Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Аисты (Ciconia) во время перелетов периодически могут засыпать на лету на 10-15 мин

Еще   [X]

 0 

Зажмурься покрепче (Вердон Джон)

В тихом респектабельном местечке в разгар свадебного торжества под прицелом множества видеокамер происходит убийство. Убита невеста – и обстоятельства смерти, зафиксированные поминутно, на первый взгляд, не вызывают сомнений. Но следы обрываются, улики никуда не ведут, а мотивы предполагаемого убийцы – пропавшего садовника-мексиканца – остаются неясны.

Год издания: 2015

Цена: 249 руб.



С книгой «Зажмурься покрепче» также читают:

Предпросмотр книги «Зажмурься покрепче»

Зажмурься покрепче

   В тихом респектабельном местечке в разгар свадебного торжества под прицелом множества видеокамер происходит убийство. Убита невеста – и обстоятельства смерти, зафиксированные поминутно, на первый взгляд, не вызывают сомнений. Но следы обрываются, улики никуда не ведут, а мотивы предполагаемого убийцы – пропавшего садовника-мексиканца – остаются неясны.
   «Зажмурься покрепче» – второй остросюжетный роман американского писателя Джона Вердона, в котором главным героем становится полицейский в отставке Дэйв Гурни. Свято убежденный, что убийца не может не оставить хоть какой-нибудь след, Гурни берется за дело. Но ни он сам, ни его бывшие коллеги даже не подозревают, куда их могут привести новые неожиданные обстоятельства дела и какая ужасающая по масштабности история скрывается за семейной драмой.


Джон Вердон Зажмурься покрепче

   Эта книга – художественный вымысел. Характеры и имена персонажей, а также описанные места и события являются плодом воображения автора и не имеют отношения к действительности. Любые совпадения с реальными событиями и местами, а также с людьми, живыми или покойными – случайны.
   Посвящается Наоми
   This edition is published by arrangement with The Friedrich Agency and The Van Lear Agency
   © 2011 by John Verdon. All rights reserved.
   © М. Салтыкова, перевод на русский язык, 2015
   © А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015
   © ООО «Издательство АСТ», 2015
   Издательство CORPUS ®

Пролог
Идеальное решение

   Он с восхищением смотрел на свое отражение в зеркале и был абсолютно доволен собой – своей жизнью, своим умом, – хотя слово «ум» теперь не в полной мере описывало его дарование. Оно стало гораздо более всеобъемлющим, нежели просто ум. Скорее, это было совершенное понимание всего, выходящее далеко за рамки когнитивных возможностей простых смертных. Он любовался своей улыбкой, и та становилась все шире в процессе размышлений, которые он представлял записанными курсивом по мере того, как они проносились в его голове. В обретенной им проницательности покоилась великая сила, которую он сейчас ощущал буквально физически и которая позволяла постичь любое явление в мире людей. Последние события подтверждали, что эта сила – реальна.
   Для начала его попросту не сумели поймать. Он перевернул весь мир – и спустя без малого двадцать четыре часа не только по-прежнему находился в безопасности, но и становился все менее и менее уязвимым. Он позаботился о том, чтобы не оставить следов, и теперь никакая на свете логика не могла привести следствие к нему. Никто его не искал, никто не подозревал. Следовательно, уничтожение самоуверенной твари можно было считать успешно свершившимся.
   Все прошло строго по плану – гладко, последовательно… именно последовательно. Все, как он и ожидал. Ни препятствий, ни сюрпризов. Хотя его смутил тот звук… что это могло быть? Хрящ?.. Наверняка. Что же еще. Такая мелочь – непонятно, почему она так крепко запомнилась. Впрочем, вполне вероятно, что сила и глубина впечатления были обусловлены его сверхъестественной восприимчивостью. За все приходится платить.
   Он был уверен, что еле слышный хруст однажды забудется, как и вид крови, который уже начинал постепенно стираться в памяти. Теперь важно думать о будущем. Помнить, что все преходяще. Даже после самого долгого дождя рябь на воде стихает.

Часть первая
Садовник-мексиканец

Глава 1
Прелести сельской жизни

   Лето выдыхалось на глазах. Засуха неумолимо вытягивала жизнь из травы и деревьев. Темнеющие листья уже тихо опадали с кленов и буков, золотой осени не предвиделось.
   Дэйв Гурни стоял на кухне, оформленной в деревенском стиле, и рассеяно смотрел на открывающиеся за французскими дверями сад с опрятным газоном и огромный луг, простирающийся до самого пруда и красного сарая. Его терзало смутное недовольство. Взгляд рассеянно скользил, задерживаясь то на грядке со спаржей, то на желтом бульдозере у сарая. Утренний кофе, который он неспешно потягивал, почти остыл.
   Удобрять или не удобрять – вот в чем вопрос. Если и не главный, то первый пришедший на ум. И если удобрять, то чем: использовать свой компост или покупной? Мадлен заставила его пересмотреть кучу веб-сайтов, которые в один голос заявляли, что правильное удобрение декоративного аспарагуса – ключ к успеху в его выращивании, но Гурни все еще было неясно, нужно ли добавить к прошлогодней порции компоста свежую.
   В последние два года, что они жили в Катскильских горах, он искренне пытался разобраться в садово-огородных делах, которые так увлекали Мадлен, но неизменно мучился сомнениями по поводу такого образа жизни. Он не жалел, что купил этот дом с пятнадцатью акрами окрестной красоты, это определенно было удачным вложением. Но решение покинуть Департамент полиции Нью-Йорка и уйти на пенсию в сорок шесть лет все еще тяготило его. Ему не давала покоя мысль, что он слишком рано променял значок детектива первого класса на помещичий быт.
   Будто нарочно подтверждая эту догадку, его постоянно преследовали неприятности. Например, после переезда в этот райский уголок у него начал дергаться левый глаз. И, к его собственной досаде и к возмущению Мадлен, после пятнадцатилетнего перерыва он снова начал курить. Но это были мелочи в сравнении с историей, о которой они теперь старались не вспоминать. Всего год спустя после выхода на пенсию он ввязался в расследование зловещего дела Меллери.
   Дело вытянуло из него все силы и подвергло опасности жизнь Мадлен. Как часто бывает после слишком близкой встречи со смертью, Гурни потянуло к простым радостям загородной жизни, и он ясно видел, как эта жизнь может быть хороша. Но удивительная вещь: если не представлять себе каждый день желанную идиллию во всех подробностях, она бледнеет, словно старый оттиск, безнадежно утративший черты оригинала. В конце концов мечта, некогда кристально четкая, превращается в невнятный призрак, вносящий диссонанс во всю остальную жизнь.
   Когда Гурни понял, что осмысление процесса не помогает обратить его вспять, энтузиазм, с которым он поначалу принялся за хлопоты по хозяйству, стал отдавать фальшью. Приходилось вымучивать из себя нужные действия, чтобы просто оставаться на одной волне с женой. Гурни часто задумывался, вообще способны ли люди меняться – точнее, способен ли измениться он сам. В моменты апатии собственные заскорузлость и невосприимчивость к новому казались ему непоправимыми.
   Вот отличный пример: бульдозер. Полгода назад Гурни купил небольшую подержанную машину, сказав Мадлен, что она прекрасно подойдет для леса, лугов и даже грунтовки на подъезде к дому. Ему казалось, что маневренный бульдозер – вещь действительно полезная для ландшафтных и ремонтных работ на их пятидесяти акрах. Но Мадлен с самого начала восприняла это не как символ готовности мужа в полную силу вовлечься в новую жизнь, но, напротив, как шумное, воняющее дизелем воплощение его недовольства переездом из города, как желание сровнять чуждый ему мир с землей, подогнать его под собственные представления. Свой протест она, впрочем, озвучила лишь однажды, сказав вскользь: «Почему ты не хочешь просто принять эту красоту как дар, который не нужно менять?»
   Пока он стоял у кухонных дверей, вспоминая ее слова и удивляясь, как сильно они запали ему в душу, ее голос раздался наяву:
   – Ты успеешь сегодня починить тормоза на моем велосипеде?
   – Я же обещал, – ответил Гурни, делая очередной глоток кофе. Тот совсем остыл. Гурни поднял взгляд на старые часы с маятником над деревянным шкафчиком. Оставался час – потом надо было ехать читать лекцию в качестве приглашенного эксперта в полицейскую академию Олбани.
   – Может, как-нибудь покатаемся вместе? – предложила Мадлен таким тоном, будто ей впервые пришло это в голову.
   – Да, можно как-нибудь, – отозвался Гурни, как всегда отвечал на ее предложения проехаться на велосипедах по угодьям западных Катскиллов. Мадлен стояла у входа в столовую в выцветших леггинсах, мешковатой кофте и бейсболке, забрызганной краской. Он посмотрел на нее и неожиданно для себя улыбнулся.
   – Ты чего? – спросила она, чуть наклонив голову.
   – Да так, – ответил он. – Ничего.
   Иногда она излучала такое всепроницающее обаяние, что все мрачные или путаные мысли в его голове словно растворялись. Мадлен была из тех редких женщин, которые, будучи настоящими красавицами, совершенно не заботятся о своей внешности.
   Она подошла к нему и окинула взглядом пейзаж за окном.
   – Смотри, олени опять ели птичий корм, – произнесла она умиленно.
   Все три столбика с подвесными кормушками, вкопанные за газоном, были частично выкорчеваны из земли. Рассматривая их, Гурни вдруг понял, что разделяет беззлобное умиление жены в адрес оленей, и это было странно. Например, белки отнюдь не казались ему забавными хулиганами. Его раздражали их резкие, вороватые движения и постоянная одержимость едой. Даже сейчас они с крысиной жадностью подъедали не доставшийся оленям корм из покосившихся кормушек.
   Его улыбка испарилась, сменившись раздражением, которое, как он видел в минуты ясности, стало его самой частой реакцией на все подряд и росло из сложностей в их с Мадлен браке, одновременно эти сложности усугубляя. Мадлен считала, что белки – умные, хитрые и неутомимые существа, достойные восхищения за свое неунывающее упорство. Она любила их, как любила саму жизнь. А Гурни хотелось в этих белок стрелять.
   Он не то чтобы хотел их убивать или калечить, нет. Но с каким удовольствием он согнал бы их с кормушек выстрелом из пневматики, чтобы просто напугать, чтобы они умчались обратно в лес, где им и место. Убийство никогда не казалось ему подходящим решением. За все годы в полиции, за все время работы детективом, за двадцать пять лет охоты на жестоких преступников в жестоком городе он ни разу не вытащил из кобуры пистолет, почти не прикасался к оружию вне стрелкового полигона и совершенно не собирался изменять себе теперь. Гурни никогда не любил слишком легких решений – ни в полицейской работе, ни в жизни.
   Он почувствовал, как Мадлен пытливо рассматривает его и, кажется, читает его мысли. Он уже собрался было возразить на ее немой укор, но зазвонил телефон. Точнее, сразу два телефона – настольный в его кабинете и мобильный на кухонной столешнице. Мадлен поспешила в кабинет. Гурни взял мобильный.

Глава 2
Невеста без головы

   Джек Хардвик был хамоватым, ершистым циником с холодным взглядом водянистых глаз, который слишком много пил и смотрел на мир как на злой капустник. Друзей у него не было, поскольку он не внушал людям доверия. Гурни думал, что Хардвиком правят сомнительные желания за неимением каких-либо других. В то же время Гурни считал его одним из самых умных и проницательных детективов, с кем ему приходилось работать. Так что знакомый грубый голос в телефонной трубке вызвал смешанные чувства.
   – Дэйв, старичок!
   Гурни поморщился. Его всегда коробило от этого обращения – и велика вероятность, что Хардвик использовал его намеренно.
   – Чем обязан?
   В ответ прозвучал знакомый скрипучий смех.
   – На деле Меллери ты хвалился, что встаешь с петухами. Вот я и решил проверить, врал ты или нет.
   Хардвик ненавидел сразу переходить к делу. Собеседникам неизбежно приходилось сперва выдержать пытку его приколами.
   – Что тебе нужно, Джек?
   – Слушай, а у вас там на ферме реально петухи бегают? Кукарекают, гадят повсюду, как положено? Или про петухов ты сказал для красного словца?
   – Джек, зачем ты мне звонишь?
   – А что, обязательно нужна причина? Может, приспичило услышать голос старого другана. Может, я соскучился.
   – Не морочь мне голову, ты никогда не звонишь просто так.
   Трубка опять загоготала.
   – Какой ты бездушный, Гурни!
   – Ты меня отвлекаешь от второй чашки кофе. Так что либо давай к делу, либо я кладу трубку. Пять. Четыре. Три. Два. Один…
   – Юную невесту кокнули прямо на свадьбе. Тебе должно понравиться.
   – С чего ты взял?
   – Телку не просто пришили, ее натурально покромсали на ленточки. Точнее, расчленили. Орудие убийства – мачете. Ты же спец по мокрухе!
   – Спец по мокрухе ушел на покой.
   Ответный гогот был громче и дольше прежнего.
   – Джек, я не шучу. Я больше не при делах.
   – Да я уж помню, как ты был «не при делах» на деле Меллери!
   – Это было временное помутнение.
   – Ах, неужели.
   – Джек… – Гурни начал терять терпение.
   – Ладно, я понял. Ты на пенсии, тебе неинтересно. Дай мне две минуты, и я тебе докажу, что дело стоящее.
   – Джек, черт же тебя побери…
   – Ну две долбаные минуты, е-мое! Ты же на пенсии, тебе нехрен делать, сидишь там и чешешь мячики для гольфа! У тебя что, реально нет двух минут для старого напарника?
   На этих словах левое веко Гурни нервно дернулось.
   – Мы никогда не были напарниками.
   – Да как ты смеешь! Я оскорблен!
   – Копали вместе пару дел, да. А напарниками – не были.
   Гурни не хотел себе в этом признаваться, но их с Хардвиком отношения были особенными. Десяток лет назад, работая над разными аспектами одного убийства, находясь в разных округах, разделенные почти двумя сотнями километров, оба независимо друг от друга обнаружили части одного расчлененного тела. Такого рода совпадения странным образом сближают.
   Хардвик заговорил снова, на этот раз почти жалобно.
   – Так что, послушаешь меня пару минут?
   – Давай, – сдался Гурни.
   К Хардвику вернулось воодушевление, и он закаркал голосом ярмарочного зазывалы, страдающего раком глотки.
   – Я все понимаю, ты у нас парень занятой, так что не буду тянуть кота за хвост. Между прочим, это огромное одолжение с моей стороны! – он помолчал, затем спросил: – Ты там слушаешь?
   – Время идет.
   – Вот гад неблагодарный, а! Будь по-твоему, если кратко, то дельце четырехмесячной давности, форменная сенсация: избалованная девочка-мажорка выскочила за знаменитого психиатра-толстосума. А через час после свадебных клятв, в разгар пиршества, психанутый садовник жениха порубал новобрачную в капусту мачете и свалил!
   Гурни тут же припомнил пару заголовков из желтых газет, которые, видимо, относились к этому делу. Что-то вроде «Кровавая свадьба» и «Из-под венца на кладбище». Он молчал, ожидая продолжения, но тут Хардвик решил прочистить горло, и Гурни брезгливо отвел телефонную трубку в сторону.
   Наконец Хардвик произнес:
   – Так чего, дальше рассказывать?
   – Ну.
   – У меня ощущение, что я разговариваю с трупом. Ты не мог бы попискивать каждые десять секунд, чтобы я знал, что ты живой?
   – Джек, какого хрена тебе надо, а?
   – Я раздобыл для тебя дело жизни, старичок!
   – Я больше не коп. У меня теперь другая жизнь.
   – Старичок, ты, кажется, стал туговат на ухо. Тебе сорок восемь, а не восемьдесят четыре, так что слушай. В чем самая соль, уточняю: дочка богатенького нейрохирурга с мировым именем выходит за гламурного психиатра, который появляется у самой Опры. И вот, их всего час как поженили, гуляет свадьба на двести персон, и тут невеста за каким-то лядом прется в домик садовника. Ну, мало ли, девка подшофе, почему не позвать садовника на праздник? Проходит время. Новоиспеченный муж замечает, что ее давно не видно, посылает за ней, но – хоба! – дверь в домик заперта, и с той стороны не отзываются. Тогда муж, знаменитый доктор Скотт Эштон, идет и стучится сам. Зовет, зовет – тишина. Добывает запасной ключ, отпирает дверь, а она там такая сидит – в свадебном платье и без головы. Заднее окошко в домике нараспашку, и садовника след простыл. Понятно, что на место мигом прибывают все копы округа. На свадьбе же, как ты понял, полно всяких ви-ай-пи. В общем, дело попадает в наш отдел, а именно – ко мне. Сперва-то задача кажется легкотней: найти убийцу. А потом всплывают сложности: Гектор Флорес, наш искомый герой, оказывается, не просто садовник, а мексиканский нелегал, которого доктор Эштон пригрел под крылышком и, поскольку парень был очень смышленый, давай его всячески развивать и образовывать. За три года из чурбана с граблями мексиканец превращается в любимца хозяина. Практически становится членом семьи. Ну и, как водится с фаворитами, у него случается интрижка с женой соседа, с которой он и пропал с радаров сразу после убийства. Только мачете нашли – валялось в ста метрах от домика, заляпанное кровью. И все, больше никаких следов. Так что любопытный тип оказался этот Флорес.
   – И к чему пришло следствие?
   – Да ни к чему.
   – То есть?
   – Ну… у нашего доблестного капитана весьма специфичный подход. Может, помнишь Рода Родригеса?
   Гурни передернуло. Примерно за полгода до убийства, о котором рассказывал Хардвик, Гурни пригласили полуофициальным консультантом в отдел уголовного розыска, и там он встретился с Родригесом, который возглавлял отдел. Это был феерический напыщенный идиот.
   – Он решил, что надо допросить каждого мексиканца в радиусе тридцати километров от места преступления и всем угрожать разнообразными карами, пока кто-нибудь не сдаст Флореса. А если никто не расколется, то расширить радиус еще на двадцать километров. Умник на полном серьезе собирался бросить на это все ресурсы.
   – А ты, значит, был против.
   – Я считал, что надо прорабатывать альтернативные версии. Может, Гектор не тот, за кого себя выдавал. Мне вообще с самого начала вся эта история показалась какой-то странной…
   – Так что было дальше?
   – Ну, я сказал Родригесу, что у него каловая масса вместо серого вещества.
   – Серьезно? – Гурни впервые за весь разговор улыбнулся.
   – Серьезно! Меня сняли с дела и передали его Блатту.
   – Блатту?! – переспросил Гурни, скривившись так, словно откусил гнили. Детектив Арло Блатт был единственным человеком в уголовном розыске, который вызывал у него еще большую неприязнь, чем Родригес. Он воплощал подход, который любимый профессор Гурни в колледже сформулировал как «воинствующая дремучесть».
   Хардвик продолжил:
   – Короче, Блатт сделал все, как хотел Родригес, и это, естественно, ни к чему не привело. Прошло четыре месяца, и мы знаем еще меньше, чем в начале расследования. Но ты там, наверное, слушаешь и думаешь: а при чем тут, собственно, Дэйв Гурни?
   – Не без этого.
   – Мать покойной невесты очень недовольна и полагает, что делом заняты дилетанты. Родригесу она не доверяет, Блатта считает имбецилом. Зато тебя она считает гением.
   – Откуда она меня знает?
   – Да вот, пришла ко мне на той неделе. Как раз исполнилось ровно четыре месяца со дня смерти дочери. Спросила, не могу ли я неофициально возглавить еще одно следствие, а если нет, то, может, кого посоветую. Я объяснил ей, что сам помочь не смогу – на меня и без того косо смотрят в отделе. Но так уж вышло, что я на короткой ноге с легендарным детективом, затмевающим славу всей нью-йоркской полиции вместе взятой. Короче, я ей рассказал, что ты на пенсии, но в своем уме и будешь счастлив предложить ей альтернативу бездарному дуумвирату Родригеса-Блатта. У меня очень кстати оказался с собой номер «Нью-Йорк Мэгэзин» со статейкой, славословящей тебя после дела о Сатанинском Санте, где тебя прозвали Суперкопом. В общем, ее это воодушевило.
   В голове Гурни роилось несколько взаимоисключающих ответов.
   Хардвик воспринял его молчание как хороший знак.
   – Она хочет с тобой встретиться. Кстати, забыл сказать: она красотка! Формально ей сорок с чем-то, но на вид – тридцать два максимум. И она подчеркнула, что деньги не проблема. Можешь назвать любую цену. Думаю, легко заплатит двести долларов в час, хотя тебя никогда не волновали такие банальности.
   – А тебе в этом что за выгода?
   Хардвик плохо изобразил оскорбленную невинность:
   – Ну как! А правосудие?! Бедная женщина потеряла единственного ребенка, прошла все круги ада, разве это не повод ей помочь?
   Гурни замер. Любое упоминание об утрате ребенка по-прежнему отдавалось в сердце. Их с Мадлен сын Дэнни погиб пятнадцать лет назад, выбежав на дорогу перед машиной, пока Гурни смотрел в другую сторону. Ему едва исполнилось четыре. За прошедшие годы Гурни понял, что нельзя однажды раз и навсегда избавиться от скорби, а также что выражение «жить дальше» – расхожая глупость. Просто бывают периоды онемения и забытья между волнами, с которыми скорбь неумолимо возвращается.
   – Ты еще там?
   Гурни хрипло вздохнул.
   Хардвик продолжил:
   – Короче, я хочу помочь семье покойной. А еще…
   – А еще, – подхватил Гурни, стараясь не поддаться накатившему чувству, – если я на это подпишусь, чего я не собираюсь делать, Родригес слетит с катушек от ярости. А уж если я нарою что-нибудь значимое и выставлю их с Блаттом в невыгодном свете… ты же именно этого хочешь? А, Джек?
   Хардвик опять зычно прочистил горло.
   – Ты как-то все усложняешь. У нас на руках безутешная мать, которой не нравится, как идет расследование. Арло Блатт сотоварищи гоняются по округу за мексиканцами. У них гуакамоле скоро из ушей потечет, а дело не сдвинулось с мертвой точки. Женщина хочет нанять профессионала, и я принес эту золотую жилу тебе на блюдечке.
   – Все это круто, Джек, но я не частный детектив.
   – Дэйв, бога ради, тебе сложно с ней просто поговорить? Я же только об этом прошу. Поговорите – и все. Она одинокая, красивая, в печали и с баблом. Но помимо этого, старичок, в ней есть какой-то такой, знаешь, тайный жар. Я его чувствую. Увидишь – поймешь, о чем я!
   – Джек, мне вообще-то дела нет до…
   – Да я помню, помню, ты счастливо женат, я не возражаю. Вывести Родригеса на чистую воду тебе тоже не интересно. Но кстати – дело-то сложное, – последнее слово Хардвик многозначительно протянул. – Я бы даже сказал, многослойное. Как хренова луковица.
   – И что?
   – А ты прирожденный специалист по луковицам.

Глава 3
Разные орбиты

   – Ну что? – произнесла Мадлен.
   – Что?.. – отозвался он эхом, словно не понял вопроса.
   Она нетерпеливо улыбнулась.
   – Звонил Хардвик, – выдохнул Гурни и хотел уже было спросить, помнит ли Мадлен дело Меллери, но по ее взгляду было ясно, что она отлично поняла, о ком речь. Этот взгляд появлялся у нее всякий раз при упоминании тех жутких убийств. И сейчас она смотрела на него в упор, не моргая. – Просил совета.
   Она выжидающе молчала.
   – Хочет, чтобы я поговорил с матерью одной погибшей. Девушку убили на собственной свадьбе, – он собирался уточнить, каким именно способом, но вовремя спохватился.
   Мадлен едва заметно кивнула и ничего не сказала.
   – Чего ты? – насторожился Гурни.
   – Да я все гадала, надолго ли тебя хватит.
   – Ты о чем?..
   – Долго ли ты продержишься, прежде чем ввязаться в еще какую-нибудь дикую историю.
   – Я просто собираюсь с ней поговорить.
   – О да, а по результатам разговора ты решишь, что в общем-то в убийстве в день свадьбы ничего интересного нет, зевнешь от души и пойдешь спать. Думаешь, так все и будет?
   Он почувствовал, что начинает злиться.
   – У меня слишком мало информации, чтобы прогнозировать, как все будет.
   Мадлен наградила его фирменной скептичной улыбкой и произнесла:
   – Ладно, мне пора, – и, заметив его вопросительный взгляд, добавила: – В клинику. Ты забыл, да? Увидимся вечером.
   Когда она вышла, он какое-то время смотрел в опустевший дверной проем. Потом решил, что стоит ее догнать, и отправился следом, но, дойдя до кухни, понял, что не знает, что ей сказать. Поколебавшись, он все же вышел через боковую дверь в сад, но ее машина уже спешила вниз по дороге, пересекавшей низину. Он задумался, видит ли она его в зеркало заднего вида и, если да, придаст ли значение тому, что он все-таки пошел за ней. В последние месяцы ему казалось, что их с Мадлен отношения идут на поправку. Напряжение, возникшее после дела Меллери, улеглось, уступив место хрупкому, но все же спокойствию. Они плавно, почти незаметно для себя перешли в стадию если не теплоты, то терпимости, напоминавшую движение двух тел по непересекающимся орбитам. Он ездил читать лекции в полицейскую академию, она подрабатывала на полставки в психиатрической клинике, где регистрировала новых пациентов и вела больничные карты постоянных. Для Мадлен с ее образованием и опытом это была слишком простая работа, но она отвлекала их обоих от взаимных нереалистичных ожиданий и привносила подобие гармонии в семейную жизнь. Хотя порой Гурни казалось, что он принимает желаемое за действительное.
   Иллюзии облегчают жизнь. Универсальное средство.
   Он стоял на примятой, измученной засухой траве и смотрел, как машина жены выворачивает за сараем на узкую дорогу в город. Почувствовав холод в ногах, он опустил взгляд и обнаружил, что прошел в носках прямо по утренней росе. Он уже собирался вернуться в дом, как заметил краем глаза движение у сарая.
   Одинокий койот, приблудивший из леса, бежал к пруду. Остановившись на полпути, он повернулся в сторону Гурни и несколько долгих секунд его разглядывал. Гурни показалось, что взгляд у зверя удивительно осмысленный. Это был взгляд, полный беспримесного холодного расчета.

Глава 4
Искусство обмана

   Тридцать девять физиономий в аудитории изобразили помесь любопытства и замешательства. В отличие от большинства приглашенных лекторов Гурни не рассказывал о себе, не перечислял своих регалий, не объявлял тему семинара, не декларировал целей занятий и вообще не говорил о той чепухе, которую все традиционно пропускают мимо ушей. Гурни предпочитал начинать с главного, особенно перед группой опытных офицеров, к которым он обращался. Кроме того, все и так его знали – в полицейских кругах у него была блестящая репутация, ему верили на слово, и эта репутация со временем блестела все ярче, хотя Гурни два года как ушел в отставку. Впрочем, слава приносила ему не только восхищение поклонников, но и зависть. Сам он предпочел бы неизвестность, в которой никто не ждет от тебя ни успеха, ни провала.
   – Подумайте, – произнес он, скользя внимательным взглядом по лицам в зале. – Зачем вообще нужны операции под прикрытием? Это важный вопрос, и я бы хотел услышать ответ от каждого.
   В первом ряду поднялась рука. При внушительном, как для американского футбола, телосложении у офицера было детское и удивленное лицо.
   – А разве цель не зависит от ситуации?
   – Все операции уникальны, – кивнул Гурни. – Люди в каждом случае разные, риски и ставки тоже. Одно дело займет уйму времени, другое пойдет как по маслу; одно вас увлечет, другое покажется тягомотиной. Образ, в который необходимо вжиться, и «легенда» тоже не повторяются. Информацию придется каждый раз собирать разную. Разумеется, каждый случай неповторим. Тем не менее… – он сделал паузу, разглядывая лица в аудитории и стараясь поймать как можно больше взглядов, прежде чем произнести действительно важные слова, – когда вы работаете под прикрытием, у вас есть главная задача. От нее зависит все остальное, ваша жизнь в том числе. Какая это задача?
   На полминуты аудитория погрузилась в абсолютную тишину. Офицеры сидели в напряженной задумчивости. Гурни знал, что рано или поздно люди начнут высказывать версии, и разглядывал помещение лектория в ожидании. Стены из бетонных блоков выкрашены в бежевый; коричневатый узор на линолеуме уже не отличить от наслоившихся поверх него царапин и разводов. Ряды видавших виды столиков цвета «серый меланж» и уродливые пластиковые стулья, слишком узкие для атлетического телосложения слушателей, навевали скуку одним своим видом, несмотря на оранжевый цвет и блестящие хромированные ножки. Лекторий походил на мемориальную капсулу, вобравшую худшие дизайнерские решения семидесятых, и напоминал Гурни последний участок, где он работал.
   – Может, задача – проверка собранной информации на достоверность? – раздался голос из второго ряда.
   – Достойное предположение, – кивнул Гурни. – Будут еще идеи?
   Тут же последовало еще полдюжины теорий, в основном из передних рядов и тоже про сбор и достоверность информации.
   – Я бы хотел услышать и другие варианты, – сказал Гурни.
   – Главная цель – убрать с улиц преступников, – неохотно буркнули из заднего ряда.
   – И предотвратить их появление, – подхватил кто-то.
   – Да цель – просто докопаться до сути: факты, имена, пробить, кто есть кто, откуда ноги растут, кто главный, откуда деньги, и все такое. Короче, надо досконально выяснить все, что можно, вот и все, – протараторил жилистый верзила, сидевший ровно напротив Гурни, скрестив руки. Судя по ухмылке, он был уверен, что его ответ единственно правильный. На бэйджике значилось: «Детектив Фальконе».
   – Больше нет соображений? – спросил Гурни, с надеждой обращаясь к дальним рядам. Верзила с досадой поморщился.
   После долгой паузы подала голос одна из трех женщин:
   – Важнее всего – установить и удержать доверие.
   У нее был низкий, уверенный голос и заметный испанский акцент.
   – Чего? – переспросили сразу несколько человек.
   – Установить и в дальнейшем удерживать доверительные отношения, – повторила она чуть громче.
   – Любопытно, – отозвался Гурни. – Почему вы считаете эту цель важнейшей?
   Она чуть повела плечом, словно ответ был очевиден.
   – Без доверия ничего не выйдет.
   Гурни улыбнулся.
   – «Без доверия ничего не выйдет». Замечательно. Кто-нибудь хочет поспорить?
   Никто не захотел.
   – Разумеется, нам нужна правда, – продолжил Гурни. – Вся, какую можно узнать, во всех подробностях, тут я совершенно согласен с детективом Фальконе.
   Верзила холодно уставился на него.
   – Но, как заметила его коллега, без доверия тех, у кого мы эту правду ищем, мы ее не получим. Что еще хуже – вероятно, что нам солгут и ложь собьет нас со следа. Так что главное – это доверие. Всегда. Если помнить об этом, шансы докопаться до правды возрастают. А если гнаться за ней, забыв про главное, возрастают шансы получить пулю в затылок.
   Кое-кто в зале закивал. Некоторые стали слушать с большим интересом.
   – И как же мы собираемся это сделать? Как вызвать в людях такое доверие, чтобы не просто остаться в живых, но чтобы работа под прикрытием себя оправдала? – Гурни почувствовал, что сам увлекается, и слушатели тут же отреагировали на его подъем возрастающим вниманием. – Запомните: под прикрытием постоянно имеешь дело с людьми, которые недоверчивы по природе. А зачастую еще и вспыльчивы – вас могут пристрелить просто на всякий случай, не моргнув глазом, и потом будут гордиться этим. Им же нравится выглядеть опасными. Поэтому они ведут себя грубо, резко и безжалостно. Вопрос: как заставить таких людей доверять вам? Как выжить и выполнить задание?
   На этот раз люди отвечали охотнее.
   – Подражать им.
   – Вести себя правдоподобно, чтобы легенда прокатила.
   – Быть последовательным. Не палить прикрытие, что бы ни случилось.
   – Вжиться в образ. Верить, что ты тот, за кого себя выдаешь.
   – Держаться спокойно, не суетиться, не показывать страха.
   – Показать, что ты крутой.
   – Да, чтобы верили, что у тебя стальные яйца.
   – Точно. Типа, вы тут верьте, во что хотите, а я – это я. И чтоб они поняли: ты реально неуязвим. К тебе не надо лезть.
   – Короче, прикинуться Аль Пачино, – усмехнулся Фальконе, оглядываясь в поисках поддержки, но вместо этого обнаруживая, что отбился от общего мозгового штурма.
   Гурни проигнорировал его шутку и вопросительно посмотрел на женщину с испанским акцентом.
   Немного поколебавшись, она сказала:
   – Важно показать им, что в тебе есть страсть.
   Некоторые отреагировали смешками, а Фальконе закатил глаза.
   – Хватит ржать, придурки, – произнесла она беззлобно. – Я просто хочу сказать, что помимо фальшивки надо предъявить что-то настоящее, осязаемое, что зацепит их за живое. Тогда они поверят. Ложь в чистом виде не пройдет.
   Гурни почувствовал знакомое волнение, которое всегда окутывало его, если удавалось распознать среди учащихся звезду. Оно каждый раз укрепляло его в желании продолжать вести эти семинары.
   – Ложь в чистом виде не пройдет, – повторил он достаточно громко, чтобы все расслышали. – Золотые слова. Чтобы ложь сошла за правду, нужно подавать ее с подлинными эмоциями. «Легенда» должна быть привязана к живой частичке вас. Иначе она будет просто карнавальным костюмом, который никого не обманет. Явного обманщика не жалко расстрелять, чем зачастую дело и заканчивается.
   Он оценил реакцию зала и прикинул, что из тридцати девяти по меньшей мере тридцать пять человек действительно слушают. Тогда он продолжил:
   – Подлинность – вот ключевое слово. Чем глубже ваш собеседник верит вам, тем больше он вам расскажет. А насколько глубоко он поверит, зависит от вашей способности использовать настоящие переживания, чтобы оживить вашу легенду. Так что транслируйте подлинную злость, неприкрытую ярость, искреннюю жадность, откровенную похоть, честное отвращение – по ситуации.
   Затем он отвернулся, якобы чтобы вставить видеокассету в плеер под огромным экраном и убедиться, что провода в порядке. Когда он вновь повернулся, его лицо исказилось яростью – точнее, весь Гурни как будто готов был взорваться. По залу прокатилась легкая дрожь.
   – Представьте, что вам нужно быстро продать легенду полному психу. Не бойтесь, копните себя поглубже. Туда, где больное, где сидит другой псих – почище того, что перед вами. Дайте ему говорить от вашего имени. Пусть собеседник его увидит – этого отморозка без башни, который способен голыми руками вырвать ему сердце, сожрать сырым и сыто рыгнуть в его мертвую рожу. Может быть, не просто способен, а хочет этого. Но сдерживается. Сдерживается едва-едва…
   Он резко дернулся вперед и с удовольствием отметил про себя, что практически все, включая Фальконе – особенно Фальконе, – опасливо отшатнулись.
   – Ладно, – произнес Гурни, с улыбкой превращаясь обратно в самого себя. – Это был просто пример убедительной страсти. Большинство из вас почуяло что-то нездоровое – злобу, безумие. И вы инстинктивно отшатнулись, потому что поверили, да? Поверили, что у Гурни не все дома?..
   Кто-то закивал, кто-то нервно хихикнул. В целом зал как будто выдохнул с облегчением.
   – Так в чем суть-то? – хмыкнул Фальконе. – Что в каждом есть долбанутый псих?
   – Я бы предпочел на сегодня оставить этот вопрос открытым.
   Раздались беззлобные смешки.
   – В нас гораздо больше дерьма, чем хочется думать. Пусть не пропадает зря. Откопайте его и используйте. Работая под прикрытием, вы обнаружите, что качества, которые подавляются в обычной жизни, здесь – ваш главный инструмент. А иногда – решающий козырь в рукаве.
   Он мог бы привести примеры из собственной практики, как он призывал темную тень из детства, раздувая ее до масштабов адского чудища, которое выглядело убедительно даже для проницательных противников. Самый красноречивый случай был на деле Меллери – меньше года назад. Но Гурни не хотел ворошить прошлое. Не хотел вспоминать, откуда вылезла эта тварь. Кроме того, он и так уже завоевал внимание. Студенты слушали, доверились ему, перестали спорить. Гурни добился главного: они задумались.
   – Ну что ж, с эмоциональной частью, пожалуй, разобрались. Теперь перейдем к следующему пункту. Допустим, ваши чувства и мысли, работая в тесной связке, сделали свое дело, и вы успешно справляетесь с ролью. Вас приняли за своего и больше не держат за болвана, напялившего мешковатые штаны и дурацкую кепку, чтобы сойти за торчка.
   Несколько ответных улыбок, кто-то пожал плечами, кто-то чуть скривился, очевидно, приняв последнее описание на свой счет.
   – Я хочу, чтобы вы задались довольно странным вопросом: что стоит за вашим собственным доверием? Что заставляет вас верить, что правда – именно то, что вы считаете правдой?
   Не дожидаясь, пока аудитория проникнется глубиной предложенной абстракции, Гурни нажал кнопку на видеоплеере. Когда на экране возникла картинка, он произнес:
   – Спросите себя, пока смотрите видео: как вы решаете, во что верить?

Глава 5
Ложная эврика

   Тот, что помоложе, рвался работать на «Иргун» – радикальную организацию, что в конце Второй мировой боролась за установление израильской власти в Палестине. Парень с гордостью повествовал, что он профессиональный подрывник с опытом участия в боевых действиях, впервые взявший в руки динамит еще в варшавском гетто. Утверждал, что уничтожил много нацистов, прежде чем его схватили и бросили в Освенцим, где он вынужденно трудился уборщиком.
   Пожилой мужчина хотел подробностей. Он задал несколько уточняющих вопросов про концлагерь и работу.
   История развалилась на глазах, как только пожилой упомянул, что в варшавском гетто не было динамита. Поняв, что героическая легенда рушится, парень неохотно признался, что про динамит узнал в Освенциме, где использовал его, чтобы взрывать землю – в образовавшиеся ямы сваливали тела пленников, ежедневно погибавших в газовых камерах. Вот в чем заключалась его настоящая работа. Но даже это не удовлетворило пожилого. Он вытянул из парня рассказ, как тот извлекал золотые коронки из зубов покойников. И, наконец, сотрясаясь от ярости и стыда, допрашиваемый признался, что фашисты в лагере многократно его насиловали.
   Теперь налицо была голая правда, а заодно с ней истинная мотивация: рассказчик жаждал мести. В конце сцены его приняли в «Иргун».
   Гурни выключил плеер.
   – Итак, – произнес он, – что вы поняли из этой истории?
   – Что в кино допросы идут легко, – хмыкнул Фальконе.
   – И быстро, – подхватил кто-то из заднего ряда.
   Гурни кивнул.
   – В кино события всегда развиваются более линейно, чем в реальности, и гораздо стремительнее. Но в этой сцене есть кое-что еще. Если вспомнить ее месяц спустя – как думаете, что именно всплывет в вашей памяти?
   – Что пацана опустили, – ответил широкоплечий коп, сидевший рядом с Фальконе.
   По залу пронесся гул одобрения, за которым потянулись и другие ответы.
   – И как он сорвался в конце допроса.
   – Ну да, как он заныл, когда сбили весь пафос.
   – Забавно, – произнесла единственная в зале темнокожая слушательница. – Он думает, что его возьмут в «Иргун», если соврет, а его берут, когда он признается в правде. Кстати, а что это вообще за «Иргун»?
   В зале засмеялись.
   – Так, – произнес Гурни, – давайте все-таки рассмотрим сюжет детальнее. Наивный парень хочет стать членом организации и рассказывает про себя сказку, чтобы выглядеть крутым. Бывалый собеседник видит его насквозь и сперва тычет носом в ложь, а потом выуживает из него правду. И именно эта жуткая правда делает его идеальным кандидатом в фанатики, так что «Иргун» принимает его в свои ряды. Это достоверное описание того, что вы видели?
   По залу прошелся чуть неуверенный, но в целом одобрительный гул.
   – Может, кому-то показалось, что смысл сцены в другом?
   Звезда с испанским акцентом явно боролась с желанием что-то сказать, и Гурни, заметив это, улыбнулся. Это придало ей смелости.
   – Не то чтобы вы не правы, и наверняка по сценарию все должно быть, как вы описываете. Только на реальном допросе все было бы не так однозначно.
   – Я что-то сейчас не въехал, – буркнул кто-то.
   – Сейчас въедешь, – отозвалась девушка, охотно принимая вызов. – Вообще-то нет прямых доказательств, что вторая история правдивее первой. Ну, чувак зарыдал, заявил, что его, пардон, трахнули в жопу.
   «Ах я бедненький-несчастненький, никакой я не герой, а жертва, меня заставили сосать нацистские члены». Но с чего мы решили, что эта история не такая же ложь, как и первая? Может, «жертва» умнее, чем кажется.
   Обалдеть, подумал Гурни, она снова просекла фишку первой. Он помолчал, позволяя озвученной версии произвести нужное впечатление, а затем произнес:
   – Вот мы и возвращаемся к тому, с чего начали. Почему мы верим в то, во что верим? Как проницательно подметила офицер, ничто не указывает на то, что вторая версия допрашиваемого – правда. Однако комиссар ему поверил. Почему?
   Вариантов было несколько.
   – Иногда просто нутром чуешь, что к чему.
   – Или это был по всем признакам честный срыв. Если бы он перед вами такое закатил, вы бы тоже поверили.
   – В реальности комиссар на допросе всегда хотя бы отчасти в курсе правды. Может, чувак ее просто подтвердил.
   Остальные ответы представляли собой вариации первых трех, а большинство слушателей напряженно молчали. Некоторые, вроде Фальконе, выглядели так, будто у них от этой темы раскалывается голова.
   Как только версии иссякли, Гурни задал следующий вопрос.
   – Может ли ошибаться видавший виды спец по допросам? Хотя бы изредка – может ли он принять желаемое за действительное?
   Кое-кто кивнул. Некоторые покачали головой – то ли в знак сомнения, то ли от усталости.
   Во втором ряду поднял руку бритый налысо офицер. Его шея цветом напоминала огнетушитель, а на бицепсе красовалась татуировка с изображением моряка Папая. Крохотные щелочки глаз были словно искусственно сужены за счет перекачанных лицевых мышц. Пальцы вытянутой руки были сжаты в кулак. Но когда он заговорил, речь его оказалась размеренной, а интонация – вдумчивой.
   – Иными словами, мы иногда принимаем за правду то, во что сильно хотим поверить, так?
   – Именно так, – ответил Гурни. – Что вы думаете?
   Маленькие глазки чуть расширились.
   – Людям вообще свойственно верить в желаемое, – произнес он. – Я сам на этом, так сказать, факторе прокалывался. Но не потому что идеализирую людей. Я не новичок, на работе сталкиваюсь с таким, что насчет людей иллюзий особо нет, – произнес он и чуть оскалился, вспомнив что-то неприятное. – Короче, я всякого дерьма навидался, как и большинство ребят в этом зале. Но тут же дело в чем. Бывает, как вцепишься умом в какую-то идейку – и все начинаешь гнуть под нее. Обычно более-менее понимаешь, где правда, что в голове у очередного придурка и все такое. Но иногда – не всякий раз, но все-таки иногда – не понимаешь, а только думаешь, что понимаешь. Ошибки – часть работы, – заключил он.
   Должно быть, в тысячный раз в своей жизни Гурни убедился, что первое впечатление о человеке может быть обманчивым.
   – Спасибо, детектив Бельцер, – сказал он здоровяку с татуировкой, разглядев имя на бэйджике. – Это великолепный ответ.
   Он скользнул взглядом по аудитории и понял, что даже Фальконе согласен со сказанным.
   Гурни сделал паузу и вытянул из жестяной коробки леденец, чтобы дать слушателям минуту подумать над словами Бельцера.
   – В этой сцене комиссар, возможно, очень хочет, чтобы срыв допрашиваемого был настоящим. Какие у него могут быть причины? – он наугад протянул руку к одному из офицеров, до сих пор не подававших голоса.
   Парень моргнул и нервно оглянулся. Гурни ждал.
   – Ну… скажем, ему просто нравилось чувствовать превосходство – типа, так ловко развел человека на правду… приятно думать, что умеешь раскалывать крепкие орешки.
   – Совершенно верно, – кивнул Гурни и повернулся к другому молчуну. – Какие еще могут быть причины?
   Это был офицер с совершенно ирландской физиономией, увенчанной морковно-рыжей шевелюрой. Он улыбнулся и произнес:
   – Может, ответ просто был в кассу для отчета. Вписывался в какую-нибудь норму, и можно было сказать начальству: смотрите, я все выполнил, я молодец. Может, ему за это повышение светило.
   – Да, понимаю вашу логику, – ответил Гурни. – У кого-нибудь есть еще версии? Почему комиссару хочется верить, что парень рассказывает правду?
   – Власть, – произнесла девушка с акцентом, чуть скривившись.
   – Поясните?
   – Ему нравится выуживать из человека правду. Вынуждать признаваться в чем-то больном, стыдном, обнажить уязвимость, довести до слез, – пока она говорила, лицо у нее было такое, словно какая-то вонь мешала ей дышать. – Это же возвеличивает. Чувствуешь, какой ты хренов гениальный супермен, если от тебя такой эффект. Да что там – ты господь бог!
   – Да, это сильное переживание, – согласился Гурни. – Такое вполне может затуманить рассудок.
   – Еще как, – хмыкнула она.
   На заднем ряду поднялась рука. Смуглый офицер с короткими волнистыми волосами впервые подал голос.
   – Простите… я, может, чего-то не понимаю. В здании параллельно идут два семинара: работа под прикрытием и ведение допроса. Лично я записался на первый. Я что, не туда попал? Просто вы до сих пор говорили только про ведение допроса.
   – Вы пришли куда надо, – ответил Гурни. – Но эти две темы основательно связаны. Работа под прикрытием подразумевает обман, и нам важно понимать, чем хочет обманываться задающий вопросы. Мы разбираем наглядный пример, как можно срежиссировать у собеседника впечатление, что он благодаря своей компетенции «вытянул» из вас правду-матку. Я рассказываю, как выдать человеку именно ту реакцию, которую он с готовностью воспримет как доказательство своей правоты. Если вы заставите его поверить, что ему удалось выудить из вас что-то, о чем вы хотели промолчать, он почти наверняка решит, что ваше сообщение – правда. Важно дать человеку ощущение, что он докопался до вашего второго дна, и испытать то, что я называю чувством ложной эврики. Это ловушка ума, которая заставляет поверить в мнимое открытие.
   – Ложной чего? – переспросил кто-то.
   – Эврики. Это греческое слово, переводится примерно как «я нашел то, что хотел», а в нужном нам контексте означает «вот она, правда». Давайте подытожим… – Гурни сделал паузу, чтобы привлечь внимание к следующей части реплики. – То, что вам рассказывают, всегда может оказаться ложью. Но вы почти без вариантов поверите в то, что, как вам кажется, раскопали сами. Так что позвольте оппоненту решить, что ваша откровенность – его заслуга. Он хочет верить в свою проницательность и потому поверит в ваши слова. У него появится то самое доверие к вашей легенде, о котором мы говорили в начале и которое делает возможным успех операции. Во второй части семинара мы будем говорить, как именно этого доверия добиться. Как подсунуть вашему оппоненту кусок информации так, чтобы он поверил, что вытянул его из вас самостоятельно. А сейчас – перерыв.
   Произнеся это слово, Гурни подумал, что в его молодости слово «перерыв» автоматически означало «перекур». А теперь для большинства это была пауза на звонок или переписку по эсэмэс. И, словно в ответ на это соображение, почти все тут же достали смартфоны и направились с ними к дверям.
   Гурни вздохнул, поднял руки и медленно потянулся, чтобы снять усталость в спине. Мышцы после первой части семинара оказались напряжены сильнее, чем он ожидал.
   Девушка с акцентом дождалась, когда поток устремившихся к выходу схлынет, и подошла к Гурни, возившемуся с плеером. На ней были черные джинсы, а полную грудь обтягивал тугой серый свитер с воротником-хомутом. Густые волосы затейливыми завитками обрамляли серьезное лицо отличницы. Губы ее блестели.
   – Хотела вас поблагодарить, – произнесла она, – мне очень понравилось.
   – Вы про сцену из фильма?
   – Нет, я про вас. Ну, в смысле… – она чуть зарделась. – Спасибо за лекцию, и за примеры, и за объяснения о природе доверия и про то, какую подачу мы автоматически принимаем за правдоподобную. «Ложная эврика», ужасно интересно. И вообще мне очень понравилась вся первая часть.
   – Она была бы неполной без вашего вклада.
   Девушка улыбнулась.
   – По-моему, мы просто на одной волне.

Глава 6
Дома

   Когда Гурни свернул с основной дороги на гравийную, что вела к его ферме, он почувствовал, что обманчивый прилив сил, спровоцированный двумя большими чашками крепкого кофе во время перерыва на семинаре, начал испаряться. В вечернем свете на ум пришел образ, который Гурни списал на отходняк от кофеинового удара: лето ослабевало на глазах, словно дряхлеющий актер, прямо на сцене, а за кулисами притаилась осень, готовая похоронить старика и занять его место.
   «Господи, мой мозг превращается в кашу».
   Он припарковался, как обычно, на поросшем сорняками клочке зелени, лицом к облакам всех оттенков розового и сиреневого над дальней грядой.
   Зайдя в дом через боковую дверь, Гурни разулся и заглянул на кухню. Мадлен стояла на коленях перед раковиной и собирала в совок осколки винного бокала. Он пару секунд смотрел молча, а потом спросил:
   – Что случилось?
   – А что, не видно?
   Он помолчал еще немного.
   – Как дела в клинике?
   – Да вроде ничего… – она поднялась и, натужно улыбаясь, с шумом высыпала осколки в пластиковый контейнер для мусора. Гурни подошел к французским дверям и уставился на полный ожидания пейзаж. Дрова у сарая ждали, чтобы их покололи и сложили в поленницы; газон ждал последней стрижки в сезоне; спаржа ждала, когда ее срежут к зиме и сожгут, чтобы уничтожить личинки жуков-трещалок.
   Мадлен вернулась на кухню, включила утопленные в потолок светильники над шкафчиком и убрала совок обратно под раковину. Из-за электрического света сумерки снаружи стали казаться еще гуще, а стеклянные двери превратились в зеркала.
   – Я оставила тебе семгу на плите, – сообщила она. – И рис.
   – Спасибо, – отозвался он, наблюдая за ней через отражение в стекле. Он смутно припоминал, что она куда-то собиралась вечером, и решил попробовать угадать: – Ты на собрание книжного клуба?
   Она неопределенно улыбнулась. Гурни так и не понял, верна его догадка или нет.
   – Как твой семинар? – спросила Мадлен.
   – Неплохо. Очень разношерстная публика – полный набор типажей. Молчуны, которые только слушают и никак не участвуют в дискуссии. Практики с утилитарным подходом, которых интересует, как применить полученные знания в деле. Ленивцы, которым все новое в тягость и которые вовлекаются по минимуму. Циники, для которых любая чужая идея – фигня по умолчанию. Отличники, которые хотят узнать побольше, понять получше и стать самыми эффективными полицейскими… – он увлекся и собирался продолжить, но Мадлен разглядывала воду в раковине. – В общем… нормальный был семинар. Благодаря отдельным отличникам даже хороший.
   – Мужчинам или женщинам?
   – Не понял…
   Она вытащила из раковины кулинарную лопатку и уставилась на нее так, словно впервые осознала, какая она старая и поцарапанная.
   – Отличники, про которых ты говоришь, были мужского или женского пола?
   Он поразился, насколько легко в нем взвивалось чувство вины, даже когда стыдиться было нечего.
   – И мужчины, и женщины, – ответил он.
   Мадлен поднесла лопатку к свету, поморщилась и бросила ее в мусорное ведро под раковиной.
   – Слушай, – произнес Гурни, – насчет звонка Хардвика… Что-то мы с тобой закончили разговор не на той ноте.
   – Ты решил поговорить с матерью убитой девушки. Что тут еще обсуждать?
   – Понимаешь, есть веские причины задать ей кое-какие вопросы, – сказал Гурни. – И другие, не менее веские, не разговаривать с ней вовсе.
   – Сложная дилемма, – прокомментировала Мадлен. – Только мне надо бежать. Не хочу опоздать в книжный клуб.
   Он, естественно, расслышал легкий нажим, с которым прозвучали слова «книжный клуб». Она заметила, что Гурни просто угадал, а не вспомнил, куда она едет. Какая удивительная все-таки женщина.
   Невзирая на усталость и смутную тревогу, он улыбнулся.

Глава 7
Вэл Перри

   Когда Гурни открыл глаза, на кухне уже булькала кофеварка. Он тут же вспомнил, что накануне забыл починить тормоз на велосипеде.
   На эту мысль сразу же наслоилось беспокойство из-за предстоящей встречи с Вэл Перри. Он, конечно, сказал Хардвику, что разговор не подразумевает готовности взяться за дело, а также что он согласился больше из желания поддержать человека, пережившего ужасную утрату. Только он и сам сомневался в искренности этого объяснения. Усилием воли он отогнал эти мысли и пошел в душ, потом оделся и решительно направился через кухню в кладовку. Мадлен сидела за столом в обычной утренней позе, с тостом и книжкой. Накинув рабочую куртку, он вышел через боковую дверь и отправился в гараж, где стоял трактор и заодно хранились каяки с велосипедами. Солнце еще не встало. Утро выдалось непривычно холодным для первых дней сентября.
   Он выкатил велосипед Мадлен из-за трактора, вывез его наружу и прислонил к стенке гаража. Алюминиевая рама показалась на ощупь ледяной, как и гаечные ключи, которые он выбрал из набора на полке.
   Дважды с чертыханием ободрав костяшки пальцев о переднюю вилку, он все-таки сумел поправить тросы, регулировавшие положение тормозных колодок. Нужно было заставить колесо двигаться свободно, когда тормоз не зажат, а при зажатом рычаге колодка должна была плотно прилегать к ободу колеса. Результат удовлетворил Гурни только с четвертой попытки. Он вздохнул скорее с облегчением, нежели с удовлетворением, убрал гаечные ключи на место и отправился обратно в дом. Одна рука горела из-за содранной кожи, другая задубела от холода.
   Проходя мимо горы бревен, он в очередной раз задумался, имеет ли смысл арендовать дровокол или лучше купить собственный. У обоих вариантов были свои недостатки.
   Солнце еще не взошло, а белки уже начали ритуальную атаку на птичьи кормушки, заставляя Гурни задаваться другим вопросом, на который из раза в раз не удавалось найти конструктивный ответ. И опять же оставался вопрос с удобрением спаржи.
   Вернувшись на кухню, он сунул руки под теплую струю из-под крана. Как только боль немного утихла, он объявил:
   – Я починил тебе тормоза.
   – Спасибо, – радостно отозвалась Мадлен, не поднимая глаз от книжки.
   Спустя полчаса она переоделась и вышла в сад в сиреневых флисовых штанах, розовой ветровке, красных перчатках и оранжевой вязаной шапке, натянутой на уши. Гурни подумал, что она похожа на детскую раскраску, заполненную цветами заката. Мадлен села на велосипед и медленно, подскакивая на камнях, поехала вдоль луга, а затем исчезла за сараем, где начиналась городская дорога.
   Следующий час Гурни перебирал в памяти факты, которые Хардвик сообщил ему про убийство. Его беспокоила какая-то нарочитая театральность фабулы, почти опереточная гротескность преступления.
   Ровно в девять утра, как и было условлено, он подошел к окну, чтобы проверить, не приехала ли Вэл Перри.
   Вспомнишь о черте – он и появится. Из-за сарая выехал ядовито-зеленый «Порше Турбо» и начал неспешно подниматься по холму. Эта модель стоила порядка 160 тысяч долларов. Негромко урча двигателем, спорткар подъехал к дому и остановился. Гурни про себя отметил, что прибытие гостьи вызывает у него почти неуместное любопытство, и отправился ее встречать.
   Из машины вышла высокая стройная женщина в шелковой блузке цвета ванили и черных шелковых брюках. У нее были черные волосы до плеч и короткая челка на манер героини Умы Турман в «Криминальном чтиве». Как Хардвик и предсказывал, она была сногсшибательно хороша. Но напряжение, с которым она держалась, бросалось в глаза не меньше, чем ее красота.
   Она огляделась – то ли с любопытством, то ли в поиске чего-то. Гурни решил, что это просто привычка быть настороже.
   Гостья подошла к нему с легкой ухмылкой – хотя, возможно, это был ее обычный изгиб губ.
   – Мистер Гурни? Я – Вэл Перри. Спасибо, что нашли для меня время, – произнесла она, протягивая руку для приветствия. – Как к вам лучше обращаться? Мистер или детектив?
   – Я расстался со званием, когда ушел на пенсию. Зовите меня просто Дэйв.
   Они обменялись рукопожатием. У Вэл оказались уверенная хватка и очень пристальный взгляд. Отметив это про себя, Гурни предложил:
   – Зайдемте в дом?
   Помедлив, она снова оглянулась вокруг и остановила взгляд на террасе.
   – Может, лучше сядем вон там?
   Предложение его удивило. Солнце уже очертило кромку восточной гряды, а роса на траве почти испарилась, но воздух тем не менее был прохладным.
   – Сезонное аффективное расстройство, – объяснила она, улыбнувшись. – Знакомы с таким?
   – Еще как, – усмехнулся Гурни. – У самого есть немного.
   – У меня, увы, не «немного». Как приходит осень – мне нужно как можно больше быть на воздухе. Иначе я вполне недвусмысленно помышляю о самоубийстве. Так что, если вы не возражаете, давайте все же сядем на улице?
   Его ум, никак не изменившийся за время вынужденного застоя после отставки, по привычке подвергал все сомнению. Он начал оценивать, насколько история про расстройство правдоподобна и нет ли других причин, почему Вэл не хочет заходить в дом. Возможно, дело в мании контроля, необходимости подчинять окружающих своей воле даже в мелочах? Или дело в клаустрофобии? А может, в страхе, что в доме могут оказаться записывающие устройства? И тогда – обоснованный это страх или паранойя?
   Он отвел ее на террасу, отделявшую французские двери от грядок со спаржей, и указал на пару раскладных стульев по обе стороны небольшого кофейного столика, который Мадлен когда-то купила на аукционе.
   – Здесь будет удобно?
   – Вполне, – ответила Вэл, слегка отодвинула один из стульев и уселась, даже не отряхнув сиденье.
   Значит, ей было не страшно порвать или испачкать свои явно недешевые брюки. Ей также было не жалко своей бежевой кожаной сумочки, которую она бросила на влажную поверхность столика.
   Вэл с любопытством посмотрела на Гурни.
   – Итак, что вам рассказал Хардвик?
   Жесткие нотки в голосе, жесткий блеск в миндалевидных глазах.
   – Он рассказал об обстоятельствах, предшествовавших… и последовавших за убийством вашей дочери. И, пока мы не продолжили, позвольте выразить искренние соболезнования.
   Сначала она как будто не расслышала. Затем едва заметно кивнула и быстро произнесла:
   – Благодарю. Мне приятно ваше сочувствие.
   Ее мимика говорила обратное.
   – Но я пришла поговорить не о скорби, а о Гекторе Флоресе, – она скривилась, произнося его имя, словно задела больной зуб. – Что вы знаете о нем от Хардвика?
   – Что имеются убедительные доказательства его вины. А также что Флорес – неоднозначный человек с неясным прошлым, и его мотив остается загадкой, как и его местонахождение в данный момент.
   – Да уж, загадка! – повторила она с какой-то яростью, чуть наклонившись к Гурни и положив руки на мокрый столик. Платиновое обручальное кольцо на ее безымянном пальце выглядело самым обычным, но под ним громоздилось помолвочное, с бриллиантом неправдоподобного размера. – Ладно, вижу, вы в курсе дела, – подытожила она, и Гурни заметил какой-то нездоровый блеск в ее глазах. – До сих пор неизвестно, где эта скотина прячется. Это неприемлемо! Это… невыносимо. Я нанимаю вас, чтобы положить конец этой «загадке».
   Он тихо вздохнул.
   – Давайте не будем забегать вперед…
   – В каком это смысле? – спросила она, надавив на столешницу с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.
   Гурни ответил вялым, почти сомнамбулическим тоном – это было его обычной реакцией на чересчур эмоциональных собеседников:
   – Я еще не решил, имеет ли мне смысл заниматься расследованием, если ситуация и так под пристальным вниманием полиции.
   Ее губы растянулись в брезгливой улыбке.
   – Сколько вам надо?
   Он покачал головой:
   – Вы разве не расслышали, что я сказал?
   – Тогда что вам нужно, чтобы взяться за дело? Только скажите.
   – Я понятия не имею, что мне нужно, миссис Перри. В настоящий момент у меня слишком мало информации.
   Она убрала руки со стола и положила их на колени, сцепив пальцы, и это было похоже на выученную технику самоконтроля.
   – Давайте без обиняков. Я хочу, чтобы вы нашли Гектора Флореса. Арестуйте его или убейте, мне все равно. В любом из этих двух вариантов я дам вам все, что вы пожелаете. Все, что вам угодно.
   Гурни откинулся на спинку стула и уставился на грядку со спаржей. Чуть поодаль, у поилки с сахарной водой, зависла парочка ярко-красных колибри. Он слышал неровный гул их крылышек – было похоже, что птички воевали за право пировать единолично, хотя, возможно, это был какой-то запоздалый брачный танец. Иногда то, что внешне кажется проявлением агрессии, в действительности имеет совсем другую природу.
   Он попытался сконцентрироваться на лице Вэл и разгадать, что скрыто за ее красотой. Что наполняло этот безупречный по форме сосуд? Отчетливее всего проступала ярость – Вэл даже не пыталась ее скрывать. Отчаяние… Горечь. Одиночество, в котором она вряд ли бы призналась, поскольку само понятие подразумевает уязвимость. Острый ум… Импульсивность, упрямство: привычка спонтанно вцепиться, а потом с упрямством не отпускать. И что-то еще. Что-то темное…
   Ненависть к себе?
   Гурни усилием воли перестал гадать. В какой-то момент начинаешь принимать домыслы за проницательность, и, если увлечься колоритной догадкой, она обязательно собьет тебя с толку.
   – Расскажите мне про вашу дочь, – попросил он.
   Что-то изменилось в выражении ее лица. Будто ей тоже пришлось сейчас усилием воли оторвать себя от каких-то мыслей.
   – Джиллиан была непростой девочкой, – сказала Вэл с интонацией, с которой читают вслух или повторяют многократно рассказанную историю. – Честно говоря, это еще мягко сказано. Только благодаря лекарствам моя дочь оставалась мало-мальски сносной в общении. Она была неуправляемой, самовлюбленной до одури, развращенной, беспринципной, жестокой. Сидела на всем подряд – на оксикодоне, роксикодоне, экстази, крэк-кокаине… Уже в детстве была первоклассной лгуньей. Пугающе точно знала, где у кого больное место и как этим пользоваться. Зверела внезапно и непредсказуемо. Питала нездоровую страсть к таким же нездоровым мужчинам. Причем это все невзирая на годы терапии у лучшего специалиста… – Гурни слушал и думал, что Вэл скорее напоминает садиста, заживо препарирующего чье-то тело, нежели мать, перечисляющую недуги собственного ребенка. – Хардвик вам что-нибудь из этого рассказывал? – спросила она.
   – Не припомню, чтобы он вдавался в такие детали.
   – Тогда как он описал Джиллиан?
   – Что она из богатой семьи.
   Вэл издала резкий, жутковатый звук, который сложно было ожидать в исполнении таких нежных губ. Еще сложнее было осознать, что это смех.
   – Точно! – воскликнула она с каким-то злорадством. – Семья у нас определенно богатая. Я бы даже прибегла к скабрезности и сказала, что денег у нас как дерьма, – она выплюнула это слово с каким-то высокомерным удовольствием. – Вас, наверное, удивляет, что я не выгляжу убитой горем родительницей?
   Болезненная память о собственной утрате затрудняла ответ. Выдержав паузу, Гурни сказал:
   – Я видел много странных реакций на смерть, миссис Перри. Кроме того, я понятия не имею, какая реакция была бы «нормальной», с учетом обстоятельств.
   Она задумчиво кивнула.
   – Говорите, что видали странные реакции на смерть… А более странную смерть видали?
   Вопрос показался Гурни то ли риторическим, то ли избыточно театральным. Чем пристальнее он всматривался в глаза этой женщины, тем сложнее было понять, как столько противоречий могло уживаться в одном человеке. Всегда ли она была настолько разнородной? Или он видел только осколки личности, в которые ее превратила смерть дочери?
   – Расскажите что-нибудь еще про Джиллиан, – попросил он.
   – Что, например?
   – Вы описали только ее характер. Какие еще обстоятельства ее жизни могли дать повод Флоресу желать ее смерти?
   – То есть вы спрашиваете, зачем Гектор ее убил? Да я понятия не имею. Полиция тоже в тупике. Ходят по кругу уже четыре месяца. Первая версия – это что Гектор был геем, тайно влюбленным в Эштона, и что он убил Джиллиан из ревности. А поскольку геи склонны к драматизму, он не устоял перед искушением убить ее не просто так, а именно в свадебном платье. Ради красоты жеста. Вторая версия противоречит первой. По соседству с Эштоном жили муж и жена. Муж – судовой механик и поэтому часто отсутствовал. А жена бесследно исчезла в тот же день, что и Гектор. Следствие предположило, что у них был роман, а Джиллиан узнала и грозилась всех выдать из мести, потому что у нее якобы случился роман с Гектором, ну и дальше все как-то завертелось…
   – …и он отрубил ей голову на свадьбе, чтобы она молчала? – кивнул Гурни и тут же пожалел о выборе слов. Он собирался извиниться, но Вэл Перри, кажется, не сочла их обидными.
   – Я же говорю, они идиоты. Они всерьез считают, что Гектор был либо латентным мужеложцем, который втайне сох по своему хозяину, либо лубочным ловеласом, который лез под каждую встречную юбку и замахивался мачете на всех, кому это не нравилось. И то, и другое – одинаковая глупость, хоть монетку бросай, чтобы выбрать, на чем остановиться.
   – Насколько близко вы сами знали Флореса?
   – Совсем не знала. Мы не были знакомы. Даже досадно, учитывая, сколько места он теперь занимает в моей голове. Он там, можно сказать, прописался, в отсутствие информации о «местонахождении в данный момент», как вы выразились. Видимо, мне придется это терпеть, пока его не поймают или не убьют. И я очень надеюсь ускорить то или другое при вашей поддержке.
   – Миссис Перри, вы не первый раз даете понять, что не против его смерти. Поэтому давайте кое-что проясним: я не наемный убийца. Если это необходимое условие контракта – будь оно гласное или негласное – боюсь, вам лучше искать помощи в другом месте.
   Она внимательно посмотрела на него.
   – Главное условие контракта – найти его и проследить, чтобы свершилось правосудие. Вот и все.
   – Тогда я должен спросить… – начал Гурни, но запнулся, заметив какое-то движение в долине. Койот. Вчера он видел такого же, и этот точно так же бежал в сторону пруда, где и скрылся в кленовых зарослях.
   – Что там? – спросила Вэл, поворачиваясь.
   – Бездомный пес, кажется. Простите, отвлекся. Я должен спросить: почему вы хотите работать со мной? Если вы, как сами утверждаете, не ограничены в средствах, то могли бы нанять целую армию. И найти специальных людей, которые, скажем так, были бы не слишком озабочены, чтобы преступник предстал перед официальным судом. Почему вы пришли ко мне?
   – Хардвик сказал, что вы лучший из лучших. Он считает, что если вообще возможно разгадать это убийство, то на это способны только вы.
   – И вы ему поверили на слово?
   – Думаете, я совершила ошибку?
   – Что заставило вас поверить?
   Она ненадолго задумалась, словно чувствуя, что от ее ответа многое зависит, и наконец сказала:
   – Вначале он был главным следователем по этому делу. Хардвик – человек грубый, циничный и отталкивающий, любитель потыкать окружающих в больные места. Это чудовищно. Но при этом он практически не ошибался в своих суждениях. Возможно, вам моя логика покажется странной, но я хорошо понимаю таких неприятных людей. Я им, более того, доверяю. Вот поэтому я и здесь, детектив Гурни.
   Он снова уставился на грядки, зачем-то пытаясь вычислить, в каком направлении по компасу в среднем клонится большая часть зеленых хвостов аспарагуса. Вероятно, наклон 180 градусов по линии горизонта обусловлен господствующими ветрами, и аспарагус развернут в подветренную сторону, туда, где собирается гроза. Колибри продолжали свою ритуальную битву – если это была битва. Бывало, что они так зависали рядом друг с другом на час или дольше. Было неясно, каким образом столь долгая, изматывающая конфронтация или соблазнение могли закончиться каким бы то ни было успехом.
   – Вы упомянули, что Джиллиан питала нездоровый интерес к нездоровым мужчинам. Вы бы отнесли к ним Эштона?
   – О господи, конечно же, нет. Скотт – лучшее, что случилось с Джиллиан за всю ее жизнь.
   – И вы одобрили эту партию?
   – «Одобрила партию»? Как старомодно!
   – Давайте я перефразирую. Вы были довольны этим браком?
   Ее губы улыбались, но глаза смотрели холодно.
   – У Джиллиан было множество… скажем так, проблем. И эти проблемы требовали долгосрочного медицинского вмешательства и наблюдения. Так что выйти замуж за лучшего в своей профессии психиатра, вне всяких сомнений, было огромной удачей. Я понимаю, что это звучит несколько… утилитарно. Но Джиллиан была особым человеком, и применительно к ней мой подход оправдан. Она постоянно нуждалась в помощи.
   Гурни вопросительно поднял бровь.
   Она вздохнула.
   – Вы знали, что доктор Эштон – директор специализированной школы, которую окончила Джиллиан?
   – Но разве это не нарушение…
   – Нет, – перебила Вэл, и было понятно, что ей не в первый раз приходится опровергать подразумеваемый аргумент. – Он психиатр, но, когда она училась, он не был ее лечащим врачом. Так что с этической стороной вопроса все в порядке. Люди, конечно, все равно судачили. Он доктор, она пациентка, как это так. А по факту – выпускница вышла замуж за директора школы. На выпускном ей уже было семнадцать, а следующие полтора года они с Эштоном близко не общались. Хотя сплетников эти подробности, разумеется, не волнуют, – подытожила она, сверкнув глазами.
   – Ну, история действительно на грани фола, – произнес Гурни то ли Вэл, то ли в ответ собственным мыслям.
   Она снова разразилась своим жутковатым смехом.
   – Для Джиллиан это было лишним поводом в нее ввязаться. Она на этой грани жила.
   Любопытно, подумал Гурни. И то, как ее глаза загорелись, тоже любопытно. Может быть, роман Джиллиан не единственный в этой семье на грани фола?
   – А как доктор Эштон относился к слухам?
   – Скотту неважно, что думают люди. Ни о нем, ни вообще, – произнесла Вэл, и Гурни понял, что она питает к этому качеству уважение.
   – Значит, он сделал Джиллиан предложение, когда ей было восемнадцать или девятнадцать?
   – Девятнадцать. И это она сделала ему предложение, а он согласился.
   Странное возбуждение в ее взгляде стало угасать.
   – Согласился, значит. И что вы почувствовали, когда узнали?
   Сперва ему показалось, что она не расслышала вопроса. Затем, чуть отвернувшись, она произнесла внезапно хрипловатым голосом:
   – Облегчение.
   Теперь Вэл тоже смотрела на аспарагус, и взгляд ее был таким пытливым, словно она надеялась разглядеть в его зелени объяснение перемене своего настроения. Поднялся несильный ветерок, и верхушки аспарагуса начали слегка покачиваться.
   Гурни молча ждал продолжения.
   Когда она заговорила вновь, было видно, что ей это дается через силу, словно перед каждым словом нужно преодолевать преграду, как бывает во сне.
   – У меня гора с плеч свалилась, что ответственность больше не на мне, – она собираясь сказать что-то еще, но передумала и покачала головой. Гурни понял, что она себя осуждает. Возможно, этим объяснялась ее жажда избавиться от Флореса, и месть казалась ей способом искупить вину перед дочерью?
   Спокойно. Не спешить с выводами. Придерживаться фактов.
   – Но я же не хотела, чтобы… – Вэл осеклась и замолчала.
   – Что вы сами думаете про Эштона? – спросил Гурни, меняя тему в надежде отвлечь женщину от тяжелых мыслей.
   Она ухватилась за это как за спасательный круг и охотно ответила:
   – Скотт – умнейший, целеустремленный, решительный… – она снова замолчала.
   – И какой еще?
   – И довольно холодный.
   – Как вам кажется, зачем он захотел жениться на…
   – На сумасшедшей? – она пожала плечами, но получилось неубедительно. – Может, потому что она была к тому же редкой красавицей?
   Он кивнул, но скорее из вежливости. Она продолжила:
   – Я знаю, что это прозвучит избито, но Джиллиан отличалась от других. Она правда была особенной, – последнему слову Вэл придала какую-то почти зловещую глубину. – Вы знали, например, что у нее коэффициент интеллекта 168?
   – Впечатляет.
   – Да. На тестировании сказали, что никогда не видели балла выше. Дважды прогоняли ее через тест, чтобы убедиться, что нет ошибки.
   – То есть в довершение к другим ее качествам Джиллиан была гениальна?
   – О да, – кивнула Вэл, чуть оживившись. – А еще она была нимфоманкой. Об этом я еще не говорила?
   Она внимательно смотрела на него в ожидании реакции.
   Гурни сидел, уставившись вдаль, за верхушки деревьев, видневшиеся из-за сарая.
   – И от меня вам нужно, чтобы я просто занялся поиском Флореса?
   – Нет. Мне нужно, чтобы вы его нашли.
   Гурни любил загадки, но у этой истории был привкус ночного кошмара. К тому же Мадлен…
   Черт. Стоит только вспомнить ее имя – и…
   Она медленно поднималась по еле различимой тропинке, пересекавшей долину, в своем кричащем ярком наряде, ведя рядом велосипед.
   Вэл нервно повернулась, проследив за его взглядом.
   – Вы ждете кого-то еще?
   – Это моя жена.
   Они молчали все время, пока Мадлен шла к террасе. Затем женщины обменялись сдержанными кивками. Гурни представил их, упомянув – для видимости конфиденциальности – что Вэл «знакомая знакомого», которая пришла за консультацией.
   – У вас здесь тишь и благодать, – произнесла Вэл, и в ее устах эти слова прозвучали так неловко, словно были для нее иностранными. – Должно быть, здесь очень приятно жить.
   – Это правда, – ответила Мадлен, быстро улыбнулась и покатила велосипед дальше к сараю.
   – Так что? – с беспокойством спросила Вэл, когда Мадлен скрылась из виду за рододендронами в дальней части сада. – Вам нужно знать что-то еще?
   – Ей девятнадцать, ему тридцать восемь… вас не смущала разница в возрасте?
   – Нет, – отрезала она, подтвердив тоном его догадку, что разница ее все-таки смущала.
   – Как ваш супруг относится к идее подключить частного детектива?
   – Поддерживает.
   – В каком смысле?
   – Он поддерживает мое желание форсировать расследование.
   Гурни молча ждал продолжения.
   – А, вы спрашиваете, сколько он готов заплатить? – ее красивое лицо стало злым.
   – Я не об этом.
   Она как будто не расслышала:
   – Я повторюсь, что деньги – не проблема. И повторюсь, что денег у нас как дерьма, мистер Гурни. У нас бездонная яма дерьма! И я потрачу столько, сколько потребуется! – От ярости на ее кремовой коже стали проступать красноватые пятна. – Мой муж – самый дорогой нейрохирург во всем чертовом мире! Он получает больше сорока миллионов в год. Мы живем в особняке стоимостью двенадцать миллионов. Видели вот эту хрень на моем пальце? – она кивнула на свое кольцо с таким презрением, словно это был позорный нарост. – Эта блестючка стоит два миллиона. Так что, черт вас дери, не заикайтесь при мне о деньгах.
   Гурни слушал, сложив пальцы под подбородком. Мадлен успела вернуться и теперь тихо стояла на краю террасы. Как только Вэл замолчала, она подошла к столику.
   – У вас все в порядке? – спросила она так буднично, словно вспышка ярости была приступом кашля.
   – Простите, – пробормотала Вэл.
   – Принести вам воды?
   – Нет, я совершенно… я… Нет, хотя вообще-то да, вода пришлась бы кстати. Спасибо.
   Мадлен улыбнулась, вежливо кивнула и вошла в дом.
   – Смысл в том… – произнесла Вэл, нервно поправляя блузку, – смысл моего избыточного высказывания был в том, что деньги ни с какой стороны не проблема. Значение имеет только цель. Любые средства, какие понадобятся для достижения цели, будут предоставлены. Это все, что я хотела до вас донести, – она плотно сжала губы, будто сдерживая еще один взрыв.
   Мадлен вернулась и поставила на стол стакан воды. Вэл взяла его, выпила половину и поставила на место.
   – Благодарю.
   – Ладно, – произнесла Мадлен, сердито блеснув глазами, – если я еще понадоблюсь, кричите громче.
   С этими словами она ушла обратно в дом.
   Вэл сидела в напряженной позе, не шевелясь, и внешнее спокойствие явно давалось ей через силу. Но через минуту она наконец вздохнула.
   – Не знаю, что еще вам рассказать. Возможно, говорить больше и нечего, остается только попросить вас о помощи, – она перевела взгляд на Гурни. – Вы поможете мне?
   И снова – любопытный ход. Она могла бы спросить: «Возьметесь ли вы за это дело?» – но как будто сначала взвесила, как лучше сформулировать вопрос, чтобы труднее было отказать.
   Но соглашаться было безумием при любой постановке вопроса.
   И он ответил:
   – Простите. Боюсь, я не смогу.
   Она никак не отреагировала, только продолжила сидеть неподвижно, держась за краешек стола и глядя на Гурни. Ему опять показалось, что она не расслышала.
   – Почему? – спросила она тихо.
   Он задумался, как лучше ответить.
   Во-первых, миссис Перри, вы сами изрядно смахиваете на собственное описание своей дочери. Во-вторых, неизбежная стычка с официальным следствием чревата крупным скандалом. В-третьих, реакция Мадлен на мое решение расследовать очередное убийство будет такой, что у понятия «семейные проблемы» могут открыться новые неприятные глубины.
   Но вслух он сказал:
   – Мое вмешательство может осложнить ход следствия, и это будет иметь нежелательные последствия для всех заинтересованных сторон.
   – Понятно.
   По ее взгляду было ясно, что она не готова смириться с таким поворотом. Гурни молчал в ожидании следующего хода.
   – Мне понятны ваши колебания, – уточнила Вэл. – На вашем месте я бы тоже не хотела ввязываться. Но я все же прошу вас не принимать окончательного решения, пока не посмотрите запись.
   – Какую запись?
   – Джек не говорил вам про запись?
   – Боюсь, что нет.
   – У нас есть видеозапись всего… мероприятия.
   – Кто-то снимал свадьбу, где произошло убийство?
   – Именно. Все зафиксировано, все до последней минуты. Диск у Хардвика.

Глава 8
Запись убийства

   В просторной кухне Гурни стояло два стола. Один, из вишневого дерева, накрывали только для гостей – Мадлен его в такие дни украшала свечами и цветами из сада. А второй, с круглой сосновой столешницей, они называли «обычный стол». За ним они завтракали, обедали и ужинали – когда вместе, когда поодиночке. Обычный стол меньше размером и был развернут к французским дверям на южной стороне. В ясную погоду за ним почти целый день – от рассвета до заката – было солнечно, поэтому они оба здесь любили сидеть и читать.
   Они как раз сидели за ним, каждый на своем стуле, когда Мадлен вдруг оторвалась от биографии Джона Адамса. Это был ее любимый президент – видимо, потому что он пытался лечить все болезни ума и тела долгими лесными прогулками. Она подняла взгляд на Гурни и нахмурилась.
   – К нам кто-то едет.
   Он приложил к уху ладонь, прислушиваясь, но звук раздался только секунд через десять.
   – Это Хардвик. Оказывается, у него есть запись со свадьбы, где убили дочь Перри. Он мне ее закинет – я обещал посмотреть, что там.
   Мадлен закрыла книжку и уставилась в пространство за стеклянными дверями.
   – Скажи, а ты не обратил внимания, что твоя потенциальная клиентка, как бы это сказать… не вполне в себе?
   – Я просто собираюсь взглянуть на запись. Ни о чем другом речи не идет. Хочешь, посмотрим вместе?..
   Краткое подобие улыбки, видимо, означало отказ. Помолчав, Мадлен сказала:
   – Вообще-то, если не стесняться в выражениях, я бы сказала, что она опасный маньяк с полудюжиной психиатрических диагнозов. Не знаю, что она тебе наплела, но уверена, что в ее словах не было и половины правды.
   Она говорила, неосознанно ковыряя кутикулу на большом пальце, – Гурни не первый раз замечал эту новую привычку, и она его беспокоила.
   В такие моменты, сколь бы мимолетны и незначительны они ни были, Гурни понимал, что ее устойчивость к испытаниям небесконечна, и чувствовал, что единственная почва уходит у него из-под ног. Он боялся этих моментов ее уязвимости, как ребенок боится, что погаснет ночник и он останется во мраке наедине с чудовищами. Удивительным образом этот крохотный неосознанный жест, который выработался у жены, поднимал в нем одновременно чувство тошноты и ощущение нехватки воздуха – как в детстве, когда его мать повадилась курить. Когда она набирала полный рот дыма, жадно всасывая отраву в легкие. Так, Гурни, все, успокойся. Ты не ребенок, в конце концов.
   – Но ты и без меня все понимаешь, да?
   Он на секунду замешкался, пытаясь поймать утерянную нить разговора.
   Она закатила глаза в преувеличенном отчаянии.
   – Ладно, я пойду к себе, шить. А потом мне надо в Онеонту, пройтись по магазинам. Если тебе что-нибудь нужно, впиши в список, он лежит на шкафчике.

   Хардвик примчался, поднимая пыль и рыча глушителем. Припарковав прожорливый винтажный «Понтиак» рядом с зеленым «Субару» Гурни, он вышел к дому, зашелся своим жутковатым кашлем и сплюнул мокроту в листья, кружившиеся в потоке воздуха от машины.
   – Ненавижу запах гнилых листьев. Воняет словно конь обгадился, – сказал он вместо приветствия.
   – Меткое сравнение, Джек, – ответил Гурни, пожимая ему руку. – Умеешь подобрать слова.
   Со стороны они выглядели как солонка и перечница из разных наборов. У Хардвика на голове топорщился неопрятный «ежик», лицо было мясистым и красным, с паутинкой сосудов на носу. Водянисто-голубые, как у маламута, глаза придавали ему вид человека неопределенного старческого возраста с вековым похмельем. Темные волосы Гурни, напротив, были аккуратно причесаны – Мадлен иногда отмечала, что даже слишком аккуратно. В свои сорок восемь он был все еще подтянут и поддерживал пресс в тонусе ежедневными приседаниями перед утренним душем. На вид ему было не больше сорока.
   Пока Гурни провожал Хардвика в дом, тот толкнул его в бок:
   – Чего, зацепила, да?
   – Ты о чем?
   – Да ладно, колись, на что запал? На страсть к торжеству справедливости? Или на возможность вывихнуть Родригесу яйца? А может, ее роскошная задница?..
   – Так сразу и не скажешь, Джек, – произнес Гурни, обнаружив, что приноровился произносить его имя с особым саркастическим нажимом, словно это не обращение, а мимолетный удар поддых. – Меня больше заинтересовало видео.
   – Да ты чего? А я думал, ты на своей пенсии тут со скуки подыхаешь. Что, правда совсем не тянет вернуться, так сказать, в мир живых?
   – Тянет посмотреть запись. Ты же принес диск?
   – Да ты в жизни не видел такой киношки про убийство, старичок! Мокруха в высоком разрешении! Съемка с места действия!
   Хардвик стоял посреди большой комнаты, служившей кухней, столовой и гостиной. С одной стороны была старомодная плита, а с другой, в десяти с лишним метрах, – камин с изящной кладкой. Хардвик окинул все это быстрым внимательным взором и произнес:
   – Да у вас тут норка с разворота журнала про жилища долбанутых экофанатов!
   – Проигрыватель в кабинете, – сказал Гурни, показывая дорогу.

   Запись начиналась с захватывающей аэросъемки: камера плавно скользила над яркой весенней зеленью, двигаясь вдоль дороги и ручья, тянувшихся серебристой и графитовой лентами вдоль особняков с ухоженными газонами и живописными пристройками.
   Камера замедлилась над самым крупным и красивым из особняков. Когда в кадре появился просторный изумрудный газон, окаймленный нарциссами, камера застыла и начала плавное движение вниз.
   – Ничего себе, – удивился Гурни. – Они наняли вертолет?
   – А чего, теперь все так делают, – ответил Хардвик. – Но это только начало. Дальше съемка пойдет с четырех статичных камер, расставленных так, что их обзор покрывает все владение целиком. Так что здесь полная хронология всего, что происходило снаружи – и картинка, и звук.
   Каменный дом цвета слоновой кости был окружен каменными же террасами, нисходящими к нарочито небрежно оформленным идиллическим зарослям цветов, которые словно целиком привезли из Англии.
   – Это вообще где? – спросил Гурни, усевшись на диван рядом с Хардвиком.
   Хардвик посмотрел на него в притворном ужасе.
   – Ты что, не узнаешь элитный поселок Тэмбери?
   – А что, должен?
   – Это же улей самых важных пчел! Ты как важный шмель должен это знать. Если ты хоть как-то котируешься в обществе, у тебя обязательно найдутся знакомые с домиком в Тэмбери.
   – Видимо, я рылом не вышел. Так где это?
   – Всего в часе езды отсюда, на полпути к Олбани. Я покажу на карте.
   – Да зачем… – начал было Гурни и вдруг удивленно осекся: – Подожди. Это, выходит, в округе…
   – Шеридана Клайна! – подхватил Хардвик. – Ну естественно. Шанс поработать со старыми друзьями и все такое. Окружной прокурор, как ты помнишь, очень нежно к тебе относится.
   – Неожиданно, – пробормотал Гурни.
   – Серьезно, он считает, что ты гений! Он, конечно, грязный политикан и присвоил твои лавры за дело Меллери, но в глубине души он понимает, что обязан тебе.
   Гурни покачал головой:
   – В глубине души у Клайна нет ничего, кроме черной дыры.
   – Дэйв, старичок, ну что ж ты так, совсем в людей не веришь, – рассмеялся Хардвик и, не дожидаясь ответа, принялся комментировать видеоряд на экране. – Это снуют официанты, – сказал он, когда в кадре стали мелькать безупречно причесанные юноши и девушки в черных брюках и накрахмаленных белых туниках. Они накрывали фуршетный стол с напитками и полдюжины стоек с горячим. – А вон хозяин, – продолжил Хардвик, указывая на мужчину в костюме цвета индиго с ярко-красным цветком на лацкане. Он сперва кому-то улыбался, стоя в арке входной двери, а затем направился в сторону газона. – И суженый, и ряженый, и жених, и муж, и вдовец. Все в одном флаконе, так что даже не знаю, как его лучше называть.
   – Скотт Эштон?
   – Собственной персоной.
   Эштон прошел в кадре, но когда он должен был исчезнуть из виду, включилась другая камера. Стало видно, как он торопливо идет к небольшой постройке, напоминающей гостевой домик, на границе газона и небольшой рощицы – метрах в тридцати от главного особняка.
   – Сколько там, говоришь, было камер?
   – Четыре статичные и одна на вертолете.
   – А кто делал монтаж?
   – Наши ребята из отдела.
   Гурни смотрел, как Эштон стучится в домик. Все было слышно, хотя звук был не таким четким, как видео. Дверь домика и, соответственно, спина Эштона были сняты примерно под углом в сорок пять градусов. Эштон продолжал стучать и звал:
   – Гектор!
   Потом раздался голос, в котором Гурни уловил испанский акцент, но слова были неразличимы. Он вопросительно взглянул на Хардвика.
   – Мы пробовали усилить звук в лаборатории. Он говорит: Está abierta. Открыто, мол. Совпадает с рассказом Эштона о том, как все было.
   На экране Эштон открыл дверь и, зайдя внутрь, закрыл ее за собой. Хардвик взял пульт и включил режим перемотки:
   – Он там проторчит пять или шесть минут. А потом откроет дверь, скажет: «Ну ладно, если передумаешь…» – и выйдет. Закроет дверь и уйдет.
   Когда Хардвик отпустил кнопку, Эштон действительно вышел из домика, и лицо его показалось Гурни более хмурым, чем когда он заходил внутрь.
   – Они всегда так разговаривали? – спросил Гурни. – Эштон с ним по-английски, а Флорес в ответ – по-испански?
   – Да я сам удивился. Эштон говорит, что это была какая-то новая причуда, которая длилась к этому моменту месяц или два. До этого они всегда говорили по-английски. Он сам считает, что это пассивно-агрессивный бунт против языка, которому Эштон его учил, то есть опосредованно – против самого Эштона. В общем, он задвинул на этот счет какую-то психологическую телегу.
   Эштон снова вышел из кадра, и запись продолжилась с другой камеры. Он направился к небольшому павильону с колоннами в греческом стиле – из тех конструкций, что ввели в моду викторианские ландшафтные архитекторы. Там четверо мужчин в костюмах листали на подставках ноты и двигали раскладные стулья. Эштон о чем-то с ними заговорил, но ничего расслышать было нельзя.
   – Струнный квартет вместо традиционного диджея? – удивился Гурни.
   – В Тэмбери свои традиции, – ответил Хардвик и принялся перематывать разговор Эштона с музыкантами, а затем живописные панорамы и суету официантов, которые раскладывали на скатертях тарелки и столовые приборы. Дальше мелькнули две стройные официантки, расставляющие бутылки и бокалы, потом крупные планы красных и белых петуний, свисающих из каменных ваз.
   – Это ровно четыре месяца назад? – спросил Гурни.
   Хардвик кивнул.
   – Второе воскресенье мая. Идеальный денек для свадьбы. Весна цветет и пахнет, легкий ветерок, птички вьют гнездышки, голуби воркуют, мурмурмур…
   Гурни почувствовал, как от этого безжалостного сарказма у него оголяются нервы.
   Когда Хардвик наконец закончил перематывать пленку и запись пошла с обычной скоростью, в кадре оказался увитый плющом навес, служивший входом на газон. По траве прогуливалось несколько гостей, а фоном звучало жизнерадостное барокко.
   По мере того как новоприбывшие парами проходили под навесом, Хардвик называл имена, водя пальцем по мятому списку.
   – Начальник полиции Тэмбери Берт Лунтц с супругой… Президент Дартвелльского колледжа с мужем… Литагент Эштона с мужем… Президент Общества британского наследия Тэмбери с женой… Конгрессвумен Лиз Лафтон с супругом… Филантроп Ангус Бойд со своим юным… э-э-э… как бы его назвать… сам он называет его ассистентом. А это редактор журнала «Международная клиническая психология» с женой… Вице-губернатор с женой… Декан медицинского…
   – Постой, – перебил его Гурни. – Они там все такие?
   – С громкими званиями, связями и неприличным долларовым амбре? О, да. Президенты компаний, крупные политики, главреды важных изданий… там даже один епископ.
   Поток привилегированных и успешных еще минут десять продолжал вливаться в сад Скотта Эштона. Никто не выглядел недовольным приглашением, однако и радостным видом никто не выделялся.
   – Все, почти все пришли, – сказал Хардвик. – Это уже родители невесты, всемирно известный нейрохирург Уитроу Перри и Вэл Перри – трофейная, так сказать, жена.
   Доктору на вид было чуть за шестьдесят. Надменно изогнутые пухлые губы, внимательный взгляд и двойной подбородок любителя хорошо поесть. Он двигался удивительно ловко, как тренер по фехтованию, к которому Гурни и Мадлен ходили первую пару лет совместной жизни, еще надеясь найти совместное увлечение.
   Вэл Перри на экране была похожа на актрису, выряженную для роли Клеопатры. Она излучала удовлетворенность, которой Гурни утром за ней не заметил.
   – А вот теперь, – оживился Хардвик, – жених и пока еще не безголовая невеста.
   – Господи, – пробормотал Гурни. Иногда бесчувственность Хардвика казалась ему не результатом защитного цинизма, а признаком настоящей психопатии. Впрочем, сейчас было неподходящее время, чтобы… чтобы что? Сообщить Хардвику, что он больной кретин? Гурни сделал глубокий вдох и продолжил смотреть видео. Доктор Скотт Эштон и Джиллиан Эштон с улыбкой надвигались на камеру. Аплодисменты, крики «браво!» и торжественное крещендо на фоне. Гурни потрясенно уставился на невесту.
   – Ты чего? – удивился Хардвик.
   – Я ее как-то по-другому себе представлял.
   – А как ты ее представлял?
   – Ну, после рассказов ее матери сложно было ожидать, что она выглядит как модель с обложки журнала для невест.
   Хардвик скептически сощурился на ослепительную красавицу в белоснежном шелковом платье до пят. В скромном вырезе поблескивало ожерелье из крохотных стразов, руки в белых перчатках сжимали букет нежнейших чайных розочек. Золотистые волосы были собраны в затейливую прическу, увенчанную сверкающей диадемой. Миндалевидные глаза были самую малость подведены, а помада на идеальной формы губах как бы невзначай сочеталась с букетом.
   Хардвик пожал плечами:
   – У них так принято.
   Гурни был всерьез озадачен подчеркнуто классическим образом Джиллиан.
   – Натурально, это у них в генах, – продолжил Хардвик.
   – Может быть, – неуверенно отозвался Гурни.
   Хардвик снова стал перематывать запись, пока невеста с женихом продвигались сквозь толпу, оркестранты выразительно музицировали, а официанты лавировали между гостями с шампанским и тарелками.
   – Так, давай-ка сразу к делу, – прокомментировал Хардвик, – к главному, так сказать, событию.
   – Ты про убийство?
   – Ну, там еще кое-что интересное было до и после.
   Через несколько секунд перемотки в кадре оказалась троица людей, беседующих поодаль. Отдельные слова были различимы, но основную часть разговора поглотил шум других голосов и Вивальди.
   Хардвик достал из кармана еще один сложенный лист, развернул его и протянул Гурни, который сразу по формату понял, что это транскрипт аудиозаписи.
   – Ты пока смотри видеоряд и внимательно слушай саундтрек, – сказал Хардвик. – Я скажу, с какого места надо подсматривать в транскрипт, потому что в записи может быть плохо слышно. Лицом к тебе – начальник полиции Лунтц с женой Кэрол, а спиной стоит Эштон.
   Лунтцы держали высокие коктейльные бокалы с ломтиками лайма. Начальник полиции свободной рукой также держал тарелку с канапе. Что пил Эштон – было не видно, а говорила в основном миссис Лунтц.
   – Да-да-да… прекрасный день… в прогнозе обещали, и я подумала… цветы… Именно ради этого времени года стоило поселиться в Катскиллах… Музыку подобрали идеально… ни одного комара! Они на высоте не живут, слава богу, а то я помню комаров в Лонг-Айленде… И клещей тоже нет, слава богу… заболела боррелиозом, это такой кошмар… ошиблись диагнозом… все время тошнило, жуткие боли, она была в отчаянии, думала руки на себя наложить…
   Гурни вопросительно поднял бровь, глядя на Хардвика, надеясь получить объяснение значимости этой сцены, но тут голос миссис Лунтц впервые заглушил голос начальника полиции.
   – Кэрол, в самом деле, нашла время поговорить о клещах! Сегодня же праздник! Правильно я говорю, доктор?
   Хардвик ткнул пальцем в верхнюю строчку транскрипта, который Гурни держал на коленях.
   Гурни посмотрел на него и понял, что напечатанный текст действительно помогает разобрать невнятные обрывки диалога из записи.
   СКОТТ ЭШТОН: …да, я очень счастлив, очень.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Я как раз говорила, что все сложилось идеально – ни насекомых, ни дождя, никаких проблем! И такое прекрасное общество, музыка что надо, столько красивых мужчин…
   ЛУНТЦ: Как поживает ваш мексиканский гений?
   СКОТТ ЭШТОН: Понятия не имею. Иногда он какой-то…
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: А то ходят странные слухи… даже не знаю, передавать ли вам, вообще-то я не люблю сплетничать…
   СКОТТ ЭШТОН: У Гектора сложный период, он сейчас сам не свой. Конечно, это заметно окружающим. Если вас беспокоит что-то конкретное, пожалуйста, расскажите.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Да я сама-то ничего не видела… так, люди поговаривают всякое. Вообще-то я слухи стараюсь игнорировать…
   СКОТТ ЭШТОН: О, простите, я отлучусь. Джиллиан зовет.
   Хардвик нажал на паузу.
   – Заметил? Вон там, в левой части кадра?
   На экране виднелась Джиллиан, которая действительно смотрела на Эштона, подняв руку с золотыми часиками на запястье и многозначительно указывая на них пальцем. Хардвик снял запись с паузы, и Эштон отправился сквозь толпу гостей к Джиллиан. Лунтцы между тем продолжили разговор, и на этот раз большую часть было слышно и без транскрипта.
   ЛУНТЦ: Ты что, хочешь ему про Кики Мюллер рассказать?
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: По-моему, он имеет право знать.
   ЛУНТЦ: Но ты же понятия не имеешь, откуда растут ноги у этой сплетни.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Я думаю, что это не просто сплетня.
   ЛУНТЦ: В том-то и дело, что ты ничего не знаешь, а только «думаешь».
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Если бы под твоей крышей жил какой-то тип, который пользуется твоей добротой, ест за твоим столом и тайком трахает соседскую жену, ты бы предпочел не знать?
   ЛУНТЦ: Я повторяю: ты ничего не знаешь наверняка.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: «Наверняка» – это как? С фотодоказательствами?
   ЛУНТЦ: Ну, например.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Берт, не морочь мне голову. Если бы ты услышал, что грязный мексикашка, которого ты пригрел, кувыркается в постели с женой Чарли Максона, ты бы что – пошел искать фотодоказательства?
   ЛУНТЦ: Кэрол, черт тебя дери…
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Не богохульствуй, Берт, я тебя сколько раз просила…
   ЛУНТЦ: Ладно, не богохульствую. Но и ты меня послушай. Ты сейчас всерьез говоришь о чем-то, что услышала неизвестно от кого, кто, в свою очередь, тоже услышал неизвестно от кого, и он, в свою очередь…
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Твой сарказм тоже неуместен.
   Оба замолчали. Спустя минуту-другую начальник полиции наконец исхитрился и отправил в рот канапе с тарелки, поддев его ножкой бокала. Его супруга скривилась, отвернулась и опустошила свой бокал, а затем принялась притопывать ногой под ритм музыки, доносившейся из мини-Парфенона. Лицо ее приобрело выражение жадной заинтересованности, словно она выискивала взглядом в толпе какую-нибудь знаменитость. Когда рядом оказался официант с подносом, она заменила пустой бокал на полный. Начальник полиции наблюдал за ней с недовольно поджатыми губами.
   ЛУНТЦ: Мне кажется, тебе стоит притормозить с этим делом.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: О чем это ты?
   ЛУНТЦ: Ты меня прекрасно поняла.
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Ну кто-то же должен рассказать людям правду.
   ЛУНТЦ: Какую правду?
   КЭРОЛ ЛУНТЦ: Про мерзкого мексикашку!
   ЛУНТЦ: Опять ты за свое! Это не правда, а обыкновенная сплетня, сальный слушок, пущенный одной из твоих безмозглых подружек, которые обожают всякий жареный бред!
   Лунтцы принялись спорить. Все это время Эштон и Джиллиан о чем-то разговаривали в левом углу кадра, но микрофон не улавливал их голосов. В конце беседы Джиллиан развернулась и пошла к дому на другом краю поляны, возле леса, а Эштон с недовольным лицом направился обратно к Лунтцам.
   Когда Кэрол заметила, что Эштон возвращается, она за пару глотков допила свою «маргариту». Ее муж что-то пробормотал на это сквозь зубы (Гурни глянул в транскрипт, но там не оказалось расшифровки).
   По мере того как Эштон приближался, Лунтцы сделали вежливые лица, а потом начальник полиции спросил:
   – Что там, Скотт? Все в порядке?
   – Надеюсь, – отозвался Эштон. – Просто Джиллиан… она… – он осекся и покачал головой.
   – Боже мой! – воскликнула Кэрол с плохо скрываемой надеждой. – Неужели что-то случилось?
   Эштон снова покачал головой.
   – Джиллиан хочет, чтобы Гектор присутствовал на свадебном тосте. Он чуть раньше сказал, что не хочет, ну и… Ну и все, – он улыбнулся, уставившись на траву под ногами.
   – А почему это он не хочет? – спросила Кэрол, наклонившись к Эштону.

   Хардвик нажал на паузу, заставив Кэрол застыть с заговорщическим выражением лица, и повернулся к Гурни с видом человека, готового поделиться откровением.
   – Эта сучка тащится, когда у кого-нибудь проблемы. Ей обязательно нужно сунуть нос во все детали, изображая ангельское сочувствие. Снаружи будет распускать сопли, дескать, очень за тебя переживает, а внутри будет мечтать, чтобы ты взял и сдох на месте, а она порыдала напоказ, и весь мир увидел, какая она на всю голову заботливая.
   Гурни был согласен с диагнозом, но манера подачи, присущая Хардвику, как обычно, заставила его поморщиться.
   – Что там дальше? – спросил он, нетерпеливо повернувшись к экрану.
   – Дальше еще интереснее, – сказал Хардвик и отпустил паузу. Кэрол и Эштон вновь ожили.

   – Честное слово, это совершенно неинтересно. Не хочу докучать вам глупостями, – сказал Эштон.
   – Но с этим человеком определенно что-то не в порядке, – настаивала Кэрол, надрывно растянув слово «определенно».
   Эштон устало пожал плечами, сдаваясь перед напором.
   – Гектор недолюбливает Джиллиан. А она во что бы то ни стало хочет разобраться почему. И уговорила меня пригласить его на праздник. Я пытался – целых два раза. Первый был неделю назад, второй – сегодня утром. Оба раза он отказался. И вот сейчас она сообщила, что хочет сама попробовать уломать его выйти из домика – вон там, видите? Лично я считаю, что это напрасная трата времени, но она не слушает.
   – Но какое ей вообще дело до этого… человека? – спросила Кэрол, красноречиво запнувшись там, где ей хотелось употребить пренебрежительный эпитет.
   – Это хороший вопрос, Кэрол, но у меня на него нет ответа.

   Запись продолжилась с другой камеры: теперь в кадре виднелись домик садовника, розовый сад и часть главного особняка. Ослепительная невеста стучалась в дверцу домика. Хардвик снова нажал на паузу, отчего изображение превратилось в пеструю мозаику.
   – Короче, – сказал он, – сейчас начнется. Главные четырнадцать минут. За это время Гектор Флорес грохнет Джиллиан, отхряпает ей башку мачете, выскочит в заднее окошко и свалит без следа. Отсчет начнется, когда невеста переступит порог домика.
   Запись продолжилась. Джиллиан открыла дверь, зашла внутрь и закрыла ее.
   – Все, – произнес Хардвик. – Больше живой мы ее не увидим.

   Домик садовника по-прежнему оставался в кадре. Гурни смотрел на окошко и пытался представить детали убийства, которое вот-вот случится за шторкой в цветочек.
   – Значит, он выйдет через заднее окно и исчезнет без следа. В буквальном смысле «без следа»?
   – Ну, как тебе сказать… – протянул Хардвик, наслаждаясь драматической паузой, – и да, и нет.
   Гурни вздохнул и стал молча ждать продолжения.
   – Вот в чем фишка, – продолжил Хардвик. – Исчезновение Флореса мне кое-что сильно напоминает… – он выдержал еще одну издевательскую паузу, довольно ухмыляясь. – Убийца оставил след, уходящий в лес.
   – И что дальше, Джек?
   – А то, что этот след внезапно обрывается в полутора сотнях метров от домика.
   – И?..
   – Тебе это ничего не напоминает?
   Гурни с сомнением уставился на него.
   – Ты про дело Меллери?
   – А что, ты знаешь много дел, где след терялся посреди леса без очевидных тому объяснений?
   – И что из этого следует?
   – Да ничего конкретного. Но я подумал, может, ты что-нибудь прошляпил, когда закрывал дело Меллери?
   – Что это я мог прошляпить?
   – Возможно, у убийцы был сообщник?
   – Сообщник?! Да ты в своем уме? Ты же помнишь все материалы дела – там даже отдаленно ничто не намекало на сообщника.
   – Смотри-ка, как ты разволновался.
   – Ты тратишь мое время на версии, порожденные твоим нездоровым чувством юмора.
   – А, ну то есть, по-твоему, все это так, ерунда, совпадение? – спросил Хардвик, мастерски намекая Гурни на аргумент, который теперь крутился у того в голове и заставлял сомневаться.
   – «Все это»?
   – Почерк.
   – Давай без шарад.
   Хардвик снова ухмыльнулся – то ли самодовольно, то ли, наоборот, раздраженно.
   – Смотри дальше, – сказал он. – Там немного осталось.
   Однако спустя несколько минут в кадре все еще не произошло ничего примечательного. К клумбам у домика подошла стайка гостей – одна из женщин, которую Хардвик ранее представил как жену вице-губернатора, возглавляла своего рода ботаническую экскурсию, оживленно что-то объясняя около разных цветов. Затем все постепенно вышли из кадра. Домик стоял, как прежде, без каких-либо намеков на события внутри. Шторка на окне ни разу не шевельнулась.
   И как только Гурни собирался уточнить у Джека, что ценного в этой записи, она продолжилась с камеры, перед которой стояли Эштон и Лунтцы, а домик остался на заднем плане.
   – …и, в общем, пора поднять бокалы, – произнес Эштон. Все повернулись к домику. Эштон взглянул на часы и жестом подозвал кого-то из официанток. Девушка поспешила к нему с учтивой улыбкой.
   – Слушаю, сэр.
   – Напомните моей жене, что уже четыре часа.
   – Она в том домике, да?
   – Да. Напомните ей, что сейчас время для тостов.
   Официантка отправилась к домику, а Эштон вновь повернулся к Лунтцам.
   – Джиллиан легко теряет счет времени, – объяснил он. – Особенно когда пытается убедить кого-нибудь сделать так, как ей хочется.
   Официантка пересекла поляну, подошла к домику и постучала в дверь. Подождав пару секунд, она постучала вновь, затем подергала за ручку. Затем она повернулась к Эштону и развела руками. Он жестом изобразил настойчивый стук. Она вздохнула, но постучала снова, на этот раз действительно погромче, потому что звук донесся до микрофона, хотя домик, по прикидкам Гурни, находился не менее чем в сорока метрах от камеры. Но ответа по-прежнему не было, и официантка, повернувшись к Эштону, опять развела руками и покачала головой.
   Эштон что-то пробормотал себе под нос и направился к домику сам. Он раздраженно постучал в дверь, затем дернул ее на себя, повозился с ручкой и стал кричать:
   – Джилли! Джилли, почему дверь заперта? Джиллиан!
   Он стоял, уставившись на дверь, и его поза выдавала смесь возмущения и растерянности. Затем он развернулся и пошел к заднему входу в особняк.
   Хардвик, сидевший на ручке кресла, пояснил:
   – Потопал за ключом. Он сказал нам, что запасной ключ всегда хранился в кладовой.
   Спустя несколько секунд Эштон снова появился в кадре, еще раз постучал, не дождался ответа и вставил ключ в замочную скважину. Дверь открылась внутрь. Камера стояла под таким углом, что интерьер домика было толком не разглядеть, но по спине Эштона было видно, как он резко застыл и напрягся. Поколебавшись секунду, он переступил порог. Еще пара секунд – и раздался ужасный, истошный крик, переходящий в рыдание и вой: слово «Помогите!» повторялось снова и снова, пока Скотт Эштон не вышел из домика, не потерял равновесие и не упал на клумбу, продолжая звать на помощь таким отчаянным, утробным воем, что человеческие слоги в нем были уже не различимы.

Глава 9
Ракурс с порога

   Эти двенадцать минут состояли преимущественно из криков, команд, вопросов, испуганных возгласов; люди подбегали к Эштону и заглядывали в домик, а затем пятились в ужасе; какая-то женщина споткнулась и упала; гости помогли Эштону подняться и повели его к особняку. Лунтц встал на входе в домик садовника и принялся что-то нервно говорить в свой мобильный. Гости растерянно метались по участку. В какой-то момент в кадре появились музыканты – один из скрипачей все еще держал свой инструмент, а у другого был только смычок. Наконец, к Лунтцу подбежали трое полицейских в форме. Чуть поодаль президент Общества британского наследия блевал на траву.
   Когда запись, мигнув, прервалась, Гурни медленно откинулся на спинку дивана и повернулся к Хардвику.
   – Ничего себе.
   – Какие соображения?
   – Нужно больше информации.
   – Например, какого рода?
   – Когда прибыли из следственного управления? Что обнаружили в домике?
   – Люди шерифа прискакали через три минуты после того, как Лунтц вырубил камеры. Стало быть, через пятнадцать минут после того, как Эштон обнаружил тело. Пока Лунтц созывал своих ребят, гости уже успели позвонить в 911 и новость быстро долетела до шерифа. Его полицаи примчались на место, заглянули в домик и тут же вызвали следственное управление. Звонок перевели на меня, и я там был ровно через двадцать пять минут. Так что можно сказать, что бардак развели очень оперативно.
   – А дальше?
   – А дальше оперативно приняли решение, что в таком дерьме лучше всех копается следственное управление. Стало быть, я. И мы в нем усердно копались, пока я не сообщил нашему дражайшему капитану, что подход, который мне пришлось применять по его настоянию, неэффективен.
   Гурни улыбнулся:
   – То есть ты послал его.
   – В мягких, насколько сумел, выражениях.
   – После чего он назначил главным следователем по делу Арло Блатта.
   – Да, и Блатт завяз наглухо. Четыре месяца не происходит ничего, круговорот бессмысленных телодвижений. Следствие не продвинулось ни на сантиметр. Можно понять прекрасную мамашу прекрасной невесты, которая ищет альтернативные способы решения задачи.
   Гурни также понимал, что задачу основательно отягощала необходимость делить территорию с экспертами по бессмысленным телодвижениям.
   Его внутренний голос настойчиво шептал, что нужно отказаться, пока не поздно.
   Но что-то другое куда настойчивее подсказывало, что имеет смысл хотя бы выяснить, что обнаружили в домике. Все-таки информация – это сила.
   – Значит, ты прибыл на место, и тебя проводили к домику, – подсказал Гурни, ожидая продолжения.
   Хардвик дернул уголком рта, вспоминая.
   – О да, проводили. Всю дорогу с таким гаденьким любопытством предвкушали, как я отреагирую. А я шел и думал: эти ребята явно ждут, что я охренею, значит, там основательное месиво, – он помолчал и опять дернул губами, обнажив на секунду зубы. – В общем, они не ошиблись. Я охренел.
   Судя по его лицу, Хардвику до сих пор было не по себе.
   – Тело было заметно сразу с порога? – уточнил Гурни.
   – «Заметно»? Да не то слово.

Глава 10
По-другому никак

   – У тебя пивка холодного не найдется? – спросил он.
   – Прямо сейчас – нет, – ответил Гурни.
   – Что значит «прямо сейчас – нет»? Типа, прямо сейчас нет, а через минуту-другую холодненький хайнекен, так и быть, материализуется передо мной?
   Гурни заметил, что возмущение полностью поглотило зыбкий намек на уязвимость, мелькнувший при воспоминании об увиденном четыре месяца назад.
   – Не отвлекайся, – произнес Гурни. – Тело было видно с порога – и?
   Хардвик подошел к окну кабинета, выходившему на луг, который в северных сумерках казался серым. Хардвик говорил, уставившись в сторону гребней, ведущих к карьеру песчаника.
   – Тело было усажено на стул возле квадратного столика, в паре метров от входа, – сказал он, поморщив нос, словно от резкой вони. – Нда. Короче, тело сидело за столом. А голова лежала на столе, в луже крови, лицом к телу. В той самой диадеме, которую ты видел на записи… – помолчав, словно вспоминая точный порядок событий, он продолжил: – Домик состоит из трех комнат: жилая, сразу при входе, а сзади еще кухонька и спальня, в которой есть также ванная и стенной шкаф. Полы деревянные, без ковров, стены тоже голые. Вокруг тела, понятно, была кровища, но еще несколько капель нашли в направлении спальни, а там – возле окна. Окно было нараспашку.
   – И он через него, значит, бежал.
   – Это вне сомнений. Под окном, с той стороны, был частичный след от ботинка… – тут Хардвик повернулся к Гурни и хитро повел бровями. – И вот дальше начинается самое интересное!
   – Джек, давай факты, без едких комментариев.
   – Лунтц позвонил шерифу, чтобы привезли поисковую собаку. И ее привезли минут через пять после того, как я приехал. Собака сразу взяла след, понюхав сапоги Флореса, и уверенно помчалась в лес, но в ста тридцати метрах от домика остановилась. Нюхала, нюхала, металась, потом залаяла – нашла орудие преступления. Мачете, отточенное аж до звона. Но после этого псина потеряла след. Коп, что был при ней, пытался поводить ее там кругами, но без толку. Собака чуяла след ровно от домика до мачете, и больше нигде.
   – А мачете просто лежало на земле? – уточнил Гурни.
   – Лезвие было присыпано листьями и землей, словно его пытались спрятать впопыхах.
   Гурни пару минут посидел, задумавшись.
   – И это точно орудие убийства, сомнений не возникло?
   Хардвик удивился вопросу.
   – Да вообще без вариантов! Оно было в крови жертвы. ДНК совпадает, все такое, заключение судмедэксперта подтвердило… – тут Хардвик монотонным голосом процитировал: – «Смерть наступила вследствие перерезания обеих сонных артерий, а также позвоночника между первым и вторым шейными позвонками при помощи острого и тяжелого лезвия и приложения значительной силы. Повреждения, причиненные тканям шеи и позвонкам, характерны для мачете, обнаруженного в лесу возле места преступления». Так что… – Хардвик переключился обратно на собственный тон и повторил: – Без вариантов. Анализ ДНК не умеет ошибаться.
   Гурни медленно кивнул, обдумывая услышанное.
   Хардвик продолжил, снова включив язвительность:
   – Однако остается открытым вопрос: почему же, ну почему след преступника оборвался именно там, в том самом месте, как бы напоминая нам о следе, оставленном на месте убийства Меллери, когда…
   – Джек, Джек, подожди. Между зримым следом ботинок в снегу и невидимым запахом есть большая разница.
   – Факт остается фактом: тот и другой необъяснимо обрывались ни с того ни с сего.
   – Нет, Джек! – рявкнул Гурни. – Факт в том, что след ботинок прерывался совершенно объяснимо. И для этого следа тоже найдется объяснение, только другое.
   – Дэйви, старичок, что меня всю дорогу восхищает в тебе – так это дар предвидения.
   – А я всю дорогу думал, что ты только прикидываешься идиотом. Но вот теперь засомневался.
   Хардвик довольно усмехнулся удавшейся попытке разозлить Гурни и заговорил невинным тоном:
   – Так что же тогда произошло? Как это запах Флореса вдруг взял и растворился?
   Гурни пожал плечами.
   – Он мог сменить обувь. Мог надеть на ноги пакеты.
   – За каким, интересно, хреном?
   – Например, чтобы сбить со следа собаку, как в итоге и вышло. Чтобы его не нашли там, где он спрятался.
   – Типа, в доме Кики Мюллер?
   – Это имя мелькало в записи. Это та, которая…
   – Которую Флорес, предположительно, ублажал. Соседка Эштона и по совместительству супруга Карла Мюллера, судового инженера-механика. После исчезновения Флореса ее никто не видел, и это, предположительно, не простое совпадение.
   Гурни снова откинулся на спинку дивана. Во всей этой истории его сильно смущал один момент.
   – Слушай, мне понятно, зачем Флоресу могло понадобиться скрыть след, ведущий к дому соседки, или куда он там на самом деле пошел, разве не логичнее было бы заняться этим сразу в домике? Зачем надо было бежать в лес и прятать мачете, а потом скрывать след, а не в обратном порядке?
   – Ну, например, чтобы побыстрее свалить из домика.
   – Например. Или он хотел, чтобы мы нашли мачете.
   – А зачем тогда пытаться его заныкать?
   – Так он его и не заныкал. Ты же сам сказал, что лезвие было только чуть присыпано грязью.
   Хардвик улыбнулся.
   – Вообще интересненькие вопросы. Однозначно есть куда копать.
   – И вот еще что, – продолжил Гурни. – Кто-нибудь знает, где находились супруги Мюллер на момент убийства?
   – Карл, как я упоминал, работает инженером-судомехаником на каком-то рыболовном корабле, так что он всю неделю болтался в море, в 50 километрах от Монтока. А вот Кики в тот день никто не видел, как, впрочем, и накануне.
   – Тебе это ни о чем не говорит?
   – Не-а. Закрытый поселок, каждый участок минимум полкилометра в квадрате, и люди не из тех, кто любит посудачить с соседями через забор. У них это, поди, еще и этикету какому-нибудь противоречит. Даже здрасьте без приглашения не скажут.
   – А кто-нибудь вообще видел ее после того, как супруг отчалил из Монтока?
   – Да вроде нет, но… – Хардвик развел руками, как бы напоминая Гурни, что в Тэмбери не видеть неделями соседей было скорее правилом, чем исключением.
   – А установлено ли местонахождение каждого из гостей в течение тех самых четырнадцати минут?
   – Да. Я на следующий день сел и лично прошелся по записи и зафиксировал, где был каждый в каждую отдельно взятую минуту, пока жертва находилась в домике. Наш доблестный капитан вынес мне весь мозг, что, де, я занимаюсь фигней, когда надо прочесывать лес в поисках Флореса. Впрочем, черт его знает, может, как раз на этот счет он не ошибался. Но я подумал, что если забить на запись, а потом бы выяснилось… Ну, короче, сам понимаешь, что я подумал, работая с таким кретином, – прошипел он. – Ты чего на меня так уставился?
   – Как?
   – Как на психа.
   – Ты и есть псих, – улыбнулся Гурни, параллельно вспоминая, что за десять месяцев работы над делом Меллери отношение Хардвика к капитану Роду Родригесу из презрительного стало исполненным яда.
   – Может, и так, – пробормотал Хардвик. – Не зря же все на этом сходятся, – он повернулся к окну и снова посмотрел на серый пейзаж. Стало еще темнее – теперь северная гряда на фоне неба казалась почти черной.
   Гурни посетила догадка, что Хардвик, вопреки обычному, хочет заговорить о чем-то личном. Его как будто что-то мучило. Но приоткрывшаяся было дверь в мир личных переживаний Хардвика тут же закрылась. Глаза его сверкнули знакомым сардоническим блеском.
   – Насчет пресловутых четырнадцати минут. А вдруг их было не совсем четырнадцать? Что на этот счет говорит твоя эпическая прозорливость? – он уселся на дальнюю от Гурни ручку дивана и продолжил, обращаясь к кофейному столику как к посреднику. – С моментом, когда начался отсчет, все понятно. Джиллиан зашла в домик и была еще жива. Девятнадцать минут спустя, когда Эштон открыл дверь ключом, она уже сидела на стуле отдельно от своей головы, которая лежала на столе, – он снова поморщил нос и уточнил: – Каждая из двух частей была в собственной, отдельной луже крови.
   – Почему девятнадцать, а не четырнадцать?
   – Через четырнадцать минут в дверь постучалась официантка, и ей никто не ответил. Логично предположить, что в этот момент жертва была уже мертва.
   – Есть другие версии?
   – Ну, например, она могла быть жива, но рядом Флорес махал мачете и требовал, чтобы она не смела пикнуть.
   Гурни попытался это представить.
   – Ты бы на что поставил? – спросил Хардвик.
   – В каком смысле?
   – Ну, на то, что он отхряпал ей башку до или после отметки в четырнадцать минут?
   «Отхряпал ей башку». Гурни вздохнул и подумал, что этот обмен – Хардвик ехидствует, собеседник морщится – повторяется, должно быть, всю его жизнь. Вероятно, все началось с обычного шутовства, которое обострилось до цинизма из-за работы в полиции, а со временем стало естественной реакцией на жизнь в целом – из-за возраста, трудностей на работе и идеологической несовместимости с шефом.
   – Так чего? – переспросил Хардвик. – На что ставишь?
   – Я почти уверен, что ее убили до первого стука в дверь. Скорее всего, задолго до. Возможно, даже в течение первых двух минут после того, как она зашла в домик.
   – Объясни.
   – Чем быстрее убийца покончил с делом, тем больше у него было времени избавиться от мачете, сделать то, что сбило собаку со следа, и сбежать до появления копов.
   Хардвик скептически прищурился, но это было его обычной гримасой, не всегда означавшей именно сомнение.
   – То есть ты думаешь, что он все спланировал заранее?
   – Я бы предположил, что да. А ты?
   – Да так и сяк что-то не сходится.
   – Например?
   Хардвик покачал головой.
   – Нет, сперва объясни, почему ты думаешь, что он все спланировал.
   – Ты обратил внимание на положение головы?
   – А что в нем особенного?
   – Ты сказал, что голова лежала лицом к телу, и диадема была на месте. Мне кажется, что это неслучайная расстановка, которая что-то значила лично для убийцы или являлась посланием кому-то из свидетелей. Такое не делают в горячке и на бегу.
   Хардвик скривился, будто от приступа изжоги.
   – Идея, что убийца все продумал заранее, меня смущает, потому что жертва сама к нему пошла. Откуда Флорес мог знать наверняка, что она придет?
   – Откуда ты знаешь, что они не договорились заранее?
   – Она же сказала Эштону, что идет уговаривать Флореса выйти к гостям.
   Гурни улыбнулся, дожидаясь, когда Хардвик сам сообразит.
   Хардвик смущенно прокашлялся.
   – Думаешь, она наврала и пошла в домик по другой причине? Что они с Флоресом о чем-то там добазарились заранее? Гости, свадебный тост – просто предлог?.. Но это же все домыслы. Их нечем подкрепить.
   – Если убийство было спланированным, то все примерно так и было.
   – А если не было спланированным?
   – Джек, как ты выражаешься, «без вариантов». Это не спонтанное преступление, а продуманное высказывание. Неясно, кому оно адресовано и как его расшифровать, но это определенно послание.
   Хардвик снова поморщился, но дальше спорить не стал.
   – Кстати о посланиях, мы нашли непонятное сообщение в мобильнике жертвы. Получено за час до гибели. «Я написал тебе про все причины». По данным оператора, отправлено с телефона Флореса, но в подписи почему-то значилось «Эдвард Валлори». Это имя тебе ни о чем не говорит?
   – Нет.
   В комнате между тем стало темно, и они едва различали друг друга, сидя на разных концах дивана. Гурни включил настольную лампу.
   Хардвик снова с силой потер лицо обеими ладонями.
   – Знаешь что… пока не забыл… есть одна мелочь, которую я там заметил и потом вспомнил за отчетом судмедэксперта. Может, пустяки, но… короче, кровь, что была на теле, на туловище, – она была вся на дальней стороне.
   – Как это – на дальней?
   – На противоположной от той, где Флорес махал мачете.
   – И что это значит?
   – Да черт его… Иногда увидишь что-нибудь на месте убийства, и оно въедается в память. Начинаешь прокручивать в голове – чем это объясняется, что там происходило…
   Гурни пожал плечами.
   – Это на автопилоте происходит. Работа такая.
   – Так вот я обратил внимание, что кровь из сонных артерий почему-то вся оказалась на дальней части тела, хотя туловище сидело прямо, как бы опираясь на ручки стула. Непонятно. С каждой стороны у нас по одной артерии, да? Вот как могло получиться, что вся кровь оказалась только с одной стороны?
   – У тебя есть версии?
   Хардвик на секунду брезгливо оскалился.
   – Я так представляю, что Флорес схватил ее одной рукой за волосы, а другой замахнулся мачете и отрубил ей голову, как и пишет судмедэксперт.
   – И что?
   – А потом он держал отрезанную голову как бы под углом, приложив ее к пульсирующей шее. То есть, использовал ее, чтобы защитить себя от крови. Чтобы, значит, не запачкаться.
   Гурни медленно кивнул.
   – Поведение классического социопата.
   Хардвик кивнул.
   – Не то чтобы у меня были какие-то иллюзии насчет его психики… но вот эта практичность… предусмотрительность такого масштаба, что не дала сбоя даже в такой ситуации… Мороз по коже. Это не просто хладнокровие, это жидкий азот в венах.
   Гурни тоже кивнул. Он отлично понимал, к чему клонит Хардвик. Несколько долгих секунд оба сидели молча, в задумчивости.
   – Меня тоже один пустяк беспокоит, – признался Гурни. – Ничего кровавого, просто непонятный момент.
   – Выкладывай.
   – Список приглашенных на свадьбу.
   – Тебя смущает, что там были сливки сливок из Нью-Йорка?
   – Скажи мне, ты помнишь хотя бы одного человека в возрасте младше тридцати пяти? Я на записи таких не заметил.
   Хардвик моргнул и нахмурился, словно копаясь в картотеке внутри головы.
   – Да нет, пожалуй, я тоже не заметил. Ну и что?
   – То есть двадцатилетних не было?
   – Если не считать официанток, то нет, никого. И?
   – Получается, что на свадьбе не было друзей невесты.

Глава 11
Доказательства на столе

   Что им двигало?
   Простейшим предположением было, что Хардвик хотел утереть нос начальнику, сдвинув дело с мертвой точки при помощи Гурни. Но разве это стоило такого риска? Возможно, полный ответ находился где-то в материалах дела. Гурни разложил их под люстрой на обеденном столе, где в темное время суток было лучшее освещение в доме.
   Он разложил пухлые папки с отчетами и прочие документы в несколько стопок в зависимости от их содержания, а в каждой из стопок рассортировал материалы в хронологическом порядке.
   Объем информации был устрашающий: акты и отчеты о происшествии, шестьдесят два резюме по свидетельским интервью, транскрипты размером от одной до четырнадцати страниц, расшифровки телефонных записей, фотографии с места преступления, распечатки стоп-кадров со свадебной видеозаписи, поминутное детальное описание по форме «Программы предотвращения насильственных преступлений» на тридцать шесть страниц, фоторобот Гектора Флореса, доклады судмедэкспертов, описи улик, комментарий лаборатории к анализу ДНК по образцу крови жертвы, отчет отряда К-9, список приглашенных на свадьбу с контактной информацией и кратким обозначением характера знакомства с жертвой и/или Скоттом Эштоном, зарисовки и аэрофотоснимки усадьбы Эштонов, зарисовки интерьера домика с точными размерами главной комнаты, биографические сводки и, наконец, диск, который Гурни смотрел вместе с Хардвиком.
   К моменту, когда он сумел все это рассортировать в хоть сколько-то удобном для работы виде, было уже почти семь вечера. Сначала он удивился, но потом вспомнил, не без некоторой горечи, что время всегда шло незаметно, если его ум работал на полную катушку, а это происходило всякий раз, как перед ним было дело, требующее разгадки. Мадлен однажды сказала, что вся его жизнь свелась к единственной одержимости: разгадывать причины чужих смертей.
   Он взял ближайшую папку. Это был набор отчетов с места преступления по результатам поиска улик. В верхнем отчете описывались окрестности садового домика, в следующем – зримая обстановка интерьера. Краткость второго описания поражала. В домике не было обычных мест и предметов, где криминалисты собирают улики. Никакой мебели, кроме стола, где лежала голова убитой, стула с ручками, где было усажено ее тело, и еще одного аналогичного стула напротив. Ни мягкой мебели, ни кровати, ни одеяла, ни ковров. Не менее странным было отсутствие одежды в шкафу, а также отсутствие одежды и обуви где-либо еще в домике, за одним специфичным исключением: под окном стояла пара резиновых калош, которые обычно надевают поверх обычных ботинок. Это было то самое окно, сквозь которое, по всей видимости, сбежал преступник, и, следовательно, это была та самая обувь, которую дали собаке, чтобы взять его след.
   Гурни повернулся в кресле к французским дверям и уставился на пастбище, перебирая в уме догадки. Особенности и сложности этого дела – как сказал бы Шерлок Холмс, его «уникальный портрет» – множились на глазах, создавая, словно электрический поток, магнитное поле, которое неумолимо притягивало его, распаляя желание распутывать клубок деталей, к которым нормальные люди испытывают естественное отвращение.
   Его размышления прервал скрип боковой двери. Гурни уже год как забывал капнуть на петли маслом.
   – Мадлен?
   – Привет, – она зашла на кухню с шестью тяжелыми пакетами из супермаркета, по три в каждой руке, и взвалила все на столешницу, после чего снова вышла.
   – Тебе помочь?
   Она не ответила. Боковая дверь снова скрипнула, а спустя минуту звук повторился, и Мадлен вернулась со второй порцией пакетов, которые также положила на столешницу. Тогда она наконец сняла свою смешную перуанскую шапку фиолетово-зелено-розовых оттенков с болтающимися «ушками», которая всегда придавала немного шутовской оттенок всему, что она говорила или делала.
   Гурни почувствовал, как у него дергается левое веко. Это был такой отчетливый тик, что он за последние месяцы несколько раз подходил к зеркалу, чтобы убедиться, что его не видно внешне. Он хотел спросить у жены, куда она ездила, помимо супермаркета, но опасался, что она уже рассказывала, а дать ей понять, что он не помнит, было бы стратегической ошибкой. Мадлен считала, что забывчивость, равно как плохой слух, – результат невнимательности. Возможно, она была права, потому что за двадцать пять лет работы в нью-йоркской полиции он ни разу не забыл прийти на допрос свидетеля, ни разу не пропустил судебное разбирательство, и из его ума ни разу не вылетело что-то важное о свидетелях – как они выглядели, что говорили. Он прекрасно помнил все, что имело хоть какое-то значение по работе. Было ли в его жизни хоть что-то, сравнимое по важности с работой? Если не столь же важное, то хотя бы сравнимое? Родители? Жены? Дети?..
   Когда умерла его мать, он почти ничего не почувствовал. Хуже того: он испытал холодное, эгоистичное облегчение. Для него это было избавлением от обузы, упрощением жизни. Когда от него ушла первая жена, это тоже было избавление – от препятствия, от бремени необходимости считаться с трудным человеком. Приятная свобода.
   Мадлен подошла к холодильнику и принялась доставать стеклянные контейнеры с остатками вчерашней и позавчерашней еды. Она выставила их в ряд на столешнице рядом с микроволновкой – их оказалось ровно пять. Она поочередно сняла с них крышки. Гурни наблюдал за ней с другой стороны кухонного островка с раковиной.
   – Ты уже ел? – спросила она.
   – Нет, тебя ждал, – соврал он.
   Она перевела взгляд на разложенные документы и подняла бровь.
   – Хардвик оставил, – пояснил Гурни как можно более будничным тоном. – Попросил глянуть…
   Мадлен посмотрела на него, и ему показалось, что она расшифровывает его мысли. Он поспешил продолжить:
   – Это материалы дела об убийстве Джиллиан Перри, – помолчав, он добавил: – Вообще-то я не знаю, чем мои соображения кому-то помогут, но… Я обещал почитать и как-нибудь на все это отреагировать.
   – И на нее тоже?
   – На кого?
   – На Вэл Перри. На нее ты тоже обещал как-нибудь отреагировать? – спросила она с ядовитым равнодушием, которое скорее подчеркивало, а не скрывало ее озабоченность.
   Гурни уставился в миску с фруктами на гранитном островке у раковины, уперевшись руками в холодную поверхность. Несколько фруктовых мушек, растревоженных его присутствием, поднялись со связки бананов, полетали неаккуратными зигзагами над миской, а потом вновь опустились на бананы, сливаясь с темными пятнами.
   Он старался говорить спокойно, но полностью избежать укоризненной интонации не удалось:
   – Мне кажется, тебя беспокоят твои домыслы, а не реальность.
   – Это мой домысел, что ты решил ввязаться в это приключение на полную катушку?
   – Мадлен, ну сколько раз повторять? Я никому ничего не обещал, и я не принимал никакого решения во что бы то ни было ввязываться. Я собираюсь изучить материалы дела и все.
   Мадлен бросила на него взгляд, значение которого он не смог толком понять – в нем было и понимание, и нежность, и грусть.
   Она принялась надевать крышки обратно на стеклянные контейнеры. Он молча наблюдал, пока она не начала убирать их обратно в холодильник.
   – Не будешь есть?
   – Прямо сейчас не хочется. Схожу в душ. Может, взбодрюсь, и тогда поужинаю. А если нет, значит, лягу пораньше, – проходя мимо стола, заваленного бумагами, она добавила: – Ты же это уберешь, чтобы завтра не бросалось в глаза гостям?
   Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты, а спустя полминуты он услышал, как закрывается дверь ванной.
   Гости? Завтра? Черт!
   А ведь Мадлен ему говорила, кто-то действительно собирался прийти на ужин. Только эта информация, как и все остальное неважное, попала прямиком в мусорную корзину его памяти.
   Что с тобой? Неужели в твоей голове не осталось места для обычной жизни? Для простой, человеческой жизни, какой живут обычные люди, о которой они беседуют при встрече? Хотя – было ли в тебе изначально для этого место? Может, ты всегда был таким? Может, жизнь здесь, в уединении, вдали от рабочей нервотрепки и удобных поводов не участвовать в быту тех, кого ты якобы любишь, – может, эта жизнь просто обнажила правду? Возможно, правда в том, что тебе на самом деле все безразличны?
   Он подошел к дальнему краю кухонного островка и включил кофеварку. Ему, как и Мадлен, расхотелось есть, но кофе был кстати. Впереди ждала долгая ночь.

Глава 12
Специфичные факты

   Гурни испытывал смешанные чувства к компьютерным фотороботам. Они создавались на основании свидетельских показаний и, как следствие, отражали как преимущества, так и недостатки пристрастного восприятия.
   Впрочем, в случае с Флоресом сходство почти наверняка было правдоподобным: портрет создавался со слов человека с наблюдательностью профессионального психиатра, который к тому же ежедневно общался с подозреваемым на протяжении почти трех лет. Такой фоторобот был не хуже качественной фотографии.
   На Гурни смотрел человек тридцати с чем-то лет, по-своему привлекательный, но без выдающихся черт. Структура лица самая обычная, без заметных акцентов. Кожа практически без морщин. Глаза черные, с невыразительным взглядом. Волосы тоже черные, довольно опрятные, с чуть небрежным пробором. Единственное, что бросалось в глаза на этом обыкновенном портрете – это отсутствие правой ушной мочки.
   К фотороботу прилагалось описание телосложения, которое, как предполагал Гурни, было также составлено преимущественно Эштоном, а потому на него можно было полагаться. Итак, Гектор Флорес был ростом около 175 см, весом около 70 кг, латиноамериканской внешности. Глаза темно-карие, волосы черные и прямые, кожа смуглая. Зубы неровные, с золотой коронкой слева в верхнем ряду. В разделе «Шрамы и другие примечательные особенности» было две записи: про отсутствующую мочку уха и про заметные шрамы на правом колене.
   Гурни еще раз взглянул на фоторобот, пытаясь различить в нем какой-нибудь намек на безумие, понять ход мыслей человека, который отрубил голову женщине, заслонился этой головой от крови и затем водрузил ее на стол лицом к туловищу. В глазах некоторых убийц, например у Чарли Мэнсона, было неприкрытое демоническое напряжение, однако на протяжении своей карьеры Гурни чаще всего имел дело с убийцами, чье безумие было куда менее явным. Вот и невзрачное, пресное лицо Флореса не сообщало о жестокости владельца и не предвещало чудовищного хладнокровия, с которым он совершил убийство.
   К описанию телосложения была прикреплена страница с заголовком «Дополнительное описание со слов доктора Скотта Эштона от 11 мая 2009 года». Документ был подписан самим Эштоном, а также Хардвиком, который его составил. Учитывая охваченный период времени и количество перечисленных событий, описание было довольно кратким.
   Впервые я встретил Гектора Флореса в конце апреля 2006 года, когда он пришел ко мне устраиваться поденщиком. Я поручил ему уход за садом: он косил траву, сгребал листья, рыхлил, удобрял почву и т. п. Поначалу он практически не говорил по-английски, но учился на глазах. Я был впечатлен его умом и энергичностью. В течение следующих недель оказалось, что он к тому же умелый плотник, и я стал давать ему задания по мелкому ремонту. К середине июля он работал у меня семь дней в неделю и также взял на себя уборку дома. Он был идеальным работником, проявлял здравомыслие и уместную инициативу. К концу августа он спросил разрешения в счет части зарплаты арендовать пустой садовый домик за особняком на те дни, когда он здесь работает. Поколебавшись, я все же согласился, и в скором времени он стал там жить примерно четыре дня в неделю. Он обзавелся в комиссионном небольшим столом и парой стульев, а позже купил недорогой компьютер. Он утверждал, что больше ему ничего не нужно. Ночевал он в спальном мешке, заявив, что так ему удобнее всего. В скором времени он принялся искать в Интернете, куда пойти учиться, но параллельно с этим росло его трудолюбие, он с жадностью брался за все новую работу и вскоре стал моим личным помощником. К концу года я доверял ему довольно крупные суммы денег, а он периодически совершал для меня покупки и весьма успешно выполнял другие поручения. Его английский к этому времени стал грамматически безупречным, хотя он по-прежнему говорил с заметным акцентом, но это было по-своему обаятельно. Он часто подходил к телефону, принимал сообщения и даже подмечал, с какой интонацией говорил тот или иной звонивший. Сейчас, по здравому размышлению, мне кажется, что с моей стороны было странным до такой степени доверять человеку, который совсем недавно нанялся разбрасывать навоз, однако сотрудничество меня действительно устраивало и на протяжении без малого двух лет не возникло ни единой проблемы. Ситуация изменилась осенью 2008 года, когда в моей жизни появилась Джиллиан Перри. Флорес вскоре после этого сделался угрюмым и раздражительным и всякий раз, как приезжала Джиллиан, находил отговорки, чтобы не присутствовать в доме. К началу 2009-го, когда мы объявили о помолвке, его поведение стало меня всерьез беспокоить. Однажды он исчез на несколько дней, а по возвращении заявил, что ему стали известны какие-то ужасные факты про Джиллиан и что если я на ней женюсь, то моя жизнь окажется под угрозой. Когда он понял, что я не намерен отказываться от своих планов без какой-либо конкретики об этих «ужасных вещах» и что я не расположен слушать обвинения, не подкрепленные доказательствами, мне показалось, что он смирился, хотя продолжал избегать встреч с Джиллиан. Сейчас мне очевидно, что следовало его уволить при первых же тревожных признаках. Но людям моей профессии присуща самоуверенность, и я был уверен, что докопаюсь до причин такого странного поведения и смогу решить проблему. Более того, мне казалось, что я провожу значимый просветительский эксперимент, и я отказывался видеть, что в действительности имею дело со слишком сложным и потенциально опасным человеком, которого не могу контролировать. Кроме того, с ним было невероятно удобно – он так сильно облегчал мне жизнь, что мне не хотелось с ним расставаться. Опять же сложно преувеличить то восхищение, которое у меня вызывали его ум, обучаемость и способность к самым разным задачам. Теперь, с учетом ситуации, все это звучит неправдоподобно. Последний раз я видел Гектора Флореса утром в день моей свадьбы. Джиллиан, которая прекрасно знала, что Гектор ее терпеть не может, была одержима идеей заставить его принять нашу женитьбу. Она уговорила меня еще раз попытаться убедить Гектора выйти к гостям. Так что тем утром я навестил его в домике. Он неподвижно сидел за столом. Я в очередной раз изложил предложение, он в очередной раз отказался. Одет он был во все черное: черная футболка, черные джинсы, черный ремень и черные ботинки. Наверное, это должно было меня насторожить, но увы. Больше я его не видел.
   К этой части транскрипта интервью было прикреплено рукописное примечание от Хардвика: «Данные показания от Скотта Эштона сопровождались нижеследующими вопросами и ответами».
   Д. Х.: Верно ли я понимаю, что вы ничего не знали о биографии этого человека?
   С. Э.: Верно.
   Д. Х.: Он вам практически ничего о себе не рассказывал?
   С. Э.: Ничего.
   Д. Х.: Однако он вызвал у вас достаточное доверие, чтобы позволить ему жить на вашей территории, беспрепятственно заходить в ваш дом и даже отвечать на ваши звонки?
   С. Э.: Я понимаю, что это прозвучит нелепо, но я принял его скрытность за разновидность честности. Я рассудил, что если ему и было что скрывать, то другой бы на его месте просто соврал о своем прошлом. А он не стал. Странным образом, но это вызывало во мне уважение. Так что да, я ему доверял, хотя не знал о нем почти ничего.
   Гурни перечитал транскрипт, потом еще раз. Ему показалось, что информация, о которой Эштон умолчал, должна быть не менее удивительной, чем та, которую он изложил. В тоне повествования не было ни капли ярости, ни капли того ужаса, с которым он выскочил из домика садовника, обезумев от потрясения и теряя сознание.
   Возможно, он пил успокоительные? У психиатра наверняка был доступ к транквилизаторам. Или все же дело в чем-то другом? По словам на бумаге такое невозможно понять. Любопытно было бы встретиться с этим человеком, заглянуть ему в глаза, послушать голос…
   Что ж, по крайней мере, интервью объясняло, почему в домике садовника было так пусто. Хотя объяснение было неполным – оставалось неясным, почему не нашли ни одежды, ни обуви, ни туалетных принадлежностей в ванной комнате. И куда делся упомянутый компьютер? А главное – если предположить, что Флорес решил все забрать с собой, то почему он оставил калоши?..
   Гурни оглядел разложенные перед ним документы. Он отчетливо помнил, что видел два заявления о происшествии вместо одного, и захотел взглянуть на второе. Оно аккуратно лежало под первым.
   Оно было составлено в полицейском участке Тэмбери после звонка, поступившего 17 мая 2009 года в 16:15 – ровно через неделю после убийства. Звонивший представился как доктор Скотт Эштон, проживающий по адресу Бэджер-Лейн, 42, Тэмбери, Нью-Йорк. Звонок принял сержант Кит Гарбелли, а копия была направлена в региональный отдел бюро криминальных расследований старшему следователю Д. Хардвику. Гурни понял, что держит в руках копию оригинального отчета.

   Заявитель сообщил, что сидел за столиком в южном патио особняка с видом на главный газон и пил чай, как всегда делал в хорошую погоду. Внезапно раздался одинокий выстрел, сразу после которого его чашка разбилась. Он тут же забежал в дом через дверь патио и позвонил в полицию Тэмбери. Когда я прибыл на место, по дороге вызвав подкрепление, звонивший выглядел крайне обеспокоенным. Я произвел допрос в гостиной особняка. Заявитель не мог точно вспомнить, откуда раздался выстрел, и сказал, что «издалека, примерно с той стороны», махнув рукой за окно в задней стене, в направлении лесистых холмов примерно в 300 метрах от особняка. Других подробностей заявитель предоставить не смог, однако предположил, что выстрел, цитирую, «может быть как-то связан с убийством моей жены». При этом на вопрос, как именно эти события могут быть связаны, ответить не сумел. По его предположению, Гектор Флорес мог желать также и его смерти, но ни мотива, ни логики объяснить не смог.

   К заявлению была приколота стандартная форма, в которой значилось, что заявление было переадресовано в бюро криминальных расследований ввиду того, что убийством занимались именно они. В форме фигурировали три лаконичные записи и одна пространная; все четыре были подписаны инициалами ДХ.

   Осмотр владений Эштона: лес, холмы – без результатов. Опрос соседей – без результатов.
   Реконструкция чашки показала, что выстрел прошел сверху вниз и слева направо, что позволяет предположить, что именно чашка, а не сам Эштон, была мишенью стрелявшего.
   Фрагменты пули, обнаруженные в патио, слишком малы для полноценной баллистической экспертизы. Предположительно пущена опытным стрелком из винтовки малого или среднего калибра с усиленным зарядом и сложным прицелом.
   Предположения насчет типа оружия и исходной мишени были переданы Скотту Эштону с целью уточнить наличие у него знакомых с подобным оружием и соответствующими навыками. Эштон в ответ растерялся. После настойчивого допроса назвал двух человек, владеющих похожим ружьем, а именно себя и отца Джиллиан, доктора Уитроу Перри. По его словам, Перри любил охоту и был блестящим стрелком. Про собственное ружье («Везерби» 257-го калибра) Эштон утверждает, что приобрел его по настоянию того же Перри. Когда я попросил показать ружье, Эштон обнаружил, что оно исчезло из деревянного футляра, где обыкновенно хранилось, запертое в шкафу кабинета. Он не смог вспомнить, когда точно видел ружье последний раз, но предположил, что два или три месяца тому назад. Я спросил, знал ли Флорес о существовании ружья. Эштон ответил, что Флорес вместе с ним ездил в Кингстон, где и было приобретено ружье, а также что именно Флорес смастерил дубовый футляр, где оно хранилось.

   Гурни перевернул форму в поисках отчета о допросе Уитроу Перри, которое логичным образом должно было последовать, поискал в стопке, но отчета не было. Возможно, это значило, что допроса также не было. Иногда важные стадии расследования пропускали при передаче дела от одного следователя другому – что в случае неряшливого Блатта было бы неудивительно.
   Настала пора второй чашки кофе.

Глава 13
Все страннее и страннее

   Возможно, дело было в свежей дозе кофеина или в том, что после нескольких часов, проведенных в кресле, хотелось какой-то смены деятельности. Возможно, причиной была неприятная перспектива провести ночь за чтением бумаг без явно обозначенных приоритетов, или же причиной могло быть беспокойство, вызванное отсутствием допроса и общей неопределенностью насчет местонахождения Уитроу Перри 17 мая. Возможно, все вместе это сыграло свою роль, а последней каплей оказалась внезапно осенившая его мысль. Гурни достал мобильный и позвонил Хардвику.
   На звонок ответили спустя пять гудков, когда Гурни уже продумывал сообщение для автоответчика.
   – Что?
   – Какой ты, однако, приветливый, Джек.
   – Если бы я знал, что это ты звонишь, я бы вообще не стал стараться. Что у тебя?
   – Нехилую кучу документов ты мне оставил.
   – Чего, возникли вопросы?
   – Ну, передо мной пятьсот страниц текста. Не хочешь подсказать, с чего начать?
   Хардвик, по своему обыкновению, грубо расхохотался, издавая звуки, больше напоминавшие охрипший пескоструйный аппарат, чем человеческий смех.
   – Гурни, едрить твою налево, где это слыхано, чтобы Холмс спрашивал у Ватсона, с чего начать расследование?
   – Сформулирую по-другому, – сказал Гурни, вспоминая, что вытянуть из Хардвика простейший ответ всегда было нетривиальной задачей. – Есть ли в этой куче дерьма документы, которые, по-твоему, мне окажутся особенно интересны?
   – Типа фоток голых баб?
   Такой пинг-понг мог продолжаться сколь угодно долго, так что Гурни решил изменить правилам игры и заговорить о чем-нибудь другом, чтобы застать Джека врасплох.
   – Джиллиан Перри обезглавили в 16:13, – заявил он. – Плюс-минус тридцать секунд.
   После краткой паузы в трубке раздалось:
   – Охренеть. Как ты это?..
   Гурни представил, как Хардвик судорожно вспоминает детали – что было вокруг домика, в лесу, на газоне, – пытаясь понять, что он пропустил. Выдержав достаточно времени, чтобы его удивление и раздражение достигли пика, Гурни прошептал:
   – Ответ – в чайной заварке!
   Затем он сбросил звонок.
   Хардвик перезвонил через десять минут – быстрее, чем Гурни ожидал. Поразительной правдой о Хардвике было то, что в недрах этого одиозного персонажа скрывался потрясающе острый ум. Гурни иногда задумывался, насколько далеко он мог бы пойти и насколько он был бы счастливее, если бы не его мерзкий характер. Впрочем, этот вопрос был применим к куче людей и помимо Хардвика, в том числе и к самому Гурни.
   Он принял звонок.
   – Чего, согласен со мной?
   – Не так чтоб наверняка.
   – Наверняка ничего не бывает. Но ты же понял мою логику?
   – Ну, – отозвался Хардвик.
   Как всегда, он не преминул подчеркнуть интонацией, что понять-то он понял, но не то чтобы впечатлен.
   – Когда Эштон позвонил в участок Тэмбери, было 16:15. Он сказал, что бросился в дом сразу после выстрела. Можно предположить, что пока он бежал от столика до ближайшего телефона в доме, выглядывая по пути в окна на предмет снайпера, и пока он набирал номер участка – а это не «911», где сразу берут трубку, и он ждал пару-тройку гудков, – должно было пройти порядка трех минут. Значит, выстрел реально прозвучал в 16:13. Это что касается выстрела. Чтобы связать его с точным временем убийства недельной давности, нужно сделать мощные допущения: во-первых, в чашку стрелял тот же человек, который убил невесту. Во-вторых, этот человек помнил точное время убийства. В-третьих, он хотел что-то сообщить, стреляя в чашку в ту же минуту того же часа того же дня недели. Я уловил твой ход мыслей?
   – Примерно.
   – Не сказать чтоб это маловероятный сценарий, – произнес Хардвик, и по его голосу было понятно, что он скептично ощерился в своей манере, – но какой нам с этого прок? Какая разница, так дело было или не так?
   – Пока не знаю. Но эти вещи рифмуются неспроста.
   – Типа отрубленная голова и разбитая чашка – обе посередине стола и с недельной разницей до минуты?
   – Да, – ответил Гурни, но тут же сам засомневался. Хардвик умел так пересказать содержание слов собеседника, что они превращались в бессмыслицу. – Но, возвращаясь к куче бумаг, которую ты на меня обрушил, может, все-таки подскажешь, что посмотреть в первую очередь?
   – Смотри что угодно, там все такое вкусное. В каждом документе есть хоть одна долбаная изюминка. Я вообще впервые вижу дело, напичканное изюмом до такой степени. И настолько долбанутых фигурантов тоже встречаю впервые. А от себя могу добавить, что я пятой точкой чую: то, как все это выглядит, стопудово не то, как все на самом деле.
   – Ладно, тогда последний вопрос, – сказал Гурни. – Почему никто не говорил с Уитроу Перри после случая с чашкой?
   После секундного замешательства Хардвик снова издал хохоток.
   – Ну ты проницательный, старик, уважуха. Сразу просек этот момент. Короче, официального допроса не было, потому что меня сняли с дела в тот же день, когда выяснилось, что у доброго доктора имеется ружье, способное попасть в чайную чашку с трехсот метров. Так что вали все на некомпетентность нового следака, я-то при чем?
   – Странно, что ты не проявил инициативу и не подсказал ему, где копать.
   – Да меня же ни на шаг не подпускают к следствию. Личное распоряжение дражайшего капитана.
   – А с дела тебя сняли, потому что…
   – Я уже объяснял. Нарушение субординации. Заявил старшему по званию, что у него ограниченный подход. Возможно, я также что-то там брякнул об ограниченных умственных способностях и ограниченной профпригодности.
   Секунд десять оба молчали в трубку.
   – Джек, ты его откровенно ненавидишь.
   – Ненавижу? Да ты чего. Разве я могу кого-то ненавидеть? Я люблю весь этот гребаный мир!

Глава 14
Расклад

   Гурни кое-как освободил между стопками место для ноутбука, зашел на карты Гугла и вбил в строку поиска адрес Эштона. Затем максимально приблизил снимок крыши садового домика и окружающих зарослей. При помощи линейки масштаба на карте и данных о направлении следа из материалов дела Гурни смог более-менее точно найти место в лесу, где обнаружили орудие убийства – примерно в тридцати метрах от Бэджер-Лейн. Значит, выбравшись из домика через окно, Флорес прошел или пробежал до этой точки, как попало спрятал окровавленное мачете, а затем… затем что? Телепортировался на дорогу, не оставив даже запаха, который мог бы уловить собачий нюх? Спустился по склону к дому Кики Мюллер? Или она его ждала на дороге, в машине, потому что они спланировали все заранее?
   А может, Флорес просто вернулся в домик той же дорогой, и поэтому запаха за пределами этого следа не оказалось? В принципе он мог скрыться в домике или где-то рядом. Но спрятаться так хорошо, чтобы толпа копов, следователей и экспертов его не обнаружила?.. Маловероятно.
   Гурни поднял взгляд от экрана и обнаружил, что за противоположным концом стола сидит Мадлен. Он подскочил от неожиданности.
   – Господи! Ты давно тут?
   Она пожала плечами и не ответила.
   – Который час? – спросил он и тут же понял, что вопрос звучит по-идиотски, учитывая, что часы были на верхней панели экрана, который находился перед ним, а не перед ней. И там значилось 22:55.
   – Чем ты занят? – поинтересовалась она, но это был скорее вызов, чем вопрос.
   Поколебавшись, он ответил:
   – Да вот, пытаюсь разобраться в этих… материалах.
   – Хм, – отозвалась Мадлен.
   Гурни попытался выдержать ее взгляд, но это оказалось тяжело. Тогда он спросил:
   – О чем ты думаешь?
   Она одновременно улыбнулась и поморщилась.
   – О том, что жизнь коротка, – произнесла она тоном человека, столкнувшегося с печальной правдой.
   – И что из этого следует?
   Молчание так затянулось, что Гурни уже решил, что ответа не будет. Но тут она произнесла:
   – Из этого следует, что наше время истекает.
   Она продолжила внимательно смотреть на него, чуть наклонив голову.
   Он хотел спросить, какое именно время истекает, надеясь превратить эту невнятную беседу в какой-то понятный диалог, но что-то в ее взгляде его остановило. Вместо этого он спросил:
   – Хочешь поговорить об этом?
   Она покачала головой.
   – Просто жизнь коротка, вот и все. Об этом важно помнить.

Глава 15
Черное и белое

   Время от времени она словно бы смотрела на жизнь сквозь тусклый объектив с узким обзором, наведенный на какой-то пустырь, и ей казалось, что этот пустырь и есть мир. Это помрачение всегда проходило – фокус ее восприятия расширялся обратно, и она вновь становилась веселой и прагматичной. Не было поводов опасаться, что на этот раз пойдет по-другому. Однако ее состояние все равно беспокоило Гурни, создавая тревожную пустоту в животе, и ему не терпелось избавиться от этого чувства. Он подошел к вешалке, накинул ветровку и вышел через боковую дверь в непроглядную ночь.
   Над контуром леса светилась кромка месяца, едва рассеивая неумолимую мглу. Как только Гурни сумел различить очертания тропинки в разросшихся сорняках, он спустился по склону к старой скамейке с видом на пруд. Усевшись там, он стал всматриваться и вслушиваться в темноту, и постепенно его глаза разглядели несколько еле различимых силуэтов – то ли деревьев, то ли чего-то другого. А затем он краем глаза уловил какое-то движение вдоль пруда. Когда он перевел туда взгляд, призрачные контуры, в которых он боковым зрением узнавал заросли ежевики, отдельные ветви деревьев, рогоз на краю пруда, слиплись в единую бесформенную черноту. Как только он снова отвел взгляд чуть в сторону от места, где ему померещилось движение, оно повторилось. Это было какое-то животное, размером с маленького оленя или крупную собаку. Он вновь перевел туда взгляд и опять ничего не увидел.
   Гурни знал, что чувствительность сетчатки устроена таким образом, что иногда можно увидеть тусклую звезду только краем глаза, не глядя на нее прямо. Животное – если он не ошибся, и это было животное – ничем ему не угрожало. Даже если это был медведь, то медведи в Катскиллах не представляли ни для кого опасности, тем более для человека, неподвижно сидящего от него в сотне метров. Но тем не менее на уровне инстинктов неопознанное движение в темноте вызывало ужас.
   Ночь выдалась тихая и безветренная, очень спокойная, но Гурни не ощущал этого спокойствия. Он понимал, что тревога – это свойство его ума, а не окружающей среды, и что по-настоящему его тревожило напряжение между ним и Мадлен, а вовсе не безымянные лесные тени.
   Напряжение между ним и Мадлен. Их брак был далеко не идеальным. Дважды они чуть не развелись. Пятнадцать лет назад их четырехлетний сын погиб, и Гурни до сих пор себя за это винил. Примерно тогда же он превратился в эмоционально холодного робота, с которым определенно несладко было жить. А всего десять месяцев назад его одержимая вовлеченность в расследование дела Меллери чуть не стоила ему не только жены, но и жизни.
   Впрочем, ему нравилось думать, что сложность в их с Мадлен отношениях была ему по силам или хотя бы что он четко понимал, в чем она заключается. Во-первых, они были радикально разными типами по шкале Майерса-Бриггса. Его основным способом познания был рациональный анализ, а Мадлен воспринимала мир чувственно. Его восхищали взаимосвязи явлений, ее – явления сами по себе. Ему придавало сил одиночество, а общение изматывало, тогда как для Мадлен верным было обратное. Для него созерцательность была всего лишь инструментом для более четкого анализа; для нее анализ был инструментом для более четкой созерцательности.
   В терминах классических психологических тестов у них было очень мало общего. Тем не менее порой они почти физически ощущали общность через совпадение суждений, совпадение чувства юмора, через те точки, где пересекались их представления о смешном, ценном, честном и бесчестном. Каждый считал другого уникальным человеком безусловной важности в своей жизни. Когда Гурни захватывали чувства, он именно эту общность считал основой любви.
   Вот так и вышло, что их брак был построен на противоречии – они были по-настоящему, последовательно, иногда безнадежно разнонаправленными людьми, которых тем не менее держали вместе отдельные моменты судьбоносных совпадений в том, как они чувствовали и понимали друг друга и мир в целом. Но с тех пор, как они переехали в Уолнат-Кроссинг, этих моментов становилось все меньше и меньше. Они уже бог весть сколько не обнимались так, словно в их руках – главное сокровище Вселенной.
   Гурни продолжал сидеть в темноте, захваченный размышлениями, и перестал осознавать происходящее вокруг. Его вернуло к реальности тявканье.
   Сложно было определить, откуда именно раздавались эти резкие, дикие звуки или сколько животных их издавало. Он предположил, что это стайка из трех-четырех койотов, которые бегают где-то вдоль кряжа, примерно в полутора километрах к востоку от пруда. Когда тявканье внезапно прекратилось, тишина показалась Гурни оглушительной. Он поежился и повыше застегнул молнию на ветровке.
   Вскоре его ум заполнил пустоту слуховой депривации новыми мыслями про отношения с Мадлен. К сожалению, логические умозаключения, как бы ему ни хотелось, не помогали решить главную насущную проблему. А этой проблемой был выбор, который ему предстояло сделать: заняться делом Перри вопреки настроению Мадлен или нет.
   Он довольно отчетливо представлял, что думает Мадлен на этот счет. Ее соображения были понятны не только из ее комментариев по этому поводу, но и ее нервного отношения к любой околополицейской деятельности, в которую он вовлекался за последние два года после увольнения. Дело Перри было для нее однозначным и безоговорочным злом, а отказ от дела был бы абсолютной победой. Если бы он взялся за расследование, для нее это бы означало, что его одержимость распутыванием убийств неизлечима, и это поставило бы их совместное будущее под вопрос. Но если бы он отказался от участия в этом деле, она сочла бы это готовностью превратиться из детектива-трудоголика в любителя гребли на каяке, наблюдения за птицами и ценителя прочих природных радостей. Послушай, обращался он к ней в своей голове, мир не черно-белый, и так не бывает, чтобы зло или добро было абсолютным. Такая логика приводит к принятию идиотских решений, поскольку исключает большую часть вариантов. Очевидно же, что в данном случае правильное решение находится где-то между условно «черным» и условно «белым».
   Развивая про себя эту мысль, он вдруг понял, как должен выглядеть идеальный компромисс. Ему нужно взяться за расследование, но заниматься им строго определенное время. Например, неделю. Максимум две. За этот период он как раз успеет изучить все материалы, выявить нестыковки и, может быть, пообщаться с кем-то из ключевых фигурантов. Узнать все, что получится, а там подытожить свои размышления, сформулировать рекомендации и…
   Койоты снова начали тявкать так же внезапно, как перестали, но теперь звук был ближе, на полпути от лесистого склона до сарая. Тявканье было отрывистым, возбужденным, звонким. Гурни не мог толком понять: действительно ли койоты приблизились или же просто вопили громче прежнего. Затем все стихло. Вернулась всепоглощающая тишина. Десять медленных секунд тишины. А потом, один за другим, койоты завыли. По спине и рукам Гурни побежали неприятные мурашки. И опять ему померещилось какое-то движение сбоку в темноте.
   В этот момент где-то отчетливо хлопнула дверца машины, и через луг по направлению к нему двинулись яркие фары, нервно водя лучами по щетинистой поросли. Машина ехала слишком быстро для такой бугристой поверхности, то и дело подпрыгивая, и наконец резко затормозила у раздвоенной колеи примерно в трех метрах от скамейки.
   Из опущенного окна с водительской стороны раздался голос Мадлен – непривычно громкий, даже испуганный.
   – Дэвид! – кричала она снова и снова, почти срываясь на визг, хотя он уже поднялся и направился к машине в свете фар. – Дэвид!
   Только когда он сел в машину и Мадлен подняла стекло, он понял, что жуткий вой прекратился. Она заблокировала двери и положила руки на руль. Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он мог отчетливо, как ему казалось, разглядеть – хотя, возможно, он отчасти это и домысливал, – напряженность мышц на ее руках и натянутую кожу на костяшках пальцев.
   – Ты что… не слышал, как они приближаются? – спросила она задыхающимся голосом.
   – Слышал. Думал, зайца гоняют.
   – Зайца, значит? – произнесла она хрипло и скептически усмехнулась.
   Он не мог рассмотреть такие подробности в темноте, но ему казалось, что лицо ее дрожит от еле сдерживаемых эмоций. В конце концов, она сделала глубокий вдох, судорожно выдохнула, отпустила руль и принялась разминать пальцы.
   – Зачем тебя сюда понесло?
   – Не знаю… Так… Подумать хотел, понять, как поступить…
   Она еще раз вздохнула, на этот раз чуть спокойнее, и затем повернула ключ зажигания, хотя двигатель был все еще включен. Механизм возмущенно заскрежетал, и Мадлен раздраженно чертыхнулась в ответ.
   Наконец, она развернулась перед сараем и повела машину обратно к дому, а доехав, припарковалась ближе обычного к входу.
   – И что ты понял? – спросила она, прежде чем выйти из машины.
   – Что-что? – он прекрасно расслышал ее вопрос, но хотел повременить с ответом.
   И она отлично это понимала, поэтому ждала молча, повернувшись к нему.
   – Я надеялся вычислить самый разумный подход к проблеме.
   – Ах, разумный, – произнесла она таким тоном, что слово напрочь лишилось своего веса.
   – Может, в доме поговорим? – предложил он, открывая дверь и надеясь сбежать от разговора хоть на минуту. Когда он передвинул ногу, чтобы выйти, под ней оказался какой-то продолговатый предмет. Он посмотрел на пол и в желтоватом свете из окон дома увидел деревянную ручку топора, который обычно лежал у ящика при боковом входе.
   – Это что? – удивился он.
   – Топор.
   – Да, но что он делает в машине?
   – Первое, что попалось мне под руку.
   – Слушай, но койоты вообще-то не слишком опасны…
   – Вот откуда ты это знаешь? – перебила она, глядя на него с возмущением. – Ну откуда ты можешь это знать? – повторила она, резко отстраняясь, как будто боялась, что он возьмет ее за руку. В неловкой спешке она выбралась из машины, хлопнула дверцей и убежала в дом.

Глава 16
Чувство осмысленности и порядка

   Гурни сидел за столом посередине солнечного пятна, глядя сквозь французские двери, как желто-зеленые листья аспарагуса болтаются на ветру. Когда он поднял к губам чашку горячего кофе, мир казался ему местом с четкими, понятными очертаниями, с решаемыми проблемами и возможностью аргументировать свою точку зрения. В этом мире его план взяться за дело Перри на две недели казался безупречным.
   То, что Мадлен часом раньше встретила эту новость не слишком довольным взглядом, было неудивительно. Он и не ждал, что она обрадуется, поскольку черно-белое видение мира по определению невосприимчиво к компромиссам. Во всяком случае, так он себя уговаривал. Как бы там ни было, его подход был реалистичным, и он был уверен, что со временем Мадлен с ним согласится.
   А сейчас он не собирался позволить ее сомнениям парализовать его.
   Когда Мадлен ушла собирать последний в этом сезоне урожай стручковой фасоли, он достал из центрального ящика под столешницей разлинованный блокнот с желтыми страницами, чтобы расписать приоритеты.
   Позвонить Вэл Перри, обсудить двухнедельное сотрудничество.
   Назначить почасовую ставку. Оговорить другие расходы. Все зафиксировать в электронной почте.
   Позвонить Хардвику.
   Допросить Эштона – попросить Вэл Перри быстро организовать встречу. Расспросить про его биографию, деловые связи, друзей, врагов. Также: биография, деловые связи, друзья, враги Джиллиан.
   Он вдруг понял, что оговорить с Вэл Перри условия сотрудничества важнее, чем продолжать список приоритетов, поэтому отложил ручку и взял мобильный. Звонок переключился на автоответчик. Он оставил свой номер и попросил связаться с ним насчет «продолжения разговора».
   Не прошло и двух минут, как она перезвонила. В ее голосе звучало почти детское возбуждение, а также некоторая фамильярность, которая иногда рождается в результате пережитого облегчения.
   – Дэйв! Как я рада слышать ваш голос, да еще именно сейчас! Я-то боялась, что после вчерашнего вы не захотите иметь со мной никаких дел. Вы уж простите. Надеюсь, я вас не отпугнула? Не отпугнула, нет?
   – Не волнуйтесь. Я звоню, чтобы оговорить формат потенциального сотрудничества.
   – Понятно, – ее радость чуть поугасла, уступая место настороженности. – Но я не знаю, чем могу вам помочь.
   – Я уверен, что можете.
   – Ваша уверенность воодушевляет, но дело в том, что… Подождите-ка секунду.
   Она, по-видимому, отвернулась от трубки и кому-то сказала:
   – Вы что, подождать не могли? Что? Черт! Ну ладно, дайте посмотрю, показывайте… И все? Ну отлично! Да, меня устраивает. Да! – затем она снова обратилась к Гурни: – Боже, вот так наймешь кого-нибудь заниматься твоими делами, а в результате целый день только и делаешь, что контролируешь процесс. Удивительно, как люди не понимают, что их наняли как раз потому, что ты не хочешь забивать себе голову? – она возмущенно вздохнула. – Извините, не буду больше отвлекаться. У меня просто ремонт на кухне, я заказала плитку ручной работы из Прованса, и теперь всю дорогу приходится решать какие-то проблемы между дизайнером и плиточником! Но вам это все неинтересно. Простите еще раз. О, стойте! Сейчас я закрою дверь. Надеюсь, такой намек они точно поймут. Вот, все. Итак, вы говорили, что хотите обсудить формат сотрудничества. Прошу, продолжайте.
   – Две недели, – произнес Гурни. – Я готов заниматься делом ровно две недели. За это время я сделаю все, что смогу, и в конце передам вам любые результаты работы.
   – Почему только две недели? – спросила она, не сумев скрыть недовольство в голосе, невзирая на заметные попытки освоить чуждую добродетель терпения.
   Действительно, почему? Пока она не озвучила этот простой вопрос, Гурни не приходило в голову, что может понадобиться аргументация. Правдой, разумеется, было то, что он хотел смягчить болезненную реакцию Мадлен на его участие в расследовании. К самому делу это никак не относилось.
   – Либо через две недели я обнаружу что-то значимое, либо окажется, что я не тот человек, который вам нужен.
   – Ясно.
   – Я буду писать ежедневные отчеты о проделанной работе и в конце неделе выставлю счет. Стоимость моих услуг – сто долларов за час без учета сопутствующих расходов.
   – Хорошо.
   – Любые крупные расходы я, разумеется, буду согласовывать с вами заранее: перелеты и прочее, что может…
   Она его перебила:
   – Так что вам нужно, чтобы начать? Аванс? Или мне надо что-нибудь подписать?
   – Я составлю контракт и отправлю вам по электронной почте. Его надо будет распечатать, подписать, отсканировать и отправить мне обратно. Учтите, что у меня нет лицензии полицейского следователя, так что официально вы нанимаете меня не как детектива, а как консультанта для анализа материалов и оценки текущего расследования. Аванс не понадобится. Я выставлю счет ровно через неделю.
   – Хорошо. Что-нибудь еще?
   – У меня есть вопрос. Он не касается наших договоренностей, просто кое-что не дает мне покоя с тех пор, как я посмотрел запись со свадьбы.
   – Что? – спросила она с беспокойством.
   – Почему среди гостей не было друзей Джиллиан?
   Она едко хихикнула.
   – Друзей Джиллиан не было на свадьбе, потому что у Джиллиан не было друзей.
   – Совсем никого?
   – Вчера я вам рассказала всю правду про мою дочь. Неужели вас еще удивляет, что у нее не было друзей? Давайте я кое-что скажу прямым текстом. Моя дочь, Джиллиан Перри, была психопаткой. Хрестоматийной психопаткой, – повторила она тоном учительницы английского, добивающейся правильного произношения от ученика. – Она не была способна на дружбу.
   Гурни поколебался, но все же продолжил:
   – Миссис Перри, и все же мне сложно…
   – Зовите меня Вэл.
   – Хорошо. Вэл, есть пара вещей, которые у меня не укладываются в голове. Например…
   Она его снова перебила:
   – Вам непонятно, какого черта я так рвусь расследовать убийство дочери, которую я терпеть не могла?
   – Примерно так, да.
   – У меня есть на это два ответа. Первый: я этого хочу, и все. Второй: это не ваше дело! – подумав, она добавила: – Есть и третий ответ. Когда Джилли была еще ребенком, я была ей плохой матерью. Отвратительной, чудовищной. Ну и теперь… черт. Да неважно. Давайте просто остановимся на том, что это не ваше дело.

Глава 17
В тени этой сучки


   Отродье Евы,
   гнилое сердце,
   течное тельце
   с душою шлюхи,
   шлюха в душе,
   пот на губе,
   поросячий визг,
   похабные стоны,
   похотливо разверстый рот,
   жадная пасть,
   пожирающий зев,
   мокрый язык,
   скользкий червяк,
   ноги как клещи,
   липкая кожа,
   зловонная жижа,
   насекомая слизь. И теперь
   все это —
   очищено смертью,
   исправлено смертью,
   влажные члены иссушены смертью,
   освящение истощением —
   до сухости пыли,
   безобидность мумии.
   Vaya con Dios!

   Он улыбнулся. Надо почаще вспоминать о ней, чтобы смерть ее оставалась жива.

Глава 18
Соседи Эштона

   В 10:30 Эштон перезвонил и сказал, что получил все три сообщения, а кроме того, ему звонила Вэл Перри, чтобы объяснить роль Гурни в расследовании.
   – Она передала, что вам нужно со мной поговорить.
   Голос Эштона был таким же, как на видеозаписи, но по телефону он звучал насыщеннее и теплее. Правда, теплота была дежурной, сродни той, что мы слышим в рекламе дорогого продукта. Идеальный голос для модного психиатра.
   – Все верно, сэр, – сказал Гурни. – Вам удобно будет встретиться сегодня?
   – Сегодня было бы идеально. Можно в академии к полудню или у меня дома в два. Как вам удобнее?
   Гурни выбрал второе. Он рассудил, что если немедленно отправиться в Тэмбери, то как раз успеет осмотреться, особенно вокруг владений Эштона. Может, даже удастся поговорить с парой соседей. Он подошел к столу, взял список свидетелей из материалов Хардвика и поставил карандашом точку у каждого имени, рядом с которым значился адрес на Бэджер-Лейн. Из той же стопки он взял папку с пометкой «Резюме допросов» и отправился с этими документами к машине.

   Сонная деревушка Тэмбери находилась на перекрестке двух старинных дорог, которые уступили роль транспортных артерий современным магистралям. Обычно такая ситуация располагает к экономическому упадку, однако Тэмбери удачно разместилась в живописной долине у северной окраины гор, и это спасло деревушку. Сочетание уединенности и красоты оказалось привлекательным для богатых пенсионеров и толстосумов помоложе, желающих иметь загородный дом.
   Впрочем, не все население состояло из молодых толстосумов и богатых пенсионеров. Например, Кальвин Харлен проживал в поросших сорняками развалинах бывшей молочной фермы на углу Хигглз-Роуд и Бэджер-Лейн. Когда бодрый голос GPS-навигатора привел Гурни в эту местность после полуторачасовой поездки из Уолнат-Кроссинг, было уже за полдень. Гурни припарковался у северной окраины Хигглз-Роуд и принялся рассматривать представшую перед ним разруху. Самой примечательной деталью была трехметровая компостная куча, из которой произрастали исполинские сорняки. Стоявший рядом сарай перекосился так, словно мечтал к этой куче прислониться. В зарослях у его дальней стены виднелся ряд ржавеющих машин и пустой желтый корпус от школьного автобуса.
   Гурни открыл папку с резюме допросов и достал нужное описание. Там значилось:

   Кальвин Харлен, 39 лет, разведен. Индивидуальный предприниматель, разнорабочий (мелкий ремонт, уход за газоном, расчистка снега, сезонная разделка оленьих туш, таксидермия). Оказывал различные услуги по хозяйству Скотту Эштону до появления Гектора Флореса, который вскоре перенял все его функции. Утверждает, что у него с Эштоном было некое «негласное соглашение», которое Эштон нарушил. Также утверждает (не подкрепляя слова доказательствами), что Флорес был нелегальным мигрантом и ВИЧ-положительным геем-наркоманом. Отзывался о нем не иначе как «вонючий латинос», об Эштоне как о «лживой мрази», о Джиллиан Перри как о «чванливой шлюшке», а о Кики Мюллер как о «мексиканской подстилке». Ничего не знает об убийстве, связанных с ним событиях и местонахождении подозреваемого. Утверждает, что вечером, когда произошло убийство, работал один в своем сарае.
   Доверия не вызывает. Психически неуравновешен. В течение 20 лет многократно привлекался к ответственности за домашнее насилие, долги, пьянство и неподобающее поведение, а также за домогательства, угрозы и хулиганство (перечень обвинений прилагается).

   Гурни закрыл папку и положил ее на пассажирское сиденье. По всей видимости, Кальвин Харлен всю жизнь стремился стать образцовым быдлом.
   Он вышел из машины, запер ее и направился по пустой дороге к грязевым разводам, служившим въездом на участок Харлена. В одном месте разводы расходились в двух условных направлениях, разделенных треугольником примятой травы: часть месива была размазана в сторону компостной кучи и сарая, а другая – в сторону двухэтажного фермерского дома, который последний раз красили так давно, что цвет этой краски было невозможно определить. Навес над крыльцом держался на четырех деревянных столбиках поновее, чем сам дом, но тоже старых. К одному из столбиков была приколочена фанерная табличка с рукописным объявлением о разделке туш, выполненным кроваво-красными буквами с неприятными подтеками.
   Из дома раздался истошный лай как минимум двух крупных собак. Гурни остановился в надежде, что их волнение заставит хозяина выйти из дома.
   Но вместо этого кто-то вышел из-за компостной кучи. Это был костлявый человек с обветренным лицом, бритый налысо и держащий в руке острый инструмент, напоминающий ледоруб.
   – Вы чего здесь забыли? – спросил он, хихикая, словно в вопросе содержалась остроумная шутка.
   – Я ничего не забыл, – отозвался Гурни.
   – Тогда, стало быть, заблудились?
   Было непонятно, что за игру затеял костлявый, но она ему определенно нравилась. Гурни решил сбить его с толку и сыграть по другим правилам.
   – Я вот знаю несколько владельцев собак, – сказал он. – Говорят, если собака правильная, на ней можно круто заработать. А если неправильная, то беда.
   – Заткнись, чтоб тебя разнесло!
   Гурни не сразу понял, что реплика обращена в сторону дома. Лай резко прекратился.
   Ситуация имела все шансы выйти из-под контроля. Гурни понимал, что пока еще можно развернуться и уйти без последствий, но его охватило нездоровое желание вступить в спарринг с нездоровым собеседником. Он осмотрел землю у себя под ногами и нашел небольшой овальный камешек размером с яйцо снегиря. Потерев его между ладоней, словно разогревая, он затем подбросил его в воздух, как монетку, и поймал правой рукой, после чего зажал в кулаке.
   – Вы чего это затеяли? – спросил костлявый, делая шаг в его направлении.
   – Тс-с-с, – тихо произнес Гурни. Он медленно, палец за пальцем, разжал кулак, внимательно изучил камешек, затем улыбнулся и выбросил его через левое плечо.
   – Че это за…
   – Прости, Кальвин, это невежливо с моей стороны, просто я привык таким образом принимать решения. Очень, знаешь, ресурсоемкий процесс.
   Глаза тощего расширились от удивления.
   – Откуда ты знаешь мое имя?
   – Да тебя же все знают, Кальвин. Или к тебе лучше обращаться Мистер Зло?
   – Че?!..
   – А, значит, все-таки Кальвин. Ну ладно. Так проще, да.
   – Ты ваще кто такой? Че те надо?
   – Мне надо понять, где найти Гектора Флореса.
   – Гек… Че?
   – Ну ищу я его, Кальвин. И обязательно найду. Думал, вдруг ты поможешь.
   – Да откуда ты ваще… кто ты ваще… ты че, коп какой-нить?
   Гурни промолчал, стараясь смотреть на собеседника невыразительным взглядом убийцы. Этот взгляд несколько осадил Харлена, чьи глаза стали еще шире.
   – Тебе нужен Флорес? Этот вонючий латинос?
   – Поможешь мне, Кальвин?
   – Не знаю. А как?
   – Да просто расскажи все, что знаешь про нашего общего друга, – последние три слова Гурни произнес с такой ядовитой иронией, что на долю секунды ему показалось, что переиграл. Но довольная улыбка Харлена опровергла его опасения. Было похоже, что на эту публику невозможно переиграть.
   – Ну че, я не против. Тока я не знаю, тебе че конкретно надо-то?
   – Для начала, ты не знаешь, откуда он вообще взялся?
   – А тут в деревне автобус останавливается с этими латиносами, ну они тут и ошиваются, – объяснил он таким тоном, словно «ошиваться» означало «прилюдно мастурбировать».
   – Хорошо, а до автобуса? Не знаешь, откуда он родом?
   – Ха, да с какой-нить мексиканской свалки, откуда они все берутся!
   – Значит, он тебе сам не рассказывал?
   Харлен покачал головой.
   – А что-нибудь другое рассказывал?
   – Типа чего?
   – Типа чего угодно. Ты вообще с ним лично разговаривал?
   – Один раз, по телефону. Вот с тех пор и знаю, что он врет как дышит. Дело в октябре было или, может, в ноябре. Звоню я, значит, доктору Эштону насчет расчистки снега, а к телефону подходит этот латинос и спрашивает, чего мне надо. Я и говорю: мне надо поговорить с доктором! А фиг ли я должен говорить с кем-то еще? Но он такой: нет, скажи все мне, а я передам. А я говорю: я, блин, не тебе звоню, так что иди и утрись, ублюдок! Кем он вообще себя возомнил? Эта мексиканская шваль валит сюда как зараза, разносит свиной грипп со СПИДом, сосет из государства денежки, тырит у честных людей рабочие места, налогов не платит, ваще обнаглели, тупые выродки. Если мне эта склизкая гадина еще раз попадется, я ему башку нахрен прострелю. Сперва яйца, а потом башку!
   Где-то в середине этой тирады одна из собак в доме вновь залаяла. Харлен повернулся, сплюнул и, помотав головой, заорал:
   – Да заткни ты глотку, слышь!
   Собака замолчала.
   – Значит, тогда ты окончательно убедился, что Флорес врет.
   – Че?..
   – Ты сказал, что, поговорив с Флоресом по телефону, ты понял, что он врет.
   – Ну.
   – Что значит «врет»?
   – Да когда этот ушлепок приехал, он же слова по-английски не спикал. А потом – оп! – и лопочет, как этот самый… не знаю кто, ну как какой-то всезнайка долбаный.
   – И какой ты из этого сделал вывод, Кальвин?
   – Такой вывод, что он врет как сивый мерин!
   – Ну, обоснуй.
   – Да ни один нормальный человек с такой скоростью не выучит английский!
   – Значит, ты думаешь, что он на самом деле не мексиканец.
   – Я думаю, что он брешет, потому что шифруется.
   – Это в каком же смысле?
   – Да че, неясно, что ли? Если он такой весь из себя умный, че он вообще подкатил к доктору на предмет граблями помахать? Точно тебе говорю, он все это продумал.
   – Очень любопытно, Кальвин. Мне нравится твоя проницательность.
   Харлен кивнул и снова сплюнул, на этот раз как бы в знак согласия с комплиментом.
   – Короче, вот еще что, – сказал он и заговорщически понизил голос: – Этот тварюка вечно прятал морду. Ходил в эдакой ковбойской шляпе, напялив ее на лоб, и всегда в темных очках. Спрашиваешь, как я это понимаю? А так, что он не хотел, чтоб его замечали. Вот и прятался вечно то в главном доме, то в этой конуре. Такой же, как эта сучка.
   – Какая именно сучка?
   – Ну, которую шлепнули, какая еще. Если мимо проезжала на тачке, всегда отворачивалась, будто я куча говна или дохлая кошка. Тупая сучара. Между ней и вонючим латиносом че-то было, я так думаю. Иначе че они оба людям в глаза смотреть боялись? А потом я подумал еще: ба, да он же небось просто не хочет, чтобы его узнали! Сечешь?
   К моменту, когда Гурни закончил допрос, поблагодарил Харлена и пообещал ему быть на связи, он уже не понимал, насколько ценна полученная информация. С одной стороны, если Эштон нанял Флореса делать работу, за которую раньше платил Харлену, то понятно, что последний раздосадован, и все остальное могло быть плодом больного воображения, разыгравшегося от удара по кошельку. С другой стороны, в его словах могло быть и здравое зерно. Возможно, Хардвик был прав, и в этой истории есть двойное дно, а известная фабула – лишь видимость.
   Гурни вернулся к машине и сделал три коротких записи в маленьком блокноте на пружинке.

   1. Флорес не тот, за кого себя выдавал? Не мексиканец?
   2. Флорес боялся, что Харлен его узнает, потому что были знакомы? Или просто боялся, что Харлен его опознает, если что? Но ведь Эштон знал, как он выглядит?
   3. Доказательства связи между Флоресом и Джиллиан? Были знакомы? Мотив для убийства из прошлого Ф. до появления в Тэмбери?

   Он со скепсисом перечитал эти заметки, сомневаясь, что они приведут к какому-нибудь полезному открытию. Все-таки Харлен был прежде всего злобным параноиком – вряд ли на его слова можно было полагаться.
   Часы на приборной панели показывали 13:00. Если пропустить обед, можно поговорить еще с кем-нибудь перед встречей с Эштоном.

   Владение Мюллеров находилось по соседству с крайним участком на возвышенной части Бэджер-Лейн, где размещался выпестованный светский рай доктора Эштона, бесконечно непохожий на помойку Харлена.
   Гурни остановил машину у почтового ящика с именем Карла Мюллера, которое также значилось в его списке свидетелей. Вдали от дороги возвышался просторный белоснежный особняк в колониальном стиле, с классическими черными панелями и ставнями. В отличие от других вылизанных построек поселка этот особняк был тронут легкой патиной запущенности – ставни кое-где потрескались, на неухоженном газоне валялись ветки, а подъезд к зданию был засыпан опавшими листьями. На мощеной дорожке у бокового входа лежал опрокинутый ветром садовый стул.
   Из-за панельной двери главного входа доносилась приглушенная музыка. Звонка нигде не было, но посередине выступал старинный бронзовый молоток, которым Гурни и воспользовался, прилагая значительную силу, чтобы его расслышали.
   Мужчина, открывший ему дверь, выглядел болезненным. Гурни прикинул, что ему может быть как сорок пять, так и шестьдесят, в зависимости от того, какой именно недуг мог отразиться на его внешности. Жидкие волосы сочетались по цвету с мешковатой серовато-бежевой кофтой.
   – Здравствуйте, – произнес мужчина голосом, не выражавшим ни любопытства, ни гостеприимства.
   Гурни несколько удивился такой реакции на незнакомца у порога.
   – Вы мистер Мюллер?
   Мужчина моргнул, словно прокручивал в голове повторную запись только что услышанного вопроса.
   – Я – Карл Мюллер, – произнес он монотонно.
   – Меня зовут Дэвид Гурни. Я занимаюсь поиском Гектора Флореса и хотел узнать, нет ли у вас пары минут поговорить об этом.
   Мужчина снова помолчал, словно ему понадобилось прокрутить в уме эту фразу дважды.
   – Прямо сейчас?
   – Если удобно, сэр. Был бы весьма признателен.
   Мюллер неспешно кивнул и отступил в сторону, совершая неопределенный вялый жест рукой. Гурни вошел в темную прихожую с неплохо сохранившимся интерьером девятнадцатого века – широкие половые доски, много оригинального декора из дерева с резьбой. Музыка, которую он услышал, приблизившись к особняку, теперь звучала более отчетливо. Гурни узнал в ней католический рождественский гимн и удивился, поскольку редко кто слушал такое вне соответствующего сезона. Звук шел откуда-то снизу, из подвала, и его сопровождало какое-то низкое, ритмичное жужжание. Слева оказалась двойная дверь, ведущая в торжественную столовую с огромным камином. Прямо перед Гурни широкая прихожая превращалась в холл, тянущийся до дальней стены, где виднелись стеклянные двери с видом на необъятный зеленый газон. Сбоку от холла была широкая лестница с витиеватой балюстрадой, ведущая на второй этаж. Справа находилась старомодная гостиная с пухлыми диванами, креслами и антикварными столиками в окружении морских пейзажей в рамах. У Гурни сложилось впечатление, что об интерьере особняка заботились тщательнее, чем об экстерьере. Мюллер стоял и бессодержательно улыбался, как бы ожидая, когда ему подскажут, что делать дальше.
   – У вас замечательный дом, – светски заметил Гурни. – Очень уютно. Вы не против, если мы присядем, чтобы побеседовать?
   Снова пауза.
   – Хорошо.
   Поскольку хозяин не сдвинулся с места, Гурни сам вопросительно протянул руку к гостиной.
   – Да-да, разумеется, – моргнул Мюллер, словно очнувшись. – Простите, как вы представились? – не дожидаясь ответа, он повел Гурни к паре кресел, расставленных напротив друг друга перед камином. – Итак, о чем речь?
   Голос Мюллера снова сделался туманным, словно у него было какое-то органическое расстройство, причиняющее ужасную рассеянность, однако это было бы маловероятным, учитывая непростую профессию судомеханика. Скорее, дело было в каком-то лекарстве – было уместно такое предположить, учитывая, что супруга Мюллера исчезла вместе с убийцей.
   Гурни обратил внимание, что мелодия гимна, а также сопутствующее жужжание в этом помещении казались громче, чем в прихожей. Возможно, причина была в разводке вентиляционных выходов. Он поймал себя на желании спросить об этом, но решил, что лучше сконцентрироваться на главной причине визита.
   – Вы следователь из полиции, – почему-то констатировал Мюллер.
   Гурни улыбнулся.
   – Я вас долго не задержу, сэр. У меня всего несколько вопросов.
   – Карл.
   – Что, простите?
   – Карл, – повторил он, уставившись на камин, словно зола от последней растопки будоражила его память. – Меня зовут Карл.
   – Хорошо, Карл. Мой первый вопрос: вы не помните, чтобы перед своим исчезновением миссис Мюллер разговаривала с Гектором Флоресом?
   – Кики, – произнес он, продолжая смотреть на золу.
   Гурни повторил вопрос, на этот раз употребив имя.
   – А было бы логично, да? Учитывая ситуацию… А какая была ситуация?
   Глаза Мюллера закрылись и открылись снова, и этот мучительно затянутый процесс сложно было назвать словом «моргнули».
   – Она ходила на терапию.
   – На терапию? К кому?
   Мюллер впервые взглянул на Гурни с тех пор, как тот зашел в гостиную, и теперь моргнул чуть быстрее.
   – К доктору Эштону.
   – Доктор принимает у себя дома? Тут, по соседству?
   – Да.
   – Часто она к нему ходила?
   – Шесть месяцев, год… или меньше? Или больше. Я не помню.
   – Когда была последняя сессия терапии?
   – Во вторник. Сессии всегда были по вторникам.
   Гурни удивился:
   – Вы говорите про тот вторник, когда она исчезла?
   – Верно, во вторник.
   – И вы, значит, предполагаете, что миссис Мюллер – то есть Кики – общалась с Флоресом, когда была у Эштона?
   Мюллер в ответ промолчал и снова перевел взгляд на серое нутро камина.
   – Она когда-нибудь о нем рассказывала?
   – О ком?
   – О Гекторе Флоресе.
   – Он был не из тех людей, о ком интересно поговорить.
   – Каким он был человеком?
   Мюллер невесело усмехнулся и покачал головой.
   – Но это же очевидно, разве нет? Очевидно! Вы же слышали его фамилию, – произнес Мюллер с внезапным и отчетливым пренебрежением.
   – У него испанская фамилия.
   – Да они все одинаковые. Это же совершенно очевидно. Нашей стране это как нож в спину.
   – От мексиканцев?
   – Мексиканцы – это только кончик ножа.
   – Значит, вы ждали того же от Гектора?
   – Вы были в тех странах?
   – В Латинской Америке?
   – В любых странах, где царит жара.
   – Боюсь что нет, Карл.
   – Дрянные земли, все до последней. Мексика, Никарагуа, Колумбия, Бразилия, Пуэрто-Рико… дрянь, все как одна, и выходцы оттуда дрянь.
   – И Гектор?
   – Дрянь!
   Мюллер уставился на присыпанную пеплом решетку камина с таким лицом, словно дрянь была именно там.
   Гурни около минуты молча ждал, чтобы страсть в собеседнике улеглась. Плечи Мюллера постепенно опустились, а хватка на ручках кресла ослабла. Он закрыл глаза.
   – Карл?
   – Да? – Глаза вновь открылись. Лицо его утратило всякое выражение.
   Гурни тихо спросил:
   – У вас были причины полагать, что между вашей женой и Флоресом происходит что-то неподобающее?
   Мюллер выглядел озадаченным.
   – Как, говорите, вас зовут?
   – Дэйв. Дэвид Гурни.
   – Дэвид! Какое забавное совпадение! Вы знали, что это мое второе имя?
   – Нет, Карл, не знал.
   – Я – Карл Дэвид Мюллер, – произнес он, глядя куда-то перед собой. – Карл Дэвид. Мама часто говорила: Карл Дэвид Мюллер, а ну ступай в свою комнату. Карл Дэвид Мюллер, ну-ка веди себя хорошо, а не то Санта-Клаус не принесет тебе подарок. Слушай меня хорошенько, Карл Дэвид…
   Он поднялся из кресла, выпрямил спину и повторял свое полное имя правдоподобным женским голосом и с таким напором, словно у этого голоса, произносящего его имя, была власть открыть дверь в другой мир. Затем он развернулся и вышел из комнаты.
   Гурни услышал, как открывается входная дверь.
   Мюллер стоял и держал ее нараспашку.
   – Спасибо, что навестили, – произнес Мюллер бесцветным тоном. – Вам пора. Я иногда забываю… вообще-то я не должен пускать людей в дом.
   – Благодарю вас, Карл. Спасибо за ваше время, – сказал Гурни. Странный эпизод психотической декомпенсации его озадачил и смутил, но он решил сделать, как Мюллер просит, и не создавать лишнего стресса, а дойти до машины и вызвать медиков.
   Но по дороге к машине Гурни подумал, что все же лучше убедиться, что с Мюллером все в порядке. Он вернулся к особняку в надежде убедить хозяина снова пустить его, но дверь оказалась приоткрыта. Гурни на всякий случай все равно постучал. Ответа не последовало. Он заглянул в дом и увидел еще одну приоткрытую дверь. Тогда он зашел в холл и позвал как можно более вежливым голосом:
   – Мистер Мюллер? Карл? Это Дэйв. Вы здесь, Карл?
   Тишина. Но теперь стало понятно, что жужжащий звук с отчетливыми металлическими нотками, а также рождественский гимн доносились как раз из-за этой двери, которая в прошлый раз была закрыта. Гурни подошел и слегка толкнул ее носком ботинка. Перед ним оказалась лестница, ведущая в подвал и залитая тусклым светом.
   Гурни осторожно пошел вниз. Пройдя несколько ступенек, он снова позвал:
   – Мистер Мюллер! Вы внизу?
   Детское сопрано запело гимн:

   Придите к Младенцу,
   Верные, с весельем!
   Придите скорее к Нему в Вифлеем!

   С лестницы можно было разглядеть только небольшую часть подвала. Гурни видел, что пол выложен обычной виниловой плиткой, а стены отделаны сосновыми панелями, совсем как миллионы других американских подвалов. Почему-то эта обыкновенность его приободрила. Но когда он спустился до конца и повернулся лицом к источнику света, его посетило совсем другое чувство.
   В дальнем углу стояла огромная наряженная елка с верхушкой, упирающейся в потолок трехметровой высоты. Помещение освещали сотни огоньков ее гирлянды. С ветвей свисали разноцветная мишура, сосульки из фольги и бесчисленные стеклянные игрушки всех традиционных форм – от простых шариков до выдувных ангелочков. Воздух в подвале был наполнен ароматом хвои.
   Возле елки у здоровенной платформы размером с два теннисных стола стоял Карл Мюллер. В руках у него был металлический ящичек с двумя рычагами, а на платформе по искусственному холмистому ландшафту с лесами и реками, вдоль крохотных деревушек и ферм мчался маленький поезд, со свистом проносясь сквозь тоннели в игрушечных горах и выписывая бесконечные восьмерки – снова, снова и снова.
   В глазах Мюллера, глубоко утопленных в обвисшую плоть лица, отражались разноцветные огоньки. Он напомнил Гурни ребенка с прогерией – странной болезнью, которая превращает детские черты в старческие.
   Гурни вернулся наверх. Он решил сходить к Эштону и расспросить его о состоянии Мюллера. Судя по елке и игрушечной железной дороге, это не было спонтанным срывом, требующим немедленного врачебного вмешательства, а происходило давно и систематически.
   Он аккуратно закрыл тяжелую входную дверь, не трогая замок. Когда он возвращался по мощеной тропинке к своему «универсалу», то увидел, что прямо за его внедорожником припарковался винтажный «Ленд Ровер», из которого выбиралась престарелая дама.
   Открыв заднюю дверь машины, она произнесла несколько отрывистых команд и наружу выскочил огромный эрдельтерьер.
   Женщина, как и ее собака, выглядела одновременно аристократичной и жилистой. В ней чувствовалась удивительная бодрость, контрастная болезненной вялости Мюллера. Она уверенной походкой направилась навстречу Гурни, в одной руке держа короткий поводок своего пса, а в другой – трость, которая выглядела скорее как аксессуар, чем приспособление для помощи при ходьбе. На половине пути она вдруг остановилась, уперевшись тростью в землю с одной стороны и подозвав к себе собаку с другой, тем самым преграждая Гурни дорогу.
   – Я – Мэриан Элиот, – объявила она тоном, которым обычно говорят: «Встать, суд идет!»
   Гурни видел это имя в списке соседей Эштона, которых опрашивали люди из бюро криминальных расследований.
   – Кто вы? – спросила она требовательно.
   – Моя фамилия Гурни. Почему вы интересуетесь?
   Она покрепче вцепилась в свою длинную, видавшую виды трость, словно в скипетр, и Гурни подумал, что при необходимости она могла послужить оружием. Эта женщина привыкла задавать вопросы, а не отвечать на них, и было бы ошибкой вызвать у нее презрение, поскольку тогда она бы ничего не рассказала.
   Она сощурилась.
   – Что вы здесь делаете?
   – Я бы поддался искушению и ответил, что это не ваше дело, но я вижу, что вами движет беспокойство за мистера Мюллера.
   Он не был уверен, что угадал с градусом надменности, пока она не перестала рассматривать его и не спросила:
   – С ним все в порядке?
   – Смотря что вы считаете порядком.
   В ее взгляде мелькнуло нечто, подсказавшее Гурни, что она прекрасно поняла смысл каламбура.
   – Он у себя в подвале, – пояснил Гурни.
   Она поморщилась и кивнула, о чем-то задумавшись.
   – С паровозиком? – уточнила она уже не таким надменным тоном.
   – Да. С ним это часто?
   Она внимательно посмотрела на набалдашник своей трости, словно там могла оказаться какая-нибудь полезная информация, и не проявила ни малейшего намерения ответить на вопрос Гурни. Он решил зайти с другой стороны.
   – Я участвую в расследовании по делу Перри. Ваше имя было в списке свидетелей – насколько понимаю, вас допрашивали в мае, после убийства.
   Мэриан презрительно хмыкнула.
   – Тоже мне допрос. Первый раз со мной разговаривал… сейчас, сейчас вспомню его имя… старший следователь Хардсон? Хардни? Хард-что-то-там. Грубоватый, но далеко не глупый. Удивительное сочетание – это было все равно что встретить разумного носорога. К сожалению, он куда-то пропал, и его заменили неким Пляттом или Клаттом. Этот был немного поучтивее, но сильно глупее. Мы поговорили совсем коротко, чему я была безумно рада. Когда я встречаю подобных персонажей, я, знаете, начинаю страшно сочувствовать всем их бывшим учителям, которым приходилось такое терпеть с сентября по июнь.
   Этот комментарий заставил Гурни вспомнить приписку возле имени Мэриан Элиот: «Профессор философии Принстонского университета. На пенсии».
   – Отчасти в этом причина моего визита, – сказал Гурни. – Меня попросили повторно опросить несколько человек, чтобы узнать побольше деталей, которые помогли бы понять, что именно произошло.
   Она удивленно вскинула брови.
   – Как это «что именно»? Разве есть разные версии?
   Гурни пожал плечами.
   – Без некоторых подробностей достоверной картины не складывается.
   – Я думала, что все известно, кроме местонахождения кровожадного мексиканца и жены Карла… – произнесла она. Казалось, что ее одновременно интригует и раздражает, что действительность может не соответствовать ее представлениям. Эрдельтерьер все это время сидел рядом и внимательно слушал, словно понимал, о чем речь.
   Гурни предложил:
   – Может быть, побеседуем где-нибудь в другом месте?

Глава 19
Трагедия Франкенштейна

   Она сменила свою трость на тяпку и встала у розовых кустов неподалеку от машины. Пока Гурни складывал мешки в тележку, Мэриан потребовала рассказать в точности, чем он занимается в рамках расследования, а также сообщить свое место в порядке подчиненности. Он объяснил, что работает консультантом, что его наняла мать жертвы и что он не имеет отношения к официальному расследованию. Мэриан на это скептически прищурила глаза и поджала губы.
   – Не понимаю, что это значит.
   Гурни решил рискнуть и ответить прямо.
   – Я вам объясню, если вы обещаете держать эту информацию при себе. Я занимаюсь этим делом без одобрения официального бюро. Если вас интересует мой опыт в отделе расследования убийств, можете позвонить разумному носорогу и расспросить его – его, кстати, зовут Джек Хардвик.
   – Ясно! Ну что ж, удачи вам не влипнуть с этим неофициальным расследованием. Можете подвезти тележку вот сюда?
   Гурни воспринял это как приятие ситуации и еще три раза возил мешки от «Ленд Ровера» к розовым кустам. После третьего раза она наконец предложила ему присесть рядом на кованой скамейке, покрытой белой эмалью, под разросшейся яблоней.
   Она села так, чтобы все время смотреть на него.
   – Ну, без чего у вас, говорите, картина не складывается?
   – Мы до этого еще дойдем. Сперва хочу попросить вас помочь мне кое-что понять, – сказал Гурни, старательно балансируя между самоуверенностью и вежливостью, ориентируясь на ее позу и другие невербальные реакции. – Для начала не могли бы вы описать доктора Эштона буквально парой фраз?
   – Даже пытаться не стану. Он не из тех людей, которых можно уложить в пару фраз.
   – Значит, он сложный человек?
   – Предельно!
   – Какую черту его характера вы бы назвали главной?
   – Невозможно выбрать.
   Гурни подумал, что проще всего спровоцировать Мэриан Элиот разговориться, если перестать настаивать.
   Он откинулся на спинку скамейки и принялся молча рассматривать ветви яблони, изогнутые из-за многолетней обрезки.
   Через минуту она действительно заговорила.
   – Я вам кое-что расскажу про Скотта, про один его поступок, а вы уж сами решайте, говорит ли это что-нибудь о его характере, – последнее слово она произнесла с некоторой брезгливостью, как бы подразумевая, что люди не измеряются такими примитивными понятиями. – Когда Скотт еще учился в колледже, он написал книгу, которая принесла ему известность в определенных ученых кругах. Она называлась «Ловушка эмпатии». Там излагалась теория, со всей соответствующей психологической и биологической аргументацией, что эмпатия – результат нарушенного восприятия границ и что когда людям кажется, будто они «чувствуют» друг друга, в действительности они находятся во власти заблуждения. Вывод следовал такой: мы заботимся друг о друге только потому, что в какой-то момент случается сбой и мы перестаем различать себя и другого человека. В доказательство этой теории Скотт провел простой эксперимент: несколько участников наблюдало, как человек чистит шкурку с яблока и в какой-то момент как бы случайно режет себе палец. Реакцию участников снимали на видеокамеру. Почти все инстинктивно поморщились, увидев, как он порезался. Из сотни участников всего двое никак не отреагировали, и, когда их прогнали через психологическое тестирование, они по всем показателям вышли психопатами. Идея Скотта заключалась в том, что когда мы автоматически вздрагиваем, увидев, как другой испытывает боль, это происходит по причине изъяна в нашем мозгу. И мозг психопата в сравнении с мозгом обычного человека – совершенен, поскольку психопат в любой ситуации удерживает границу между собой и окружающими, а также не путает собственные нужды с нуждами других людей и, следовательно, не испытывает потребности в благополучии кого бы то ни было внешнего.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →