав на следующий год графиню за своего незаконнорожденного сводного брата Гамелина, который стал графом Варенном. Поскольку родство передавалось по линии императрицы, а Гамелин был сыном неизвестной женщины и графа Жоффруа Красивого, он не приходился родственником своей жене.
   Стефан Руанский пишет, что запрет, наложенный Томасом Бекетом на брак с графиней, разбил Вильяму сердце. Он уехал в Руан и излил свое горе перед матерью. После этого он уехал в монастырь Бек и рассказал монахам о постигшем его несчастье. В январе 1164 года он вернулся в Руан и 30 января умер там с горя. Стефан пишет, что виновником гибели своего брата король считал Томаса и это стало главной причиной его ненависти к нему[99]. Вряд ли, однако, стоит сомневаться в том, что отношение короля к Томасу изменилось задолго до этого.
   Другой причиной трений между королем и архиепископом стали энергичные усилия Томаса, направленные на возвращение всех архиепископских владений, которые по тем или иным причинам были отторгнуты у архиепископского престола. Пока он был свободен, его земли находились во владении короля до тех пор, как только вновь избранный архиепископ не принесет ему клятву верности. Поэтому король раздавал земли своим фаворитам. Каждому новому архиепископу все труднее и труднее было вернуть принадлежавшие священному престолу земельные владения. Томас решил добиться возврата всех этих земель. Он был убежден, что эти земли священны, и считал своим долгом передать своему будущему преемнику все владения, которые по праву принадлежали архиепископу. Владельцем этих земель, по мнению Томаса, был не он и не какой-нибудь другой архиепископ, а сам Господь Бог и кентерберийский престол. Томас считал себя смотрителем этих владений и не более того.
   Главным обидчиком церкви, по мнению Томаса, был великий и могущественный граф Роджер Клерский, имевший очень красивую сестру, за которой ухаживал сам Генрих II[100]. Архиепископ заявил, что замок Тонбридж, который держал граф Роджер, принадлежит кентерберийскому престолу, и потребовал, чтобы Роджер принес ему вассальную клятву верности. Граф, со своей стороны, утверждал, что получил этот замок от самого короля. Дело было передано на суд короля, и 22 июля в Вестминстере он объявил, что замок по праву принадлежит графу.
   Другой спор возник по поводу передачи церкви в Айнфорде. Когда приход остался без священника, Томас отдал ее одному из своих служащих. Однако Вильям, лорд манора, заявил, что право назначать священника принадлежит ему, и выгнал Лоуренса и его слуг, применив силу. За насилие над клириком Бекет сразу же отлучил его от церкви. Тогда Вильям пожаловался королю, и Генрих II потребовал, чтобы Томас снял отлучение. Тот ответил, что не королю решать, кого отлучать от церкви, а кого прощать. Тогда Генрих II напомнил ему о старинном английском обычае, который запрещает любому священнослужителю отлучать от церкви землевладельцев, держащих земли короля, не посоветовавшись предварительно с монархом.
   Причиной недовольства короля было не его стремление присвоить себе духовную власть церкви, а то, что отлученный человек, отрезанный от всех других христиан, не мог участвовать в королевском совете и служить в его армии. Поэтому король требовал, чтобы перед таким ответственным шагом священник доложил об этом монарху, чтобы тот попытался усовестить обидчика или, если отлучение было неизбежно, был поставлен в известность, что его землевладельцу вынесен приговор, запрещающий всем христианам иметь с ним дело.
   Дело дошло до того, что король перестал разговаривать с Бекетом и общался с ним только через посланцев. Томас, желая успокоить короля, снял с Вильяма Айнфордского отлучение. Но король не смягчился. «Я не испытываю к нему никакой благодарности за это», – произнес он, когда ему сообщили, что Бекет отменил приговор.
   Но к самым тяжелым последствиям привело дело о «преступных служителях церкви» или о людях, которые нарушили закон и подлежали церковному суду. В число этих «служителей» входили не только священники и те, кто в качестве первого шага к священству получил тонзуру, но и люди, давшие религиозные обеты. Церковь утверждала, что судить таких людей может только церковный, а не гражданский суд. Даже совершив уголовные преступления, они все равно подлежали церковному суду. Эти суды никого не приговаривали к смерти, и вердикты, которые они выносили, были мягкими по сравнению с приговорами гражданских судов. В самом худшем случае на преступника налагали суровую епитимью, запрещали ему служить в церкви, понижали в чине или на всю оставшуюся жизнь заключали в монастырь.
   После возвращения короля в Англию в январе 1163 года его внимание привлек ряд преступлений, совершенных лицами духовного звания, которые, по мнению Генриха II, остались практически безнаказанными. Клирика из Вустершира обвиняли в совращении девицы и убийстве ее отца. Архиепископ Томас передал его на суд епископу Вустерскому, чтобы он не попал в руки королевского правосудия. Другой священник украл из церкви в Лондоне серебряную чашу для причастия. И снова, когда король потребовал, чтобы это дело рассматривали королевские судьи, архиепископ заявил, что судить его имеет право только церковный суд. Одного священника в Солсберийской епархии обвинили в убийстве, и, когда тот не смог доказать свою невиновность в епископском суде, Томас велел лишить его прихода и отослать в монастырь, где он всю оставшуюся жизнь должен был замаливать свой грех.
   Наконец, Филипп из Бруа, каноник Бедфордский, был обвинен в убийстве рыцаря. Его судили в присутствии епископа Линкольнского, где Филипп доказал свою невиновность, торжественно поклявшись, что не совершал этого преступления. Такой метод доказательств использовали церковные суды. Светские суды, чтобы решить, виновен или невиновен подсудимый, применяли испытание поединком, водой или огнем. Предполагалось, что в ходе этого испытания в дело вмешивается сам Господь. Церковь использовала более мягкий способ доказательства. Подсудимый давал торжественную клятву, что он не совершал преступления, и его заявление подтверждали двенадцать или более «помощников», которые приносили точно такую же клятву. Это вполне удовлетворяло церковный суд, ибо дело теперь переходило в руки Бога, который, как считалось, накажет клятвопреступника гораздо строже, чем любой человеческий суд.
   Филипп и его «помощники» принесли клятву перед судом, и епископ отпустил его на свободу. Тогда родственники убитого рыцаря подали жалобу королевским юстициариям. Филипп отказался признать суд правомочным решать его дело и обругал последними словами Симона Фиц Петера, одного из юстициариев. Симон пожаловался королю, но Бекет снова потребовал передать дело в церковный суд. Он подверг Филиппа своему суду и признал его виновным не в убийстве, а в оскорблении королевского юстициария.
   Понимая, что король следит за этим делом, Томас приговорил Филиппа к лишению прихода и ссылке сроком на один год. Это был необычно суровый приговор для церковного суда, но Генрих все равно остался недоволен. Более того, он рассвирепел, узнав о том, что преступника приговорили к ссылке, ибо Томас, по его словам, присвоил себе власть над королевскими подданными и посягнул на прерогативы короля.
   Сразу же после Михайлова дня король приказал епископам явиться на совет в Вестминстер. Когда они собрались, Генрих II заговорил о жадности, лживости и прожорливости, в которых народ обвинял многих архидьяконов и сельских деканов. Потом он рассказал о том, какой скандальный характер приняло дело о служителях церкви, которые нарушали закон. За девять лет его царствования, заявил он, клирики совершили более сотни убийств, а изнасилований, грабежей и вымогательств – и вовсе без числа. И эти преступники, не подлежавшие гражданскому суду, остались практически безнаказанными.
   Вильям Ньюбургский, сам клирик, но тем не менее оставшийся беспристрастным наблюдателем, отмечает:
   «Епископы были больше озабочены сохранением свобод и чести священнослужителей, чем исправлением их нравов, полагая, что окажут услугу Богу и Церкви, если защитят от публичного наказания преступников, чьи пороки они, из-за их сана, отказывались или не желали обуздывать своим осуждением».
   Впрочем, Герберт Бошам, самый преданный сторонник Томаса, пишет, что действия короля были продиктованы желанием установить мир и порядок в своем королевстве[101].
   Все зло заключается в том, заявил Генрих II, что церковные суды требуют, чтобы всех служителей церкви судили только они, а приговоры этих судов такие мягкие, что никого не наказывают и не удерживают от преступления. Если священник опустился до изнасилования или убийства, то его совсем не пугает лишение сана. Вот если бы он знал, что его приговорят к смерти, как это делают гражданские суды, то он бы еще подумал, совершать преступление или нет.
   Король предложил решить эту проблему, вернувшись к обычаям своего деда, как он это назвал, хотя свидетельств того, что Генрих I когда-либо проводил те процедуры, за которые ратовал его внук, у нас нет. Генрих II призвал епископов судить нарушивших закон клириков более сурово и передавать дела этих священнослужителей после того, как их признают виновными и лишат сана церковные суды, в руки гражданских судей для наказания. Кроме того, он потребовал, чтобы церковные суды не присваивали себе королевских прав, вынося приговоры о ссылке, ибо их может выносить только гражданская власть в лице своих судей.
   Томас и епископы посовещались, и Бекет, от имени всех собравшихся, заявил, что уважение к духовному сану запрещает передавать клириков в руки светских судей.
   «Было бы постыдным и негодным делом, – сказал он, – если бы королевская милость оказалась такой жестокой и ужасной, что руки, посвященные Богу, руки, которые незадолго до этого являли [верующим] образ Распятого Царя, Спасителя Мира, оказались бы связанными за спиной и объявлены руками вора, а голова, помазанная священным елеем, перед которой незадолго до этого склонялось королевское величие, прося о милости и прощении, качалась бы на позорной виселице с веревкой на шее»[102].
   Эта защита священной природы духовенства была весьма трогательной, но она полностью игнорировала проблему, которую хотел решить король. Тогда он без лишних слов потребовал, чтобы епископы поклялись ему в том, что будут соблюдать древние обычаи. Но король и епископы их понимали по-разному. Для Генриха II они означали мир и порядок, которые принесло Англии правление его деда, а Бекет и его епископы вспомнили о жестокой борьбе, которую Генрих I вел с Ансельмом, пытаясь полностью подчинить себе архиепископа Кентерберийского. Томас Бекет, который считал Ансельма своим покровителем и стремился во всем подражать ему, сопротивлялся давлению Генриха II с такой же стойкостью, какую проявил Ансельм в борьбе с Вильгельмом Рыжим и Генрихом I. Архиепископ Кентерберийский не мог быть простым слугой короля; архиепископы существовали задолго до того, как в Англии появился король, да и сама страна обрела единство и национальное самосознание только благодаря Кентерберийскому престолу.
   Помня о славных традициях своего престола и о длинной череде архиепископов, сменявших друг друга, начиная со святого Августина, чьим преемником он стал, Томас Бекет ответил, что он и его братья епископы готовы поклясться в соблюдении древних обычаев, «если это не нанесет ущерба духовенству».
   Этой оговоркой Томас хотел подчеркнуть, что ни один обычай, за который ратовал Генрих II, не должен противоречить совести и обязанностям епископов, а также их обязательствам перед церковью. Ведь не все обычаи деда Генриха были разумными. Перенеся внимание с конкретных нарушений закона на то, что он называл древними обычаями, Генрих II заставил епископов сделать особую оговорку, чтобы защитить себя от произвола. Иначе король мог сделать так, что епископы будут получать кольцо и посох, символы их власти, из его рук; он мог запретить им покидать Англию, когда папа призывает их на совет; он мог по своему желанию назначать на церковные должности нужных ему людей; он мог оставлять епископские кафедры вакантными столько времени, сколько ему захочется, и забирать себе все доходы епархии, как поступил Генрих I, при котором кентерберийский престол после смерти Ансельма пустовал целых пять лет; он мог заставить кафедральные капитулы покупать у него право на выборы епископов, как сделал Стефан, заставив Лондонский капитул пообещать ему 500 фунтов за право выбора епископа; и он мог начать продажу церковных должностей.
   Все это делалось предшественниками Генриха II, и епископы опасались, что именно это он и называл «старинными обычаями», в соблюдении которых требовал от них клятвы. Короче говоря, безусловное одобрение формулировки «соблюдения древних обычаев» могло сделать духовенство полностью зависимым от короля и его капризов.
   Генрих II пришел в ярость и потребовал, чтобы все епископы по очереди самолично поклялись ему в том, что будут соблюдать древние обычаи, и все епископы по очереди ответили, что дадут клятву соблюдать те обычаи, «которые не нанесут ущерба духовенству». Лишь один Хиларий Чичестерский, желая ублажить короля, поклялся, что будет соблюдать древние обычаи «с доброй верой».
   Однако король не оценил подхалимского поступка епископа Хилария и с презрением отвернулся от него. Глядя на Томаса и других прелатов, он повелел, чтобы они принесли ему клятву безо всяких оговорок.
   Архиепископ ответил, что он уже поклялся в верности королю «своей жизнью, всеми своими членами и земной честью» и что слова «земная честь» включают в себя все обычаи королевства. Ни одна клятва, которую он мог бы принести сейчас, не будет такой всеобъемлющей, как эта.
   День прошел, и за окнами уже сгущалась тьма. Дружеское обсуждение сложной проблемы – как надо поступать с преступными клириками, не умаляя власти церкви над ее служителями, с одной стороны, и власти короля над его подданными – с другой, переросло в конфликт между церковью и государством. Все это живо напомнило епископам о тирании Рыжего короля и Генриха I, об их борьбе с Ансельмом, о Стефане и гонениях, которым тот подвергал Теобальда.
   Этот конфликт продемонстрировал, как сильно разошлись пути Томаса Бекета и короля, если Генрих II увидел в попытках своего бывшего друга оградить права церкви лишь стремление защитить клириков, совершивших преступления, от правосудия и лишить его права подвергать своему суду большую часть своих подданных, а Томас в попытках Генриха укрепить мир и порядок в стране разглядел желание короля снова поставить церковь под контроль светской власти, от которого духовенство только что избавилось после жестокой борьбы архиепископа с королем.
   Когда Томас отказался присягать без оговорки, король резко повернулся и, не попрощавшись ни с кем из епископов, решительным шагом вышел из зала[103].
   На следующий день, рано утром, к Бекету явился посланец короля, еще до рассвета тайно покинувшего Лондон, с приказом возвратить ему замки Беркхемстид и Онор-оф-Ай, которые принадлежали ему с тех пор, как он стал канцлером. Король забрал у него и принца Генриха.
   Позже, осенью, король вызвал Томаса в Нортгемптон. Они разговаривали в поле неподалеку от города. Король упрекал Бекета в том, что за все милости, которыми он его осыпал, тот отплатил ему черной неблагодарностью. Архиепископ возразил, что он ему благодарен, но, если его обязанности по отношению к королю вступают в конфликт с обязанностями по отношению к Богу, у него не остается другого выбора, как подчиниться Господу. И он закончил речь в свою защиту цитатой: «Лучше подчиняться Богу, чем человеку».
   «Я не желаю, чтобы ты читал мне проповеди! – закричал Генрих. – Не забывай, что ты сын моего крепостного!»
   «Да, это правда, что среди моих предков не было королей, – ответил Томас, – но их не было и у Благословенного Петра, главного апостола, которому Господь Бог отдал ключи от неба и всю церковь в управление».
   «Да, это так, – сказал король, – но он умер за своего Господина».
   «И я умру за своего Господина, когда придет время».
   Бекет снова отказался дать Генриху клятву без оговорки «если это не нанесет ущерба духовенству», и король в гневе закончил разговор[104].
   О разногласиях между королем Англии и его архиепископом доложили папе. Это поставило его в очень сложное положение. Поддержка Генриха II была решающим фактором в борьбе Александра III против императора и его антипапы. Александр был очень благодарен Генриху и боялся, что, потеряв его дружбу, вряд ли удержится на папском престоле. С другой стороны, он понимал, что если английскому королю удастся добиться уступок от архиепископа, то церковь в Англии перейдет в полное его подчинение. Перед папой стояла трудная задача – ублажить Генриха II, чтобы тот не отступился от него и не переметнулся к антипапе, и в то же самое время дать понять Томасу, что сочувствует его борьбе за сохранение прав церкви.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →