Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В мире более 14 миллиардов электрических лампочек, а евреев – меньше 14 миллионов.

Еще   [X]

 0 

Замужем за облаком. Полное собрание рассказов (Кэрролл Джонатан)

«Хотелось бы надеяться, столь представительный сборник послужит массовому признанию этого изумительного писателя, давно заслужившего звездный статус» (San Francisco Book Review).

Впервые на русском языке – полное собрание рассказов и повестей современного классика Джонатана Кэрролла, которого признавали своим учителем Нил Гейман («Американские боги») и Одри Ниффенеггер («Жена путешественника во времени»). С детским изумлением художника-сюрреалиста он живописует ландшафты наших тайных снов, исследует сокровенные глубины человеческого сердца. Под пером Кэрролла обыденное превращается в чудесное, собаки обретают голос, а у людей вырастают крылья.

«Читатели, впервые открывающие для себя Джонатана Кэрролла, подобны кладоискателям, наткнувшимся на старинный сундук с золотом» (Edmonton Journal).

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «Замужем за облаком. Полное собрание рассказов» также читают:

Предпросмотр книги «Замужем за облаком. Полное собрание рассказов»

Замужем за облаком. Полное собрание рассказов

   «Хотелось бы надеяться, столь представительный сборник послужит массовому признанию этого изумительного писателя, давно заслужившего звездный статус» (San Francisco Book Review).
   Впервые на русском языке – полное собрание рассказов и повестей современного классика Джонатана Кэрролла, которого признавали своим учителем Нил Гейман («Американские боги») и Одри Ниффенеггер («Жена путешественника во времени»). С детским изумлением художника-сюрреалиста он живописует ландшафты наших тайных снов, исследует сокровенные глубины человеческого сердца. Под пером Кэрролла обыденное превращается в чудесное, собаки обретают голос, а у людей вырастают крылья.
   «Читатели, впервые открывающие для себя Джонатана Кэрролла, подобны кладоискателям, наткнувшимся на старинный сундук с золотом» (Edmonton Journal).


Джонатан Кэрролл Замужем за облаком

   Посвящается Беверли – с признательностью за все и вся
   Jonathan Carroll
   THE WOMAN WHO MARRIED A CLOUD
   Copyright © 2012 by Jonathan Carroll

   © В. Дорогокупля, перевод, примечания, 2015
   © М. Кононов, перевод, 2015
   © А. Гузман, примечания, 2015
   © Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
   Издательство АЗБУКА®
* * *
   Джонатан Кэрролл – уникум. Он рисует мир таким, каким видит. Он открывает окно, которого вы прежде не замечали, и приглашает вас взглянуть через него на мир. И мир этот предстает новым, свежим, очищенным от всякой фальши… Такова магия Джонатана Кэрролла.
Нил Гейман
   Я очень люблю книги Джонатана Кэрролла. Они поразительные и забавные, как маленькие щенки ротвейлера, – и они так же могут кусаться.
Одри Ниффенеггер
   Читать Джонатана Кэрролла – все равно что смотреть «Секретные материалы», если бы сценарий сериала писали Достоевский или Итало Кальвино.
Пэт Конрой
   Джонатан Кэрролл сотворил собственный мир, светящий маяком посреди унылых будней.
Джонатан Летем
   Если бы Франц Кафка был оптимистом, его звали бы Джонатан Кэрролл.
Rocky Mountain News
   Джонатан Кэрролл застолбил и уверенно разрабатывает территорию на пограничье между фэнтези и магическим реализмом, между волшебными сказками с их мстительным морализаторством и современным реалистично-бытовым романом.
Times Literary Supplement
   Стиль Кэрролла можно охарактеризовать как своего рода гибрид Германа Гессе и Д. М. Томаса, с поправкой на то, что явную мистику заменяет сердечный романтизм, а сексуальную откровенность, искусно балансирующую на грани порнографии, – теплая чувственность.
Booklist
   Джонатан Кэрролл с неизменным успехом умудряется сочетать безудержную романтическую фантазию с метафизичностью Ричарда Баха и солнечным сюрреализмом Рене Магритта.
Publishers Weekly
   Рассказы Джонатана Кэрролла отмечены таким богатством воображения и такой интеллектуальной смелостью, что вы просто не решаетесь проглотить всю книгу разом, от корки до корки, а смакуете ее неторопливо, порциями по две-три истории.
National Public Radio
   Хотелось бы надеяться, столь представительный сборник послужит массовому признанию этого изумительного писателя, давно заслужившего звездный статус.
San Francisco Book Review
   Читатели, впервые открывающие для себя Джонатана Кэрролла, подобны кладоискателям, наткнувшимся на старинный сундук с золотом, или первопроходцам, исследующим новый континент… В своем творчестве Кэрролл выступает скорее искателем истины, нежели ее выразителем; он не пытается придать смысл хаотичной суете нашей жизни, его цель – найти крупицы смысла в этом хаосе.
Edmonton Journal
   Иные из этих историй не лишены грустных и сентиментальных ноток, но в куда большей степени для них характерно настолько отчетливое и морально обоснованное ви́дение жизни, что во всей современной литературе едва ли найдется что-либо им подобное.
Locus
   Цель Кэрролла – не шокировать, но показать, что жизнь порой и вправду странная штука.
Booklist
   Внушительное собрание короткой прозы – от одного из редких представителей жанра, который можно условно назвать «американским магическим реализмом». Джонатан Кэрролл решительно ни на кого не похож…
Bookotron
   Джонатан Кэрролл – магический реалист, отважно исследующий наше коллективное бессознательное в поисках глубоких эмоциональных истин. Волшебство разлито по всей его вселенной – вселенной, в которую хочется возвращаться снова и снова.
The Nature
   Проживающий в Вене американец Джонатан Кэрролл (имя настоящее, не псевдоним, как у Доджсона) пишет книги не ради денег, по крайней мере легких путей к большим тиражам не ищет. Он прислушивается только к себе, не заботясь о критиках, которые в итоге помещают его в некоем пограничье между магическим реализмом и фэнтези. Кэрролл же на этой линии тоже стоять не собирается и в каждом своем тексте исхитряется сходить в обе стороны, при этом невзначай расталкивая локтями Стивена Кинга и прочих товарищей по сумеречной зоне.
Gazeta.ru
   Джонатан Кэрролл (не имеющий никаких родственных связей с классиком, который писал под псевдонимом Льюис Кэрролл) рассказывает «сказки для взрослых» – мудрые и увлекательные. Он пишет о том, из чего сделана эта нелепая реальность, где запрятан ее художник-творец и какой же он, наверное, забавный парень.
Новые Известия
   Сдержанный и четкий стиль автора, слегка сентиментальный, но не слащавый. Эстетика в духе Дэвида Линча, сюжетные ходы от Стивена Кинга…
Книжная витрина
   Есть писатели, которые берутся за перо, только продумав в подробностях сюжет, характеры персонажей и прочее. Но многие пишут первую фразу, не зная следующей, – и так до самого конца. Джонатан Кэрролл, по его собственному признанию, относится ко второму типу. Подкупает у Кэрролла и рассказ о том, как люди бывают счастливы. Истории благополучных, любящих пар в литературе редкость. Видно, все писатели поверили Льву Толстому, что «все счастливые семьи счастливы одинаково», и решили, что сочинять о них неинтересно. А напрасно, потому что читать об этом очень занимательно. Особенно если автор, как Кэрролл, красиво и тонко умеет рассказать о любви и счастье – романтично, но без пафоса, лирично, но без слащавости.
Time Out

Мистер Фиддлхед

   Мы познакомились много лет назад, когда нас угораздило войти в одну и ту же семью – через шесть месяцев после того, как я сказала «да» Эрику Роудсу, Ленна сказала то же его брату Майклу. Ей досталась лучшая часть этой добычи: Ленна и Майкл до сих пор в восторге друг от друга, в то время как мы с Эриком ссорились по любому поводу и без повода и в конце концов развелись.
   Но, к моему удивлению и облегчению, при разводе они оказали мне огромную помощь, хотя, конечно, и непросто было продираться сквозь тернии семейных и кровных связей.
   Ленна и Майкл живут на 100-й стрит в большой, тускло освещенной квартире с длинными коридорами. Но полумрак в комнатах компенсируется разбросанными повсюду детскими игрушками, сваленными в кучу цветными курточками, кофейными чашками с надписями «Самая лучшая в мире мама» и «Дартмут». Их дом наполнен любовью и вечной спешкой, детскими рисунками на холодильнике рядом с напоминанием купить «Ла Стампу». Майкл держит очень изысканный магазин авторучек, а Ленна вне штата работает на «Ньюсуик». Их квартира – как вся их жизнь: с высокими потолками, тщательно продуманная, переполненная интересными комбинациями и возможностями. Всегда приятно заглянуть туда и на какое-то время стать частью этого.
* * *
   В сорок лет я чувствовала себя неплохо. В конце концов, в банке у меня лежали кое-какие денежки, и было с кем поговорить о совместной поездке весной в Египет. Сорок лет – это, конечно, веха, но в данный момент она для меня не так уж много значила. Хотя я уже подумывала о себе как о даме младшего среднего возраста, но у меня было хорошее здоровье и хорошие – еще какие! – перспективы начать пятый десяток.
   – Ты подстриглась!
   – Тебе нравится?
   – Ты выглядишь очень по-французски.
   – Да, но тебе нравится?
   – Пожалуй, да. Нужно привыкнуть. Проходи.
   Мы сидели в гостиной и ели. Элбоу, их бультерьер, положил голову мне на колени и не спускал глаз со стола. Закончив обед, мы убрали тарелки, и Ленна протянула мне маленькую красную коробочку.
   – Надеюсь, тебе понравится. Я сама их сделала.
   В коробочке лежала пара самых прекрасных золотых сережек, какие я только видела.
   – Боже, Ленна! Какие изысканные! Ты сама их сделала? Я и не знала, что ты ювелир.
   Она, казалось, была смущена и обрадована.
   – Нравится? Хочешь верь, хочешь нет, это настоящее золото.
   – Верю. Это просто чудо! Ты сама их сделала, Ленна? Не могу прийти в себя. Это настоящее произведение искусства; с виду – прямо работа Климта. – Я осторожно вынула их из коробочки и надела.
   Ленна, как девочка, захлопала в ладоши.
   – О Джульет, они тебе и правда идут!
   Наша дружба действительно важна для нас и длится уже с давних пор, но это был поистине царский подарок – такое дарят супруге или кому-нибудь, кто спас тебе жизнь.
   Прежде чем я успела сказать это (или что-либо другое), свет погас, и два юных сына Ленны внесли подарочный торт на сорок свечей.
* * *
   Через несколько дней, когда я прогуливалась по Мэдисон-авеню, мое внимание привлекла одна вещь на витрине ювелирного магазина. Это были они – подаренные мне на день рождения серьги. В точности они. Разинув рот, я рассмотрела их повнимательнее и увидела ценник. Пять тысяч долларов! Я стояла так, наверное, несколько минут. Как ни крути, это было потрясение. Получается, Ленна соврала, что сама сделала их? И потратила пять тысяч на подарок ко дню рождения? Раньше за ней не водилось врать, и она была не так богата. Ладно, пусть она сделала копию из бронзы или чего-то еще и только сказала, что они золотые, чтобы сделать мне приятное. Но и это не в ее стиле. Что за чертовщина?
   Недоумение придало мне смелости зайти в магазин. Точнее, подойти к двери и нажать на кнопку звонка. Через какое-то время мне открыли. Появившаяся из-за шторы продавщица выглядела так, будто закончила Рэдклифф, защитив диссертацию по синим чулкам. Возможно, только таких и брали на работу в этом магазине.
   – Чем могу быть полезна?
   – Я хотела бы посмотреть серьги, что у вас на витрине.
   От одного взгляда на мои уши в ее отношении ко мне как будто поднялся занавес – то есть, когда я вошла, я была просто очередным нулем в клетчатой юбке, просящим о дозволении хоть немного подышать воздухом их заведения. Но то обстоятельство, что на моих мочках висели знакомые пять тысяч долларов, все полностью изменило: эта женщина будет моей рабыней – или подругой – на всю жизнь, мне стоило лишь сказать кем.
   – Да-да, конечно, «Дикси».
   – Конечно что?
   Она улыбнулась, словно услышала что-то очень смешное. До меня быстро дошло, что я, по ее мнению, наверняка прекрасно знаю, что такое «Дикси», раз ношу их.
   Продавщица взяла с витрины сережки и осторожно положила их передо мной на бархатную подставку. Они были так прекрасны, что в восхищении я на какое-то время забыла, что на мне точно такие же.
   – Я так удивилась, увидев у вас такие же. Мы получили их всего неделю назад.
   Быстро сориентировавшись, я сказала:
   – Мне купил их муж, и они мне так нравятся, что я подумала, не купить ли такие же сестре. Расскажите мне о мастере. Его зовут Дикси?
   – Я сама немного знаю, мадам. Лишь хозяин знает, кто такой Дикси и откуда они пришли… Но кто бы это ни был, он поистине гений. И «Булгари», и люди из группы «Мемфис» уже интересовались, кто это и как с ним связаться.
   – Откуда же вы знаете, что это мужчина? – Я положила серьги и прямо посмотрела на нее.
   – О, я не знаю. Просто работа выглядит так по-мужски, и я предположила… Может быть, вы правы: возможно, это действительно женщина. – Она взяла одну сережку и поднесла к свету. – Вы заметили, что они не столько отражают свет, сколько усиливают его? Золотистый свет. Вы можете любоваться им в любое время, когда захотите. Никогда не видела ничего подобного. Завидую вам.
* * *
   Они были настоящие. Я отправилась к ювелиру на 47-й стрит, чтобы оценить их, а потом в один из двух городских магазинов, где продавались «Дикси». Об авторе этих изделий никто ничего не знал, или просто они не хотели говорить. Торговцы держались почтительно и любезно, но на вопрос о происхождении украшений отвечали молчанием.
   – Этот джентльмен просил не разглашать о нем каких-либо сведений, мадам. Мы должны уважать его желание.
   – Но это мужчина?
   Профессиональная улыбка.
   – Да.
   – Могу я связаться с ним через вас?
   – Да, я уверен, это возможно. Могу быть полезным чем-нибудь еще, мадам?
   – Что он еще делал?
   – Насколько мне известно, только серьги, авторучки и вот этот брелок.
   Он уже показывал мне авторучку, в которой не было ничего особенного. Теперь он принес маленький брелок с женским профилем. Профилем Ленны Роудс.
* * *
   Я вошла в магазин, звякнул колокольчик. Майкл был занят с посетителем и только улыбнулся мне, давая понять, что подойдет, как только освободится. Он открыл «Чернила» почти сразу же по окончании колледжа, и с самого начала дела пошли успешно. Чернильные авторучки – капризные, не дающие спуску вещи, требующие полного внимания и терпения. Но они также полны блеска и обаяния старины: эта восхитительная медлительность, не предлагающая никакого иного вознаграждения, кроме вида блестящих чернил, влажно стекающих на сухую страницу. Посетители «Чернил» были богаты и не очень, но у всех в глазах горел огонек коллекционера и неутолимое желание наркомана. Пару раз в месяц я работала там, когда Майклу не хватало рабочих рук. Это научило меня восторгаться старыми детальками из бакелита и золота – страсть не хуже всякой прочей.
   – Привет, Джульет! Утром заходил Роджер Пейтон и купил тот желтый «Паркер» – «Дуофолд». Знаешь, на который он несколько месяцев любовался?
   – Наконец-то. Заплатил полную цену?
   Майкл усмехнулся и отвел взгляд.
   – Родж не может себе позволить полную цену. Я продал ему в рассрочку. А у тебя какое дело?
   – Ты когда-нибудь слыхал о ручке «Дикси»? Она слегка напоминает «Сантос» Картье.
   – «Дикси»? Нет. Похожа на «Сантос»? – По его лицу я поняла, что он говорит правду.
   Я достала брошюру, которую взяла в ювелирном магазине, и, открыв на странице с фотографией авторучки, протянула ему. Реакция Майкла была незамедлительной.
   – Вот ублюдок! Сколько мне еще терпеть этого типа?!
   – Ты его знаешь?
   Когда Майкл оторвал глаза от фотографии, на лице его боролись злоба и замешательство.
   – Знаю ли я его? Еще бы не знать. Он живет в моем доме, и я знаю его прекрасно! Значит, «Дикси»? Милое название. Милый человек… Погоди. Я кое-что покажу тебе, Джульет. Только оставайся здесь. Не двигайся! Вот дерьмо.
   В «Чернилах» за прилавком висит зеркало. Когда Майкл вышел в служебное помещение, я взглянула на свое отражение и сказала:
   – Ну вот ты и добилась своего.
   Он тут же вернулся.
   – Вот, полюбуйся. Хочешь увидеть что-то красивое? Посмотри вот на это.
   Он протянул мне синий бархатный футляр. Я открыла и увидела… авторучку «Дикси».
   – Но ты же сказал, что никогда не слышал о них.
   Его голос звучал обиженно и громко.
   – Эта авторучка – не «Дикси». Это «Синбад». Оригинальный цельнозолотой «Синбад», изготовленный компанией Бенджамина Суайра в Констанце, Германия, году в пятнадцатом. По слухам, ее автор – итальянский футурист Антонио Сант-Элиа, но это не подтверждено. Красивая, не правда ли?
   Ручка была действительно красивая, но Майкл был так рассержен, что я бы в любом случае не посмела сказать «нет» и потому с готовностью кивнула.
   Он забрал ручку обратно.
   – Я продаю авторучки двадцать лет, но за все время видел лишь две таких. Одна принадлежала Уолту Диснею, а другая мне. Сколько за такую даст коллекционер? Тысяч семь долларов. Но, как я уже сказал, ее просто нигде не найдешь.
   – А разве людям из «Дикси» ничего не будет за подделку?
   – Нет, так как я уверен, что они или купили права на этот дизайн, или между оригиналом и этой новой ручкой есть небольшие различия. Дай-ка мне снова взглянуть на брошюру.
   – Но у тебя же оригинал, Майкл. Он сохраняет свою ценность.
   – Да не в этом дело! Дело не в цене. Я все равно никогда его не продам… Ты знаешь классический «порше»-«лоханку»? Это один из самых необычных, великолепных автомобилей всех времен. Какой-то ушлый, циничный тип понял это и теперь делает фиберглассовые копии. Они очень хорошо изготовлены и напичканы всеми новейшими прибамбасами… Но это фальшивые машины, Джульет. Вдохни их запах – они пахнут сегодняшним днем, это машина с пластмассовыми штучками и разумно срезанными углами, которых тебе не видно. Собственно для машины это несущественно, но это важно для настоящей вещи. Чудо, что Порше спроектировал ее так хорошо и продуманно столько лет назад. Это – искусство. Но все оно – в оригинале, а не просто в облике убедительной копии. Гарантирую тебе, что у этой ручки «Дикси» внутри тоже пластмасса, а в золотом пере, наверное, лишь треть того золота, что есть в оригинале. Выглядит хорошо, но в этих срезанных углах теряется вся суть… Знаешь, рано или поздно ты сама докопаешься, так что, я думаю, лучше тебе узнать сейчас.
   – О чем ты говоришь?
   Майкл достал из-под прилавка телефон и сделал мне знак немного подождать. Он позвонил Ленне и в нескольких словах рассказал ей об изделиях «Дикси» и как я их обнаружила…
   Глядя на меня, Майкл спросил:
   – Ленна, он тебе говорил, что делает это?
   Не знаю, что она долго говорила ему в ответ, но его лицо оставалось бесстрастным, как сковородка.
   – Знаешь, я собираюсь привезти к нам Джульет. Хочу, чтобы она с ним познакомилась. Что? Потому что мы должны что-то с этим делать, Ленна! Может быть, у нее возникнет мысль, что именно. По-твоему, это нормально? Ах, да? Это интересно. Думаешь, и для меня это нормально?
   Он брызгал слюной на весь магазин.
* * *
   Когда Майкл открыл дверь, сразу за порогом стояла Ленна, скрестив руки на груди. Ее нежное лицо скривилось в вызывающей гримасе.
   – Все, что он тебе, наверное, рассказал, – неправда, Джульет.
   Я подняла руки:
   – Он ничего мне не рассказывал, Ленна. Я даже не собиралась сюда ехать. Я лишь показала ему фотографию ручки.
   Это было не совсем правдой. Я потому и показала Майклу фотографию ручки, что хотела разузнать побольше о «Дикси» и, возможно, о моих сережках за пять тысяч. Да, иногда я любопытна. Мой бывший муж говорил мне это даже слишком часто.
   Роудсы, и Майкл, и Ленна, были спокойными и рассудительными людьми. Кажется, я никогда не видела, чтобы они не соглашались в чем-то важном или повышали голос друг на друга.
   Но теперь Майкл прорычал:
   – Где он? Опять жрет?
   – Возможно. Ну и что? То, что он ест, тебе все равно не нравится.
   Он повернулся ко мне:
   – Наш гость – вегетарианец. Его любимая пища – сливовые косточки.
   – О, Майкл, это низко. Это в самом деле низко. – Она повернулась и вышла из комнаты.
   – Значит, он на кухне? Ладно. Пошли, Джульет. – Майкл взял меня за руку и потянул за собой к их гостю.
   Еще не добравшись до кухни, я услышала музыку. Пианино играло регтайм. Скотта Джоплина?
   За столом спиной к нам сидел какой-то человек. Его длинные рыжие волосы свешивались поверх воротника спортивного пиджака. Веснушчатая рука крутила ручку настройки радио.
   – Мистер Фиддлхед? Я бы хотел познакомить вас с Ленниной лучшей подругой Джульет Скотчдопоул.
   Человек начал оборачиваться, но еще прежде, чем он успел посмотреть на меня, я поняла, что пропала. Что за лицо! Возвышенно-худое, с высокими скулами и глубоко посаженными зелеными глазами, одновременно веселыми и задумчивыми. Эти сказочные глаза, морковного цвета волосы и веснушки повсюду. Как веснушки могут вдруг оказаться такими чертовски соблазнительными? Они были созданы для детей и тонкой рекламы. Мне хотелось потрогать каждую.
   – Привет, Джульет! Скотчдопоул, верно? Хорошая фамилия. Я бы сам не возражал иметь такую. Знаете, гораздо лучше, чем Фиддлхед. – У него был глубокий голос с очень сильным ирландским акцентом.
   Я протянула руку, и мы обменялись рукопожатием. Опустив глаза, я быстро и мягко провела большим пальцем по его кисти. Меня охватил жар, и закружилась голова, как будто тот, кого я давно хотела, впервые нежно положил руку мне между ног.
   Он улыбнулся, возможно почувствовав это. На столе рядом с радио стояла желтая тарелка с чем-то. Чтобы перестать обалдело разглядывать этого мужчину, я сосредоточилась на ней и поняла, что она полна сливовых косточек.
   – Любите их? Они восхитительны. – Он взял одну из блестящей оранжево-коричневой кучи и, засунув твердое как камень лакомство в рот, разжевал. Что-то громко хрустнуло, как сломанный зуб, но он с ангельской улыбкой продолжал жевать.
   Я взглянула на Майкла, который только покачал головой. В кухню вошла Ленна, она крепко обняла мистера Фиддлхеда и поцеловала. Тот только улыбнулся и продолжал есть… косточки.
   – Джульет, прежде всего ты должна знать, что я соврала насчет моего подарка. Это не я сделала те сережки, а мистер Фиддлхед. Но поскольку он и есть я, на самом деле я не соврала. – Она улыбнулась, словно не сомневаясь, что теперь-то я поняла, о чем она говорит.
   В поисках помощи я взглянула на Майкла, но он шарил в холодильнике. А прекрасный мистер Фиддлхед продолжал есть.
   – Как это понять, Ленна, «он и есть ты»?
   Майкл вытащил пакет молока и вместе с ним сливу, которую демонстративно предложил своей жене. Состроив ему рожу, она выхватила плод.
   Откусив сливу, Ленна сказала:
   – Помнишь, я рассказывала тебе, что была единственным ребенком в семье? Как и многие одинокие дети, я решила эту проблему как смогла – придумала воображаемого друга.
   Выпучив глаза, я уставилась на рыжеволосого мужчину. Он мне подмигнул.
   Ленна продолжала:
   – Я придумала мистера Фиддлхеда. Я много читала и мечтала, и из всего этого у меня постепенно сложилось представление о совершенном друге. Во-первых, его будут звать «мистер Фиддлхед», потому что это имя казалось мне самым забавным на свете, и, когда мне станет грустно, оно меня развеселит. Потом, он должен быть из Ирландии, потому что это родина всех гномов и фей. В общем, мне хотелось что-то вроде гнома в человеческий рост. У него должны быть рыжие волосы и, когда мне понадобится, магические способности, чтобы делать золотые браслеты и украшения для меня прямо из воздуха.
   – Вот, значит, откуда в магазинах ювелирные изделия «Дикси»?
   Майкл кивнул:
   – Он сказал, что ему наскучило просто слоняться, и я предложил ему сделать что-нибудь полезное. И довольно долго все шло прекрасно, пока это были просто серьги и брелок. – Он хлопнул стаканом по стойке. – Но до сегодняшнего дня я ничего не знал про авторучку. Что это ты придумал, Фиддлхед?
   – Я просто захотел попробовать и это. Мне понравилась одна, которую ты мне показывал, и я решил воспользоваться ею как образцом. Почему бы и нет? Совершенство не превзойдешь. Единственное, что я сделал, – это добавил в нее там и сям золота.
   Я подняла руку, как ученица на уроке:
   – Но кто такой Дикси?
   Ленна с улыбкой ответила:
   – Это я. Это было тайное имя, которое я придумала себе в детстве. Единственный, кто еще знал его, – это мой тайный друг. – Она большим пальцем указала на мистера Фиддлхеда.
   – Прекрасно! Значит, теперь каждый болван в Нью-Йорке, кто может себе позволить часы «Пьяджет» или портфель «Эрме», будет покупать авторучки «Дикси» – жалкий закос под «Синбада». Меня тошнит от этого. – Майкл уставился на рыжего ирландца и с воинственным видом ждал ответа.
   В ответ мистер Фиддлхед рассмеялся, как дятел Вуди.
   Отчего прыснули и мы с Ленной.
   Отчего ее муж вихрем вылетел из кухни.
   – Это правда?
   Оба кивнули.
   – У меня в детстве тоже был воображаемый друг! Бимбергунер. Но я никогда не видела его живьем.
   – Возможно, вы вообразили его недостаточно живым. Может быть, вы просто состряпали его, когда вам было грустно или хотелось поговорить с кем-нибудь. А Ленна – чем больше она нуждалась во мне, тем живее я становился. Я был очень ей нужен. И однажды остался насовсем.
   Я посмотрела на подругу:
   – Ты хочешь сказать, что он с тобой с детства? Жил у тебя?
   Она рассмеялась:
   – Нет. Когда я выросла, я уже не так нуждалась в нем. Я стала счастливее и завела больше друзей. Моя жизнь стала полнее. И он появлялся реже. – Она протянула руку и коснулась его плеча.
   Мистер Фиддлхед улыбнулся, но улыбка его была грустной, полной воспоминаний.
   – Я могу дать ей огромные горшки золота и творить великие фокусы. Я даже практиковал чревовещание, я немножко умею это. Но вы удивитесь, как мало женщин любят чревовещателей… А теперь прошу прощения, я, пожалуй, пойду в другую комнату и посмотрю с мальчишками телевизор. Скоро начнутся «Три придурка». Ленна, помнишь, как мы их любили? Мы смотрели одну и ту же серию, наверное, раз десять. Ту, где они открывают парикмахерский салон в Мексике.
   – Помню. Тебе нравился Мо, а я любила Курчавого.
   Они просияли от общих воспоминаний.
   – Но погоди, если он… то, что ты говоришь, как же он вернулся теперь?
   – Ты не знала этого, но недавно мы с Майклом пережили очень плохие времена. Он даже съехал на две недели, и мы оба думали, что нашему браку конец. Однажды ночью я легла спать, плача, как дура, и мне чертовски хотелось, чтобы рядом оказался мистер Фиддлхед и утешил меня. И вдруг он оказался рядом – стоял в дверях ванной и улыбался мне. – Она снова коснулась его плеча. А он накрыл ее руку своей.
   – Боже, Ленна, и что же ты сделала?
   – Заорала! Я не узнала его.
   – Что ты хочешь сказать?
   – Я хочу сказать, что он вырос! Мистер Фиддлхед, которого я придумала в детстве, был моим ровесником. Наверное, он рос вместе со мной. В этом есть смысл.
   – Я присяду. Мне нужно сесть, потому что это самый странный день в моей жизни.
   Фиддлхед вскочил и пододвинул мне свой стул. Я села, а он ушел смотреть с детьми телевизор. Я проводила его взглядом, а потом машинально взяла стакан Майкла и допила его молоко.
   – Все, что ты рассказала, – правда?
   Ленна подняла правую руку:
   – Клянусь нашей дружбой.
   – Этот прекрасный мужчина там – твоя давняя мечта?
   Она вскинула голову:
   – О-о-о, тебе он кажется прекрасным? В самом деле? Сказать по правде, мне его внешность кажется забавной. Я люблю его, как друга, но… – Она с виноватым видом посмотрела на дверь. – Мне никогда не хотелось выйти с ним куда-то или еще что-нибудь.
* * *
   Но мне хотелось, и мы встречались. После первых нескольких свиданий, пожелай он этого, я бы отправилась с ним в Южный Бронкс охотиться на крыс. Как и следовало ожидать, я совершенно втюрилась в него. Форма мужской шеи может круто изменить вашу жизнь. От того, как он роется в карманах в поисках мелочи, могут холодеть руки и замирать сердце. Прикосновение к вашему локтю, расстегнутая пуговица на манжете – все это демоны, которых мужчина выпускает, даже не сознавая этого. И они незамедлительно овладевают нами. Этот мужчина мог добиться чего угодно. Я хотела оказаться достойной его присутствия в моей жизни и стать способной на что-то большее, чем представляла раньше.
   Наверное, он тоже полюбил меня, но ничего такого не говорил. Только о том, что счастлив и хочет поделиться тем, что копил всю жизнь.
   Зная, что рано или поздно ему придется уйти (куда – он никогда не говорил, а я удерживалась от расспросов), он словно отбросил всю осмотрительность. Но я до встречи с ним никогда ничего не отбрасывала, в том числе и осмотрительность. Я всегда внимательно изучала расписания, по утрам аккуратно заправляла постель и терпеть не могла немытой посуды в раковине. Моя жизнь в сорок лет была удобно ограниченной и упорядоченной. Делать что-то как попало или необдуманно – не в моем репертуаре, и я всегда косо смотрела на тех, кто так себя ведет.
   Я поняла, что влюбилась и что ситуация вышла из-под контроля, в тот день, когда я научила его играть в ракетбол. Поиграв где-то с час, мы уселись на галерее и стали пить кока-колу. Он двумя пальцами смахнул пот со лба. На мое запястье упала горячая капля. Протянув руку, я быстро втерла ее в кожу. Он не заметил. Тогда я поняла, что должна отбросить всякие расчеты и просто следовать за ним, куда бы это меня ни занесло. В тот день я осознала, что пожертвую ради него всем, и в течение нескольких часов ходила, чувствуя себя чем-то вроде святой, религиозным фанатиком, сотканным из любви телом.
* * *
   – Почему Майкл позволяет тебе жить там?
   Он взял у меня из пачки сигарету. Курить он начал за неделю до того и полюбил это занятие. По его словам, почти так же, как пить. Совершенный ирландец.
   – Не забывай, что это он бросил Ленну, а не наоборот. Вернувшись, он чуть ли не упал перед ней на колени. Пришлось. И вряд ли он мог возразить против моего пребывания там. Особенно узнав, кто я такой. Нет ли у тебя сливовых косточек?
   – Вопрос номер два: ради всего святого, почему ты их ешь?
   – Это просто: потому что сливы – любимые Леннины фрукты. В детстве она устраивала нам чай на двоих. Музыка Скотта Джоплина, воображаемый чай и настоящие сливы. Она ела фрукты, а косточки клала на мою тарелку. Вполне разумно.
   Я поворошила его рыжие волосы; мне нравилось, как пальцы застревают в густых кудрях.
   – Это отвратительно. Все равно что рабство! Как я дошла до того, что уже не так люблю свою лучшую подругу?
   – Если ты любишь меня, должна любить и ее, Джульет, – ведь это она меня создала.
   Я поцеловала его пальцы.
   – Эту ее часть я люблю. Ты никогда не помышлял переехать ко мне?
   Он поцеловал мне руку.
   – Я бы с радостью помышлял об этом, но должен тебе сказать, вряд ли я останусь тут надолго. Если хочешь, я буду жить у тебя, пока, гм, мне не придется уйти.
   Я выпрямилась:
   – О чем ты говоришь?
   Он поднес руку к моему лицу:
   – Посмотри внимательно и увидишь.
   Прошло какое-то время, прежде чем я обнаружила, что, глядя под определенным углом, я могу видеть прямо сквозь его руку. Она стала слегка прозрачной.
   – Ленна снова счастлива. Старая история – когда ей плохо, я ей нужен, и она зовет меня. – Он пожал плечами. – А когда снова счастлива, я больше не нужен, и она меня отсылает. Не сознательно, но… Слушай, мы все знаем, что я ее маленькое чудовище Франкенштейна. Она может делать со мной, что хочет. Даже выдумать, что я люблю есть эти дерьмовые сливовые косточки.
   – Это так несправедливо!
   Вздохнув, он выпрямился и стал натягивать рубашку.
   – Это несправедливо, но это жизнь, милая девочка. И ты знаешь, что мы ничего не можем поделать.
   – Но мы можем! Мы кое-что можем.
   Он сидел спиной ко мне. Мне вспомнился первый раз, когда я увидела его. Длинные рыжие волосы свешивались поверх воротника.
   Не дождавшись продолжения, он обернулся и с улыбкой посмотрел на меня через плечо.
   – Мы кое-что можем? Что же мы можем? – В его глазах была нежность и любовь, эти глаза я хотела видеть всю оставшуюся жизнь.
   – Мы можем вызвать у нее печаль. Можем сделать так, чтобы ты был ей нужен.
   – Что ты хочешь сказать?
   – Только то, что сказала, Фидди. Ты ей нужен, когда ей плохо. Нам нужно лишь решить, что может надолго ее опечалить. Может быть, что-нибудь с Майклом. Или с детьми.
   Его пальцы замерли на пуговицах. Тонкие, артистичные пальцы. Веснушки.

Ого-город

Даже в старости надо исследовать мир,
Безразлично, здесь или там.
Наше дело – недвижный путь
К иным ожиданьям…
В моем конце – начало.

Т. С. Элиот. Ист-Коукер (перевод А. Сергеева)
   Ладно, взглянем на это таким образом. Будь ее имя Кодрута, или Глениус, или Хёлвин, с этим было бы легче смириться. Какое-нибудь экзотическое имя с Урала или из страны друидов – из мест, где странное так же обычно, как трава. Так ведь нет – ее звали Бини. Бини Рашфорт. Разве такое имя не вызывает в воображении пятидесятилетнюю «девчонку», играющую в гольф в местном сельском клубе? У меня вызывает. Женщину со слишком громким голосом, слишком темным загаром и слишком полным стаканом бурбона в одиннадцать часов утра. Бини Рашфорт, выпуск колледжа Уэллсли шестьдесят пятого года.
   Да и появилась она весьма прозаично. Наша последняя уборщица решила выйти замуж за своего дружка и переехать в Чикаго. Невелика потеря. Она была не лучшей в мире работницей – из тех, что вытирают пол вокруг ковра, но не под ним. К тому же моя жена Роберта убеждена, что эта женщина прикладывалась к нашим бутылкам, но это меня мало волновало. А вот что в самом деле действует мне на нервы – это платить неплохие деньги за уборку, а взамен получать пыль в укромных углах и окна с разводами в гостиной.
   Она заявила об уходе, и Роберта поместила объявление на доске у супермаркета. Знаете, где всякая «стрижка газонов», «уроки немецкого», «портативная пишущая машинка в хорошем состоянии» и прочее того же рода. На такие доски смотрят, когда что-то нужно или просто от скуки.
   Мы вполне можем и сами заниматься уборкой в доме, но с тех пор, как дети уехали, а я получил кафедру в университете, у нас завелись кое-какие деньги, и я хочу ими пользоваться, чтобы сделать нашу жизнь приятнее. Роберта это заслужила.
   Всю мою взрослую жизнь у меня был сверхъестественный талант оказываться в неподходящее время в неподходящем месте. Например, для занятий в аспирантуре я выбрал Мичиганский университет, специально, чтобы учиться у Элроя, величайшего знатока Мелвилла в наших краях. Так его угораздило умереть через шесть недель после моего поступления. Роберта была тогда беременна нашей первой дочерью, Норой, и у нее самой было нелегкое время. Но она была великолепна. Сказала мне, что я принят в круг великой школы и с Элроем или без него, а стать доктором наук в таком месте – кое-что значит, так что хватит болтать, а пора браться за работу. Что я и сделал. Через три года весьма скудной жизни мы вышли оттуда с ученой степенью и двумя детьми на руках. Следующие десять лет мы провели как обычные академические скитальцы, каждые два года загружая фургон, чтобы переехать из одного конца страны в другой на новую работу. Студенты меня любили, но коллеги завидовали. Я писал тогда быстро и хорошо и уже выдал монографию по гностицизму Мелвилла, заставившую многих броситься к своим экземплярам «Моби Дика» посмотреть, что они упустили. Потом появились «Морские пейзажи в лунном свете – исследование сочинений Альберта Пинкхэма Райдера и Германа Мелвилла», которое должно было сделать меня знаменитостью, но не сделало. Однако я не жаловался. Я знал, что работа хороша, мы с Робертой были молоды, у нас была наша любовь, здоровые дети, надежды… Что еще нужно в этом возрасте! В Миннесоте мы купили наш первый дом и завели первую собаку. Шестидесятые начинали разминать мускулы, и снова я оказался в неподходящее время в неподходящем месте. В Нью-Мексико Нора пошла в детский сад. Нам в Нью-Мексико понравилось. Сухие зимы и вид на отдаленные горы казались счастьем. Колледж был позорно консервативен, но у нас были там друзья, и жизнь шла неплохо.
   В шестидесятые всех обуревали страсти, каждый имел сказать что-то «важное» о состоянии мира. И я тоже. Я был среди тех идиотов, что отращивали волосы и устраивали шумные демонстрации против войны. Такое могло быть хорошо где-нибудь в Новой Англии или Калифорнии, там такие вещи были в моде, но на юго-западе было полно оголтелых патриотов и военных заводов. К тому же университет являлся государственным заведением и потому кормился через пуповину от правительства. Излишне говорить, что когда я попросил о вполне заслуженной штатной должности, то получил отказ.
   В отчаянии я стал искать другую работу, но единственным доступным местом оказался сельскохозяйственный колледж в Хейле, штат Техас. Упаси вас господь застрять в Хейле. Мы прожили там четыре худших года нашей жизни. Оплата была нищенской, дети ходили в паршивую школу, а факультетские коллеги были кроманьонцами как в своем подходе к образованию, так и по социальным добродетелям. Я чуть не свихнулся. Своим непростительным поведением я чуть было собственноручно не разрушил семью. Одним жутким вечером мы с Робертой уставились друг на друга через обеденный стол, и она сказала:
   – Никогда не думала, что дойду до этого.
   Я ответил:
   – Вот что бывает, когда выйдешь за болтуна-неудачника.
   Она сказала:
   – Я всегда знала, что ты болтун, но что неудачник, только сейчас поняла. И к тому же злобный.
   К несчастью, на этом наши беды не закончились, и мы выжили лишь благодаря терпению и доброй воле моей жены. К тому времени я был на грани нервного срыва, и дети так боялись моего настроения, что не приближались ко мне, если я сам того не велел. Жизнь, некогда интересная и богатая, как хороший роман, превращалась в железнодорожное расписание.
   И вдруг мне предложили место здесь. Заведующий кафедрой был моим старым знакомым по Мичигану, с которым я все эти годы поддерживал отношения, так как он работал в той же области. Никогда не забуду, как я вернулся к Роберте после его звонка и сказал: «Пакуй вещи, дорогая. Мы едем на север».
   Переезд был нелегким. Нора не хотела расставаться со своей школой, в новом городе все казалось гораздо дороже (отчасти еще и оттого, что в Техасе мы ничего не покупали, поскольку покупать было нечего), а моя учебная нагрузка была больше. Но, несмотря на все это, через шесть месяцев я ощутил, как мои вены и артерии прочистились. Мы снова оказались в струе жизни.
   Последующие двадцать лет состояли по большей части из чрезвычайно интересных дней, включая несколько ужасных, и в общем я был доволен жизнью, что встречается нечасто. Я заметил, что мало кто говорит: «У меня все в жизни идет хорошо». Люди словно смущаются или стыдятся своего счастливого жребия, стыдятся того, что Бог позволил им идти по ровной дороге. Я – нет. Пять лет назад я понял, как счастливо живу, и тогда подумал, не начать ли ходить в церковь. Я огляделся и выбрал самую простую, какая могла быть, – место, где можно вознести благодарность, не зацикливаясь на бархатных одеждах и криводушных церемониях, за которыми упускается главное. Мне пятьдесят пять лет, и я верю, что Бог охотно слушает нас, если мы говорим ясно и по существу. Его реакция обнаруживается не в виде непосредственных ответов или результатов, а в фактиках, разбросанных повсюду вокруг нас, которые нужно с умом связать между собой. Теперь, благодаря Бини, я чувствую это даже сильнее. Несмотря на Бини. Благослови ее Бог. Черт бы ее побрал.
   Когда она позвонила в первый раз, трубку взял я. У некоторых людей голос сочетается с внешностью. Большой мужчина – низкий голос, и все такое. И первое впечатление у меня сложилось, что миссис Рашфорт – женщина средних лет, энергичная, добродушная. Она сказала, что увидела объявление на доске и заинтересовалась «должностью». Я улыбнулся этому слову. С каких это пор «уборщица» стала должностью? Однако мы живем в такое время, когда мусорщики стали «санитарными инженерами», так что если она хочет считать это должностью – ну и ладно. Она рассказала о себе больше, чем мне было нужно: у нее взрослые дети, мужа она потеряла, в деньгах не нуждается, но хочет сохранять активность. Я задумался, правда ли это: кто же убирает в домах ради поддержания тонуса мышц? Почему бы вместо этого не записаться в тренажерный зал и не лепить тело при помощи сверкающих серебристых машин? Я пригласил ее зайти на следующее утро, и она с готовностью согласилась. По звуку ее голоса я добавил к списку ее качеств еще одно – одинокая. Мне показалось, что ей очень хочется прийти. Прежде чем повесить трубку, она дала мне свой телефонный номер на случай, если что-то пойдет не так и мне придется отменить встречу. После нашего разговора я тут же взял телефонную книгу и стал искать фамилию Рашфорт. Люблю такие штуки – искать людей в телефонных книгах, читать мелкий шрифт объявлений о каких-нибудь конкурсах и на коробках с крупой. Здесь поровну любознательности, любопытства и привычек научного работника. Я привык собирать как можно больше информации по теме, а потом извлекать из нее то, что нужно. И взялся я за телефонную книгу вовсе не потому, что эта миссис Рашфорт вызвала у меня какое-то особое подозрение. Просто из любопытства.
   К моему великому удивлению, единственная Б. Рашфорт жила на Плам-Хилл – в очаровательном престижном районе у озера. Уборщица, живущая в таком месте? Это сильно заинтриговало меня, а также и Роберту, когда она услышала про звонок и мои маленькие изыскания.
   – О Скотт, может быть, она вроде Тетушки Мэйм – богатая и эксцентричная. Мы получим в уборщицы Розалинду Рассел!
   Рано утром на следующий день позвонил коллега, нуждавшийся в срочной помощи, так что мне пришлось уехать и пропустить встречу с таинственной Бини.
   Вернулся я к обеду, и Роберта все мне рассказала.
   – Как она выглядит?
   – Средних лет, средней комплекции, кругленькая, с короткими седыми волосами. Похожа на массажистку.
   – Так я и думал. А как была одета?
   – В один из этих броских тренировочных костюмов и в замысловатых кроссовках. Очень приветливая, но также и очень ответственная. Ты понимаешь, что я имею в виду? Прежде чем я успела предложить ей работу, она спросила, нельзя ли осмотреть дом. Проверить фронт работ.
   – И ты ей разрешила?
   – Да. Дорогой, она милая и с виду заслуживает доверия. Человек, живущий на Плам-Хилл, но желающий убирать в доме, чтобы чем-то заняться, по меньшей мере вызывает интерес, верно? А если она к тому же окажется хорошей уборщицей – тем лучше.
   – Верно. Дай этой Бини работу.
   – Она выходит завтра.
   Бо́льшую часть следующего утра у меня занял семинар о Готорне. Это была хорошая группа с умными студентами, которые как будто бы искренне интересовались своим делом. В общем, я вышел оттуда с чувством воодушевления, довольный своей профессией преподавателя. В тот день разгорелась довольно жаркая дискуссия об одном образе из рассказа «Молодой Гудмен Браун». Среди споров один парень спросил другого:
   – Думаешь, ты бы сказал все это, если бы знал, что в заднем ряду сидит сам Готорн? Прислушивайся к собственным словам. Стал бы ты говорить так же безапелляционно, если бы знал, что мужик, который это сочинил, слушает тебя?
   Хороший вопрос, который я много раз слышал в разных вариациях. Я все еще размышлял об этом, когда, подойдя к входной двери своего дома, услышал звук работающего пылесоса.
   – Кто-нибудь дома?
   Пылесос продолжал вовсю работать.
   – Эй!
   Никакого ответа. Потом из гостиной донесся взрыв знакомого хохота. Я вошел и увидел Роберту, она забилась на кушетку и гоготала. Моя жена смеется артистично – если шутка действительно хороша, она хлопает себя по колену и раскачивается взад-вперед. Ее легко рассмешить, и приятно вдобавок, поскольку она ценит это. Наверное, потому-то я и влюбился в нее сразу, что она оказалась первой женщиной, искренне смеявшейся моим шуткам. Секс – это прекрасно, но иногда получаешь больше удовлетворения, когда рассмешишь женщину.
   – А вы, наверное, Скотт. Роберта рассказала мне о вас всю подноготную.
   Она сияла серым и серебряным. Седые волосы, серая трикотажная рубашка, серые кроссовки. Подбоченясь, она разглядывала меня, как подержанный автомобиль. Рядом жужжал все еще включенный пылесос.
   – Бини?
   – На самом деле меня зовут Бернис, но если будете звать меня так, я уволюсь. Как поживаете?
   – Прекрасно. Похоже, вы тут поладили.
   – Я рассказывала Роберте о моем сыне.
   Моя жена замахала рукой перед лицом, словно отгоняя муху.
   – Ты должен выслушать эти истории, Скотт. Расскажите ему про кролика. Пожалуйста!
   Бини как будто смутилась, но ей было приятно.
   – Мм, я перескажу в другой раз. Нужно закончить с пылесосом. Сегодня я хочу добраться до окон, но еще и половины не пропылесосила.
   Вынув вилку из розетки, она потащила пылесос в прихожую. Мгновение спустя он зашумел в столовой.
   Я оглянулся, чтобы удостовериться, что ее нет поблизости.
   – Как она тебе?
   – Здорово! Это просто атомная электростанция. Ты еще не видел кухню? Взгляни. Она как в рекламе паркетной мастики по телевизору: все помещение – один сплошной блеск. Просто нужны солнечные очки. Похоже, нам повезло с ней.
   – Это было бы неплохо. А над чем ты так смеялась?
   – О, просто она смешная. Эта женщина так рассказывает истории… Ты должен это услышать.
   – Я буду счастлив, если она умеет убирать.
   – То-то и здорово, что она умеет и то и другое.
   В тот день наш дом наполнили новые звуки – выколачиваемых и взбиваемых подушек и пылесоса, высасывающего многолетнюю пыль из паркета и стен. Она обнаружила в ванной окно, через которое, наверное, никогда не проходил солнечный свет с тех пор, как дом был построен тридцать лет назад. Собачьи миски засверкали, занавески были выстираны; Роберта не могла прийти в себя оттого, что под раковиной в неиспользуемой ванной не только нет ни пятнышка, но и чудесно пахнет каким-то незнакомым новым дезинфицирующим средством. Что ответила Бини? «Все для уборки я приношу с собой». С моего письменного стола пыль была вытерта, бумаги аккуратно сложены. Даже книги на нем были расставлены в алфавитном порядке. Я не люблю, когда кто-то касается моего письменного стола – это одно из величайших табу в семье, – но ее уборка произвела на меня такое впечатление, что я ничего не сказал. Никто из нас не видел, чтобы она хоть раз присела. За восемь часов она выполняла такой объем работы, что, когда уезжала, мы вдвоем ходили по нашему сверкающему дому, дивясь каждому новому открытию.
   – О боже, она что, и пса вымыла?
   – Нет, только пропылесосила его и причесала, а ты видел свою обувь? Она ее начистила.
   – А мое белье? Кажется, она его прогладила. Никто никогда не гладил мне трусы.
   – Ты на что-то намекаешь, муженек?
   Это напоминало поиск пасхальных яиц перед праздником. Кто бы подумал мыть предметы, которых не видно, – вроде лампочки в настольной лампе или крышки солонки? Последнее я заметил за завтраком через несколько дней. Я часто смотрел на солонку, подумывая стереть белые кристаллики и зубочисткой прочистить дырочки. Теперь это было сделано, а также и многое другое.
   Видит бог, нам с Робертой было о чем поговорить. Если не о детях, то о нашей совместной жизни, или о наших жизнях в отдельности, или о книгах, или о чем угодно. Но в следующие дни главной темой наших бесед была Бини Рашфорт. Что она сделала, или как она это сделала – так или иначе всегда всплывала она. После первого потрясения мы обнаружили, что она не только мыла, гладила, выскребала, начищала… все, что встречалось в доме, но делала в большинстве комнат еще мириады мелочей, чтобы лучше все устроить. На кухонной полке консервы были упорядочены, специи выставлены так, чтобы все были видны, а не как раньше – все в куче, так что каждый раз, когда нужен лавровый лист или корица, приходилось все перебирать. Чернильница на письменном столе у Роберты была вытерта, а конверты рядом с ней отсортированы по цвету.
   – Это уже слишком.
   – Что?
   – Посмотри – тюбики с зубной пастой сдавлены с конца, так что вся паста у колпачка. Ты никогда так не делала, правда?
   – Я? Ты тридцать лет орешь на меня, чтобы выдавливала с конца.
   – Так я и думал. Роберта, почему нас так изумляет наша уборщица?
   – Потому что она изумительна. А сто́ит столько же, как и наша последняя, которая боялась лишний раз пальцем шевельнуть.
   – Расскажи, что еще она тебе говорила. Почему она работает, если живет на Плам-Хилл?
   – Это не то, что ты думаешь. Очевидно, там чьи-то владения, но на краю стоит маленькая сторожка, вот ее она и снимает. Бини живет там с давних пор и платит очень мало. Ее муж умер десять лет назад. Он работал администратором в одной страховой компании в Канзас-Сити.
   – Наверное, потому она и сказала, что не нуждается в деньгах: когда внезапно умирает страховщик, его семья непременно получает кучу денег, потому что у них обычно самый лучший полис.
   – Она говорила, что всем довольна.
   – Еще бы. И у нее есть сын?
   – Да, и дочь. Сын, похоже, большой чудак. Попроси ее рассказать тебе историю с сигарами.
   – Ладно. А знаешь, о чем я подумал? Это звучит странно, но я гадаю, что она будет мыть и чистить, когда придет на следующей неделе? Что у нас еще осталось?
* * *
   Подвал.
   – Ой, Бини, в этом нет необходимости. Там только прачечная и чулан. Мы никогда туда не ходим.
   – Я спускалась туда на прошлой неделе посмотреть, и, по-моему, там вы много чем сможете воспользоваться, если захотите. Мне понадобится всего несколько часов, и все будет в полном порядке.
   По словам Роберты, все оставшееся утро, пока я не пришел на обед, из этой свалки раздавались какие-то сумасшедшие звуки. Это именно свалка, сказать по правде. Темнота внизу, пытка типа «еженедельный-спуск-с-корзиной-белья-под-мышкой», когда и без того полно дел.
   В нашем доме есть два места, куда намеренно швыряют всякий хлам, – чердак и подвал, в таком порядке. Если у вас смутное желание сохранить что-то, но не хочется какое-то время это видеть, оно отправляется на чердак. Если вы больше никогда не хотите видеть эту вещь, но у вас не хватает мужества и решительности вышвырнуть ее на помойку, вы отправляете ее в подвал. Край сырых теней и умерших чемоданов. Будь моя воля, я бы отделил от дома его нижнюю часть, как отделяют первую ступень ракеты, достигшей определенной высоты. Если не считать десятилетней давности стиральной машины, единственной функцией подвального помещения является мимолетно напоминать иногда о детях, резвившихся и вопивших там, играя в прятки или в чудовищ. Дети выросли и покинули нас. Когда они приезжали, их собственные дети были или слишком малы, или им просто было неинтересно там играть.
   Дом давит на вас, когда вы стареете. Поскольку вам нужно меньше места, комнаты, некогда наполненные жизнью, осуждают вас неподвижностью своих закрытых дверей: ты дал нам жизнь, а теперь забрал ее. Где дети, праздники, шум и движение, где валяющиеся на полу вещи? Больше никто не смотрится в зеркала; нет ни ароматов молодежных духов, ни запаха подогретой на обед курицы в опустевшей столовой. У тебя больше ничего нет для меня? Так будь же проклят моим молчанием и вечно неподвижными вещами, которые слишком долго остаются чистыми.
   Я называю это синдромом подступающего музея – по мере того как мы старимся, все наше имущество, да и мы сами, все больше становится похожим на музей.
   – Ого-город!
   Я забыл упомянуть об этом. В нашем доме половицы между первым этажом и подвалом не очень толстые. В первый раз услышав этот громкий странный возглас снизу, я посмотрел на сидевшую рядом в кресле жену – не просветит ли она меня. Мы обедали, и у обоих одинаково зависли в воздухе на пути ко рту ломтики жареного картофеля.
   – Что такое «Ого-город»?
   – Кажется, она издает этот боевой клич, когда находит что-то интересное.
   – А. Это значит, я скоро ее увижу? Яичный салат сегодня очень вкусный. Ты положила в него что-то новое?
   – Хрен. Бини дала мне рецепт. Разве не хорошо?
   – Скотт, вы вернулись! Что это такое?
   – Привет. Как видите, это старые журналы «Нью-Йоркер».
   – Да, вижу. Вы хотите сохранить их или что? Я нашла их в подвале, но половина так прогнила, что не видно текста.
   Она была права, но сварливость в ее голосе напомнила мне мисс Кастбург, мою невыносимую учительницу начальной школы. Это было не самое приятное воспоминание.
   – Бини, вы здесь, чтобы убирать в доме, а не чтобы убирать что-то из него. Оставьте журналы, ладно?
   – Даже сгнившие? Я могу отсортировать их и…
   – Даже сгнившие. Я люблю сгнившие. Осторожнее переворачиваю страницы.
   – Вы странный человек, Скотт.
   – Спасибо, Бини. И все же оставьте журналы.
   Она появлялась еще несколько раз с таинственными или забытыми предметами на вытянутых руках, спрашивая, нельзя ли это выбросить. И каждый раз Роберта и я с энтузиазмом соглашались, что можно.
   В последний раз, когда она поднималась по лестнице, ступени прогибались от тяжести. И неудивительно – она несла на голове телевизор и выглядела как африканская женщина, идущая к колодцу с кувшином.
   – Бог мой, Бини!
   – Ой, Бини, что вы делаете?
   – Выношу сокровище! Вы сами-то знаете, что это? Это телевизор «Брукер». Такие вещи собирают коллекционеры! Говорят, «Брукер» был самым лучшим телевизором, когда-либо сделанным в Америке. Надежный, как «форд» модели «Т».
   Мы с женой обменялись улыбками.
   – Это первый телевизор, который мы купили, и он был ужасен с того самого момента, как его принесли домой. Одни неприятности. Сколько раз он ломался?
   Роберта посмотрела на Бини и пожала плечами, словно все эти поломки были ее виной.
   – По меньшей мере раз пять. Помнишь того ужасного толстяка, который всегда приходил его ремонтировать?
   Воспоминание об этом лице с бородой, как у Ван Дейка, обдало меня, как выхлоп грязного грузовика.
   – Крэг Тенни! Я помню имя на его синем комбинезоне. Худший из худших! Другого такого напыщенного телемастера в мире не найдешь. Не говоря о том, что он был к тому же мошенником… Бини, положите эту штуковину. Вы надорветесь.
   – Не, неправда. Если класть груз на голову, шея может выдержать почти все. Что вы намылились с ним делать? Не оставляйте его внизу. Говорю вам, работает он или нет, но для коллекционера это лакомый кусок.
   – Ну, в таком случае он ваш, если хотите.
   Она оценивающе посмотрела на меня:
   – Зачем же вы хранили его, если он вам не нужен?
   – Наверное, я слишком ленив, чтобы отвезти его на свалку. Нет, правда, если хотите, возьмите его.
   – Вы получите свою долю. Я знаю человека, который заинтересуется.
* * *
   Этот телевизор не попадался мне на глаза много лет. Он столько времени прожил в подвале, что если я даже и натыкался на него, то не вспоминал, потому что он стал невидимым. Вещи умеют становиться невидимыми, когда ломаются или просто больше не играют никакой роли в нашей жизни. И все же, увидев его снова таким вот образом, при свете дня, посреди гостиной, где некогда он притягивал взоры всей семьи, я поймал себя на том, что вспоминаю кое-что, связанное с этим ящиком. Вроде того ужасного телемастера, который обычно с важным видом вещал мне о состоянии мира, якобы ремонтируя эту чертову штуковину.
   Но были и приятные воспоминания. Как мы всей бандой после ужина усаживались у экрана, поедая сливочный пломбир и глядя «Посмеемся» и «Звездный путь». В отличие от многих, я в самом деле ничего не имел против телевидения, несмотря на его фундаментальную глупость. Во времена моей юности мы истово внимали таким же дурацким передачам по радио, так что какая разница? Наши дети всегда запоем читали и хорошо учились. Если им нравилось плюхнуться перед телевизором на часик или два после школы или после футбола в выходные – ну и ладно. Я часто усаживался рядом, наслаждаясь как передачей, так и их обществом. Мне также вспомнилось, что первый вопрос о сексе я услышал от моих детей именно сидя у этого телевизора. Однажды посреди «Шоу Дика Ван Дайка» Нора сообщила нам, что слышала от подружки, будто дети получаются, когда мужчина и женщина ложатся в больницу, на отдельные койки, и их половые органы соединяют длинным белым резиновым шлангом, и так далее. Это правда, папа?
   Так что эта покидающая нас заноза в заднице была свидетельницей великих событий. Я чуть не попросил ее обратно.
   Похоже, Роберта переживала то же самое. В тот вечер за ужином она сказала мне, что тоже думала о телевизоре и связанных с ним воспоминаниях.
   – Помнишь, мы включили его, и в этот самый момент Руби застрелил Освальда! Я так хорошо это запомнила. Мир был тогда в трауре. Мы все ходили как одурманенные. Никто не думал, что случится что-то еще. Но прямо перед нами, на экране – это было, похоже, первое публичное убийство, показанное по телевидению!
   – Мы видели это по этому самому «Брукеру»? Ты уверена?
   – Да.
   – Будь я проклят!
* * *
   Мой сын Дин живет далеко. Они с женой Габи держат таксу по кличке Зип. Премилое существо, но проблема в том, что у соседа жил кролик, которого Зип вечно пытался схватить. Они выпускали кролика побегать по двору и этим сводили собаку с ума. Каждый раз, увидев его, Зип лаял и рыл землю когтями или бросался на разделяющую их ограду. И это вызывало нехорошие отношения между двумя семьями, но что тут поделаешь?
   Однажды вечером Дин и Габи сидели на кухне после ужина и пили кофе. И угадайте, кто входит, весь в грязи с головы до ног, неся в зубах мертвого кролика и гордый, как генерал Макартур? Конечно, Зип. Маленький негодяй разнюхал наконец путь под оградой и добрался до бедного зверька. Ну, можете представить, что тут поднялось! У Габи случилась истерика, и она отобрала у собаки кролика, пока от того еще что-то оставалось. К счастью, Зип не загрыз его. Они догадались, что он убил его, сильно тряхнув и сломав шею.
   Но что им было теперь делать? Дин и Габи легко могли представить, что наутро скажут соседи, когда им принесут кролика и объяснят, что произошло.
   Они обсудили все возможные варианты, и наконец им пришла в голову поистине сумасбродная мысль. Хитрая, но сумасбродная. Габи взяла кролика и хорошенько его вымыла. С шампунем, как следует. А потом взяла фен – можете себе представить. Она сушила и расчесывала чертово тельце, пока оно не стало с виду новеньким и пушистым – свеженький кролик Питер!
   К тому времени, а было уже почти десять часов вечера, пришла пора второй части замысла.
   Дин взял хорошенький трупик, прокрался в соседский двор, где кролик жил в клетке на столбиках, и положил кролика обратно в его дом. Потом на цыпочках вернулся назад, и они легли спать, скрестив пальцы. Надежда была на то, что соседи увидят там мертвого кролика и подумают, что он умер ночью от сердечного приступа или чего-то еще. Естественной смертью. Но на следующий день рано утром они услышали по соседству дикий, безумный крик, и оба подумали, что хитрость раскрыта. Чуть погодя соседка, которая, кстати сказать, была очень набожна, стала колотить в их дверь с таким видом, будто только что посмотрела фильм ужасов. Белая, как простыня, она, не умолкая, говорила со скоростью миллион миль в час:
   – Чудо! Богом клянусь, чудо!
   Как оказалось, накануне утром этот бедный маленький кролик умер, и они с мужем вырыли глубокую яму у себя на заднем дворе и похоронили его. Но когда этим утром она вышла развесить белье, то обнаружила его снова в клетке, чистенького, как облачко, и выглядящего так, будто он не провел ночь под футом земли. Мистер Воскресший Кролик! Конечно, он был по-прежнему мертв, но приходится довольствоваться теми чудесами, какие видишь!
   Мы все втроем сидели на крыльце. Бини закончила с чердаком, и Роберта уговорила ее рассказать историю про кролика. У меня было ощущение, что она была счастлива повалять дурака и поболтать, вместо того чтобы идти домой в свою пустую квартиру. Мы знали о ее детях, покойном муже и основных обстоятельствах ее жизни вплоть до этого дня. Из услышанного я заключил, что в жизни ее не было ничего особенного, но жила она хорошо. Она гордилась своими детьми, у нее было крепкое здоровье, достаточно денег, чтобы жить, и чувство юмора, которое поддерживало ее и делало ее центром внимания, когда ей того хотелось.
   – Ну, мне пора сматываться, но предупреждаю: на следующей неделе я возьмусь за гараж и приведу его в порядок. Это займет у меня целый день, так что на остальной дом времени не будет. Но когда я наведу порядок, вам останется только поддерживать его.
   Было бесполезно убеждать ее, что в гараже мы бываем еще реже, чем в подвале, – единственно чтобы поставить туда машину на зиму. Втайне я слегка радовался, что наш маленький мирок через неделю станет окончательно аккуратным. Один взгляд на то, что она сотворила с подвалом и чердаком, заставил нас с Робертой замолкнуть. Помойные кучи преобразились во множество упорядоченных пространств и определенно интересных предметов, вызывавших, подобно телевизору, приятные воспоминания и на которые было забавно смотреть. Красные санки – на них мы катали детей в Миннесоте и Нью-Мексико, кукла, которая когда-то была важнее всего на свете для двух девочек, и, к моему восторгу и изумлению, карманные издания «Пьера» и «Редбурна», которыми я пользовался в аспирантуре и думал, что потерял их при переезде целую вечность назад. Бини просто приносила все и с мрачным и в то же время нетерпеливым видом спрашивала: «А что с этим?» Это была ее обычная стенографически сокращенная форма вопроса, хотим мы или нет, чтобы она это сохранила. Впрочем и эта фраза сократилось до «с этим?». Мы с Робертой сидели в ожидании, что́ появится теперь, какая еще часть нашей истории вынырнет на поверхность, как перископ, чтобы оглядеться вокруг. С некоторыми вещами было трудно распрощаться, хотя хранить их не было никакого смысла. Сломанные, перегоревшие или устаревшие – они были нашим прошлым. Частички совместной жизни, закончившие здесь свой путь.
   Несколько дней спустя я пошел за покупками в супермаркет. Такую работу я люблю, поскольку меня согревает изобилие в супермаркете. Я родился четвертым из пяти детей, и хотя на еду у нас всегда хватало, но едва-едва. Пойти в магазин и посмотреть на все это роскошество, зная, что можешь купить все, что захочешь, и еще вдвое больше, – до сих пор для меня удовольствие. У нас с Робертой бывали тугие времена, но, поскольку мы имели схожие корни, на еде мы никогда не экономили. Можно было иметь старую, еле дышащую машину, протекающую во многих местах крышу, но обеды в нашем доме всегда бывали обильные, и, если дети хотели привести на обед друга, мы придвигали еще один стул.
   Поскольку мы оба любим готовить, то занимаем кухню по очереди, но ходить за покупками – моя обязанность, и я с радостью ее выполняю.
   Удивительно, что в тот день у меня на семинаре по Готорну снова вспыхнул спор о том, что в действительности автор хотел сказать своим произведением, и студенты разделились поровну: одни считали, что в вопросе о смысле художественного произведения суждение автора является решающим, другие – что любая интерпретация имеет право на существование, если она соответствует содержанию и хорошо обоснована. Я не принял ничью сторону, но стал внимательнее следить за дискуссией после того, как одна искренняя девушка откусила больше, чем могла проглотить, сказав:
   – Посмотрите на Бога, если допустить, что Он есть. Каков был Его замысел, когда Он создавал мир? Мы можем считать различные религии литературными критиками, каждый из которых пытается убедить, что именно его толкование истинно. Но истинно ли любое толкование? Или истину знает только Бог?
   – Да, но твой «автор» умер или молчит и не может сказать нам, каков был Его замысел. Так что выяснять это приходится нам, верно? – насмешливо заметил другой студент.
   Нагловатая теология – у кого лучше подвешен язык. Мудрецы посмеиваются над чудесным. Я помалкивал, но меня раздражало неуважительное мудрствование этих двадцатипятилетних посвященных о вещах одновременно очевидных и важных.
   Все еще захваченный дискуссией, я автоматически просматривал список того, что нужно купить, и брал с полки товары, когда, взглянув, увидел в двадцати футах от себя Бини Рашфорт. Первым моим импульсом было подойти и поздороваться, но она была так поглощена своим занятием, что я решил воздержаться.
   Держа в руке открытую пачку, она ела печенье. Вроде бы ничего особенного, если не считать выражения ее лица – высшей степени блаженства. Бини откусывала и зажмуривалась, и я чуть ли не слышал стон наслаждения. Проглотив, она открывала глаза и смотрела на печенье, словно оно рассказывало ей что-то восхитительное, потом снова откусывала и так далее. Или это было лучшее печенье всех времен, или тут происходило нечто иное. Понаблюдав, я с потрясением осознал, что сам ничем не лучше своих студентов. Я просто не мог подумать, что передо мной человек, наслаждающийся мгновениями своей жизни. Нет, так вот демонстрировать свое счастье – для этого надо быть дурочкой, чудачкой или просто неадекватной. Почему мы так подозрительны ко всему хорошему?
   – Здравствуйте, Бини.
   Она улыбнулась мне, но, судя по выражению ее лица, узнала меня лишь через несколько мгновений.
   – Здравствуйте, Скотт! Как дела?
   – Прекрасно. Печенье, наверное, великолепное. Вы с таким наслаждением его едите.
   – Печенье хорошее, но я улыбаюсь не от этого. Я просто вспоминаю, как делала это в детстве. Мы жили бедно, и я обычно была весь день голодная. Даже во время еды. В нашем городке было два магазина, и я ходила за покупками для мамы. Каждый раз я ходила в другой, потому что знала один фокус. Я брала все, что она просила, а потом еще пакетик печенья – не важно какого, потому что для меня всякое было восхитительным. В каждом магазине был по крайней мере один укромный уголок, где тебя никто не мог видеть. И я знала все такие уголки. Так вот, я брала печенье, шла туда, словно в поисках чего-то, и о-о-очень осторожно вскрывала пакетик вдоль швов. Это можно сделать, если смотришь, что делаешь. А я была мастер! И вот, открыв, я доставала два печенья. Только два! И совала их в рот. А потом, потихоньку жуя, чтобы никто не заметил, клала пакетик обратно на место и задвигала подальше, чтобы его не скоро нашли. Я ни разу не попалась и очень этим гордилась.
   – Но это не так уж забавно теперь, когда вы можете себе позволить купить целый пакетик?
   – Ну, я признаюсь вам, Скотт. Пять недель назад доктор сказал мне, что я больна. С тех пор почти все кажется мне вкуснее, чем было раньше. – Она сказала об этом, как о простом факте, без всякого выражения «пожалейте меня» в голосе.
   – Бини, простите. Могу я вам чем-нибудь помочь? Есть какие-нибудь лекарства…
   – Это зашло уже слишком далеко. Долгое время я чувствовала себя паршиво и все время говорила себе, что нужно пойти провериться, но вы знаете, как это бывает: ленишься или боишься себе признаться, не хочешь узнать… И все равно пугаешься еще больше, когда становится действительно плохо. Так что идешь к врачу, когда уже не дотянуть до вечера, и к тому времени уже понимаешь, что дело плохо. – Она закусила губу и покачала головой. – Помните такое слово – «дурь»? Вы же преподаете английский. Почему никто больше не употребляет этого слова?.. Так или иначе, я решила, что буду принимать их лекарства и проходить процедуры, но если они помешают мне вести нормальную жизнь, тогда ну их к черту – я проживу свои дни так, как хочу. И вот видите этот пакетик печенья? Я съела три, а сейчас положу его обратно на полку и не заплачу́, как в былые дни. Укравши однажды – вор на всю жизнь. Но все равно печенье уже не будет таким вкусным, как тогда.
   – Не хотите ли пойти выпить чашечку кофе?
   – Нет, теперь мне пора убирать в доме. Это одно из занятий, которые я очень люблю. Входишь в дом, вовсю работаешь целый день, приводя все в порядок, а потом вручаешь его хозяевам и даешь им пожить там еще неделю.
   – Вы определенно лучшая уборщица из всех, кого мы знали.
   – Спасибо, Скотт. Я рада, что вы это сказали.
* * *
   Естественно, Роберта была потрясена, когда я рассказал ей об этой встрече. Она задала тот же вопрос и села в том же печальном молчании, в каком я вел машину домой из магазина. Мой отец называл это «прикосновением к бритве»: когда узнаешь, что кто-то из твоих знакомых умер или умирает, первое побуждение – отдернуть руку, как будто дотронулся до лезвия.
   – Мы можем что-нибудь сделать?
   – Позволить ей убирать в доме. Она сказала, что теперь любит это больше всего.
   – Приводить в порядок все ее дома, да?
   – Пожалуй, можно сказать так. Она сказала это таким будничным тоном. «Я больна, и поздно что-либо предпринимать». Каким-то странным образом это напомнило мне ее рассказ про умершего кролика.
* * *
   Я уже собирался войти в аудиторию, когда услышал за спиной голос:
   – Скотт?
   Обернувшись, я увидел Бини с неуверенной улыбкой на лице, в руках она сжимала маленькую блестящую красную сумочку.
   – Бини! Вы здесь занимаетесь?
   – Нет, я хотела спросить вас: это ничего, если я посижу на вашем уроке? Сегодня сразу после вашего ухода я позвонила Роберте, и она сказала мне, чтобы я шла не сомневаясь. И я подумала: почему бы и нет? В худшем случае он мне откажет.
   – Конечно заходите. Мы проходим рассказы Натаниеля Готорна. Вам они знакомы?
   – Нет, но это ничего. Я хочу посидеть на занятиях и посмотреть, как это делается. Предмет не важен.
   – Тогда, мадам, заходите, пожалуйста.
   Студенты были уже в аудитории и, когда мы вошли, с интересом посмотрели на Бини. Я представил ее как доктора Рашфорт и сказал, что она посидит на этом занятии и понаблюдает. Раньше я никого не приводил на занятия, и потому моя коллега вдвойне заинтересовала ребят.
   Впервые я видел ее в чем-то ином, а не в спортивной одежде. На ней была коричневая, как скамейки в парке, юбка и такой же джемпер поверх белой блузки с большим бантом на шее. В таком наряде она почему-то казалась меньше. В спортивном костюме Бини была серым сгустком энергии, а в сегодняшней одежде словно пыталась вписаться в группу зануд.
   Во время семинара я краем глаза следил за ней. Она все время улыбалась, что напомнило мне улыбку, которую мы натягиваем, когда нам говорят что-то на незнакомом языке и мы не хотим обидеть говорящего. Смутный отсутствующий взгляд. От этого мое недоумение, зачем она пришла, стало еще сильней.
   Когда семинар закончился, Бини осталась на своем месте. Я подошел к ней.
   – Они любят вас, не правда ли? Ваши студенты.
   – Хорошо, если так, но иногда лучше, если не любят. Тогда они стремятся бросить мне вызов и выкладываются в своих работах до конца. Зачем вы пришли, Бини?
   – Посмотреть на вас в деле, Скотт. Посмотреть, каковы вы вне дома. Я вижу вас только за обедом и за разговорами с Робертой. Вы хороший учитель, и это видно по тому, как вы делаете свою работу. Мне нет дела до Натаниеля Готорна, но вы вызвали к нему интерес. И к тому же я сегодня узнала, что такое антропоморфизм!
   Она погладила меня по руке и встала, но, не успев выпрямиться, замерла на секунду и скривилась. Это могло быть вызвано только болью. Увидев, что я заметил, Бини улыбнулась мне.
   – Мой постоянный гость. Это ничего, профессор Сильвер. Это ничего. Увидимся через два дня.
* * *
   Роберта была на занятиях аэробикой, а я в своем кабинете писал статью. Мою возвышенную мысль прервал стук в дверь.
   – Да?
   – Скотт, я тут нашла что-то. Вы бы не вышли взглянуть?
   Я любил Бини и восхищался ее мужеством, но разве так уж необходимо отрывать меня от работы, чтобы я посмотрел на какую-нибудь старую теннисную ракетку? Состроив гримасу, я вышел.
   – Да, Бини, что такое?
   Она держала картонную коробку цвета овсянки. Коробка была перетянута куском коричневого ремня, а на крышке большими черными буквами было написано:
   «КОРОЛЬ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ».
   Я не видел эту коробку двадцать лет, но мне не требовалось открывать ее, чтобы узнать, что внутри.
   В аспирантуре, кроме написания диссертации, от меня требовалось еще вести курс по композиции для первокурсников. Это было приятное бремя, и поскольку я был молод, полон идеалов и энергии, то вел этот курс хорошо.
   Среди студенток была серьезная девушка по имени Аннетта Тогуолдер. Умная и одаренная, она больше всего на свете хотела стать писателем. Аннетта так прилежно занималась литературой, что зачастую перечитывала заданное дважды. Мне она нравилась, но отталкивало ее сверхусердие. Я тоже любил книги, но у меня сложилось впечатление, что, читая книги, она пожирает их. К тому же в ней чувствовалось высокомерие – она словно говорила: здесь нет никого моего уровня, ребята, так что отойдите в сторонку.
   В середине семестра она подошла ко мне после занятий и спросила, не буду ли я так любезен прочесть рукопись ее романа. Я согласился, но сказал, что буду предельно честен, если он мне не понравится. Она ответила, что знает об этом и потому-то и обратилась ко мне, а не к другому преподавателю.
   К сожалению, роман был не очень. Еще один Bildungsroman[1] двадцатилетнего автора – в нем встречались хорошие места, но в основном это были перепевы старого, пытавшиеся звучать по-новому. Тем не менее я потратил большую часть выходных, внимательно читая его и делая пометки, чтобы Аннетта знала, что я отнесся к нему добросовестно.
   В понедельник после занятий мы сели вместе с ней, и, пустив в ход всю свою хитрость и дипломатичность, я изложил ей, что, на мой взгляд, в ее романе не так. Там были сильные места, но и они требовали доработки, нужно было улучшить характеристики, прояснить перспективу. Она спросила, можно ли, по моему мнению, такую рукопись издать, и я сказал: нет, по-моему, ее всю нужно переписать заново. Она ощетинилась и сказала, что уже отправила ее в одно издательство, откуда получила одобрительный отзыв. Я поздравил ее и сказал, что вполне могу ошибаться. Она переходила от высокомерного пренебрежения к возражениям и обратно. Я увидел, что спор ни к чему не ведет, и через два часа – два часа! – заявил ей, что сказал о книге все, что мог, и, в конце концов, решать ей. Ни разу я не допустил снисходительного или покровительственного тона. Уверен: ни разу. В общем, завершая эту ужасную историю, скажу, что Аннетта вышла из аудитории, оставив рукопись на столе в этой коробке. Я счел это жестом из плохой драмы и не пошел за ней, а решил подождать до следующего занятия, чтобы вернуть ей ее труд. Но больше я ее не видел. Неделю спустя она покончила с собой.
   Скажите мне, что с вами связано самоубийство, но вы не чувствуете за собой никакой вины, и я назову вас лжецом. Поначалу мы тверды, но вскоре вина начинает прогрызать в нашей душе невидимые ходы. А к моему возрасту уже вся конструкция должна быть забракована как ненадежная. Я так и не оправился от этого. Не знаю, какое влияние на ее роковое решение оказала наша последняя встреча, если вообще оказала какое-то, но какая разница? Все равно я считаю себя одним из тех, кто вынес ей приговор. Я говорил с Робертой, говорил с психоаналитиком, я пытался говорить с Богом. Но ничего не помогало.
   – Где вы нашли это?
   – На верхней полке в гараже. Что вы хотите с ней сделать?
   Первым моим инстинктивным побуждением было сказать: выбросьте на свалку. Но вместо этого я попросил оставить мне. Еще большее смятение, чем сама новая встреча с этой коробкой, вызывало то, что я твердо знал: в тот день, когда я услышал о смерти Аннетты, я оставил эту коробку в полиции. Я пошел тогда в полицейский участок и поговорил с людьми, с которыми никогда раньше не имел никаких отношений, разве что видел, как они раздают квитанции на штраф за парковку в неположенном месте да болтают с лавочниками. Теперь два типа в синей форме задавали мне вопросы, их лица были серьезны и выражали подозрительность. Один из них взял коробку, открыл и заглянул внутрь, хотя я уже рассказал, что там. Что он ожидал найти? Я рассказал им все, что мог, и ушел. Раскрытая коробка посреди широкого дубового стола смотрелась странно голой. Я вышел из полицейского участка с пустыми руками.
* * *
   Бини дала мне эту самую коробку и без лишних вопросов вышла. По всему моему телу хлынул адреналин, дыхание участилось. Все, что я делал прежде, вылетело у меня из головы. Я забрал роман Аннетты обратно в свой кабинет и провел остаток дня, читая его.
* * *
   Роберты все не было, когда в четыре часа Бини вошла попрощаться.
   – Ну, я закончила. Гараж снова улыбается. Эй, Скотт, с вами все в порядке? Вы посерели, как цемент. Вам бы лучше отложить эти бумаги и прогуляться.
   Я прочел две трети. Это по-прежнему была плохая книга – хуже, чем мне запомнилось.
   – Вы знаете, что это, Бини? У вас найдется минутка выслушать?
   Она сказала: «Конечно» – и я пригласил ее войти. Я подошел к столу, а она уселась в мое пухлое кресло для чтения у окна. Пересказ такого страшного переживания занял на удивление немного времени. Сколько лет я прокручивал его в уме, но вот теперь рассказывал его снова, и рассказ занял не более десяти минут. Когда я закончил, Бини уставилась на свои руки.
   – В молодости мы с мужем любили проводить канун Нового года в разных интересных местах. Однажды это оказался поезд, идущий через Канаду, в другой раз – пожарная часть в городишке Москва, в штате Айдахо. Когда появились дети… – Она взмахнула руками, словно разбрасывая на ветру конфетти. – Дети обуздывают нас, верно? После рождения Дина мы обычно на Новый год оставались дома, разве что приносили бутылку шампанского. Иногда устраивали вечеринку, но уже не безумствовали, выходя куда-нибудь в смешных шляпах.
   Я смотрел на нее в замешательстве, не видя связи между праздничными шляпками и моим рассказом. Мы сидели молча, думая о смерти тридцать первого декабря.
   – Я так и не смогла понять, что мне нравится больше – встречать Новый год верхом на верблюде или сидя в гостиной с детьми, прыгающими вокруг с бенгальскими огнями в руках. И то и другое было хорошо… Какое отношение это имеет к вам? Кто знал больше, Скотт: вы до смерти той девушки или вы после ее смерти? Шрамы не только уродуют лицо, но и делают его выразительным. С моей точки зрения, я бы сделала то же, что и вы тогда. Девушка не нуждалась в вашем мнении, она хотела, чтобы вы похвалили ее, сказали, что она прекрасный писатель. Что ж, она не была прекрасным писателем, и рано или поздно понимание этого добралось бы до нее.
   – Возможно, если бы она поняла это позже, то оказалась бы лучше подготовлена…
   – Ерунда. Она умерла, Скотт. Где тонко, там и рвется. Но что касается вас, существует нечто, во что я крепко верю: вина – это шлюха. Она ложится с любым, но в постели не хороша. Вы не умираете, но эта штука с девушкой ничем не отличается от моего положения. Мы оба могли бы угробить оставшиеся дни чувством вины за то, что не сделали в жизни, но зачем проводить время в постели с кем-то, кто не приносит вам удовольствия?
   – Получается слишком легко, Бини.
   – Вовсе нет! На свете нет ничего труднее. Просто отшвырнуть свою вину и двигаться дальше… Как я двигаюсь сейчас. Жаль, что мы по-разному смотрим на это. Знаете, я верю, что старые вещи могут еще пожить. Храните ваши старые бумаги, банки из-под кока-колы, стеклотару. Но не давнюю вину. По-моему, через какое-то время чувство вины портится и им больше нельзя пользоваться.
   Мы попрощались, и она ушла. Это было таким разочарованием. Я знал, что Бини – не Альберт Эйнштейн, но мне казалось, что человек, знающий о своей скорой смерти, должен также понимать… что-то еще. А сказанное ею звучало так, будто было вычитано из популярных книжек по психологии, которые продают в аптеках. Вздохнув, я снова надел очки и стал дочитывать роман Аннетты Тогуолдер.
   Новый год пришел и ушел, и я подумал, как будет Бини проводить вечера в кругу семьи. Пойдет ли она к Дину с женой? Или к дочери? Почему она так много рассказывает про сына, но почти ничего про дочь? Роберта знала.
   – Потому что они не ладят друг с другом. Девочка вышла замуж за подонка, который посеял между ними ссору. Это разрывает Бини сердце.
   – И они не помирились, когда она заболела?
   – Нет.
* * *
   Я не мог выбросить рукопись, но моя сообразительная жена, как обычно, нашла решение. По ее совету я пошел в университетский архив, нашел старый адрес Аннетты и послал рукопись туда с пометкой на упаковке: в случае необходимости переслать ее по новому адресу. Я полагал, что у ее родителей есть экземпляр книги, но какой будет сюрприз, если нет!
* * *
   В два часа ночи я разбудил Роберту, чтобы прочесть ей этот фрагмент из Руссо:
   «Последние два дня она лишь лежала в постели и продолжала тихо беседовать со всеми до самого конца. Под конец, когда уже не могла говорить и наступила агония, она громко пустила ветры и сказала, повернувшись: „Боже! Женщина, которая по-прежнему может пукать, еще не умерла“. Это были ее последние слова».
   – Ну не похоже ли это на Бини Рашфорт? Можешь представить, что она ведет себя подобным образом? Пускает ветры, топает ногами и потрясает перед Богом шваброй!
   Роберта взяла с ночного столика очки, что делала всегда, прежде чем сказать что-то важное. Обычно она говорила без очков, но в случае серьезного заявления как бы чувствовала потребность в ясном обзоре.
   – По-моему, ты ее неправильно воспринимаешь, Скотт. В чем-то она тверда, но в то же время и очень ранима. Крайне ранима. Только послушай, как она говорит о своей дочери – это же чертовски грустно! Женщина страдает. По-моему, их разрыв ранит ее больше, чем рак. Знаешь, я смотрю на нее и разговариваю с ней и каждый раз думаю: «Как счастливы мы со Скоттом! Мы так счастливы».
* * *
   Я сгребал снег с тротуара перед домом, когда к поребрику подрулила «тойота» Рашфорт. Бини вышла в огромном зеленом армейском маскхалате, который после армии подарил ей сын.
   – Скотт, нам с вами нужно поговорить.
   – Что случилось, Бини?
   – Эта книга. Вы не должны были отсылать ее обратно родителям.
   – Откуда вы знаете? Роберта сказала?
   – Нет, но я знаю. Впредь такие вещи или выбрасывайте, или храните у себя. Никогда не передавайте другим. Это ваши воспоминания, а не их.
   – О чем это вы?
   – Когда-то я сделала то же самое, и это навлекло на меня большую беду. Можете делать что хотите, но я просто говорю, чтобы вы знали: могут возникнуть проблемы. Храните такие вещи или выбрасывайте. Только так. – Она коснулась моей руки, вернулась в свою машину и вытащила бутылку моющего средства. – Это не так просто, потому что все лишь кажется свободным и открытым. Но на самом деле это не так! Увидимся позже.
   Я смотрел, как она идет к дому. Что не так просто? Откуда она узнала, что я сделал с рукописью? Хранить или выбрасывать? Она свихнулась?
   Я воткнул лопату в ближайший сугроб и направился к кухне, чтобы поговорить с Робертой о Бини или с Бини обо всей этой чертовщине. Заглянув в окно, я увидел, что обе женщины сидят за столом. Бини смотрела прямо перед собой и плакала. Она начинала что-то говорить, замолкала, мотала головой или понуро опускала ее. Я продолжал следить, не зная, что делать. Наконец Роберта случайно взглянула в мою сторону. Я указал на себя, а потом на дверь. Можно мне войти? Она широко раскрыла глаза и беззвучно произнесла: НЕТ! И я вернулся к своей лопате.
   Расчистив тротуар и нескончаемую дорожку к двери, я подумал, не безопасно ли уже войти. Очень много всякого произошло, и все было как-то связано с уборщицей.
   – Скотт?
   – Что? Я замерз! Можно в конце концов войти в собственный дом? Или мы создаем еще один кризис?
   – Заходи.
   Несмотря на мое раздражение, мои антенны работали и улавливали нехорошие сигналы. Роберта скрестила руки на груди. Плохой признак. Ее лицо ничего не выражало. Второй плохой признак. Моя жена – оптимист по натуре и добродушный человек. Если она и выходит из себя раз в два месяца, это удивительно – и в большинстве случаев ее гнев полностью оправдан.
   – В чем дело, дорогая?
   – Дело в том, что тебе придется отвезти меня куда-нибудь на обед и объяснить вот это.
   Наша семья четыре года прожила в Хейле, штат Техас. Немногие приятные моменты, которые мне запомнились из того времени, – это как мы с Глендой Ривелл сидим в баре «Одинокая звезда» и пьем пиво. Она была, наверное, самой красивой студенткой из всех, что мне довелось увидеть. Все преподаватели, если достанет честности, призна́ют, что хотя бы раз за их карьеру в аудиторию входила юная особа, способная вывернуть наизнанку и преподавателя, и весь его мир. Для некоторых это имело последствия, для большинства нет. Проблема этого большинства в том, что восхитительная студентка продолжает сидеть перед ними полгода, и одно ее физическое присутствие являет собой эротический вызов: как заманчиво было бы пожить в стране, где разум ничего не значит. В стране, где все решают чувства, где унижение вероятно и за дверью аудитории – ничего. У нас с Глендой не было романа, хотя она недвусмысленно дала понять, что хотела бы этого. Дважды мы оказались совсем рядом, и мною овладело искушение. Она была так близко, что я ощущал ее дыхание и тепло кожи у нее на плече. Но ничего не случилось.
   Она была настойчива и послала мне множество писем. Серебристые каллиграфические буквы на черной бумаге. По глупости своей я сохранил два – и Роберта их нашла. Это привело к тому вечеру за кухонным столом, когда она назвала меня подлым неудачником. В конце концов Роберта поверила, что у меня с этой девушкой ничего не было, и мы достигли хлипкого перемирия – лучшее, на что можно надеяться в подобной ситуации.
   Теперь Роберта стояла перед плитой, держа в вытянутых руках два черных конверта, словно они были заразны.
   – Ро…
   – Почему ты хранил их, Скотт?
   – Я не хранил. Ты видела, что я сделал с теми письмами. Откуда ты их взяла?
   – Их нашла Бини.
   – Ах Бини, вот как? Ну и где же она? Я хочу задать ей несколько вопросов.
   – Она ушла и придет через день. Она слишком расстроена, чтобы работать. Но это ничего не объясняет. Зачем ты мне врал? Ты писал ей?
   Я подошел, взял у нее письма и швырнул в огонь.
   – Я ничего не сделал! Я выбросил те письма точно так же, как эти, давным-давно, и ты это видела! С тех пор я вел себя хорошо, Роберта. Я работал изо всех сил, чтобы оправдаться перед тобой и детьми за свой проступок, и, по-моему, вполне исправился. Если ты не веришь мне, думая, что я двадцать лет храню какие-то бестолковые любовные письма от студентки, пряча их в столе, чтобы вздыхать над ними… Где Бини? Я хочу поговорить с ней.
   – Она ушла. Я тебе уже сказала. Зачем ты хранил эти письма?
   – Я НЕ ХРАНИЛ.
   – Тогда как же она нашла их?
   – Я НЕ ЗНАЮ.
   – Еще как знаешь!
   – НЕ ЗНАЮ! ТЫ ВИДЕЛА В ХЕЙЛЕ, КАК Я ИХ СЖЕГ!
   – Значит, не все!
   – Ради всего святого, Роберта, я говорю правду!
   – Тогда как же она нашла их?
   – Я не знаю! Откуда она узнала, что я отослал рукопись семье Аннетты? И вообще, где она эту рукопись нашла? Ведь я оставил ее в полиции. ВОТ ПОЧЕМУ Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С НЕЙ!
   В бешенстве я повернулся к Роберте спиной и направился к двери.
   – Куда это ты собрался? Иди сюда и выкладывай всю правду!
   Я снова повернулся и посмотрел на нее:
   – Что для тебя самое святое, жена?
   – Внуки.
   – Тогда я клянусь тебе всеми их головами, что ты сама видела, как в Хейле я сжег все письма от Гленды Ривелл. Устраивает? Что еще я могу сказать? Перерезать себе горло в доказательство? Неужели я не заслуживаю никакого доверия?
   Это был ужасный момент, потому что мы смотрели друг на друга через кухню, которая вдруг стала в несколько миль шириной. И нас разделяло такое молчание! И оно сказало мне: нет, в ее душе я по-прежнему не заслуживаю доверия. И это так потрясало после стольких лет. Ведь я сошел бы в могилу, думая, что хоть и оступился однажды, но понемногу-понемногу снова занял место в сердце своей жены. Ошибка. Как одна из тех жутких аварий на атомных электростанциях, мое почти с Глендой Ривелл заразило почву вокруг нас на тысячу лет.
   – Скотт!
   – Что еще?! Я разыщу Бини. Я поговорю с ней и узнаю, что за чертовщину она вытворяет. А потом вернусь и выкопаю весь остальной яд, который она вложила в тебя.
   Я не люблю ездить в снег, так как не чувствую, что полностью владею машиной на обледеневшей дороге. Но можете поспорить на собственную задницу: в тот день я поехал. Я ехал слишком быстро, и пару раз меня занесло на повороте. Бини никогда не уходила домой рано, менее чем через десять минут после прихода, но сегодня мне не было дела до ее несчастий. Я оставлю ее в покое, только когда она расскажет мне про рукопись умершей девушки и где она нашла письма, которые я сжег много лет назад.
   Как ни странно, мне не приходило в голову, что это было сверхъестественно, за гранью возможного. Я знал, что отдал книгу Аннетты полицейским и бросил черные письма в огонь. И несмотря на это, они появились вновь, чтобы обвинять и тревожить меня. И тем не менее меня не бросило в дрожь, я был в ярости! Кто она такая, эта женщина, чтобы копаться в моем прошлом и вытаскивать на свет божий те единственные вещи, которые я хотел бы как можно глубже похоронить? Я не был негодяем, черт возьми, но эти два воспоминания говорили, что был. Бесчувственным и эгоистичным, педантичным развратником, плюющим на большинство людей и отвратительно ведущим себя по отношению к остальным.
   У нас были друзья, жившие на Плам-Хилл. Дома там большие и старые, и от многих к озеру спускается длинная лужайка. Там провел одно лето Граучо Маркс и якобы сказал, что это было бы прелестное местечко, не будь там так красиво. Когда я оказываюсь на Плам-Хилл, меня всегда очаровывают эти здания – они восседают на холме, внушительные, как пожилые властные государственные мужи, и уверенные, что выглядят внушительно, даже если ты не знаешь, кто их хозяева. Время от времени мы с Робертой обсуждали, каково было бы жить на Плам-Хилл, но в глубине души понимали, что это не для нас. Что бы мы делали по соседству с Питером Даусоном – владельцем крупнейшей газеты в штате? Или Декстером Льюисом – королем ломбардов? Этих людей видели в городе по субботам в свежевыглаженных брюках цвета хаки и хлопковых рубашках, когда они приезжали подстричься или купить молоток в скобяной лавке. Все они кивали нам, и порой кто-нибудь мог сказать несколько вежливых, ничего не значащих слов, стоя в очереди к кассе. Но, выйдя из магазина, «Пламы» отъезжали в своих новеньких «мерседесах», пока ты рылся в карманах в поисках ключей от своего несколько недель не мытого «шевроле». Существование неравенства в мире не так уж угнетает тебя, и все же порой задержишься у двери своей машины и вздохнешь.
   Остановившись у бензоколонки, я воспользовался телефонной книгой в будке телефона-автомата, чтобы узнать ее адрес. «Б. Рашфорт – Плам-Хилл 67а». Я предположил, что маленькое «а» и означает разницу между ее сторожкой и главным домом. Небо начинало по-утреннему синеть, но к тому времени, когда я въехал в ворота Плам-Хилл и стал рассматривать номера, сделалось из серо-белого почти бурым. Из проезда выбежал большой черный лабрадор и с лаем погнался за машиной, пока через несколько домов не утратил к ней интерес и не повернул домой, виляя хвостом. Шестьдесят три, шестьдесят пять, шестьдесят семь. Имя на почтовом ящике было ни больше ни меньше как Сэмюэл Морган, единоличный владелец компании «Морган компьютер». Вы знаете, о ком я говорю, – каждая такая машина стоит миллионы и является любимой игрушкой в министерстве обороны США. Думаю, самому ему нет и сорока, но он слывет астрономически богатым. Бини сняла сторожку у этого парня?
   Дорожка вилась и вилась вокруг и вверх, пока не стало хоть что-то видно. Сначала появилась «сторожка», хотя сторожить там было нечего. Рядом не стояло никакой машины, и, насколько я видел, в большом доме тоже никого не было. Я чувствовал себя как вор, высматривающий щелку. Я не вор и не шпион, но решил пошпионить. Впрочем, я не стал скрываться, так что если бы кто-то появился, то сразу бы меня увидел. Но у меня было серьезное намерение заглянуть во все окна и найти какие-нибудь ключи к разгадке, если таковые имеются.
   Пошел снег, но легкий и игривый. Моя затея несколько подняла мне настроение. Это было настолько не в моем духе – совать нос не в свое дело и заглядывать в чужие окна, – что я не удержался от улыбки, хотя раздражение не проходило.
   Снежинки начали прилипать к моим очкам и таять. Мне пришлось протереть стекла, прежде чем по-настоящему начать шпионить. С очками в руке я огляделся и понял, какое в самом деле это было прекрасное место. Несколько акров лужайки, темные деревья по краям, коричнево-зеленая неподвижность озера за крупными кружащимися снежинками…
   Домик Бини не представлял собой ничего особенного.
   Маленький, как солонка, цвета осиновой коры, коттеджик в стиле Кейп-Код – снаружи он казался уютным и прекрасным местом для жилья одному, ну от силы вдвоем. В окнах светились тонкие розовые занавески. Я заглянул издали и увидел кушетку, накрытую ситцем в цветочек. Снова надев очки, я подошел к окну в гостиной. Типичная обстановка – соответствующая домику мебель, несколько половиков, скучные обои. Без всякой причины я посмотрел на часы и усмехнулся. Слишком много я смотрел телевизор. Сам того не сознавая, я шпионил так, как это делают по телевизору: взгляни на часы, почаще оглядывайся, не задерживайся у одного окна, поскорее переходи к следующему. Снова взгляни на часы – у тебя не так много времени. Я не имел представления, сколько у меня времени, прежде чем меня заметят за этим занятием и позвонят в полицию, после чего меня ждут большие неприятности.
   Медленно передвигаясь вокруг дома, я миновал кухню с остатками завтрака – нож на тарелке с хлебными крошками, на блюдце опрокинутая чашка. Что-то мелькнуло в голове, но прошло еще несколько минут, прежде чем я смог ухватить ускользающую мысль. Маленькое окошко в ванную. Встав на цыпочки, я различил желтую душевую занавеску и брошенное на раковину мятое полотенце.
   Я уже было шагнул к следующему окну, когда осознал: беспорядок!
   Во всем ее доме царил беспорядок. Бини Рашфорт, Терминатор каждой пылинки, гроссмейстер швабры и веника – «берегись, грязь, я иду!» – жила в доме с мокрыми полотенцами и пятнами клубничного варенья на скатерти? В это было не просто трудно поверить, это было почти невозможно. Знаю: люди – это чудовищная мешанина противоречий, и в жизни ничему не надо удивляться, но, если бы вы видели результаты работы этой женщины, вы бы вполне поняли, почему невозможно было вообразить ее живущей таким образом.
   Все еще не опомнившись от изумления, я подошел к последнему окну и увидел умершую Аннетту Тогуолдер. Она сидела на кровати Бини Рашфорт и читала журнал.
   Это была шутка, розыгрыш; я был пьян; я сошел с ума. Она умерла. Она не могла быть там. Но вот же, она определенно здесь. Умершая двадцать лет назад Аннетта перелистывала страницы журнала. Не сознавая того, я прижал голову к стеклу, потому что мир вдруг стал для меня совершено новым местом.
   – Аннетта? – Я приложил к стеклу и руку. Оно было холодным. Я чувствовал это. Девушка взглянула на меня и улыбнулась. Мне было пятьдесят пять лет, и я подумал… Забудем, что я подумал. Я ошибся.
   Она встала и вышла из комнаты. Я по-прежнему прижимал голову к стеклу и глядел на измятую, разворошенную постель, где она только что сидела. Никогда в жизни я не был так близок к ответу, но я окаменел. Все во мне вопило, и кричало, и потрясало прутья клетки. Выпусти нас. Дай убежать. Огонь близок, и он нас убьет.
   – Профессор Сильвер?
   Я обернулся. Передо мной стояла Аннетта.
   – Вы меня напугали.
   Она кивнула – понимаю, мол.
   – Не знаю, что и делать. Разве можно говорить со Смертью?
   – Да, профессор. Нам нужно поговорить.
   – Это все из-за Бини?
   Она снова кивнула, а потом жестом предложила следовать за ней. Мы прошли через длинную лужайку и спустились к эллингу у озера. Перед ним была сосновая скамья, и мы сели.
   – Она думала, что будет лучше, если я приду первой, потому что нам с вами больше всех нужно поговорить об очень многом. Остальное не так серьезно.
   – Иногда мне снится, что я говорю с мертвыми. Иногда сны так живы.
   Она нахмурилась:
   – Это не сон. Я действительно здесь, и нам нужно поговорить, так что, пожалуйста, не щиплите себя и не подпрыгивайте, стараясь проснуться. Это по-настоящему, я настоящая. Я умерла, но сейчас я здесь.
   – Почему?
   Она прищурилась:
   – Потому что ненавижу вас, и вы должны это знать. И тогда это была ваша вина. Или в большой степени. Вы стали соломинкой, сломавшей мне спину. Вы сказали, что моя книга никуда не годится, и – бац! – я не выдержала.
   – Ах, Аннетта, я не сделал…
   – Нет, сделали! Я не была тупой, вы знаете. Я поняла, что вы говорили.
   – Мне следовало солгать? Вы говорили, что хотите правды.
   – Я хотела, но не такой, которая убьет меня. Ваша правда была как нож в мои чертовы мозги!.. Я была так уверена, что роман хорош. Так уверена, что вы скажете: «Аннетта, это ошеломляюще! Это ни на что не похоже». – Она придвинулась ближе, яростно тыча в меня пальцем. – Помните, что вы сказали? А? Я помню. Вы сказали: «По-моему, в некоторых местах вы чересчур приблизились к огням ваших любимых писателей. Иногда вы пользуетесь их теплом, чтобы согреть вашу прозу». Напыщенный, самодовольный осел! Это был мой огонь! Это я зажгла все огни в той книге…
   – Аннетта, хватит, – раздался у меня за спиной твердый голос Бини.
   И прежде чем обернуться, я увидел, как выражение злобы исчезло с лица девушки, словно кулак, который нужно прятать. Она по-прежнему ненавидела меня, но еще больше боялась того, что случится, если она не повинуется.
   Я ощутил на плече чью-то руку.
   – Привет, Скотт. Не ожидала вас так скоро. Иди в дом, Аннетта. Ты сможешь еще поговорить с ним позже.
   Как склонная к гипертрофированной реакции молодая женщина, какой она и была – или была прежде, – она встала, не удостоив меня взглядом, громко цыкнула и потопала прочь. Взглянув на ее обувь, я заметил, что на ней те же сапоги для верховой езды, которые она носила, когда они были в моде – в пору нашего знакомства.
   – Мне кажется, у меня сейчас будет сердечный приступ, Бини.
   – Не беспокойтесь – сердце у вас здоровое, как у лошади. Чего вам нужно опасаться – это мочевой кислоты. Не увлекайтесь помидорами, мой вам совет.
   Сделав глубокий вдох, я взглянул на нее.
   – Кто вы?
   – Бог.
   – Ого.
   Она с улыбкой взяла меня за руку:
   – Ого-город.
* * *
   То ли похолодало, то ли в моей душе температура упала на десять градусов, с тех пор как мы сидели на скамье? У Бини в руке была длинная палка, и она отламывала от нее щепочки. Только эти звуки и были слышны, не считая шума случайных машин у поворота на Плам-Хилл.
   – Не хотите ли что-нибудь спросить?
   Я старался успокоиться. Мои глаза были закрыты. Она подтолкнула меня локтем и протянула кусок палки. Я взглянул. Идеально вырезанная моя голова дюймов трех в высоту. К тому же безупречно раскрашенная – мои седые волосы, голубые глаза. Я уронил ее и машинально вытер руку о штаны.
   – Ну давай, парень, нападай! Это забавно. Задайте мне несколько вопросов, и продолжим.
   Настала моя очередь прищуриться.
   – Как же вы можете быть Богом, если у вас рак?
   – Хороший выстрел, профессор. Попал! Полагаю, нужно начать с самого начала, а? – Она хотела продолжить, но увидела что-то у меня за спиной и остановилась. Встав и сложив руки рупором у рта, Бини крикнула: – Возвращайся в дом, Аннетта! Я не шучу и повторять не буду!
   Я не обернулся, потому что больше не имел ни малейшего желания в ближайшем будущем видеть А. Тогуолдер.
   – Скверная девчонка. Я сказала ей, знаете? Сказала, что у нее будет возможность высказаться, но потом придется уйти, чтобы я могла вам все объяснить. Но она упрямая и так привыкла делать все по-своему. С вами все в порядке, Скотт?
   – Нет.
   – Плохо. Так на чем я остановилась? С самого начала. Хорошо. Я родилась в Макферсоне, штат Канзас. У отца была скобяная лавка, и вся наша семья работала в ней. Однажды, когда я стояла за прилавком, зашел какой-то мужчина, которого я никогда раньше не видела, и попросил плоскогубцы. Мы разговорились, и он сказал, что его зовут Гилберт, Нолан Гилберт. Мне было пятнадцать. Вам что-нибудь известно про мистических евреев?
   – Вы имеете в виду еврейских мистиков?
   – Да, их.
   – Ну, кое-что. Я читал…
   – Они подошли ближе всех. Когда-нибудь слышали про ламедвовников?
   – Бини, о чем вы говорите?
   – Эти мистики верили в ламедвовников. Тридцать шесть праведников, чья работа – оправдывать мир перед Богом. Или, если взглянуть на это иначе, предполагалось, что они объясняют Богу, почему человек имеет право на существование. А если один из этих тридцати шести когда-нибудь откроет, кто он такой, то сразу же умрет, и его место займет кто-то другой в другой части мира. Потому что, видите ли, даже сами не зная этого, они являются опорами вселенной. Спасителями. Без их работы по оправданию мира Бог избавился бы от всего этого человеческого стада.
   – Ла…
   – Ламедвовники. Все это, в общем, не вполне соответствует истине. И самое главное отличие заключается в том, что мы ничего ни перед кем не оправдываем, потому что мы и есть Бог.
   – Вы и есть ламедвовник?
   – Нет, я Бог. Или одна тридцать шестая Его. Они правильно определили число.
   Над водой пролетела птица и снова скрылась. Я взглянул на Бини, на землю, на Бини, на землю. Каких слов ждала она от меня?
   – Вы не верите мне. А как же Аннетта? Нужны еще чудеса? Это я могу, если надо, но я подумала, хватит ее. Вы твердый орешек, профессор Сильвер. Вот.
   Левой рукой она вынула из-за моей шеи серебряный доллар. А правой что-то подняла. В руке у нее была одна из тех пластиковых штуковин в форме купола, которую встряхнешь – и на декорации, изображающие Париж или Северный полюс, падает, трепеща, искусственный снег. Только в этой сидели на скамье настоящие крошечные человечки, они двигались, – и, вглядевшись, я понял, что фигурки изображают нас и делают точь-в-точь то же, что и мы, движение за движением.
   – Ради бога, прекратите!
   – Ладно. – Она накрыла заснеженный купол рукой, и он исчез.
   Я привстал.
   – Что вы от меня хотите? Зачем вы все это делаете?
   Она усадила меня обратно.
   – Просто сядьте и выслушайте мой рассказ до конца. Когда я встретила Нолана Гилберта, мне было пятнадцать. А ему под семьдесят. Сначала он сказал мне, а потом показал, кто он такой, как сейчас я вам. А потом сказал, что умирает и мне предназначено заменить его… Вот видите, как это бывает. Вы живете своей обычной жизнью, даже узнав. Но как и всем другим – а мы похожи на всех других, Скотт, вам нужно это знать, – и нам рано или поздно приходит время умереть. Обычный жизненный срок, как правило, лет шестьдесят-семьдесят. Но разница в том, что, когда приходит наше время, нам нужно найти замену. Некоторым везет больше других – они знают своего избранника за много лет до смерти. Как я вас.
   – Вы знали меня раньше?!
   – Конечно. Я годами убирала вашу комнату в университете, но вы никогда по-настоящему не видели меня, потому что я работала в ночную смену. Иногда мы чуть не сталкивались в коридоре, если вы задерживались на работе.
   – Вы говорите, что Бог – человек?
   – Нет, нет, нет! Я вовсе не говорю этого. Человек имеет Бога в себе, но он не Бог! Нет, проще всего это можно выразить так: человек – это человек, но имеются тридцать шесть избранных, которые все вместе и есть Бог. Вот почему обычные люди чувствуют близость к Нему – потому что Он во многих отношениях и есть они. Нолан рассказал мне про греков. Вам это известно. Они верили, что богов много, и это отчасти правда, и что боги имеют человеческие чувства. Они интересуются сексом, сердятся, ведут себя нечестно, и все такое. Так что греки тоже были близки к разгадке истины, но они думали, что боги живут где-то высоко в особых горах, вдали от остального мира. А это не так. Мы здесь, повсюду, и не похожи на тот образ, который люди ожидают. Понимаете? Я одна из них и, конечно, не очень внушительно выгляжу, а? Но я лишь одна из тридцати шести частей большой мозаики. Сложи меня с остальными частями, и получишь ОДНОГО ВНУШИТЕЛЬНОГО БОГА, еще какого!.. Скажу вам и еще кое-что – мир вообще полон несостыкованных фрагментов. Знаете, каким иногда чувствуешь себя одиноким и неприкаянным? Это оттого, что вы не соединены должным образом. Люди, постигшие это, проводят остаток своей жизни в попытках найти соответствующие им остальные части. Но я здесь не для того, чтобы говорить с вами об этом. У нас нет для этого времени. Я должна рассказать кучу всего другого.
* * *
   Как я уже упоминал ранее, до этого удивительного дня с Бини Рашфорт я начинал все больше и больше верить в Бога, но такого, о котором писала Эмили Дикинсон: «Бог – возлюбленный далекий, величавый». Он все знает о нас, и Ему известно, что мы собираемся совершить каждую минуту нашей жизни, но в Нем достаточно любви и уважения к нам, чтобы доверить нам нашу судьбу. Когда мы умрем и достигнем какой-то другой стороны существования, Он пролистает нашу жизнь вместе с нами, страницу за страницей, как школьное сочинение, сочинение со многими ошибками, которые нужно найти и исправить, прежде чем отложить его в сторону. Когда нам будет указано на ошибки и мы распознаем большинство из них, Он покажет нам другие. К тому времени, когда мы встанем из-за Его стола, мы полностью поймем все, что делали не так. Верил ли я в реинкарнацию? Нет. С чего бы нам повторять третий класс, если мы полностью осознали все наши ошибки, совершенные там? Я верил в жизнь после смерти, но не на земле. У меня не было ключа к разгадке, куда мы уйдем, и мне не хотелось этого разгадывать.
   Однако когда через много часов я снова оказался у своей двери, мое понимание мира, жизни, смерти, Бога… было в квинтильоне миль от того, что я думал раньше. Потому что эта шумная, милая умирающая женщина доказала мне, не оставив ни малейшего места сомнению, что все, сказанное ею, – правда. Как она сказала, я оказался крепким орешком и требовал доказательства даже после встречи с Аннеттой. Доказательства, которое превзошло бы все. Не могу вам передать, что она сделала, скажу лишь, что она взяла меня туда, куда я хотел попасть, и показала мне невозможное.
   Я хотел увидеть Мелвилла и Готорна живыми и во плоти, хотел услышать их голоса и слова, которыми они пользовались вне своих книг. Я хотел увидеть Альберта Пинкхэма Райдера в Рождество, когда он варил свой особенный сорт благовоний и в маленьких кувшинчиках раздавал детям. Я хотел зайти к Монтеню в его башню году в тысяча пятьсот девяносто первом и заглянуть ему через плечо, когда он писал: «Хотя мы можем встать на ходули, нам нужно ходить на ногах, и даже на высочайшем троне земли мы все равно сидим на своей заднице». Это были мои герои, люди, о которых я думал всю мою взрослую жизнь. Если Бини была Богом, а время принадлежит Богу, то она могла просто хлопнуть в ладоши и на мгновение показать мне этих людей. Что она и сделала – взяла меня туда, куда я только хотел, и любезно позволила оставаться там, сколько я захочу. Забавно, что мне не требовалось и не хотелось оставаться там долго. Лишь несколько минут, чтобы подышать их воздухом, увидеть, как они держат перо или шевелят губами, произнося слова. Только это и было мне нужно, и она мне это дала.
   После этого, убедившись, я задал свои вопросы, но ее ответы были зачастую неудовлетворительными.
   – Почему я?
   – Скотт, я бы вам сказала, если бы знала. Но я не знаю, честно. Просто так случается. Тебе говорят – когда-нибудь ты увидишь свою замену и узнаешь. Полагаю, это сродни любви с первого взгляда.
   – Бини, вы же Бог! А Бог знает все. Нет ничего, чего бы Он не знал.
   – Может быть, когда мы соберемся вместе, все тридцать шесть. Но такого не бывает, а по отдельности нам приходится обходиться тем, что мы знаем. Вы это, вы, мистер. Вы тот, кто должен занять мое место.
   – Куда мы попадаем после смерти?
   – Куда хотите. Некоторые застревают здесь, другие отбывают.
   – Отбывают куда?
   – Говорю же вам: куда хотят.
   – Вы не отвечаете на вопросы!
   – Это нечеткие вопросы. Помните, как вы говорили на ваших семинарах? «Формулируйте точнее, Сильвер!» Кстати, вы знаете, откуда у вас такое имя? Ваша настоящая фамилия Флинк, но когда ваш прадед приехал сюда из земли Саар, он думал, что это звучит не по-американски, и сменил фамилию на Сильвер. Джек Сильвер вместо Удо Флинка.
   – Удо Флинк? Самое дурацкое имя, какое я только слышал.
   – Наверное, ваш прадед думал так же. Хотите яичный салат или консервированную говядину? – Из правого и левого карманов она вынула завернутые в целлофан бутерброды. – Роберта сказала, вам нравится мой яичный салат.
   – Нравится. Спасибо. Это очень мило. – Она протянула мне бутерброд, и я взял. – Яичный салат из рук Бога.
   – По крайней мере, можете не сомневаться, что он свежий, а?
   – Бини, что мне полагается знать? Это невероятная честь, что вы выбрали меня, но… Что вы делаете на месте?..
   – Ну, вы еще не заступили, не психуйте, не надо начинать волноваться раньше срока. Сначала нужно пройти испытания. Вообще-то, первый барьер вы уже одолели, то есть вас выбрали. Но теперь подошла очередь испытаний. Там свои правила, нужно просто их соблюдать.
   – Какие испытания? Какие правила?
   – Хотите узнать сейчас? Может, лучше сначала доешьте бутерброд?
   – Сейчас.
   – Ладно. – Она вытерла рот бумажной салфеткой с надписью «Dairy Queen». – Первым делом – первым испытанием, если хотите, – будет решить вашу проблему с Аннеттой. Мертвый человек не может злиться. Им нужно многое сделать на той стороне, но пока они еще злятся на что-то в жизни, это удерживает их в стороне от главного пути. Понимаете, что я имею в виду?
   – Почему же вы не можете сделать что-нибудь, чтобы унять ее злобу?
   – Во-первых, я не знаю как. Помните: я всего лишь часть целого, и мое могущество не так велико, как вы думаете. Во-вторых, вы двое сами должны с этим разобраться. Если б я каким-то волшебством и сделала то, что вы сказали, это не решило бы ее проблем. Это было бы всего лишь временной мерой. Рано или поздно ребенок должен научиться сам завязывать себе шнурки.
   – Что я должен сделать, чтобы помочь ей?
   – В этом и состоит часть вашего испытания. Вы должны разобраться в ней и понять, как начать накладывать заплаты. Впрочем, могу вам сказать, от нее большой помощи не ждите. В ней вы найдете враждебно настроенного свидетеля, господин адвокат. Она ненавидит вас всеми потрохами.
   – Это я заметил. Она знает обо мне? Очевидно, о вас она знает, ведь это вы вернули ее в этот мир.
   – Да, обо мне она знает, но о вас – нет. Она думает, я привела ее сюда, чтобы вы могли помириться. Она не знает, что это часть вашего испытания.
   – Как вы успокаиваете мертвых?
   Она похлопала меня по плечу:
   – Хороший вопрос. Знаете, в чем заключалось одно из моих испытаний?
   – Бини, это все страшные тайны! К этому не просто трудно адаптироваться – это невозможно. Как же мне…
   – Что означает слово «адаптироваться»?
   – Привыкнуть.
   – Не надо хныкать, старина. Конечно, привыкнуть к этому трудно! Но вы же ученый, мыслитель. А я всего лишь глупая маленькая женщина из Канзаса, которую не любят собственные дети. Но я прошла испытания. Конечно, они отличались от ваших, но были ничуть не легче.
   – Как же Бог может не ладить со своими детьми?
   – Эй, приятель, вы когда-нибудь читали Библию? Многие Его дети дулись на Него. Насколько я слышала, Моисей, сидя на горе, спорил сорок дней! А Христос? «Зачем ты покинул меня?» Это благодарность, а? А Иов? Он хотел персонального подтверждения! Хотел, чтобы мы все бросили, спустились и показались ему, как демонстрируют пылесос!
   – Мне казалось, вы говорили, что все тридцать шесть никогда не собираются вместе.
   – Больше не собираются. В прежние дни – да, но теперь – нет. До сих пор в этом не было необходимости. Разве вы не видите, Скотт? Потому-то люди и хотят быть бессмертными. Не для того, чтобы прожить миллион лет, а потому, что в глубине души они знают, что Бог должен оставаться живым для всех поколений. Бог, который является частью каждого человека, потому что Он состоит из людей. Из тридцати шести. Из всех культур, всякого рода личностей и профессий, мужчин, женщин, детей… Лики Бога вечно изменяются, так как меняются отдельные части. Но в конце концов, Он существует, и Он бессмертен, поскольку люди хотят этого. То, что я несчастлива с моей дочерью или что умираю от рака, ничего не значит. Конечно, это важно для меня, но не для картины в целом. Это часть выпавших мне испытаний – помириться с моими детьми и научиться умирать. Христу тоже пришлось научиться умирать.
   Сжав кулаки, я погрозил ими небу.
   – Слишком приземленно! Это должно быть более величественно!
   Бини ничего не сказала, пока я бушевал, а потом, когда мои руки бессильно разжались и медленно опустились на колени, проговорила:
   – Заканчивайте свой перекус, Скотт. Я адаптировалась к этому очень хорошо.
* * *
   Когда мы вернулись к ее дому, снова пошел снег. Я бы охотнее предпочел остаться снаружи и смотреть на снегопад, чем зайти и говорить с Аннеттой.
   – Что мне следует сказать?
   – Решайте на месте. В зависимости от ее поведения.
   Бини открыла дверь и жестом пригласила войти. Внутри стоял приятный запах. Аромат дровяного дыма и мыла. Энергично стряхнув с головы снег, Бини позвала:
   – Аннетта!
   Никакого ответа.
   – Аннетта, выходи!
   Снова не получив ответа, она почесала нос и зашла взглянуть. Аннетты не было.
   – Нет нигде! Вот чертовка. Куда же она ушла?
   – Может быть, она не хочет меня видеть. – Я надеялся, что мое облегчение не было слишком заметным.
   – Ясное дело, не хочет. Ну это не ваша проблема. Я разыщу ее и сведу вас вместе. Хотите горячего пунша или еще чего-нибудь? Еще один бутерброд?
   – Нет, спасибо. Мне нужно пойти и посидеть в одиночестве. Мне много о чем есть подумать.
   – Еще бы! – Она открыла дверь и проводила меня до машины. – Эй, что это там внутри? Не Аннетта?
   – Не знаю.
   Кто-то сидел на сиденье справа от водительского. Сначала, судя по размерам, я тоже подумал, что это девушка, но, подойдя ближе, воскликнул:
   – Ниско! Боже всемогущий, это он! Это Ниско!
   – Что? – Бини подошла и наклонилась к ветровому стеклу. – Что за Ниско? Это чучело какого-то зверя. Смотрите, какое большое! Наверное, стоило вам целое состояние. Вы купили его кому-то из своих внуков? Эй, в чем дело?
   – Это Ниско. Не могу поверить! Я не думал об этом… – Я не закончил фразу. Пару раз открыл и закрыл рот, но на большее у меня не хватило заряда.
   – Эй, что случилось? Что это такое?
   Обернувшись к Бини, я посмотрел на нее с совершенно обалделым видом:
   – Это же Ниско.
   – Вы все время повторяете это. А мне кажется, это чучело.
   – Так оно и есть. Когда я был маленьким, у меня был только один дурной сон – об этом волке. Видите крестики на месте глаз? Однажды я увидел мультик с волком. Это был плохой парень. В шляпе набекрень, с большой пастью и клыками. Он гонялся за тремя поросятами. В ту ночь и потом еще несколько месяцев мне снилось, как он гонится за мной. С ножом и вилкой наготове, роняя слюни, он собирался меня зарезать. Я был вне себя от страха! Часто я с криком просыпался. Родители прибегали, думая, что меня убивают…
   – Почему вы называете его Ниско?
   – Не знаю. Он всегда был Ниско. Не Серый Волк, а просто Ниско. Единственное, чего я пугался в детстве… Это Аннетта положила его туда, верно? Больше никто на свете не знал про него.
   – Да, наверно, она. Потому ее и нет нигде рядом. Оставила свою визитную карточку, но не понимаю, что она пыталась вам сказать. Что вы собираетесь делать с этим чучелом?
   Мне вспомнился тот окаменевший от ужаса мальчик, просыпавшийся среди ночи с колотящимся сердцем, еле переводя дыхание, – спасшийся, но едва-едва. Звук того, как волк бежит сзади, быстро-быстро, проводя ножом по вилке – вжик-вжик-вжик – всего в нескольких дюймах, крича: «Я тебя СЪЕМ!» Хохоча тем ужасным мультяшным смехом. Никакой дьявол из преисподней не может напугать нас больше, чем демоны детства, мультяшные волки или что-то еще в этом роде. В детстве наши уязвимые места намного больше. На нас нет брони.
   – Ха! Вы хотите оставить его?
   – Нет! Можно выбросить его здесь?
   – В этом нет нужды.
   Она положила руку на ветровое стекло напротив пассажирского сиденья, и Ниско поблек и стал постепенно исчезать. Потом, в последний момент, когда он уже превратился в колеблющееся темное пятно, раздалось громкое ХЛОП! – и ветровое стекло изнутри забрызгало кровью.
* * *
   Я не слышал о них три дня. Я пытался, насколько возможно, продолжать обычную жизнь, но это был абсурд. Бог, и Смерть, и Благоразумие приходили ко мне и усаживались за стол. Они хотели поговорить, у них были планы на меня. Мне что, следовало делать вид, будто это не они, и выслушивать их речи как очередное деловое предложение?
   Как я разберусь с Аннеттой? Какие еще испытания придется мне пройти, если я сумею все-таки разрешить конфликт с ней? Что происходит, если удается пройти испытания? Спускаются ангелы и уносят на небесную башню? А есть ли там ангелы? Нужно было спросить у Бини: ангелы существуют?
   Можете представить себе кого-нибудь в своей жизни, кто мог бы убедительно ответить на этот вопрос?
   Мне по-прежнему было неспокойно и тревожно. Но занятия я вел хорошо, на своих семинарах я прямо-таки пел вопросы и ответы, студенты внимали затаив дыхание. Одна девушка, остановив меня в коридоре, спросила, отчего я сегодня в таком приподнятом настроении. Я расхохотался, как гиена. В приподнятом настроении? Деточка, если бы ты знала!
   Однажды вечером позвонила Нора и сказала, что порвала со своим мультипликатором и теперь гуляет с пилотом лайнера. Непостоянство и неразборчивость моей дочери много лет были моей занозой, и мы не раз ругались из-за этого и вообще из-за ее стиля жизни. Но на этот раз мы серьезно и подробно обсудили причину ее решения сменить дружка. В конце разговора возникло умиротворенное молчание, а потом Нора сказала:
   – Спасибо, папа.
   – За что?
   – Что отнесся ко мне серьезно.
   – Дорогая, я отношусь к тебе серьезно с самого твоего детства.
   – Нет, ты часто обращался со мной как со студенткой, от которой ожидал чего-то великого, но которая в конце концов тебя разочаровала.
   – Нора!
   – Это правда, папа, но выслушай меня. Постарайся услышать, что я говорю. Сегодняшний разговор был не таким, как другие, он был действительно особым. Впервые на моей памяти я почувствовала, что ты меня слушаешь и тебе действительно это интересно. Не нужно меня хвалить, папа. Я больше не прошу этого. Я хочу лишь, чтобы ты меня любил и выслушал, как я живу.
   Когда она повесила трубку, я пошел к Роберте, которая слушала с другого аппарата.
   – Она сказала правду? Я действительно был все эти годы таким паршивым отцом?
   – Не паршивым, Скотти, но строгим и часто каким-то отстраненным. Ты много лет очень давил на девочку. Мы уже говорили об этом. Джеральд родился, когда Норе было двенадцать, помни. Наверняка она имела в виду это.
   У нас трое детей – Нора, Фрея и Джеральд. Нора иллюстрирует медицинские учебники и живет в Лос-Анджелесе. Фрея вышла замуж, у нее двое детей, она живет в Чикаго. Джеральд умственно отсталый и помещен в больницу. Много лет мы пытались держать его дома с нами, но если вы знаете, что это такое – уход за умственно отсталым, то понимаете, что рядом с таким существом практически невозможно вести хоть какое-то подобие нормальной жизни. Это черные дыры нужды в помощи и любви. Что бы вы им ни давали, этого мало или это не то. И не надейтесь получить что-либо взамен, так как у них ничего нет. Конечно, вы мечтаете о проявлении хоть каких-то признаков узнавания или просто нормального поведения. Хотя бы раз. Хотя бы проблеск того, что в один волшебный день сбудется ваша величайшая надежда: в ответ на поцелуй вам улыбнутся, а не заорут, будто их режут. Или чтобы взяли ложку и зачерпнули ею суп, а не колотили себя по лицу или норовили выковырять себе глаза. Сами того не сознавая, они высасывают из вас все, что вы имеете. А если вы теряете терпение и обижаетесь, вина давит вам на плечи и сбивает с ног. Это страшный урок и страшное бремя. Я бы не пожелал такого злейшему врагу.
   Когда Джеральду было семь, Фрея однажды вышла из кухни на телефонный звонок, а ее братец сунул руку на зажженную конфорку. В больнице даже Роберта, больше всех боровшаяся за то, чтобы оставить его дома, согласилась, что мы не можем обеспечить ему должный уход. Когда Джеральд поправился, мы нашли самый лучший интернат, и с тех пор он живет там. Он одновременно и наш дамоклов меч, и постоянное напоминание о том, как чудесна может быть жизнь, если вам повезет.
   – Мы все по-своему приспособились к нему, Скотт. Я ужасно старалась увидеть его нормальным и дарила ему слишком много любви, которую могли бы получить девочки. Ты делал что мог, но это было страшное разочарование, и оно пожирало тебя. Когда стало невмоготу, ты удалился от нас всех, ушел в свою работу. Это разумно. Это совершенно в нашем духе, мы оба такие. Я хотела, чтобы все были счастливы; ты хотел, чтобы все были исключительными. И оба мы не имели шанса на успех, и мы оба ошибались. Но знаешь, мы были, наверное, не так уж плохи, потому что девочки все-таки нас любят. Это ясно, как бы они ни вели себя.
   Да, мы и раньше говорили об этом, но услышать это снова сразу после замечания Норы – это был нокаут, удар в самое сердце. Неужели я в самом деле был так плох и пренебрежителен? Хуже того: неужели все время я знал это, но годами скрывал от себя? Я знал, что жизнь становится все более изощренной игрой в прятки с самим собой, но неужели мы можем не знать о чем-то столь фундаментально важном?
   И потом, если это правда, почему именно мне выпало заменить Бини Рашфорт как одну из тридцати шести? Человеку, относившемуся к своей семье с таким высокомерием и неуважением? В своей неподражаемой манере она рассказала мне, что туда «берут „всякого рода личностей“», но неужели среди них найдется место и такому потрясающему эгоисту?
   Столько всего сразу. Моя жизнь подпрыгнула, отскочила и поплыла в пространстве, что твой астронавт, разгуливающий в космосе. Она вдруг стала почти невесомой, потому что ее собственное тяготение исчезло. Я неоднократно пытался дозвониться до Бини, но никто не отвечал. Наконец я понял, что она хочет, чтобы я все обдумал, и ответит на мои вопросы, только когда снова придет убирать у нас в доме. Как смешно и в то же время точно подходит ей эта профессия! Окончательный уборщик. Тот, кто наводит окончательный порядок.
   Что и говорить, пока я дожидался ее прихода, настроение мое скакало по всей гамме вверх и вниз. На тот день я отменил семинар и выпроводил Роберту из дома, подкупив возможностью пообедать в кафе, а потом сходить в кино с лучшей подругой. Через десять минут после ее ухода пустота и тишина в доме так стали действовать мне на нервы, что я достал пылесос и прошелся им по полу в кухне, прежде чем раздался звонок.
   Открыв дверь, я увидел Аннетту Тогуолдер.
   – Бини не смогла прийти и прислала меня. Мне велено прибрать у вас в доме. – Она проскользнула мимо меня в прихожую, бросив через плечо напоследок: – Уф, никогда не думала, что окажусь в этом доме. Пылесос приготовлен для меня, да? Хорошо.
   Закрыв дверь, я посмотрел на нее.
   – Почему она не пришла?
   – Потому что велела прийти мне. Я хорошая Putzfrau.[2] Разве не помните главу из моей книги, где девушка подрабатывает уборкой? Не беспокойтесь, профессор, ваш дом после моей уборки будет выглядеть прекрасно.
   С этими словами она сняла пальто, бросила его на стул и, включив пылесос, принялась за работу. Я стоял, чувствуя себя дураком. Она больше не взглянула на меня.
   Что происходило? Мне ничего не оставалось, как удалиться в свой кабинет и снова попытаться дозвониться Бини. Телефон звонил и звонил. Она сделала это с каким-то умыслом, но с каким? Наверняка зная, что у меня к ней миллион вопросов. Почему же она не пришла ответить на них? Как она могла усадить мне на колени эту девушку и уйти? И куда, черт возьми, она запропастилась?
   К счастью, в моем кабинете был маленький телевизор. Я включил его, чтобы заполнить умственную пустоту. Что там делает Аннетта? Мысль о том, что умершая женщина убирает дом, была чудовищна и чудовищно забавна. Я не удержался от улыбки. В голову пришла странная мысль: это уже второй мертвец в доме. Здесь провел годы наш несчастный сын, во всех смыслах мертвый.
   Человек по телевизору говорил что-то про сыр горгонзола. Некогда я жил в одной вселенной с сыром горгонзола. Теперь я жил в другой, где мертвые студентки пылесосят мой дом и Бог не отвечает на звонки.
   Я сел за письменный стол и притворился, что работаю, передвигая карандаши и бумаги, неизвестно зачем заглядывая в записную книжку, дважды перечитывая банковские счета, хотя цифры потеряли для меня свое значение.
   На цыпочках подкравшись к двери, я приложил к ней ухо. Ничего, кроме шума пылесоса. Неужели она пришла только для того, чтобы навести порядок? И лицо ее, и тон были так надменны и неприступны. Она знала, что у нее на руках все козыри, и я ничего не мог предпринять, пока она не сделает первый ход. И все из-за этого плохо написанного, незрелого, тяжеловесного и беспомощного… Раздался стук в дверь. Я заставил себя не убежать и открыть ее. Сосчитал до пяти, медленно выпрямился, медленно повернул ручку.
   – Да?
   – Извините за беспокойство, но не знаю, нужно ли вам это?
   Это была такая же реликтовая находка, какие каждый раз во время уборки делала Бини. Не проинструктировала ли она также и Аннетту? Девушка протянула потрепанную зеленую тетрадку на проволочной спирали со словом «КОНИ», выведенным жирными черными буквами на обложке. Это было прозвище местной школы. Я предположил, что тетрадь принадлежала одной из наших дочерей.
   – Я возьму ее. Спасибо.
   – Пожалуйста.
   Она вручила блокнот мне и повернулась, чтобы уйти.
   – Аннетта! Зачем вы сегодня пришли?
   Ее лицо выражало полную невинность.
   – Чтобы сделать у вас уборку. Бини попросила заменить ее. Я вам говорила.
   – Уборка – это не важно. Не хотите ли поговорить о вашем…
   – Нет. Она просто велела мне приносить вам вещи и спрашивать, нужны ли они еще вам.
   Девушка ушла.
   Я не знал, что делать. Пойти за ней, схватить за руку, усадить и сказать: «Послушай, покойница, нам с тобой нужно с этим разобраться. Нам нужно поговорить о твоем никудышном романе». Нет, так не пойдет.
   Я вернулся к своему письменному столу со школьной тетрадкой и за неимением лучшего занятия открыл ее.
   – Эй, Дерьмовочка!
   Вскинув голову, я оглядываюсь, ища, кто это сказал, но чья-то рука зажимает мне рот. Испуганный, я смотрю, чья это рука. Какого-то парня, и я лишь понимаю, что мы с ним очень близко, лицом к лицу. Я чувствую его. Чувствую его внутри.
   – Тихо, ш-ш-ш. Он уйдет!
   Я смотрю на парня. Кто это? На подбородке у него три прыщика. О чем он говорит? Что я здесь делаю? Мы в туалетной кабинке. Я сижу на нем. А он сидит на стульчаке. Его штаны спущены до колен.
   – Эй, мужик, давай поторопись с ней, а?
   Мой любовник ухмыльнулся на слова своего приятеля у кабинки. Он трудился и трудился внутри меня в этой неуклюжей позе, стараясь кончить, чтобы пойти на урок, который мы оба прогуливаем.
   Я увидел мою дочь Фрею. Тихую, бестолковую Фрею, вешавшую на стенах своей спальни картинки котят и читавшую семисотстраничные тома с названиями вроде «Пламя и ярость любви». Она получала в школе средние отметки и уступала сестре в разговорах и спорах. Она любила заботиться о Джеральде. Пекла ему пироги и терпеливо кормила с вилки.
   Она занималась сексом в школьном туалете с мальчишкой, который спешил кончить, чтобы прокрасться обратно на урок со своим приятелем, караулившим за дверью кабинки.
   Я был ею. Я ощущаю этого юнца, чувствую горячий запах его отвратительного одеколона. В меня врезалась молния его брюк.
   – Вот, вот, вот! – Входя, он откидывает голову назад и ударяется о стенку. – Черт! О, хорошо! Черт, больно! Спасибо, Фриби, это было неплохо.
   Потирая голову, другой рукой он тихонько отталкивает меня. Я нависаю над ним на полусогнутых дрожащих ногах. Мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь еще. Разве я не ушла сюда с ним с моего любимого урока? Что-нибудь еще, чтобы я могла держать это в себе, когда он уйдет. Но он был слишком занят, приводя себя в порядок.
   – Пошли, козлина! До звонка пять минут!
   – Да! – Он быстро застегивает молнию и протискивается мимо меня к двери. – Пока, Фриби. Спасибо, Фриби!
   Его приятель снаружи просунул голову в дверь и, осмотрев меня, говорит громким протяжным фальцетом:
   – ФРИ-И-И-И-БИ!
   Оба фыркнули и удалились. Я знаю, что мне тоже нужно вернуться на урок, но, если осталось всего пять минут, какой смысл? Туалетной бумагой я вытираю ноги, смотрюсь в зеркало и поскорее привожу себя в порядок, пока не прозвучал звонок и все не увидели, как я выхожу из мужского туалета.
* * *
   – Я однажды делала это в школе. Но у парня ничего не получилось. Мы оба слишком боялись.
   Поскольку мои глаза были закрыты, я лишь слышал Аннеттин голос и чувствовал, как она взяла у меня из рук тетрадь.
   – Эй, не беспокойтесь, будьте счастливы! Все прошло. Можете открыть глаза – вы дома.
   Она присела на корточки передо мной, совсем рядом. Она не улыбалась, но было ясно, что она довольна.
   – Это и правда была Фрея? Она этим занималась?
   – Часто. Прикоснитесь к тетради снова и увидите многое, чем она занималась. У нее было два прозвища в школе. Фриби, как здесь, то есть «подстилка».[3] И Туннель, Сильвер-Туннель.[4] У меня есть для вас еще несколько находок.
   – Не хочу! Убирайтесь!
   – О нет, вам придется их взять, перфессер.[5] Таковы правила. Вы сказали мне правду, а теперь я говорю вам. Зачем же, по-вашему, она вернула меня? Я ваша Медуза! Я говорю вам только правду и всю правду о вашей жизни. Помните, как Бини начала находить здесь эти штуки? А я нашла еще.
   – Бини не злая!
   – Это не зло, это факты. Я показываю вам правду. Что другие думают о вас, что в действительности происходит, когда вы не видите… Вы любите говорить это другим. А вот кое-что для вас. Помните, как Нора сказала: «Не нужно меня хвалить, папа».
   – Ты не знаешь Нору!
   – Не знаю, но я знаю правду. Вот сокровище номер два, папа. Помните? Он любил их.
   Она протянула мне что-то, но я был в таком замешательстве, что не сразу понял, что это.
   – Это бублик! Помните, как Джеральд любил их? Как расхаживал по дому с бубликом во рту? То есть в старые добрые дни. До того, как вы упекли его в дурдом.
   Я не взял бублик, но она бросила его мне на колени. Я не хотел. Он казался тяжелым. Кусок хлеба.
   Как только он коснулся меня, я увидел мир глазами Джеральда. Глазами Джеральда – ребенка – взрослого – безумного – животного. Цвета ревели и шептали. Они имели голоса. Громкие – и кричали все громче. Стулья больше не были стульями, потому что я не понимал, что это такое. Запахи – малейший, ничтожный запах, хороший или плохой, взрывался во сто раз сильнее, чем мне было знакомо. Химикаты, цветы, букашки в земле, немытая посуда в раковине. Все. Я чуял все их запахи.
   Мой рот. У меня во рту что-то есть, и мне оно нравится. Я замычал с этим во рту. Мне приятно сжимать это зубами. Мягкое.
   Я хожу повсюду, куда могу пойти. Иногда я вижу людей. От них тоже хорошо пахнет. Иногда они дотрагиваются до меня, или что-то говорят мне, или толкают меня на место – или не на место. Если место мне не нравится, я кричу. Они говорят: хорошо, хорошо, хорошо. Хорошо.
   Все было хорошо, и вкус был хорош, и я чуял мир и слышал шум людей. А потом послышалось «БАМ!», и входит он, и я падаю на пол и кричу, потому что он тут. Он обижает меня. Он кричит на меня. Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я колочу его. И буду его колотить и колотить. Эта большая штука будет обижать. Возьму ее и ударю его, и он упадет. Он плохой. Другие что-то говорят ему, но они тоже напуганы. Он и на них кричит. Он входит в комнату и делает «БАМ!» дверью. Когда он уходит, люди снова разговаривают, они снова хорошие. А он плохой. Ненавижу. Плохой. Ненавижу. Плохой. БАМ.
   – Прекрати!
   Я не понимаю.
   – Прекрати, Аннетта! Возьми у него это сейчас же.
   Они орут. Я не понимаю. Кто-то белый подходит ко мне и берет у меня изо рта эту штуку.
   Я снова возвращаюсь в свой кабинет и теперь понимаю. Последние несколько минут я видел мир в жутко искаженном восприятии моего сына. Мир через разбитое стекло, осколки красоты, ужаса и тайны, выходящие за все границы. Тревожные выше всяких границ, поистине ад на земле, и я осознал одно: мой умственно отсталый сын ненавидел меня. Из всех причудливых осколков, обрывков, клочков, кусочков доступного мира он сумел осознать лишь одно: что ненавидит меня. Его единственная истина, единственное, что было ему по-настоящему ясно. Я плохой. Он желал мне смерти.
   – Уходи. Возвращайся ко мне и жди меня.
   – Вы велели мне прибрать у них в доме!
   – Аннетта, возвращайся!
   Я сел на пол, хлопая глазами, – спасшийся от собственной жизни. И смотрел, как обе женщины уставились друг на друга. Седая и молодая, годившаяся ей в дочери.
   – Почему вы не даете мне закончить? Дайте его мне! Он заслужил!
   – Уходи, Аннетта. Я не буду повторять!
   Мой сын. Его ум был как камень или как воздух, как облака, сквозь которые упадешь на землю, но он умел презирать меня. Хотел моей смерти. Неужели я был так плох? Неужели я был таким злым?
   – Для него – да, но он не слишком хорошо понимает, что к чему, Скотт. Встаньте, давайте я вам помогу.
   У меня не было сил. Было хорошо сидеть на полу. Наверное, я упал. Я не дам ей поднять меня. Аннетта с криком «ГАДЫ!» вышла из комнаты. И я действительно был гадом. Я был жалкой скотиной.
   – Он ненавидит меня. Он способен на это. Это удивительно. Мы думали, он ничего не соображает. Но он соображает достаточно ясно, чтобы ненавидеть меня.
   – Я знаю его чувства, сынок. Когда я сказала своей дочери, что у меня рак, первым, что она спросила, самым первым, было: составила я уже завещание или нет?
   Бини вышла и вернулась с двумя бокалами грейпфрутового сока. Протянув один мне, она сказала, что сначала я должен выпить, а через минуту мы поговорим. Я был так опустошен и мои чувства были так выжжены, что, скажи она мне откусить кусок стекла, я бы, не размышляя, повиновался. Я отхлебнул, и в горло мне проскользнул горький освежающий вкус холодного сока.
   – Эй, вы что, забыли? – Она приподняла брови.
   – Что забыл? Бини, неужели я был таким плохим? Такой полный крах?
   – Я не об этом. Бокал вам ни о чем не напоминает?
   Я посмотрел на бокал. Ну и что?
   – Ну и что?
   – Не помните эти бокалы?
   Я посмотрел снова.
   – Нет.
   – Рождество семьдесят пятого года. Нора хотела устроить что-то особенное и приготовить коктейли перед ужином, а вы велели ей налить всем в эти бокалы грейпфрутового сока.
   – И мы выбросили их в камин, когда выпили. Я сделал это первым. Даже Джеральд. Он увидел, что мы делаем, и тоже бросил свой. Это были дорогие бокалы. Роберта страшно рассердилась, но в конце концов тоже бросила свой. Это было здорово. Мы чувствовали себя русскими.
   – В вашей жизни было много хорошего. Нет, вы не такой плохой человек. Вы бывали плохим, но вы не плохой. Аннетта просто выбрала моменты. Это нетрудно, если речь идет о пятидесяти годах разных моментов. Она очень плохая. Очень злая и взбалмошная.
   – Что мне теперь делать, Бини? Как я смогу расположить ее к себе?
   – Вы не сможете. И в этом проблема. Я думала…
   Дверь в кабинет распахнулась, и там стояла Аннетта, вытянув руку с указательным пальцем.
   – Мне наплевать, что вы говорите. Я много лет ждала этого.
   Она бросилась ко мне через комнату, я даже не успел понять, что происходит, а тем более встать и убежать, потому что позади нее было что-то. Не монстры и страшилища, какие-то твари, а что-то мое. Я узнал это лишь потому, что это была моя жизнь. Но она пришла в туманах, цветах, запахах, звуках, огнях, темноте, формах, намеках… Моя жизнь, бурля, стояла за спиной у Аннетты, готовая наброситься, готовая убить меня своей роковой правдой. Жизнь глазами Джеральда, моя дочь в кабинке туалета, все, что я уже знал и ненавидел или на что не обращал внимания. То, чего я не знал, но знали обо мне другие. Ложь, в которую они верили. Правда, о которой говорили, но никто не верил. То, чего я страстно желал, зная, что это никогда не сбудется. Ложь, которой я себя успокаивал, и правда, которую закапывал поглубже, осознания, горькие и отчетливые или свежие, как ледяной ветер. Все они, со всей своей энергией и силой. Мы думаем, все это со временем исчезает, как ранний утренний туман над полем, – солнце выглядывает и выжигает мглу.
   Но оно ничего не выжигает. Поскольку я мельком уловил все это, живое и полное энергии, говорю вам: это со временем не исчезает. Как любой произведенный когда-либо звук, правда о нашей жизни остается. Она по-прежнему где-то существует, вечно, что бы ни пыталась сделать с ней наша память.
   Останься это передо мной чуть дольше, я бы умер. Но и так за несколько секунд я увидел достаточно, чтобы обжечь душу до конца жизни. Причем, если я не ошибся, среди прочих несомненных фактов было и знание, сколько мне до этого конца осталось.
   – Аннетта!
   Бини резко взмахнула рукой, как бейсболист, и девушка вместе со всем, что было у нее за спиной, исчезла. Бини сжала кулаки, воздела их к потолку и потрясла ими.
   – Опять, опять и опять. Почему опять? Что происходит?
   Мне было неуместно задавать вопросы в такой ситуации, и я помалкивал. В шоке. Бини долго потрясала кулаками, а потом медленно опустила их.
   – Извините меня, Скотт.
   – Извинить? Да вы спасли меня!
   – Нет, я воспользовалась вами.
   Она подошла и села рядом на полу. Прежде чем заговорить, она снова сжала кулаки и спросила:
   – Почему это случается?.. Скотт, помните, когда я говорила вам о тридцати шести людях, составляющих Бога? По крайней мере эта часть соответствует истине. И другая часть тоже – тупая, какая ни есть, я одна из них. Ложь начинается с вас и Аннетты. Помните, я говорила, что следила за вами много лет? Ну, это тоже правда, но следила я не по той причине, о которой сказала… Много лет назад, когда Аннетта училась на старших курсах в колледже, я увидела ее и поняла, что это она должна заменить меня среди тридцати шести. Извините: я сказала, что это вы, – я солгала. – Она взяла меня за руку, пожала и отпустила. – Нет, это были не вы, а Аннетта. Я поняла это в ту же минуту, когда ее увидела, и с тех пор следила за ней. Как в свое время Нолан увидел меня… И я сказала ей – и, как ни удивительно, она как будто поняла. Сначала все шло прекрасно, она прошла первые испытания и шла дальше, не встречая трудностей. А потом поступила в университет и стала ходить на ваши семинары. Написала свой роман, попросила вас прочесть, а остальное вы знаете.
   – Она убила себя. – Прошло мгновение, прежде чем это кристаллизовалось у меня в уме. – Убила себя? Как это возможно? Бог не…
   – Да, он не убивает себя, и в этом наша проблема. Мы тоже этого не понимаем. И хуже того, это случается чаще, чем вы можете подумать. Время от времени в прошлом случались ошибки и происходило нечто вроде этого – но это было так редко, что мы не обращали внимания. Но теперь что-то пошло совсем не так, и такое случается чаще, чем когда-либо. Нам нужно выяснить почему. Поэтому мне и еще двоим из нас было поручено найти тех людей и вернуть их. Попытаться выяснить, почему они это сделали или, по крайней мере, примирить их с тем, что послужило причиной их поступка. Может быть, тогда мы начнем понимать… – Ее лицо исказилось гримасой, она вздохнула. – Потому что, видите ли, их нельзя заменить, если они сделали это сами…
   – Люди, избранные быть Богом, знающие это и понимающие, что это означает, тем не менее убивают себя?
   – Да.
   – Да? И это все? Что это значит? Что это говорит о будущем? Ведь должен быть кто-то на замену Аннетте.
   – Никого. Она никого не выбрала. Она даже не прошла до конца испытания. Вот почему я здесь. Вот почему я вернула ее и свела с вами. Мы не знаем.
   – Что вы хотите сказать? Вы же все знаете, черт возьми! Вы же ЭТО! И если Бог уменьшился, если вас стало меньше, то и добра на свете тоже стало меньше!
   – Верно. Вот почему больше и больше всего разваливается. Вот почему здесь становится так плохо.
   – Но, Бини, что же мне-то теперь делать? Я не один из ваших избранных – очень хорошо, не заслуживаю, – но что мне делать со всем этим знанием? Что мне делать теперь, когда я все знаю? Пожалуйста, лишите меня этого знания. Просто сделайте это – проведите рукой, как раньше, и сотрите все у меня из головы. Сделайте для меня такую вещь.
   – Вам это не нужно, Скотт. Вы единственный, обладающий подобным опытом. Теперь, зная правду, попробуйте стать лучше, мой вам совет. Конечно, я могу очистить вашу память – сказать какое-нибудь заклинание, абракадабра! – но, зная, какой вы на самом деле, вы можете стать гораздо лучше.
   – Разве судьба не предопределена? Я же видел, когда я умру!
   – Это лишь время на часах. А я говорю о человеческом времени. Сколько времени нужно, чтобы написать книгу? Для некоторых это быстро, для других долго. Сколько времени нужно, чтобы записать эти предложения из вашего сердца, а? Я не могу показать вам книгу, которую вы напишете, Скотт. Я могу лишь помочь вам в поисках и установлении аутентичности ваших источников.
   Вопреки всему на моем лице расплылась улыбка.
   – Установлении аутентичности?
   – Да, я пополнила свой словарный запас, чтобы держаться с вами на уровне.
   – Вы… И вы еще не решили, что будет в будущем?
   Она помотала головой. Бог помотал головой. Просто, вот так.

Второй снег

   – Я сейчас в Финиксе.
   – Собаки все еще не вернулись.
   – До сих пор?! Боже, и что ты намерен делать?
   – Не знаю.
   – Тебя это сильно тревожит?
   Прежде чем ответить, он облизнул пересохшие губы и осмотрел небольшой порез на пальце.
   – Пока не сильно. Им уже случалось исчезать надолго, но это было не зимой. У нас тут очень холодно. Ума не приложу, где они ночуют и чем питаются.
   В телефонной трубке повисла звенящая тишина. Он понимал, что на том конце линии она подыскивает ободряющие слова, но в глубине души досадовал на ее неспособность найти эти слова сразу, без заминки.
   – Я вернусь к концу недели. В Колорадо мы не поедем, я слишком устала.
   – Вот и хорошо. А то я уже соскучился.
   – И я тоже. Как ты там вообще?
   – Я-то в порядке, но вот собаки – только б они вернулись…
   Судя по настойчивым упоминаниям, эта тема приобрела для него особую важность.
   – Они вернутся. Они слишком тебя любят, чтобы уйти навсегда.
   – Если они погибли, я хотел бы в этом удостовериться.
   Слово было произнесено и теперь повисло между ними – тяжелое, смрадное, огромное, как целый мир.
   – Они не погибли. Это же собаки. Им просто захотелось погулять. Вот увидишь, они вернутся домой, радуясь встрече и чувствуя свою вину. И будут отсыпаться три дня подряд, а после замучат тебя рассказами о своих приключениях.
   Последней фразой она хотела вызвать у него улыбку. Но это не сработало.
   – Однако их нет уже целых три дня.
   На сей раз это прозвучало как детское нытье, хотя он всего лишь сказал правду. Три дня – это уже слишком; никогда прежде собаки не отсутствовали так долго.
   – Я вернусь домой к концу недели, – сказала она, завершая на этом разговор.
* * *
   Повесив трубку, он вышел на заднее крыльцо и в который раз призывно посвистел. Но если прежде он верил в присутствие собак где-то неподалеку, в пределах слышимости, то теперь свистел лишь по привычке, уже не сомневаясь в том, что они находятся за много миль отсюда. Кот, недавно притащивший в дом полудохлую мышь, приблизился и начал тереться о хозяйские ноги.
   – А где мышь? Ты ее сожрал?
   Кот не среагировал на вопрос, продолжая выписывать восьмерки вокруг его ног.
   – Она вернется к концу недели, – пообещал он коту.
* * *
   Он устроился перед телевизором, но не мог сидеть спокойно – каждый доносившийся снаружи звук казался ему возней собак на крыльце перед тем, как просительно поскрестись в дверь. И ему приходилось делать над собой усилие, чтобы поминутно не вскакивать с места для проверки. Он понимал, что обманывает себя: все эти посторонние звуки ничуть не походили на привычный шум, какой издавали собаки при возвращении домой.
   По телевизору не показывали ничего интересного; настроиться на работу он не мог. Все мысли были о собаках: только бы они вернулись. Сейчас он хотел этого даже сильнее, чем возвращения женщины. Нелепость какая-то, но он сознавал, что это было именно так.
   Пошел снег. Когда он в очередной раз выбрался на крыльцо, у южной стены дома уже намело сугроб. Передача, которую он смотрел, закончилась; пора было спать. Однако он внезапно решил отправиться на прогулку. Испытав удовлетворение оттого, что впервые за последние дни поступает так, как ему действительно хочется, он вернулся в дом, чтобы надеть свитер, носки, ботинки и куртку.
   В последнюю минуту перед выходом заглянув на кухню, он прихватил с полки длинный увесистый фонарь. Если бы собаки были дома, они бы сейчас прыгали от радости при виде того, как хозяин надевает обувь. Он улыбнулся, подумав, как хорошо все они изучили привычки друг друга. Собаки понимали разницу между командой «Прыгай в машину!» и вопросом «Хочешь есть?», но реагировали на то и другое с одинаковым восторгом. И он холодными зимними ночами выкрикивал в темноту эти фразы, чтобы их приманить. При этом не обходилось без угрызений совести: ведь он-то знал, что вернувшихся собак не ждет угощение или поездка в автомобиле. Что их ждало, так это нагоняй – провинности нельзя оставлять безнаказанными. Она возражала против таких воспитательных методов:
   – Почему ты всякий раз накидываешься на них с бранью? Они не думают, будто сделали что-то плохое. И они рады вернуться к тебе. Почему бы их не покормить?
   – Потому что они должны твердо усвоить, что так делать нельзя.
* * *
   Он обнаружил собак у подножия холма, на берегу ручья, пересекавшего их участок. Дворняга лежала, вытянув лапы так, словно смерть застигла ее на бегу. Он потрогал язык – тот был холодным и твердым.
   Черно-подпалая гончая как будто спала, подобрав под себя лапы; но вблизи он разглядел, что ее глаза были открыты и уже заледенели.
* * *
   На следующее утро он навестил Оберкрамера, чей дом стоял выше по склону холма, и рассказал ему о случившемся.
   Старик, похоже, нисколько не удивился:
   – Я же тебе говорил, что в наших краях такое происходит сплошь и рядом. Я предупреждал, что, если ты позволяешь собакам гулять, где им вздумается, это добром не кончится.
   – Но с виду они целехоньки – ни ран, ничего.
   – Это могло быть что угодно – к примеру, отрава. Да, скорее всего, отрава. Среди местных попадаются выродки, которым в удовольствие скормить собаке кусок отравленного мяса и поглядеть, что из этого выйдет. Сейчас у нас что, среда? Мой тебе совет: пусть они полежат здесь до пятницы, а перед самым приездом мусорщика запихни их в свой бак. Я однажды так сделал, когда у меня околел щенок. Парень увидел его в мусорном баке и развопился как сто чертей, но я сказал: падаль – это ведь тоже мусор, разве нет? И пришлось ему забрать все вместе со щенком.
   Он знал, что Оберкрамер любил этих собак, и тем сильнее был потрясен его советом избавиться от них, как от обычного мусора. Тем не менее в следующие два дня он не предпринял ничего. Мысленно он то и дело возвращался к тому моменту, когда их нашел, вспоминая каждую деталь: их позы, пугающую холодность вываленного из пасти языка, темные пятна тел на снегу, серебрящемся в лунном свете. Периодически он выходил на крыльцо и пытался разглядеть их у подножия холма. Но хотя кроны деревьев оголились и уже не закрывали обзор, с такого расстояния увидеть их было невозможно. Однако он знал, что собаки по-прежнему лежат на снегу там, где он их нашел. Это было предательством. Не позаботиться о них после смерти означало предать их долгую дружбу. Он ненавидел себя за это, но решиться на что-либо был просто не в силах.
   И все же что-то надо было сделать до ее приезда. Он понимал, что собак нельзя оставлять там на всю зиму. И сейчас ему больше всего хотелось вновь стать маленьким мальчиком, чтобы кто-нибудь другой принимал решения за него.
   На третье утро он пробудился, донельзя злой на самого себя. Наступила пятница – день вывоза мусора. Если он собирается переместить их в мусорный бак, это нужно сделать до полудня, когда обычно приезжает грузовик. Проклиная собственную нерешительность, он приказал себе действовать. Брось собак в мусор. Или похорони их прямо сейчас, этим утром. Да сделай же хоть что-нибудь!
   Покончив со второй чашкой кофе, он хлопнул в ладоши, звучно выдохнул воздух и поднялся из-за стола. Затем – как будто собаки по-прежнему были здесь, а он собирался куда-то ехать на машине без них – сказал в пустоту дома: «Вы уж извините…» – и снял куртку с крючка в стенном шкафу.
   Утро выдалось морозным и ясным. Сразу за порогом по лицу резко хлестнул ветер. Он улыбнулся, вдруг осознав, до чего же глупо, по-детски он гордится собой из-за того, что наконец-то начал действовать. С лопатой в руке он широким уверенным шагом двинулся вниз по склону. Он собирался утащить оба тела одновременно, чтобы не делать второй заход. И один-то был слишком тяжелым испытанием для его нервов. Мысль о том, что собаки будут лежать вместе, одна поверх другой, странным образом его приободрила. Первой он положит дворнягу, потому что та прожила с ним дольше.
   Он решил не смотреть в ту сторону до самого конца спуска, когда уже будет поздно поворачивать назад. Он должен с этим разобраться. Откладывать больше нельзя: она приезжает завтра, а мусоровоз появится в ближайшие часы. У него есть лопата, но в промерзлой земле трудно выкопать яму для захоронения.
   Ветер стих. Единственными звуками были хруст снега под его ногами и крик одинокой птицы, проклинающей ненастный день. До того места оставалось полсотни шагов, когда он наконец поднял глаза – и ничего не увидел. Он замер, перестав дышать. Потом взглянул снова. Ничего. Собаки исчезли. Он бегом устремился туда. Дважды споткнулся и упал в снег. Собак словно и не бывало. Он выпустил из руки лопату. Повторный снегопад скрыл и заровнял свежей белизной место их гибели. Не осталось и следа.

Осенняя коллекция

   С самого начала он не хотел никакой жалости к себе. Ни капли этой ужасной благородной доброты, которую автоматически выражают люди, узнав, что вы умираете. Он сам пережил это несколько лет назад со своей матерью, когда та же болезнь постепенно стирала черты ее лица: все борозды и изгибы, отражавшие прожитую жизнь, сдали позиции, оставив только верные долгу кости черепа в напоминание семье, на что мать станет похожа вскоре – и навсегда.
   Он любил ночное небо, поэтому первоначально слово «рак» означало для него лишь горсточку звезд, смутно напоминавшую по форме рака. Но оказалось, что болезнь – это не быстро уползающая тварь в панцире и с клешнями. Нет, скорее, это была медленная пурпурная волна, набегающая на самые отдаленные берега его тела, а потом лениво откатывающаяся. У нее были свои приливы, и их можно было почти что предсказывать.
   Он был женат на женщине, считавшей себя интересной, с огоньком. Много лет они оба дурачили себя этим ее убеждением. Когда иллюзии кончились, она крикливо обвиняла во всем его – он-де попользовался ее огнем, а потом дал ему угаснуть. Оба знали, что это неправда, но так было лучше, чем признать, что оба они, в сущности, тусклые люди.
   Они жили в одном и том же городе. Время от времени он видел ее, почти всегда в компании странного вида людей, чья внешность вызывала замешательство. Он понимал ее старания, и это его печалило. Когда их пути пересеклись в последний раз, на ней была желтая шляпа и черные баскетбольные тапочки. Он шмыгнул в ближайший магазин, чтобы избежать встречи.
   Он преподавал историю в заурядной частной школе. Из года в год устраивая одни и те же контрольные, он знал, что, как бы ярки и любознательны ни были его ученики, он не сумеет донести до них весь блеск и пышность прошлого. На уроке они глядели на него с тем же выражением, с каким смотрят дурацкую рекламу по телевидению.
   Он никогда не бывал в Европе, никогда не воевал. Жить в интересных местах не было целью его существования. Однажды он завел собаку, но когда она умерла, то не захотел брать новую.
   Ночью он лежал в постели, думая, что у него остался единственный спутник – рак, который его убивает. В банке у него на счету лежало тридцать семь тысяч долларов, и не было ни малейшего представления, что с ними делать. Он определенно не собирался отдавать их бывшей жене, которая, вероятно, купила бы на них кучу спортивных тапочек или в порыве суррогатной страсти подарила какому-нибудь бедствующему приятелю-художнику.
   Кроме холодной неизбежности смерти, его удручало отсутствие у него каких бы то ни было желаний – сделать или заиметь что-либо из ряда вон выходящее хоть в последние дни жизни на земле. Врачи говорили, что ему осталось жить год-два, если соблюдать осторожность, а он знал, что осторожность – это единственное, в чем он действительно силен.
   В конце учебного года он уведомил директора, что осенью не вернется, и ему доставил удовольствие озадаченный, пораженный взгляд, который директор бросил на него, услышав, что он не может раскрыть причину своего ухода. Никогда еще он не вызывал ни у кого такого взгляда.
   Он продал свою белую машину, черный телевизор и грязного цвета кушетку. Денег было столько, что они вызывали чувство вины. Он еще раз подумал, не дать ли сколько-нибудь жене, но, вспомнив о ее самомнении и желтой шляпе, решил не давать.
   На смертном одре его мать призналась, что жалеет только об одном – что не съездила на Бали. Как счастлива она была, имея подобные мечты и разочарования! Ему подумалось, что, если пойти в бюро путешествий, тамошние цветные плакаты и глянцевые журналы могут вдохновить его купить вдруг билет в какое-нибудь опасное, экзотическое место на краю света, где посреди дороги, высунув язык, лежат тощие собаки, а женщины с корзинами на голове продают на пляже свежие ананасы.
   Служащая бюро путешествий, бросив на него один взгляд, сразу предложила съездить в Диснейленд. Он знал, что на его лице банальность, на руке дешевые часы и на шариковой ручке – название сантехнического предприятия. Сидя напротив этой молодой женщины, вероятно только что вернувшейся из Танжера с одним из своих любовников, он ощутил потребность сказать: «Посмотрите, я не такой – я же умираю!» Но он был человеком не того сорта. Увидев, что его не интересуют четырехдневные туры – с оплаченным самолетом и гостиницей – в страны, куда семьи ездят, потакая своим детям, и счастливо отдыхают от своей счастливой жизни, она отмахнулась от него одним взмахом ресниц.
   Он попросил что-нибудь про африканское сафари, и она с недовольным видом протянула ему брошюру, словно даже фотографии львов и водопада Виктория никак не соотносились с его руками.
   И потому, когда приходила боль, он начал радоваться ей. Почему бы и нет? Раз уж ему не суждено быть ничем примечательным, он попытается быть стоиком и скроет надвигающуюся смерть от остального мира, как детский секрет. Когда его не станет, может быть, найдутся один-два человека, на которых произведет впечатление тот факт, что они не знали о его предстоящем уходе до самого момента смерти.
   У него не заняло много времени привести в порядок все свои дела. Закончив с этим, он закрыл свой банковский счет, а наличные перевел в кучу дорожных чеков, достаточно пухлую, чтобы оттопырить карман.
* * *
   И отправился в Нью-Йорк. Он не знал, сколько пробудет там, но огромный город был заряжен энергией, и подсознательно он надеялся позаимствовать у Нью-Йорка частицу его бесконечной жизненной силы. Он ездил туда с женой на медовый месяц, и хотя тогда город напугал его, теперь терять было нечего.
   Сначала его поразила мысль, что тысячи людей здесь тоже умирают. Он провел целое утро, внимательно вглядываясь в лица прохожих и пытаясь выявить по какой-нибудь отметине или жесту признак предчувствия конца. И хотя вскоре бросил свои попытки, его грело сознание, что в нескольких шагах, прямо теперь или через минуту, есть или найдется кто-то, разделяющий его судьбу.
   Он не сомневался, что если заберется в самый темный, самый жуткий уголок Гарлема, то окажется там в совершенной безопасности, потому что никто не захочет тратить время, чтобы ударить его по башке. Любой с первого взгляда поймет, что у человека такого сорта в кармане девять долларов и пластмассовая расческа. Чтобы проверить свою теорию, он в десять часов вечера доехал в зловещего вида подземке до 125-й стрит и оказался прав – точно так же он мог быть невидимым.
   Но поездка не была совершенной потерей времени, так как улицы кишели полной опасностей жизнью, отчего он почувствовал себя храбрым и склонным к авантюрам. Впервые ему захотелось, чтобы где-то рядом оказалась жена и можно было бы позвонить ей и рассказать о своем поступке. Вряд ли она поверила бы, но ему было все равно, так как он сделал это, и это переживание так же принадлежало ему, как волосы на голове.
   На следующий день дух поездки в Гарлем не покинул его, и совершенно без всякой причины он взял с собой утром все до последнего свои дорожные чеки. Многие ли ходят по Манхэттену с почти сорока тысячами долларов в кармане?
   Откуда ни возьмись налетела гроза и застала его без пиджака на Пятой авеню. Стоя под широким навесом с несколькими другими людьми, он случайно обернулся и увидел, что находится перед эксклюзивным итальянским магазином мужской одежды. А на витрине стоял самый красивый зонтик из всех, какие он когда-либо видел. Он и не представлял, что столь банальную вещь можно превратить в нечто столь прелестное. И это вызвало удручающую мысль, что где-то в мире существуют люди, способные ежедневно придумывать такую красоту. Прекрасный зонтик. Изысканнейший зонтик.
   Это привело его в уныние, но он понял, что зонтик должен принадлежать ему. Слегка поежившись, он толкнул массивную дверь и вошел в магазин, с которым, он знал это, не мог иметь ничего общего. Кроме того факта, что собирается здесь кое-что купить. Кое-что прекрасное и возмутительно дорогое, и скоро эта вещь будет его, она действительно будет принадлежать ему, на весь недолгий остаток жизни. Пройдя по толстому, сливового цвета ковру, он осознал, что никогда бы не совершил этого, если бы не его вчерашняя ночная авантюра.
   На подошедшем продавце был костюм, созданный фантазией еще одного итальянского гения. Продавец был вальяжен и любезен, и его как будто ни капельки не удивляло и не оскорбляло, что этот промокший тип в банлоне неопределенно-желтого цвета просит посмотреть зонтик от Верони с витрины. Уверенным жестом матадора продавец раскрыл прекрасный предмет и с великой осторожностью поместил на пол.
   Жест был великолепен, но в нем не было необходимости, поскольку тип уже полез в карман за чеком. А зонтик словно бы даже с изяществом принял свою судьбу. Зная, что ему полагается лежать на сиденье серебристого реактивного «Лир-джета» или висеть на сгибе локтя мужчины с телефоном в автомобиле, он тем не менее, как все прекрасные и благородные вещи, словно говорил, что будет служить этому умирающему так же хорошо, как если бы это был принц или финансовый воротила. Прекрасно зная себе цену, зонтик будет лгать всему миру, что его новый владелец достоин владеть им.
   Стоил он триста долларов. Удивившись, что кому-то может прийти в голову запросить столько денег за зонтик, он все-таки заплатил и почувствовал приятное возбуждение от легкой одобрительной улыбки продавца.
   – Желаете что-нибудь еще, сэр?
   Он хотел было сказать «нет», но вдруг ему вспомнились оранжевые арки огней и громкие звуки музыки на улице прошлой ночью. Закрыв глаза, он увидел себя через несколько месяцев, умершим. Деньги – какое они имеют значение? Тридцать семь тысяч долларов – и мертвый. Он рассмеялся, поняв, что больше всего на свете ему хочется быть похороненным с этим зонтиком, забрав с собой в иной мир, как египетские фараоны, свое маленькое богатство.
   Он снова рассмеялся, и продавец внимательно посмотрел на него.
   – Да, кое-что еще. Наверное, странно спрашивать такое, но с самого момента, как я вошел, я восхищаюсь вашим костюмом. Он тоже из этого магазина?
   – Да, сэр, но только это прошлогодняя модель. Как вам известно, в этом сезоне лацканы на костюмах Верони гораздо у́же. Хотите посмотреть?
   Как в счастливейшем сне, он последовал за любезным продавцом в отдел костюмов и через час осмотра и подбора вышел из магазина с коробками и мешками, завернутыми в знаменитую коричневую и зеленоватую бумагу магазина Энрико Верони.
   Брюки тысячедолларового серо-зеленого костюма должны были быть готовы через неделю, но этим вечером он надел кашемировый спортивный пиджак и льняную рубашку с открытым воротом, которые вместе стоили больше, чем учительская зарплата за два месяца.
   Он не имел представления, куда направиться в этих королевских одеждах, и потому стал просто расхаживать по Третьей авеню, разглядывая прохожих и решая, на какой бы фильм сходить и в каком бы ресторане потом поужинать.
   Фильм оказался таким трогательным, а ужин таким восхитительным, что, покончив с ним, он просто не мог позволить вечеру на этом завершиться и нашел чудесный бар, где все посетители казались прекрасными людьми.
   Они входили и выходили, кричали и смеялись и вели себя очень мило. К нему подсела какая-то женщина с коротко остриженными волосами и длинными ногтями и оценивающе осмотрела его.
   – Первый раз вижу парня в шмотках от Верони, который выглядит более-менее приличным человеком.
   И этот волшебный вечер продолжился.
* * *
   На следующее утро он проснулся с чувством похмелья и с именем и адресом той женщины, записанными оранжевым фломастером у него на носовом платке. Выйдя на улицу, первым делом он купил три модных журнала для мужчин и в тиши пустого кафетерия принялся изучать надписи и картинки с рвением иудейского студента, зубрящего Талмуд.
   И снова его поразили сочетания цвета и материала, изобретенные дизайнерами, чтобы сделать одежду интересной, приметной, чудесной, а человека в ней породнить с дикими животными, осенним лесом, тропическими закатами.
   К середине утра с ним произошло два чрезвычайных события. Боль величиной с мир разорвала его живот так быстро и так заполнила все, что он понял, на что будет похожа смерть, когда придет за ним. Это была она, не больше и не меньше. Потребовались все его силы и мужество, до последней унции, чтобы не умереть тут же. Но через несколько мгновений после приступа, когда он сделал слабую попытку подготовиться к возможному рецидиву, произошло второе событие. Он просто решил, что еще не готов умереть. Пока. Смерти следует дождаться своей очереди, потому что у него есть другие дела, прежде чем навсегда улечься со своим зонтиком.
   В последующие месяцы он научился очень тщательно и грамотно совершать покупки. Он так часто заходил в магазин Верони, что у него с продавцом завязались ровные, хотя и не очень тесные дружеские отношения. В конце концов он даже набрался мужества высказать продавцу свои фантазии о «смерти с зонтиком», как он теперь называл это, хотя ничего не сказал о том, что умрет гораздо раньше, чем Верони через два года познакомит мир со своей новой линией в женской моде.
   Поскольку в магазине часто никого не было, продавец отвечал на все его вопросы и советовал, что купить. Однажды он даже отговорил его от покупки дорогого свитера, поскольку считал, что тот не гармонирует с узким лицом и комплекцией покупателя. Умирающий никогда так и не узнал этого, но продавец с самого начала заподозрил в нем неизлечимую болезнь. Не то чтобы он догадывался о причине, почему этот бледный, тихий человек так одержим модой, но продавец был из тех редких людей, кто, не задумываясь, отдаст все, что имеет, хотя и удивляется, когда его дар оказывается оценен.
* * *
   Вот и все. Вскоре умирающий оказался обладателем гардероба богатого человека с очень хорошим вкусом. Он часто стоял перед своим открытым шкафом и улыбался. Так он прожил в Нью-Йорке до самой смерти. Перед тем как крышка жестянки, каковой являлась его жизнь, начала качаться, а потом упала и замерла, он завел роман с женщиной действительно интересной и с огоньком, постоянной покупательницей в эксклюзивном магазине женского платья. На нее произвели большое впечатление его познания и вкус в одежде. Она была единственной, с кем он поделился своей тайной. В величайший момент своей жизни он видел, как от услышанной правды черты ее лица исказились горечью и слезами. Она сказала, что любит его. И никогда не видела никого такого милого и интересного. Удивленно глядя, как она плачет, он не мог поверить в свое счастье.

Лучший человек Друга

1

   Впоследствии обнаружились вдруг десятки очевидцев. Но я не припомню, чтобы в тот день видел кого-нибудь поблизости – только Друг и я и очень длинный товарный состав.
   Друг – это семилетний джек-рассел-терьер. С виду он похож на дворнягу: ножки-обрубки, непонятный бело-бурый окрас, самая заурядная собачья морда, украшенная умными, милыми глазками. Но, сказать по правде, джек-расселы – редкая порода, и я выложил за него немалую сумму. Хотя до недавних пор у меня никогда не водилось больших денег, чтобы швырять ими, одним из моих принципов всегда было покупать лучшее, когда могу себе это позволить.
   Когда пришла пора купить собаку, я начал поиски настоящего пса. Не какой-нибудь вычурной породы, которого пришлось бы вечно подстригать и расчесывать. Не хотелось мне и этих шикарных экземпляров откуда-нибудь из Эстонии или еще какой экзотической тьмутаракани, похожего скорее на аллигатора, чем на собаку. Я ходил по приютам для бездомных животных, заглядывал в собачьи будки и наконец нашел Друга – по объявлению в собачьем журнале. Единственное, что мне в нем не понравилось с первого взгляда, – это его имя: Друг. Слишком по́шло и совсем не подходит собаке, которая выглядит так, будто охотно попыхивала бы трубкой. Даже щенком он имел приземистую посадку и выглядел довольно плотным. Это был Билл или Нед. Ему также пошло бы имя Джек, если бы оно уже не имелось в названии его породы. Но женщина, продавшая его мне, сказала, что ему дали такое имя по особой причине: когда он лаял (что случалось нечасто), получался звук, похожий на слово «друг». Я отнесся к этому скептически, но она оказалась права: пока его братья и сестры тявкали и визжали, этот парень солидно стоял среди них и говорил: «Друг! Друг! Друг!» – в такт движениям своего хвоста. Было странно это слышать, но от этого он понравился мне еще больше. В результате чего и остался Другом.
   Я всегда поражался, как хорошо собаки ладят с людьми. Собака так уютно входит в вашу жизнь, выбирает себе кресло, на котором спит, угадывает ваше настроение и без всяких проблем вписывается в его зигзаги. С самого начала собака легко засыпает в чужой стране.
   Прежде чем продолжить, должен сказать, что Друг никогда не поражал меня какой-то своей особенностью или редкими качествами, он был просто очень хорошим псом – всегда радовался, когда я приходил с работы, и любил класть голову мне на колени, когда я смотрел телевизор. Но он не был каким-нибудь Джимом-Чудо-Псом – Друг не умел считать, или водить автомобиль, или творить еще какие-либо чудеса, о которых иногда читаешь в статьях про собак, обладающих «особыми» способностями. Еще Друг любил омлеты и выходил со мной на пробежку, если не шел дождь и я не убегал слишком далеко. Во всех отношениях я приобрел именно то, что хотел: пса, застолбившего местечко в моем сердце своей верностью и радостью, которую он доставлял. Он никогда не просил ничего взамен – разве что пару ласковых шлепков да уголок кровати, чтобы спать там, когда холодало.
   Это случилось в ясный солнечный день. Я надел тренировочный костюм и кроссовки и проделал несколько разминочных упражнений. Друг наблюдал за мной из кресла, но, когда я собрался выйти на улицу, соскочил на пол и направился со мной к двери. Я открыл ее, и он выглянул, проверяя погоду.
   – Хочешь со мной?
   Если он не хотел, то проделывал свою обычную процедуру – падал на пол и не двигался до моего возвращения. Но на этот раз он завилял хвостом и вышел вместе со мной. Я был рад его компании.
   Мы побежали вниз к парку. Друг любил бегать со мной, футах в двух поодаль. Когда он был щенком, я пару раз спотыкался об него, так как он имел обыкновение путаться под ногами, ничуть не сомневаясь, что я всегда внимательно слежу за ним. Но я из тех бегунов, кто на бегу видит все, кроме того, что прямо под ногами. В результате у нас случилось несколько грандиозных столкновений, вызвавших бешеное тявканье, после чего он стал осторожнее относиться к моим навигационным способностям.
   Мы пересекли Гарольд-роуд и пробежали через Обер-парк по направлению к железной дороге. Добравшись дотуда, мы пробежали мили полторы вдоль полотна до станции, а потом не спеша повернули обратно к дому.
   Друг так хорошо знал дорогу, что мог себе позволить делать по пути остановки – чтобы отдохнуть, а заодно обследовать новые интересные отметины и запахи, появившиеся с нашей последней прогулки в этих местах.
   То и дело проходил поезд, но его было слышно издалека, и вполне хватало времени отойти в сторону, освобождая ему дорогу. Я любил, когда мимо проходил поезд, любил слышать, как он громыхает позади и обгоняет тебя, пока ты ускоряешь темп, чтобы посмотреть, как долго сможешь тягаться с машиной. Некоторые машинисты узнавали нас и приветствовали при обгоне пронзительным гудком. Мне это нравилось, и Другу, наверное, тоже, потому что он всегда останавливался и пару раз лаял – просто чтобы они знали, кто здесь главный.
   В то утро мы были на полпути к станции, когда я услышал приближающийся поезд. Как всегда, я оглянулся, ища Друга. Он весело бежал в нескольких футах от меня, свесив розовый язык.
   Когда грохот поезда приблизился, я увидел, что в паре сотен футов впереди нас автомобиль переезжает полотно. Ну и болван этот водитель – ведь поезд так близко! Что за спешка? Когда я подумал об этом, поезд был уже совсем близко слева. Я взглянул направо еще раз проверить, где Друг, но его не было. Я крутил головой и так, и эдак, но не увидел его нигде поблизости. В полной панике я заметался и обнаружил его между рельсов – пес обнюхивал какого-то мертвого зверька, и все его внимание было сосредоточено на этом.
   – Друг! Сюда!
   Он завилял хвостом, но не поднял головы. Я бросился к нему, окликая снова и снова.
   – Друг! Брось это, Друг!
   Тон моего голоса наконец достучался до его сознания, и, когда поезд был уже всего в пятнадцати-двадцати футах и уже включил тормоза, пес оглянулся.
   Я бежал изо всех сил, из-под кроссовок летели камни.
   – Друг, прочь!
   Он не знал этих слов, но по тону решил, что сейчас будет страшная трепка. И сделал самое худшее из всего возможного – втянул голову в свои маленькие плечики и стал ждать, когда я доберусь до него.
   Поезд был уже рядом. За мгновение до прыжка я понял, что выбор у меня один, но я его сделал еще до того, как двинулся. Бросившись к моему Другу, я изогнулся и попытался схватить его и одновременно откатиться с пути поезда. И мне это почти удалось. Почти удалось – если не считать моей ноги, которая, когда я прыгнул, вытянулась сзади, и ее начисто отрезало огромными колесами.

2

   Ей было семь лет, и бо́льшую часть своей жизни она провела подключенной то к одному, то к другому зловещему аппарату, помогавшему ей в долгой безнадежной борьбе с ее непослушным телом. Ее кожа была цвета белой свечки в темной комнате, губы фиолетовые, цвета какой-то иностранной валюты. Болезнь сделала девочку серьезной, в то время как юность поддерживала в ней жизнерадостность и надежду.
   Поскольку она провела столько времени в постели в больничных палатах, в окружении незнакомых лиц, белых стен и немногочисленных картинок на них, у нее было лишь два любимых занятия: чтение и телевизор. Когда она смотрела телевизор, ее лицо напрягалось, а потом приобретало выражение торжественности и полной сосредоточенности – как у члена семьи, впервые оглашающего чье-то завещание. Но когда она читала, какая бы книга ни попалась, ее лицо не выражало ничего, никаких чувств.
   Я познакомился с ней, потому что она прочитала в газете про меня и Друга. Через неделю после случившегося в мою палату пришла одна из медсестер и спросила, не соглашусь ли я встретиться с Джаз Чирич. Когда она рассказывала мне про девочку и ее состояние, мне представился больной ангел с чертами Ширли Темпл или, по крайней мере, Дарла из «Маленьких мошенников».
   Но вместо этого у Язенки Чирич оказалось характерное, интересное личико с резкими, тесно посаженными чертами. Ее густые черные волосы вились, как шерстяная набивка в старинной мебели, и были почти того же цвета.
   Представив нас друг другу, медсестра ушла по своим делам, а Джаз села на стул у моей койки и осмотрела меня. Меня все еще беспокоили страшные боли, но я заранее решил вести себя не слишком жалостно. И этот визит был моим первым шагом в данном направлении.
   – Какая ваша любимая книга?
   – Не знаю. Наверное, «Великий Гэтсби». А твоя?
   Она пожала плечами и цокнула языком, словно ответ был самоочевидным:
   – «Дамы в горящих ночных рубашках».
   – Это такая книга? И кто ее написал?
   – Эган Мур.
   Я улыбнулся. Эган Мур – это мое имя.
   – О чем же эта книга?
   Она очень внимательно посмотрела на меня и стала разматывать одну из тех бесконечных и бессвязных историй, какие могут любить только дети.
   – Тогда чудовища спрыгнули с деревьев и утащили их в страшный замок, где злой король Скальдор…
   Что мне в этом нравилось – это как она демонстрировала все происходящее. У Скальдора было страшное косоглазие, и Джаз в совершенстве его изображала. Когда кто-то подкрадывался, она сгибала пальцы, как ведьмины когти, и они дьяволятами, будто на цыпочках двигались через разделяющее нас пространство.
   – …И они вернулись домой как раз к своей любимой телепередаче.
   Она откинулась на стуле, утомленная, но явно довольная своим представлением.
   – Похоже, это действительно жуткая книга. Жаль, что не я ее написал.
   – Да, жуткая. А теперь можно спросить вас?
   – Конечно.
   – Кто сейчас заботится о Друге?
   – Моя соседка.
   – Вы видели его после того случая?
   – Нет.
   – Вы сердитесь на него, что из-за него остались без ноги?
   Я на минутку задумался, решая, как с ней говорить: как с ребенком или как со взрослой. Быстрый взгляд на ее лицо сказал мне, что она требует взрослого отношения, у нее нет времени на пустые разговоры.
   – Нет, я не сержусь на него. Наверное, я злюсь на кого-то, но не знаю на кого. Не знаю, виноват ли тут кто-нибудь. Но на Друга я точно не сержусь.
   После этого она приходила ко мне каждый день. Обычно утром, когда мы оба были отдохнувшими и бодрыми после сна. По утрам я чувствовал себя хорошо, но во второй половине дня, как правило, нет. По какой-то причине громадность случившегося со мной и то, как это повлияет на всю мою дальнейшую жизнь, входили ко мне в дверь вместе с обеденным подносом и оставались еще надолго после приемных часов. Я думал о всякой ерунде вроде птиц, что целый день стоят на одной ноге, или о проблеме, возникающей у одноногого в случае необходимости пнуть кого-то в задницу. О том, что такие слова, как «пинать», больше не будут входить в лексикон моего тела. Я знал, что теперь делают замечательные протезы – Наука На Марше! – но это утешало мало. Мне хотелось получить обратно мою ногу, а не предмет, который в лучшем случае сделает меня «как новеньким», по неизменному выражению моего врача, когда мы говорили об этом.
   Мы с Джаз подружились. Она сделала мои больничные дни счастливее, а мой взгляд на мир шире. В своей жизни я знал лишь двух смертельно больных людей – мою мать и Язенку. Обе смотрели на мир одинаково требовательными, но благодарными глазами. Когда остается не так много времени, кажется, что способность глаз видеть увеличивается десятикратно. И порой они видят детали, на которые раньше не обращали внимания, но которые вдруг оказываются важной частью всей картины, без них она останется незавершенной. Замечания приходившей в мою палату Джаз насчет наших общих знакомых или о том, как свет через окно падает неодинаковыми пучками, были одновременно зрелыми и неотразимыми. Умирая, она рано научилась смотреть на окружающий мир, каким бы маленьким ее мир ни был, взглядом поэта, философа-циника, художника.
   В первый день, когда мне позволили выйти из палаты, моя соседка Кэтлин удивила меня тем, что привела в больницу Друга, чтобы он поздоровался со мной. Обычно собак не пускают в такие заведения, но, учитывая обстоятельства, для него сделали исключение.
   Я был рад увидеть старого плута, и прошло на удивление много времени, прежде чем я вспомнил, что из-за него-то и угодил сюда. Он все пытался влезть мне на колени, и мне бы это понравилось, если бы его карабканье не причиняло боли. А так я бросал ему мяч, наверное, тысячу раз, пока болтал с Кэтлин. Через полчаса я спросил у медсестры, нельзя ли спуститься и Джаз, чтобы познакомиться с моим Другом.
   Нам это устроили, и мисс Чирич, по уши укутанная в одеяло, была представлена его пройдошеству мистеру Другу. Они торжественно обменялись рукопожатием (его единственный трюк – он любил, когда ему говорили: «Дай лапу!»), и потом, пока мы четверо сидели, наслаждаясь предвечерним солнышком, он позволил ей гладить себя по голове.
   Доктор вдохновил меня предпринять небольшую прогулку на костылях, и через полчаса, пока Джаз придерживала Друга, я испытал свои новые алюминиевые костыли, а Кэтлин шла рядом, готовая помочь.
   Это было не самое удачное время для испытаний. В более счастливые дни я провел немало приятных часов, предаваясь фантазиям, каково бы это было – жить с Кэтлин. Наверное, я тоже ей нравился, несмотря на то что соседями мы стали не так давно. До несчастного случая мы все больше и больше времени проводили вместе, и меня это очень устраивало. Я пытался придумать, как бы добраться до ее сердца. Но теперь, когда посмел оторвать глаза от предательской земли перед собой, увидел на ее лице всю эту ненужную озабоченность и сочувствие. И сильнее, чем когда-либо до или после, ощутил свою утрату.
   День был испорчен, но я изо всех сил старался скрыть это от Кэтлин. Я сказал, что устал и замерз, и не лучше ли ей вернуться к Джаз и Другу? Издали оба казались тихими и серьезными; они напоминали те старые фотографии с американского Запада.
   – Что это вы там поделывали вдвоем, ребята?
   Кэтлин быстро взглянула на меня, не сделала ли она чего-то такого, что заставило меня не слишком деликатно ее прогнать. Я отвел глаза.
   Двадцать минут спустя я вернулся на койку, чувствуя себя мерзким, немощным, проигравшим. Рядом зазвонил телефон. Это была Джаз.
   – Эган, Друг собирается тебе помочь. Он сказал мне об этом, пока вы гуляли с Кэтлин. И разрешил сказать тебе.
   – Правда? И что же он собирается сделать? – Я улыбнулся, подумав, что сейчас она заведет по телефону еще одну из своих дурацких историй. Но мне нравилось слышать ее голос, нравилось, когда она была со мной в палате.
   – Он собирается такое сделать! Сказал, что долго думал, как бы сделать тебе самый лучший подарок, и наконец придумал. Я не могу всего раскрыть, потому что он хочет, чтобы это было сюрпризом.
   – А на что похож голос Друга, Джаз?
   – Напоминает Пола Маккартни.
* * *
   Каждые пару дней Кэтлин с Другом приходили меня навестить. По большей части мы проводили время втроем, но иногда Джаз чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы тоже спуститься к нам. В таких случаях мы некоторое время сидели вместе, а потом я ковылял на костылях, прогуливаясь с помощью Кэтлин по парку.
   Джаз больше ничего не говорила о своих разговорах с Другом, но когда я рассказал Кэтлин про Пола Маккартни, та не могла удержаться от хохота.
   Она оказалась поистине милой женщиной и делала все, чтобы жизнь моя и Джаз казалась счастливее. Конечно, от ее доброты и внимания я окончательно влюбился в нее, что только все усложняло и делало хуже. Жизнь начала проявлять свое крайне циничное чувство юмора.
* * *
   – Я хочу тебе что-то сказать.
   – Что?
   – Я тебя люблю.
   Глаза от страха становятся шире.
   – Нет, нет!
   – Да, Эган, да, – говорит она мне. МНЕ. – Когда ты вернешься домой, мы сможем жить вместе?
   Я смотрю на лужайку. Там в отдалении гуляют Джаз и Друг. Джаз поднимает руку и медленно помахивает ею взад и вперед: ее знак, что все в порядке.
* * *
   В ночь накануне выписки из больницы я зашел в палату к Джаз с прощальным визитом. На нее снова навалилось какое-то внутреннее недомогание, и она выглядела страшно уставшей и бледной. Я сел рядом с койкой и взял холодную руку девочки. Как я ни пытался отговорить ее, Джаз настояла на своем и рассказала мне длинный отрывок из книги про Слутака, Огненного Вепря. Как и ее семья, Слутак был родом из Югославии; а сюжет разворачивался высоко-высоко в горах, где овцы ходят на двух ногах и где скрываются тайные агенты из разных стран в перерывах между своими секретными заданиями. Джаз была помешана на тайных агентах.
   Я слышал много историй про Слутака, но эта последняя превзошла их все. Здесь были и нацистские танки, и Плитвицкие озера, и дядя Вук из Белграда, и кожаное окно.
   Закончив, Джаз была еще бледнее, чем до того. Такая бледная, что я испугался за нее.
   – Тебе плохо, Джаз?
   – Нет. А ты будешь навещать меня каждую неделю, Эган, как обещал?
   – Обязательно. Мы будем приходить все втроем, если хочешь.
   – Хорошо – но сначала, может быть, только ты и Друг. Кэтлин может остаться дома, если устала.
   Я улыбнулся и кивнул. Девочка ревновала к новой женщине в моей жизни. Она знала, что мы с Кэтлин решили попытаться жить вместе. Возможно, у меня хватит духу отбросить жалость к себе и побороться за то, чтобы все пошло так, как надо. Эта борьба определенно меня пугала, но с такой же силой тянуло испытать шансы и возможности.
   – Можно позвонить тебе, когда ты будешь мне нужна, Джаз? – Я сказал это, потому что ей нравилось слышать, что она нужна, даже если она и не вставала с постели, слабенькая, как мышка.
   – Да, можешь мне позвонить, но мне тоже придется тебе звонить: передавать, что мне сообщает Друг.
   – Да, но как ты узнаешь, что он говорит? Он же будет у меня.
   Она насупилась и закатила глаза. Ну какой я тупой!
   – Сколько раз говорить тебе, Эган? Я получаю послания.
   – Ах да, верно. И какое было последнее?
   – Друг сказал, что собирается все устроить у вас с Кэтлин.
   – Так сказал Друг? Мне казалось, это я сказал.
   – Да, ты, но он договорил остальное. Сказал, что тебе нужна помощь. – Джаз проговорила это с таким убеждением!
* * *
   Что в дальнейшем удивило меня больше всего – это как быстро и легко привыкаешь к совершенно другой жизни. Кэтлин не была ангелом, но отдавала мне всю свою доброту и оставляла нужную мне свободу, отчего я почувствовал себя любимым и вольным – надо сказать, замечательное сочетание. Взамен я постарался давать ей то, что, по ее словам, ей больше всего во мне нравилось: юмор, уважение и взгляд на жизнь – как она считала, иронично-доброжелательный.
   В действительности я стал вести две совершенно новых жизни: одну – как партнер, а другую – как инвалид. Это было очень эмоциональное, ошеломляющее время, и не уверен, хотел ли бы я когда-нибудь повторить его, хотя многое в нем было таким возвышенным, каким едва ли будет когда-нибудь еще.
   По утрам Кэтлин уходила на работу, оставляя меня и Друга заниматься нашими делами. Это обычно означало неторопливую прогулку до магазина на углу, чтобы купить газету, а потом часик-два мы грелись во дворике на солнышке. Остаток дня проходил в праздности, размышлениях и попытках приспособиться к миру, повернувшемуся ко мне во многих отношениях несколько непривычными сторонами.
   Я также часто разговаривал с Язенкой и раз в неделю ходил ее навещать, всегда беря прогуляться и Друга. Если погода была плохая и Джаз не могла выйти, я припарковывал Друга у медсестры Инглиш в регистратуре и забирал его на обратном пути.
   Как-то раз я вошел в палату к Джаз и увидел огромную, как мамонт, новую машину, с важным и деловым видом щелкавшую рядом с узкой кроватью девочки. К ней тянулись серебристые и розоватые провода и трубки.
   Но больше всего у меня сжалось сердце от ее новой пижамы: с двухдюймовыми роботами и странными существами из «Звездных войн», всевозможных цветов и в разных ракурсах. Джаз давно говорила о ней, еще до того, как я выписался из больницы. Я знал, что родители обещали подарить ей такую пижаму на день рождения, если она будет хорошо себя вести. Я догадался, что она получила подарок раньше срока из-за этой новой машины: дня рождения она могла и не дождаться.
   – Эй, Джаз, у тебя новая пижама!
   Она сидела очень прямо и улыбалась, чертовски счастливая, с розовой трубкой в носу и серебристой – в предплечье.
   Машина урчала фильтрами и гудела, ее зеленые и черные циферблаты регистрировали уровни и чертили диаграммы, говорившие все, но не объяснявшие ничего.
   – Знаешь, кто мне подарил ее, Эган? Друг! Он прислал мне ее из магазина. Пижама пришла в коробке моего любимого цвета – красного. Он получил ее и послал мне в красной коробке. Правда, красивая? Посмотри, здесь «эр-два-дэ-два». Вот здесь. – Она указала на пятнышко над пуговицей на животе.
   Мы говорили немного о пижаме, о щедрости Друга, о статуэтке очередного персонажа «Звездных войн», которую я принес для ее коллекции. Джаз не касалась в разговоре Кэтлин, и я тоже. Хотя и одобряя Кэтлин в грубоватой, как у сестры, манере, девочка не имела времени на «нее», поскольку теперь его у нас оставалось меньше, чем раньше. Кроме того, теперь у нас с Джаз был еще один отдельный, принадлежавший только нам мир, созданный из больничных сплетен, баек о Друге и сказок Язенки Чирич, самую последнюю из которых, «Ручную гору», мне пришлось еще раз выслушать от начала до конца.
   – И тогда Друг подарил Джаз пижаму, и они плюхнулись на кровать и всю ночь смотрели телевизор.
   – Друг правда подарил тебе ее, Джаз? Какой молодец!
   – Да, молодец! А знаешь что, Эган? Он сказал мне, что сделает так, чтобы ты победил в конкурсе.
   – Каком конкурсе?
   – Ну, знаешь, из журналов? О котором ты рассказывал мне в последний раз? «Полет за миллион долларов».
   – Я выиграю миллион баксов? Это было бы неплохо.
   Зажмурившись, она покачала головой и сдвинула в сторону розовую трубку.
   – Нет, не миллион. Ты выиграешь сто тысяч. Четвертый приз.
   Несколько минут спустя (когда мы решили, как потратить мой выигрыш) пришли мистер и миссис Чирич. Испуг на их лицах при виде новой машины сказал мне, что пора уходить.
   В холле миссис Чирич остановила меня и отвела в сторону. Взглянув на мои костыли, она мягко дотронулась до моей руки.
   – Врачи говорят, эта новая машина творит чудеса. Но мой муж Здравко не верит им.
   Проведя столько времени с Джаз, я чувствовал себя свободно в присутствии миссис Чирич и от всей души восхищался тем, как ей хватает сил день за днем противостоять своему горю.
   – Ну, не знаю, дело в машине или просто в новой пижаме, но, похоже, сегодня Язенка и правда неплохо выглядит, миссис Чирич. На ее щечках определенно больше цвета.
   Посмотрев мне в глаза, женщина заплакала.
   – Я купила ей пижаму на день рождения, вы знаете? А теперь мне не хочется думать про день рождения, Эган. Мне захотелось сделать ей подарок сейчас. – Она попыталась улыбнуться. Потом, не смущаясь, вытерла рукой нос. – Матери очень глупы, да? Я увидела внизу Друга. И сказала ему: «Дай лапу!» И он тут же протянул ее. Вы знаете, Язенка очень его любит. Говорит, что иногда он звонит ей.
   Она повернулась и ушла обратно в палату. По дороге домой я представлял, как они с мужем стоят у этой оборудованной койки и безнадежными глазами смотрят на дочь, пытаясь понять, чем в жизни заслужили такое наказание.
* * *
   Прошло несколько недель. Я снова пошел на работу. Новая машина помогла Джаз. Кэтлин закончила перевозить свои вещи в мою квартиру.
   Позвонили с одного из телеканалов и спросили, не соглашусь ли я прийти на передачу о том, как я спас Друга. Я обдумал это и решил отказаться: в газетах и так хватало шумихи, и что-то в глубине души говорило мне, что не следует наживать капитал на этой истории. В знак одобрения Кэтлин крепко обняла меня. Я попробовал посоветоваться с Другом, когда вечером тот лежал у меня на колене, но он даже не приподнял голову.
   Жизнь по-настоящему не вернулась в прежнее русло, но несколько сбавила газ и пошла на средних оборотах. События больше не проносились мимо размазанными кляксами, и это было хорошо.
   Последний проблеск сумасшествия явился в форме большого заказного письма из «Истины», ужасной газеты, щеголявшей заголовками вроде «Я РОДИЛА ТОСТЕР», которая продается у выхода из каждого супермаркета.
   Тамошний редактор предлагал мне две тысячи долларов за эксклюзивные права на мою историю. Но, по его словам, она была «недостаточно острой» для читателей, и потому «Истина» хотела бы немножко подперчить кое-что, добавив, что Друг явился откуда-то из космоса или с погибшего континента Атлантиды, и т. д. и т. п.
   Я написал очень вежливый ответ, заявив, что я бы всей душой согласился, но мой пес взял с меня клятву не разглашать некоторых государственных секретов, и потому я несвободен в…
   – Эган!
   – Джаз? Здравствуй, милая! Как дела?
   – Не очень хорошо, но я должна была позвонить и сказать, что мне только что сообщил Друг.
   Бессознательно я огляделся, ища пса. Он был в другом конце комнаты и смотрел прямо на меня.
   – Он там, с тобой, правда?
   – Да, Джаз, он рядом.
   – Я знаю. Он велел сказать, что на улице какой-то человек следит за вашим домом. Будь осторожен, потому что это тайный агент!
   – Ну, Джаз…
   Я глубоко вздохнул и едва удержался от того, чтобы прочесть ей телефонную лекцию о лжи. Сказки про Слутака – это ладно. Это ничего, что Друг иногда говорит ей что-то. Но «берегись-кто-то-крадется-к-твоей-двери» – это уже не очень хорошо.
   – Ой-ой, кто-то идет, Эган. Мне пора. Будь осторожен!
   Услышав короткие гудки, я тоже повесил трубку и какое-то время смотрел на телефон, размышляя, что делать. Потом, вопреки собственному здравому суждению, все же подковылял к окну и выглянул. Естественно, на улице никого не было.
   И тут раздался звонок в дверь. От испуга я уронил костыль.
   – Минутку!
   Наклонившись, чтобы поднять его, я ощутил, как в груди колотится сердце. В жизни бывают моменты, когда по ничтожнейшей причине тебя вдруг переполняет такой страх, что внутри не остается места для чего-либо еще. И больше всего беспокоит именно ничтожность причины: телефонный звонок выводит тебя из задумчивости при чтении хорошей книги, кто-то подходит сзади и трогает тебя за плечо…
   У меня так тряслись руки, что несколько секунд я никак не мог поднять чертов костыль. Звонок раздался снова.
   – Иду, иду! Подождите!
   – Мистер Мур? – За дверью стоял почтальон с папкой в руке.
   – Да.
   – Заказное письмо. Распишитесь вот здесь. – Когда я переместил вес, чтобы взять папку, он взглянул на мою ногу. – Я читал о вас в газете. А где собака?
   Вздохнув, я протянул папку обратно.
   – Где-то тут. Можно получить письмо?
   – Да, конечно, вот. Наверное, эта собака много для вас значит, раз вы совершили такое ради нее.
   Его тон выводил меня из себя, и он все время смотрел на мою ногу. Тайный агент! Я даже не взглянул на письмо. Мне лишь хотелось, чтобы он ушел, а я бы закрыл дверь и сердце так не колотилось бы.
   – Вы получили какое-нибудь вознаграждение?
   – За что?
   – За спасение своей собаки! Знаете, от Общества защиты животных или от кого-нибудь вроде.
   – Нет, но я вам кое в чем признаюсь: в следующий раз при полете на Марс он возьмет меня с собой!
   Я посмотрел этому типу прямо в лицо и изобразил безумную улыбку – это я умею. Он попятился, а потом сломя голову бросился прочь.
   Прочтя письмо, я позвонил на работу Кэтлин и сообщил ей, что выиграл в конкурсе десять тысяч долларов.
   На другом конце провода повисло молчание. Слышно было, как в отдалении стучат пишущие машинки.
   – Об этом тебе говорила Джаз.
   – Да, но она говорила о ста тысячах, а не о десяти. Не о десяти! – Слишком громко, слишком испуганно. Закрыв глаза, я ждал, что Кэтлин прервет молчание.
   – Что ты собираешься делать?
   – Не знаю. Гм, в комнату только что вошел Друг.
   Он прошлепал по полу и сел под телефонным столиком, не глядя на меня.
   – Кэтлин, почему это при виде моего собственного пса я начинаю нервничать?
   – Я…
   – И откуда взялись эти деньги?
* * *
   В тот вечер мы оба отправились в больницу навестить Джаз. Друга мы оставили дома спать в его любимом кресле.
   На этот раз трубок было еще больше. Та же машина, что и раньше, но из разных ее частей выходило гораздо больше разных трубок, заползая под одеяло.
   Джаз выглядела совсем плохо. Настолько, что, как только я увидел ее, первой моей мыслью было: она умирает. Жестоко, верно и видно сразу: она умирает.
   При виде нас левый уголок ее рта изогнулся в едва заметной улыбке. Это была самая усталая, самая покорная улыбка, какую только я видел в жизни.
   Кэтлин осталась в дверях, а я подошел к койке. Джаз перемещала взгляд с меня на Кэтлин и обратно, наблюдая, что мы сделаем.
   Я прислонил костыли к стене и опустился на стул рядом с кроватью.
   – Привет, малыш.
   Снова улыбка, и палец руки, лежащей на небольшом бугорке груди, слабо шевельнулся.
   – Ты выиграл, верно? – Ее голосок сипел от забившей грудь мокроты.
   Я собирался вести разговор шутливо, но твердо, однако мои планы не учли ее сломленности. Здесь царила смерть, и Джаз была ее поверенной, так что она сдавала карты.
   – Можно поговорить с тобой наедине, Эган?
   Это позвучало так тихо, что Кэтлин наверняка не слышала, но я все равно вздрогнул.
   – Кэт, ты не против, если мы ненадолго останемся вдвоем?
   С выражением жалости и замешательства на лице она кивнула и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.
   – Кэтлин иногда встречается с другим мужчиной, Эган. Его зовут Витамин D. Иногда она говорит, что идет на работу, а на самом деле идет к нему домой. – Джаз смотрела на меня пустыми глазами, ее голос не выражал никаких чувств. Потом взяла меня за руку так легко, как подбирают с пола упавшую булавку. – Спроси ее сам. Мне сказал это Друг. Он сказал, что ты должен знать.
   Домой мы ехали в молчании. Поднялся ветер, и все заметалось взад-вперед, а потом вдруг намертво затихло.
   В этот вечер был мой черед готовить ужин, и, как только мы добрались до дому, я сразу направился в кухню. Кэтлин в комнате включила телевизор. Я слышал, как она что-то сказала Другу, будто поздоровалась.
   Налив в кастрюлю воды для спагетти, я подумал о десяти тысячах долларов. Положив на сковородку масла и давленого чесноку, я подумал о Витамине D, кто бы он ни был.
   – О черт! Друг, убери это! Друг, брось!
   – Что случилось?
   – Ничего. Просто Друг запрыгнул на кушетку со своей костью. И поставил пятно. Я займусь этим.
   Кэт вошла в кухню, качая головой и улыбаясь.
   – Вот скотина! Вечно ему говорю не делать этого. Впервые он на меня зарычал. – Она снова покачала головой.
   – Он просто привык к моей старой кушетке, где мог делать что хочет.
   Кэтлин засуетилась у раковины с тряпкой и моющим средством, включила кран.
   – Ну а тут новая кушетка и новый день в жизни этого пса!
   – Кэт, погоди, ладно? Я хочу у тебя кое-что спросить. Ты знаешь парня по прозвищу Витамин D?
   – Это не парень, но я знаю парня, который создал эту группу. Виктор Диксон. Это их лид-гитарист. – Она закрыла кран и отжала тряпку в раковину. – Откуда ты узнал про «Витамин D»? Ты же никогда не слушаешь рок.
   – Кто он такой, этот Виктор Диксон?
   – Мой прежний парень. Он организовал эту группу. Они только что начали продвигаться. По «Эм-ти-ви» начинают крутить их первый ролик. Ты видел?
   Вода закипела, и я хотел запустить в кастрюлю спагетти, но не смог. Слишком перепугался?
   – Вы продолжаете… ваши отношения?
   Кэт сложила руки на груди и вздохнула. В ее глазах зажглись огоньки.
   – Ревнуешь, а? Это хорошо! Что ж, я знаю его с колледжа. Потом он исчез на несколько лет, а потом вдруг вернулся, и мы встречались пару месяцев. Он был скорее моим другом, чем парнем, хотя многие думали, что у нас что-то серьезное. Почему ты спрашиваешь? Как мы до этого дошли?
   – Джаз сказала мне…
   Друг в комнате зашелся лаем.
   – Друг! Друг! Друг! – Казалось, он совсем свихнулся. Мы с Кэтлин переглянулись и двинулись к нему.
   По телевизору какой-то человек деревянной дубиной бил по голове маленького белого тюлененка. Тюлененок кричал, а снег вокруг окрасился темно-красной кровью. Японские рыбаки вытягивали огромный невод, полный мертвых дельфинов. Друг стоял перед телевизором и лаял.
   – Друг, прекрати!
   По телевизору кто-то взял деревянную клетку. Внутри было десять мертвых попугаев, они аккуратно лежали вплотную друг к другу, образуя многоцветную полосу. За лаем я расслышал что-то про нелегальный ввоз редких птиц в Соединенные Штаты.
   – Друг, заткнись!
   – Ой, Эган, взгляни.
   На операционном столе, притянутая к нему ремнями, лежала собака. Ее брюхо было распорото, губы скривились над зубами, а глаза наполнял безумный ужас.
   Только этого нам и не хватало – образовательной передачи про жестокое обращение с животными.
   Это был невозможный, сверхъестественный день. Один из тех дней, когда лучше всего просто поднять руки вверх и сразу после ужина лечь в постель в надежде, что на этом он и закончится.
   Но в воздухе витало что-то не то, и мы закончили день выяснением отношений за ужином.
   Между нами все еще маячил этот Виктор Диксон. Нет, никаких контактов с ним с тех пор, как мы вместе. И все-таки иногда он звонил ей на работу. Да, пару раз они обедали вместе. Нет, между ними ничего не было. Я ей не верю? Как мне могла прийти в голову такая мысль?
   Я сказал, что мне очень хочется ей верить, но почему она ничего мне не говорила раньше?
   Потому что это только еще больше все запутало бы, по ее мнению.
   Наши голоса звучали все громче, а ужин – кстати, неплохой ужин – стыл.
   Друг оставался с нами до третьего раунда, а потом улизнул из комнаты, повесив голову и поджав хвост. Мне хотелось сказать ему: не ты ли заварил всю эту кашу?
   – Так вот что ты называешь доверием, Эган: что из-за подозрений даже готов бросить меня?
   – Очень смешно, но продолжай, Кэтлин. Как бы ты себя чувствовала на моем месте? Встань на мое место.
   – Спасибо, я бы чувствовала себя прекрасно. Потому что я бы поверила каждому твоему слову.
   – Ну, знаешь! Да ты просто девчонка.
   И это было слишком. Она встала и унеслась прочь.
* * *
   Пока я ждал и волновался, в течение получаса дважды позвонила Язенка.
   В первый раз она лишь сказала, что Кэтлин дома у Витамина D, и дала мне номер телефона.
   Я позвонил. Ответил заспанный голос с южным акцентом. Я попросил Кэтлин.
   – Эй, приятель, ты знаешь, который час? Кэт здесь нету. Я не видел ее несколько дней. Господи, да ты знаешь, сколько сейчас времени? Эй, а откуда ты узнал этот номер? Его же нет в справочнике. Тебе Кэт его дала? Она у меня получит, когда снова ее увижу. Она же обещала никому его не давать.
   – Послушайте, это очень важно. Я действительно буду очень благодарен, если вы дадите мне поговорить с ней. Я ее брат, и у нас в семье серьезная проблема.
   – Ну, мне очень жаль, но ее действительно здесь нет. Впрочем, секундочку – у меня есть телефон, по которому ее можно найти.
   И он дал мне мой номер.
* * *
   Второй телефонный разговор с Язенкой длился дольше. Ее голос звучал как шепот папе на ухо. К концу каждого предложения слова замедлялись и затихали.
   – Эган? Это снова я. Ты должен меня выслушать. Животные готовят восстание. Это произойдет скорее, чем я думала. Они собираются убить всех. С них хватит. Спасутся только их друзья. Восстанут все звери на земле. И перебьют всех… Как только повесишь трубку, возьми карту. В Греции есть такой остров – Формори. Ф-О-Р-М-О-Р-И. Завтра же уезжай туда. Все начнется через три дня.
   – Джаз…
   – Нет, молчи! На этом острове они оставят некоторых жить. Тех, кто друг животным. Друг говорит, что ты можешь поехать туда и остаться в живых. Но Кэтлин – нет. Она не давала ему грызть его косточку. Пожалуйста, пожалуйста, уезжай, Эган! Прощай. Я люблю тебя!
   Это был мой последний разговор с ней. Когда через двадцать минут я добрался до больницы, медсестра с печальным лицом сообщила мне, что Джаз только что умерла.
* * *
   Сейчас почти полчетвертого утра. Я посмотрел в атлас и нашел: Ф-О-Р-М-О-Р-И.
   Друга я отпустил погулять больше трех часов назад, но он еще не вернулся. И Кэтлин тоже.
   Луна нынче необычайно яркая. Несколько минут назад, стоя в дверях, я увидел, как на фоне ее спокойного светлого лика пролетели в строгом плотном строю тысячи и тысячи птиц.
   Нужно быстрее решать.

Горечь мелких подробностей

   Можно заказать всего лишь чашку чая или бокал вина – и сиди за столиком сколь душе угодно. Свежие круассаны дважды в день поступают из соседней пекарни. А по вечерам в кафе готовят фирменное блюдо для поздних посетителей: пончики в сахарной пудре размером с карманные часы, именуемые «крепышами». Как же приятно зайти сюда зимним вечером и получить тарелку, полную горячих «крепышей»!
   «Бремен» работает семь дней в неделю по девятнадцать часов в сутки. Единственный день в году, когда кафе закрыто, – это двадцать четвертое декабря, канун Рождества, но уже на следующий день оно радует глаз нарядными красно-зелеными скатертями, а за столиками веселятся компании в новеньких рождественских свитерах и коротают время одиночки, в этот семейный праздник более обычного склонные к общению.
   Есть в жизни маленькие простые радости – последний номер любимого журнала, новая пачка сигарет, запах свежей выпечки. Все они наличествуют в кафе «Бремен»; но даже без них это место может подарить вам немало счастливых минут.
   Я любила сидеть в кафе, глядя в окно и напевая себе под нос. Мой тайный порок. А у кого их нет? Мой муж украдкой поедает сладкие батончики, моя мама не может оторваться от киножурналов, а я напеваю себе под нос. Дайте мне свободный час и хороший вид из окна, и я с радостью пропою вам всю Пятую симфонию Малера или любую вещь из битловского «Белого альбома».
   Певица я не бог весть какая, и первой готова это признать, но ведь пою я тихонько и лишь для собственного удовольствия, а если кто нечаянно подслушает – пусть тогда пеняет на себя.
* * *
   Случилось это ближе к вечеру в один из последних дней ноября, когда весь город, казалось, обратился в калейдоскоп глянцевых огней на зыбкой пелене дождя. Типичная поздняя осень, когда дождь холоднее, чем снег, и все вокруг выглядит тоскливым и неприветливым. В такой день надо бы сидеть дома и читать книгу, прихлебывая горячий бульон из белой чашки с толстыми стенками.
   Однако я решила заглянуть в «Бремен», поскольку чувствовала себя совершенно измотанной. Перед тем были споры с детьми, визит к дантисту и нудный шопинг ради всяких «невидимых мелочей» – туалетной бумаги, клея, соли и т. п., – то есть вещей, которые мы не замечаем в повседневной жизни, пока вдруг не обнаруживаем их досадное отсутствие. Такой вот невидимый день, когда ты утомительно наматываешь круги, отдавая время необходимым, но бессодержательным занятиям, – оксюморон домохозяек.
   Войдя в кафе, промокшая и нагруженная сумками, я невольно издала радостный стон, увидев свободным мой любимый столик. И устремилась к нему, как уставшая зарянка к своему гнезду.
   Тотчас же рядом возник герр Риттер, как всегда элегантный и очень старомодный, в черном костюме и галстуке-бабочке, с безупречно-белым полотенцем на согнутой руке.
   – У вас усталый вид. Был трудный день?
   – Был никакой день, герр Риттер.
   Он предложил мне пирожное с кремом – к черту калории! – однако я ограничилась бокалом красного вина. Оставался час до возвращения детей из школы. Час на то, чтобы понемногу ослабли туго затянутые внутренние узлы, пока я смотрю из окна на теперь уже ставший романтичным дождь.
   Сколько времени ушло на это молчаливое созерцание – две минуты? Три? И вот я, почти не сознавая того, начала напевать себе под нос. Однако вскоре из кабинки позади меня донеслось громкое и протяжное: «Ш-ш-ш!»
   Я в смущении оглянулась и увидела краснолицего старика, в свою очередь глядевшего на меня.
   – Не все вокруг поклонники Нила Даймонда, знаете ли, – сказал он.
   Да уж, чудесное завершение чудненького дня: теперь меня попрекнули пением «Holly Holy»!
   Я состроила извиняющуюся гримасу и уже было вновь повернулась к окну, но в последний момент краем глаза заметила фотографии, разложенные незнакомцем на мраморном столике. На большинстве снимков присутствовали члены моей семьи и я сама.
   – Откуда это у вас?
   Он протянул руку назад, не глядя, взял со стола один из снимков и передал его мне.
   – Это ваш сын через девять лет, – сказал он. – У него повязка, потому что он лишился глаза в автомобильной аварии. Как вы знаете, он мечтал стать пилотом, но для этого необходимо отличное зрение. Так что он перебивается малярными работами от случая к случаю и много пьет. Рядом на снимке – девушка, с которой он живет. Она любит героин.
   Моему сыну Адаму сейчас десятый год, и он буквально помешан на самолетах. Мы называем его комнату ангаром, потому что все стены там обклеены плакатами пилотажных групп: «Голубых ангелов», британских «Красных стрел», итальянских «Триколори». И повсюду авиамодели, авиажурналы и еще много чего самолетного – пожалуй, даже слишком много. А недавно он потратил целую неделю на составление писем во все известные авиакомпании (включая марокканскую «Air Maroc» и румынскую «Tarom») с одним и тем же вопросом: что нужно сделать, чтобы стать у них пилотом? Мы с мужем всегда восхищались и гордились такой целеустремленностью сына, не представляя для него иного будущего, кроме как в авиации.
   Однако на фотографии, которую я держала в руке, наш сын – наш малыш с аккуратной стрижкой под ежик и пытливыми зелеными глазами – превратился в неряшливого патлатого бродягу лет восемнадцати.
   Лицо его выражало смесь горечи, скуки и безнадежности. По внешним признакам, на снимке был, несомненно, Адам, только старше на несколько лет и в образе жалкого, вконец опустившегося типа – из тех, кого вы при встрече на улице отгоняете от себя брезгливой гримасой или обходите далеко стороной.
   И еще эта повязка на глазу! Одна лишь мысль о возможном увечье собственных детей столь же нестерпимо мучительна, как и мысль о их смерти. Это просто… просто недопустимо. Этого не может быть. Но если, на беду, такое происходит, виноваты всегда мы, их родители, независимо от возраста детей и обстоятельств случившегося. Наши родительские крылья должны быть достаточно широки, чтобы защитить своих чад от ранений и боли. Это часть нашего договора с Богом: произведя на свет потомство, мы несем ответственность за его жизнь. Мне вспомнился персонаж «Макбета», который, узнав о гибели своей семьи, в горестных стенаниях называет детей цыплятками: «Как, всех моих цыпляток, вместе с маткой?»[6] И сейчас, увидев моего сына с этой глазной повязкой, я внезапно ощутила во рту вкус крови.
   – Да кто вы такой?
   – А вот еще снимок, взгляните: ваш супруг вскоре после развода. Он отрастил усы, полагая, что они ему к лицу. А по-моему, с усами у него глуповатый вид.
   Мой муж Вилли из года в год предпринимал попытки отрастить усы. И всякий раз его новые усы выглядели еще хуже предыдущих. Как-то в разгар отвратительной семейной сцены я сказала, что он начинает возню с усами всякий раз, когда заводит интрижку на стороне. После этого попытки прекратились.
   На фото, помимо усов, он носил одну из этих дурацких маек фанатов хеви-метала – с языками пламени, молниями и названием группы: «Вынос мозга». И к своему ужасу, я вдруг вспомнила, что как раз на днях Адам принес домой пластинку этой самой группы, назвав ее «офигительной».
   – Меня зовут Четверг, фрау Беккер…
   – Сегодня как раз четверг.
   – Совершенно верно. А если бы мы с вами встретились вчера, меня звали бы Средой.
   – Кто вы такой? Что означают эти фотографии?
   – Они показывают будущее. Или, точнее, один из вариантов будущего. Ведь будущее – штука нестабильная и каверзная. Оно зависит от множества факторов. Тот путь, которым вы следуете сейчас, ваш стиль жизни и общения с близкими – все ведет вот к этому… – Он указал на фотографию в моей руке и развел ладони в выразительном жесте, мол: «Что поделаешь? Значит, так тому и быть».
   – Я вам не верю! Оставьте меня в покое! – Я уже начала отворачиваться, но он дотронулся до моего плеча.
   – Из всех запахов вы больше всего любите запах горящих в камине поленьев. Вы всегда врали, утверждая, что вашим первым любовником был Джо Ньюмен. На самом деле вы потеряли невинность с Леоном Беллом, подсобным работником в доме ваших родителей.
   Этого не знал никто. Ни мой муж, ни моя сестра, никто. Леон Белл! Я очень редко о нем вспоминала. Он был добр и нежен со мной, но в памяти сохранились только смятение и страх, что кто-нибудь войдет и застанет нас в постели.
   – Что вам нужно?
   Он забрал у меня снимок и положил его на стол рядом с остальными.
   – Будущее поддается изменению – как и линии на руке. Судьба вполне может стать предметом сделки. И я здесь для того, чтобы такую сделку обсудить.
   – У меня имеется что-то вам нужное?
   – Да, это ваш талант. Помните ваш недавний рисунок: маленькая девочка, стоящая под деревом? Я хочу его получить. Принесите мне этот рисунок, и ваш сын будет спасен.
   – Это? Но это всего лишь набросок, я сделала его минут за десять, сидя перед телевизором!
   – Принесите его мне завтра в это же время.
   – Почему я должна вам верить?
   Из-под разложенных на столе фотографий он извлек еще одну и показал мне. На снимке был моя спальня много лет назад. И я в постели с Леоном Беллом.
   – Но я вас совсем не знаю. Почему вы так со мной поступаете?
   Широким встречным движением рук он сложил фотографии в стопку, как складывают колоду карт, собираясь их перетасовать.
   – Отправляйтесь домой и завтра принесите рисунок.
* * *
   Когда-то я и впрямь подавала надежды. Занималась в художественном колледже, получая полную стипендию; и некоторые преподаватели говорили, что у меня есть задатки настоящего художника. Ну и как же я на это среагировала? Я испугалась. Прежде я рисовала просто потому, что мне это нравилось. Но когда люди начали приглядываться к моим работам и доставать чековые книжки, я бросила учебу и вышла замуж. Потому что брак (с сопутствующими обязанностями) является идеальным укрытием, когда по тебе начинает бить крупная артиллерия (родители, зрелость, успех и т. п.). Сожмись в комок за этой прочной скалой, и ничто не сможет до тебя добраться. Для меня счастье никак не ассоциировалось с карьерой в мире искусства. Успех на этом поприще грозил мне постоянным стрессом из-за невозможности оправдать возлагаемые на меня надежды – к разочарованию всех, кто видел во мне нечто большее, чем я представляла собой на деле.
   Не так давно (благо дети уже достаточно подросли и не нуждались в постоянном присмотре) я купила дорогой английский набор масляных красок, а также пару холстов на подрамниках. Но мне не хватило духу взяться за большую картину, учитывая, что в последние годы мое творчество сводилось лишь к потешным рисункам для детей или к шаржевому автопортрету вместо подписи в посланиях к близким друзьям.
   Плюс, конечно же, альбом для зарисовок, мой старейший друг. Я всегда хотела вести дневник, но не обладала терпением и настойчивостью, которые необходимы для ежедневных заметок о своей мало чем примечательной жизни. Другое дело альбом, который я завела в семнадцатилетнем возрасте, с самого начала взяв за правило делать в нем зарисовки только под настроение или в особо важных случаях (таких, как рождение ребенка или тот день, когда я впервые узнала о неверности мужа), – то есть высказываться посредством рисунков. Когда-нибудь, уже состарившись, я вручу этот альбом своим детям и скажу: «Здесь вы увидите то, о чем до сих пор не знали. Сейчас это все уже не имеет значения, разве что покажет меня саму в несколько ином свете, если вам это интересно». Или, может статься, я только взгляну на альбом и, вздохнув, заброшу его подальше.
   Изредка я просматриваю старые рисунки, но они, как правило, приводят меня в уныние – даже лучшие из них, связанные с радостными моментами в жизни. Слишком уж много горечи проступает ныне за мелкими подробностями тех событий: подумать только, какой стильной и эффектной я воображала себя, красуясь в расклешенных полосатых брюках на вечеринке вскоре после нашей свадьбы! Или вот Вилли с сигарой в зубах за своим рабочим столом: каким же счастливым он выглядел, заканчивая статью о Фишере фон Эрлахе с уверенностью, что она придаст мощный импульс его карьере, – да только та статья даже не была опубликована…
   Я рисовала эти сцены очень тщательно, со всеми подробностями, но сейчас вижу в них только свои нелепые штаны или же пальцы мужа, победительно растопыренные на клавиатуре пишущей машинки.
   Но если эти картинки неизменно вгоняют меня в депрессию, почему я продолжаю их рисовать? Да просто потому, что в них заключена правда моей жизни, а я не настолько самонадеянна, чтобы судить обо всем по горячим следам, – но, быть может, смогу дать верную оценку по прошествии времени. Возможно, лет через тридцать-сорок я взгляну на рисунки в альбоме и меня посетит откровение, проясняющее многие эпизоды моей жизни.
   Я никак не могла найти рисунок, о котором говорил Четверг. Я смотрела повсюду: в ящиках письменного стола, в корзинах для бумаг, в школьных тетрадях детей. Как же стремительно тебя охватывает паника, когда ты не можешь отыскать что-то срочно нужное! Что бы то ни было – даже пустяк вроде ключа от чемодана или прошлогоднего счета за газ, – эта вещь вмиг становится наиважнейшей на всем белом свете. И твоя собственная квартира превращается во врага, который похитил у тебя некую ценность и остается равнодушным к твоим мольбам о возврате.
   Рисунка не оказалось в моем альбоме, его не было ни на телефонном столике, ни в карманах пальто. Не дало результатов обследование пыльно-серых прерий под кроватями и пропитанного хвойно-химическими ароматами кухонного шкафа. Неужто мой сын в самом деле лишится глаза только потому, что я не смогла найти какой-то несчастный рисунок? Да, именно так заявил старик. И я была склонна ему верить после того, как увидела этот снимок, с Леоном в моей постели.
   Это был воистину жуткий вечер: я пыталась быть нормальной «мамочкой» для своего семейства, совмещая это с лихорадочными поисками во всех закоулках квартиры. За ужином я как бы между прочим спросила, не попадался ли кому-нибудь этот рисунок. Нет, никто его не видел. Все уже привыкли, что листы с моими набросками и почеркушками валяются где попало по всему дому. Иногда кто-нибудь из домашних уносил понравившийся рисунок в свою комнату, однако с нужным мне листком этого не случилось.
   На протяжении всего вечера я периодически посматривала на Адама, что, помимо прочего, давало мне дополнительный стимул к продолжению поисков. Взгляд у него ясный, смышленый и приветливый, а при разговоре он смотрит прямо в лицо собеседнику, внимательно и вдумчиво.
   К полуночи в доме не осталось ни единого необследованного уголка. Рисунок будто испарился. Сидя на кухне за стаканом апельсинового сока, я поняла, что при завтрашней встрече с Четвергом у меня будет только два выхода: сказать ему всю правду или же предъявить другой, похожий рисунок, воссоздав его по памяти. То был незатейливый набросок, и нарисовать что-то подобное не составило бы мне труда, но сделать точную копию? Это было нереально.
   Я вернулась в гостиную и взяла свой планшет с зажимом для бумаги. По крайней мере, бумага будет точно такой же. Вилли купил сразу большую пачку в пятьсот листов, потому что она была дешевой и прочной, и мы оба охотно ею пользовались. Сделав ошибку, ты без сожаления комкал лист и бросал его в корзину. Вполне возможно, что я точно так же бессознательно скомкала и выбросила тот самый злополучный рисунок.
   Итак, девочка, стоящая под деревом. Маленькая девочка в джинсах. Каштановое дерево. И больше ничего. Что в нем могло быть такого особенного?
   Работа заняла пять минут; следующие пять минут я мысленно сравнивала рисунок с тем, что сохранилось в памяти, и еще пять минут неподвижно просидела с планшетом на коленях, понимая, что все это бесполезно. Всего пятнадцать минут от начала и до конца.
* * *
   На другой день в кафе я еще не успела опуститься в кресло, как Четверг нетерпеливо забарабанил пальцем по краю мраморного столика.
   – Вы нашли его? Принесли?
   – Да, он в моей сумке.
   Его напряжение как рукой сняло. Лицо расслабилось, палец замер на столешнице вместе со всей ладонью, и старик облегченно откинулся на спинку бархатного кресла.
   – Превосходно! Покажите его, пожалуйста.
   Ему явно стало лучше, а вот мне наоборот. С напускным спокойствием я вытащила из сумочки измятый лист бумаги.
   Перед выходом из дому я намеренно смяла рисунок в надежде, что это поможет одурачить старика. Если он не станет слишком придирчиво вглядываться, это меня спасет. А может, и не спасет. Шансов было немного, но на что еще оставалось надеяться?
   Наблюдая за тем, как он бережно разглаживает листок на столе и сосредоточенно изучает рисунок, я поняла, что подделка может быть разоблачена в любой момент, и тогда все полетит в тартарары. Сняв пальто, я проскользнула в кабинку.
   Он поднял взгляд от бумаги.
   – Вы можете петь, если есть такое желание. Дайте мне еще минуту.
   Я всегда любила «Бремен», но присутствие этого человека превратило кафе в неприятное, опасное место, и сейчас я желала лишь одного: как можно скорее покончить со сделкой и уйти отсюда. Даже вид герра Риттера, читавшего газету за стойкой, вызывал у меня безотчетную тревогу. Как могла жизнь идти своим нормальным чередом, если воздух здесь был пропитан зловещей магией – густой и плотной, как сигарный дым?
   – А у вас хорошая память.
   – Вы о чем?
   Он извлек из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, развернул его и показал мой первоначальный рисунок девочки под деревом.
   – Значит, он все время был у вас!
   Старик кивнул.
   – Мы оба пошли на обман. Я попросил вас принести рисунок, хотя он уже был у меня, а вы попытались выдать копию за оригинал. Вопрос: кто из нас жульничал больше?
   – Но я не могла его найти по вашей же вине! Зачем вы это сделали?
   – Потому что мы хотели выяснить, насколько хорошо вы запоминаете подробности. Это очень важно.
   – А что с моим сыном? Он будет в порядке?
   – Это я вам гарантирую. Я могу показать вам снимки его будущего, но, думаю, лучше ограничиться заверением в том, что он будет счастлив и вполне доволен своей жизнью. Благодаря тому, что вы сделали для него вот здесь. – Он указал на мой второй рисунок. – Хотите увидеть снимки?
   Искушение было велико, но я нашла в себе силы отказаться.
   – Только скажите мне, станет ли он пилотом?
   Четверг скрестил руки на груди.
   – Он станет командиром экипажа «Конкорда», летающего по маршруту Париж – Каракас. Однажды самолет будет захвачен террористами, но ваш сын Адам, проявив находчивость и отвагу, практически в одиночку спасет самолет и пассажиров. Настоящий подвиг. Его фото появится на обложке журнала «Тайм», статья будет озаглавлена: «Есть еще герои в этом мире».
   – Мой сын?
   – Ваш сын. И все благодаря вот этому. – Он помахал рисунком.
   – А как насчет нашего с Вилли развода?
   – Вы действительно хотите это знать?
   – Да, хочу.
   Он вынул из кармана еще один сложенный листок, а также огрызок карандаша.
   – Нарисуйте грушу.
   – Грушу?
   – Да. Нарисуйте грушу, а потом я отвечу на ваш вопрос.
   Взяв карандаш, я расправила бумагу на столешнице.
   – Я уже ничего не понимаю, господин Четверг.
   Итак, груша. Утолщенный низ и сужение кверху. Черенок. Немного штриховки, чтобы оттенить рисунок и придать ему объем. Готово.
   Я протянула листок старику, который лишь мельком взглянул на него, прежде чем сложить и спрятать в другой карман.
   – Развод будет по вашей инициативе, фрау Беккер. Вы уйдете от мужа, а не он от вас, чего вы сейчас боитесь.
   – Почему я это сделаю?
   – Потому что вы предпочтете ему Фрэнка Элкина.
   Думаю, выйди я в свое время за Фрэнка Элкина, все в моей жизни было бы хорошо. Несомненно, я его любила. Однако он, помимо любви ко мне, питал страсть к парашютному спорту. И однажды во время прыжка он дернул вытяжное кольцо, но парашют не раскрылся. Как давно это было – двадцать лет назад? Двадцать четыре?
   – Но Фрэнк Элкин погиб.
   – В другой версии будущего он жив. Вы можете изменить и это.
* * *
   Квартира была пуста, когда я вернулась туда с Четвергом. Он сказал, что обеспечит отсутствие других членов семьи, пока не будет сделано то, ради чего мы пришли.
   В спальне я достала свой альбом из ящика стола рядом с кроватью. Такая знакомая красно-серая обложка. Я хорошо помню тот день, когда его покупала, расплатившись новенькими, недавно отчеканенными монетами. И каждая монетка, которую я вручала продавщице, блестела так ярко, словно была сделана из настоящего золота или серебра. В ту пору я была достаточно романтичной, чтобы счесть это хорошим предзнаменованием.
   В гостиной я протянула альбом Четвергу, который взял его без комментариев.
   – Присядьте.
   – А что будет с моими детьми после развода?
   – Если пожелаете, суд передаст их вам. Вы сможете доказать, что ваш муж – хронический алкоголик и не способен позаботиться о детях.
   – Но Вилли совсем не пьет!
   – Это вы тоже в силах изменить.
   – Как? Каким образом я могу совершить все эти изменения? Вы повторяете это в который раз, но не говорите, что за этим кроется.
   Он бегло пролистал альбом, не задержавшись ни на одной странице, а затем перевел взгляд на меня.
   – В этом альбоме есть несколько правдивых изображений Бога, фрау Беккер. Я сейчас не могу вам на них указать, но они там есть, это точно. Немногие люди обладают таким даром. Кто-то способен изобразить Бога посредством слов, другие создают Его образ в музыке. Я говорю не о сочинителях вроде Толстого или Бетховена. Они всего-навсего великие художники. А вам дано улавливать горечь мелких подробностей, по вашему же собственному выражению. Именно это приближает вас к Богу… Если вы не против, я буду изредка навещать вас в дальнейшем и просить что-нибудь нарисовать. Как сегодня грушу. И еще я попрошу вас сделать копии некоторых рисунков из этого альбома. В нем немало поразительных творений, могу заявить это с уверенностью. Есть как минимум три очень разных и очень значимых изображения Бога. И кое-что еще. Вам нужен этот альбом, а нам нужны вы – к сожалению, большего я сейчас сказать не могу. Даже если бы я показал вам, какие именно из ваших работ… божественны, вы все равно не поняли бы, о чем идет речь… Вы можете делать то, на что не способны мы, – и наоборот. Для нас не проблема вернуть Фрэнка Элкина в мир живых. Или спасти вашего сына. Но мы не можем делать это. – Он поднял альбом, держа его обеими руками. – Вот почему мы нуждаемся в вас.
   – А если я откажусь?
   – Мы сдержим свое слово. Ваш сын станет пилотом, как и было обещано, но самих вас будет все глубже затягивать болото пресной обыденности, пока вы однажды не осознаете еще явственнее, чем сейчас, что уже много лет задыхаетесь в окружающей вас пустоте.
   – А если я отдам вам альбом и буду рисовать то, что вы скажете?
   – Вы получите Фрэнка Элкина и еще многое другое, что только пожелаете.
   – Так вы что, посланец небес?
   Впервые за все время знакомства Четверг улыбнулся.
   – Не могу сказать наверняка, поскольку и сам не знаю. Собственно, из-за этого нам и нужны ваши рисунки, фрау Беккер. Потому что сам Бог сейчас уже мало что знает и помнит. У Него что-то вроде прогрессирующей амнезии – или, говоря проще, Он стал очень забывчивым. И единственный способ оживить Его память – это показать Ему картинки вроде вашей, на которых изображен Он сам. Или же исполнить божественную музыку, прочесть отрывки из некоторых книг… Только тогда Он вспоминает и говорит то, что нам так нужно знать. Мы записываем все Его слова, но периоды прояснений случаются все реже. С течением времени Его сознание угасает… Печальнее всего то, что Он начал безвозвратно забывать подробности. А забытые Им вещи меняются или просто перестают существовать. Пока что это относительные мелочи: исчезают отдельные запахи, кто-то не покачает на руках ребенка, кто-то несправедливо лишится свободы. Иные из нас, служащих Господу, очень страдают от незнания своего прошлого и не уверены в правильности своих нынешних действий. Лишь одно мы знаем точно: Его состояние ухудшается, и нам надо спешить. Глядя на ваши рисунки, Он всякий раз что-то вспоминает, а порой ненадолго вновь становится таким, каким был прежде. И в эти минуты с ним можно полноценно общаться. Но без ваших и им подобных работ – то есть когда мы не можем показать Богу изображения Его самого и чего-нибудь Им сотворенного или же прочесть вслух сказанные Им когда-то слова – Он превращается в обычного дряхлого старца, теряющего остатки памяти. А с окончательной потерей Его памяти придет конец и всему сущему в этом мире.
* * *
   Я больше не посещаю кафе «Бремен». Это заведение перестало мне нравиться из-за одного странного случая – или, скорее, ощущения. Через несколько дней после встречи с Четвергом я сидела за столиком и по его просьбе рисовала три вещи: свинью, Гибралтарскую скалу и старинную испанскую монету.
   Покончив с монетой, я подняла взгляд и неожиданно встретилась глазами с герром Риттером, наблюдавшим за мной из-за стойки бара. Очень пристально наблюдавшим. Отныне мне следует быть осторожной: далеко не всякому можно показывать эти рисунки. Четверг предупредил меня, что вокруг полным-полно людей, кровно заинтересованных в исчезновении тех или иных воспоминаний – бесследно и навсегда.

В ожидании взмаха

   Погода стояла скверная. С того самого дня, как это случилось, после того убийственного телефонного звонка, когда она сообщила ему мертвым голосом, что решила остаться там, где она была, и не возвращаться, стояла скверная погода. Почти две недели дни были зеркальным отражением тревожного состояния его души. С утра было или слишком солнечно, или чересчур ненастно, через час уже наоборот, и так туда-сюда весь день, то солнце, то дождь, так что никто не знал, чего ждать дальше. И это означало, что не стало еще одного места, где можно укрыться.
   Внутренний голос говорил ему, что надо бы чем-то заняться. Погулять, сходить в кино, посадить в машину собаку и поехать туда, где они еще не бывали. Но куда ни пойдешь, чем ни займешься, всюду эта чертова погода или собственные чертовы мысли покажут, что спасения нет нигде. Все будет преследовать тебя, все штормы найдут тебя, все будет напоминать об ее уходе.
   Он пошел на ковбойский фильм, но через десять минут после начала заплакал. К счастью, народу в кино было мало, и он просто закрыл глаза рукой и позволил слезам течь. А что делает она, пока он плачет? Влюбляется ли она в кого-то, в своем красно-белом летнем платье, его любимом? Там только что началось лето. Работает ли в саду, который с такой гордостью описывала в прежних письмах? Это была самая мучительная часть пытки, которой он себя подвергал: собирать в душе обрывки всего, что она писала или говорила раньше, и складывать их в живой, ужасный коллаж боли и утраты. Она возникала в его воображении, в том платье, босая, копающаяся в сумерках в этом новом саду. Вот из-за спины ее окликает кто-то новый, о ком она так осторожно и смутно намекнула в последнем разговоре.
   – Это просто так или ты кого-то встретила?
   Она поколебалась, а потом с некоторой сдержанностью сказала:
   – Есть один, с кем мне нравится разговаривать, но ты должен понять: это совсем не то.
   Он представил, как она медленно выпрямляется, потому что еще в юности повредила себе спину. Ни у кого он не видел таких выпирающих позвонков. Обернувшись, она улыбнется своей чудесной широкой улыбкой этому новому мужчине, бросит тяпку, которой работала, и отряхнет руки. Она ждала его. Он явился к ней разодетый. Она не знает, нравится ли ей его одеколон. Она очень придирчива к одеколонам, но, если они останутся вместе, чуть позже она скажет ему, что ей все равно. Пора переодеться и пойти на ужин, возможно в гости. Она говорила, что теперь постоянно ходит в гости и делает то, чего никогда в жизни раньше не делала. В этом-то и суть – теперь все было так по-новому, так по-другому, и она все время смеялась. Много лет эта улыбка принадлежала ему, но теперь нет.
   Во время последнего разговора она сказала:
   – Я очень тебя люблю, но…
   «Очень». Какое неприятное добавление к «люблю», словцо, превращающее его самого и проведенные вместе с ним годы в ничто. Бабушки, священники, сочинители поздравительных открыток – все они любят это слово. И она, когда думает о нем, теперь тоже пользуется этим словом.
   Пес всегда рад выйти на прогулку, и это хорошо. Но собаки вообще такие. Разбуди пса среди ночи и скажи, что пора прогуляться или пообедать, – он всегда готов. Но даже собака… Пес, только увидев ее, сразу полюбил больше всего на свете. Куда больше, чем его. Прикажи она, и он спрыгнул бы со скалы, а потом каким-то образом расправил бы крылья и взлетел обратно. Когда она уходила, он бросался на улице к каждой женщине, хотя бы отдаленно напоминавшей ее, и скулил от восторга. И когда в самом деле видел ее, просто сходил с ума. Слава богу, он не обязан объяснять псу, что ее больше не будет. Слава богу, что тот подбегает к женщинам на улице в радостной надежде, но, похоже, никогда надолго не расстраивается, обнаружив свою ошибку, потому что в следующий раз, уж в следующий-то раз это будет точно она.
   Он не был суеверным человеком, но в те дни заключал сделки с богами. Теперь он носил в кармане отполированный зеленый камешек, который она много лет назад купила ему в Бёрлингтонском пассаже во время их поездки в Лондон. Если одновременно три вещи напоминали ему о ней, это означало, что надежда есть. Проехала белая машина, как у нее, за рулем сидела женщина с длинными и густыми, как у нее, волосами. На бампере у машины была надпись «Я люблю Канаду». Она была канадкой. Три вещи сразу. Разве это не попытка сказать ему о чем-то? Что есть надежда? В ту поездку в Лондон она купила в «Марксе и Спенсере» дешевый толстый вязаный жакет, который обожала и носила дома целый год. После того убийственного разговора он бросился в чулан посмотреть, остался ли там на крючке этот жакет, и с трепетом увидел – висит.
   Он купил новую машину. Автомобиль был такой сверкающий и навороченный, что он прозвал его «Терминатор». Когда он садился в машину и нажимал кнопку, руль и сиденье автоматически подстраивались к его размерам. Там были кнопки для первого и для второго человека. Он выбрал для себя второго, но теперь не было первого. Несколько месяцев назад, заказывая этот автомобиль, он с удовольствием представлял, как они ездят в нем вдвоем. Она все больше любила сидеть за рулем, и ему это нравилось. Теперь на сиденье рядом был лишь пес, белый и молчаливый.
   – Не хочешь ли порулить?
   Услышав его голос, пес повернулся к нему, а потом снова уставился в окно.
   Конечно, город населяли призраки. Было практически некуда пойти или бросить взгляд без того, чтобы не вспомнить о ней или о проведенных вместе с ней днях. Ведя машину по улице, он пытался насладиться ощущением этого великолепного нового автомобиля, но видел магазин, где она покупала белье, ресторан, где состоялся тот ужасный обед, и, хуже всего, то самое кафе, где они впервые встретились. Это было слишком мучительно, и он отводил глаза. Он отводил глаза каждый день, проезжая здесь по пути на работу. Каждый день с тех пор, как она позвонила, ему приходилось проезжать место, где все это началось такими надеждами и ожиданиями. Почему бы вместе с разрывом отношений не исчезать и домам? Чтобы все пропало разом и не осталось никаких следов, никаких осязаемых доказательств, что все это когда-то было. Насколько было бы тогда легче и лучше.
   Здесь они гуляли, здесь он катал ее на велосипеде, здесь холодным зимним вечером она умасливала его, чтобы он купил жареного картофеля. Воспоминания, как порез бумагой, – такие глубокие и неожиданные, что от них никак не защититься.
   Он потерял в весе двадцать фунтов. Это было кое-что. Несколько лет он твердил себе, что надо сбросить вес, и теперь брюки сваливались, а на ремне пришлось проделать еще две дырочки. Это кое-что, а? Небольшое утешение в это тяжелое время?
   А что потеряла она? О чем вспоминает в эти дни? Мало о чем, боялся он, и это его терзало. Годы вместе, но потом, после того проклятого разговора, он совсем ничего о ней не слышал. Осталась ли она той же женщиной, которую он так долго знал? Или расстояние и новые обстоятельства так быстро и решительно изменили ее, что, если бы даже она вернулась, ее было бы не узнать? Молится ли он о возвращении той же женщины? Он ничего не понимал. Нет, неправда: он понимал, что умирает, но она, казалось, без усилий отделилась от него и помахала словно бы беспечнейшим в мире мимолетным жестом.
   Он поехал к реке. Там у них тоже было свое местечко, и пес всегда был на вершине блаженства оттого, что мог одновременно быть с ними и носиться вокруг. Но на этот раз, когда он открыл дверь и похлопал пса, выпуская, тот не спешил вылезать. Небо снова нахмурилось. Пес словно понимал, что собирается дождь. Несмотря на весь свой собачий энтузиазм, он не любил ненастья. Она рассказывала смешную историю, как однажды вечером они несколько часов гуляли под дождем и пес пытался спрятаться в каждом подъезде по пути.
   И вот они здесь, похудевший человек со своим белым псом, и ветер, и фиолетовые, как детские леденцы, облака. Они идут и идут. Налетает ветер, пес во всю прыть бежит не иначе как к своему счастью, на человеке синяя бейсбольная кепка, которую подарила она, он глубоко засунул руки в карманы.
   Увидев на другом берегу заливчика одинокого рыболова, наперекор стихиям пришедшего испытать удачу, он остановился. Больше ни души вокруг. На одном берегу человек с собакой, на другом берегу – человек с удочкой. Человек с собакой думает: если рыболов взглянет, я помашу ему. Если он помашет в ответ, значит удача. Почему-то это очень важно. Если он помашет мне в ответ, моя жизнь изменится, она вернется, и мы разберемся со всем этим так, как надо.
   И вот он ждет, а рыболов уставился на поплавок. Собака прыгает по зеленой траве, такой яркой под нависшим небом.
   – Взгляни, ну взгляни! – Он говорит громко, но рыболов не отвлекается от своего занятия. – Ну давай, давай! Просто взгляни. Я помашу изо всех сил. И тебе просто придется помахать в ответ. Я заставлю тебя.
   Рыболов отвернулся и склонился над своим ящиком со снаряжением. В таком положении, спиной к мужчине с собакой, он остается долго. Собака успокоилась, села на траву и стала смотреть на воду. Налетел сильный ветер, тучи сгустились и замерли. У человека замерзли руки, и он засунул их под мышки, но держит наготове. Он ждет, когда рыболов обернется, хотя и понимает, что вся эта затея смешная и жалкая. Вообразить, что такой пустяк, как взмах рукой, может исправить весь ход его жизни и вернуть к тому, о чем он просил в своих молитвах? И тем не менее он стоит на месте, ожидая, чтобы махнуть рукой.
   А что еще остается?

Кинозал Джейн Фонды

   Его проводником была женщина по имени мисс Бейкер, которая много улыбалась и все время кивала головой без какого-либо конкретного повода. На рубашке у нее была прикреплена маленькая белая пластиковая бирка с именем.
   – Наверняка вы слышали это миллион раз, мисс Бейкер, но здесь явно не так, как я ожидал!
   Она кивнула и приподняла стопку бумаг, которую прижимала к груди, как прилежная школьница.
   – Да, это всегда вызывает шок. Попадая сюда, люди совершают самые странные вещи. Я могу рассказать вам множество историй, как… В общем, я могу рассказать вам множество историй!.. Вы уже успели просмотреть эти брошюры?
   Пол взглянул на красные, желтые и синие папки у себя под мышкой и улыбнулся:
   – Да, и уже решил. Я уже знаю.
   – Так быстро? Прекрасно! И могу сказать вам еще одно, Пол. Мы искренне считаем, что даем людям вполне достаточно времени для решения, но все они как будто бы так… гм… неуверенны.
   – Мисс Бейкер, я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать! Вы знаете, я ведь работал официантом. От половины невозможно получить прямой ответ. Картофель фри или тертый с яйцами? Можно подумать, я продаю им страховку от несчастного случая или еще что! Картофель фри или тертый! А как они себя вели, когда приходилось покупать машину или еще что-то серьезное!
   – Или давать имя ребенку, – хихикнула мисс Бейкер.
   – Или покупать дом, – присоединился Пол к ее смеху, отдававшемуся эхом в бесконечном белом пространстве и длившемуся целую вечность.
   Вечность. Что за удивительное слово. Никогда раньше Пол особенно не задумывался над такими вещами, но теперь, черт возьми, задумался. Белые коридоры, мисс Бейкер… Вечность.
   Вот он, Пол Доменика, спускается в белую глотку ада, не имея ни малейшего представления, что впереди. Не то чтобы для него была какая-то разница. У него в запасе все время мира. Эта мысль рассмешила его, и мисс Бейкер радостно закивала:
   – Верно, Пол. У вас в запасе все время мира. Успокойтесь, не принимайте близко к сердцу. Мы будем на месте через мгновение.
   Ага, это что-то новое: они умеют читать чужие мысли! Они действительно могут читать мысли.
   – Можно задать вам вопрос?
   – Да, Пол. Какой угодно. То есть в пределах разумного. – Она подмигнула.
   – Как вы это делаете? Читаете мысли. Это я могу спросить?
   – Да-а-а, это сущие пустяки. – Она вынула из кармана маленький карандашик. – Вот это вроде как приспособление, Пол. Вот, возьмите.
   Он взял – и тут же его швырнуло в гущу мыслей мисс Бейкер. Она думала о тропических рыбах, о пончиках и каково было бы переспать с Полом.
   Хотя обычно Пол не отличался застенчивостью, он скорее сунул карандаш обратно, словно тот жегся. И не мог посмотреть женщине в глаза.
   – О, Пол, не смущайтесь. Так мы здесь живем. Раньше я читала ваши мысли и видела всякие прелестные и ужасные вещи, но так и должно быть. Кому теперь какое дело до чьих-то мыслей? Теперь это не важно! Секс, налоги… Все это в прошлом, Пол. Это еще одна вещь, к которой нужно привыкнуть. Вы привыкнете. А вот мы и на месте – комната три тысячи сто двенадцать.
   Пол взглянул на дверь и не заметил никакого номера, но женщина указала на нее пальцем, и та бесшумно отворилась.
   – Входите.
   Он шагнул в бледно-голубую комнату, заставленную современной мебелью из кожи и алюминия. На стенах висели красивые репродукции: солнечные закаты, лодки в море, картина Нормана Рокуэлла, изображающая ребенка в парикмахерской.
   За прозрачным столиком сидела очень хорошенькая молодая женщина и читала «Княжну Дейзи». Оторвавшись, она улыбнулась и сказала:
   – Привет, Лесли.
   – Привет, Салли. Салли, это Пол Доменика. Он только что прибыл.
   Они улыбнулись друг другу. Чтобы сломать лед, Пол сказал что-то о том, как его подружка любила эту книгу.
   – О, это как фруктовый пломбир, Пол. Не могу оторваться.
   – Тебе бы лучше не попадаться с этим своему начальнику.
   – Ой, Лесли, да он же сам мне и дал!
   Все рассмеялись. Тем временем Пол и мисс Бейкер сели на кушетку. Кушетка была очень удобная.
   – Ладно, Пол. Так вы сказали, что уже решили?
   – Да, я хочу отправиться туда. – Он посмотрел на цветные брошюры у себя на коленях и вытащил красную.
   – Кинозалы? Прекрасно!
   – У него хороший вкус, – пискнула Салли с другого конца комнаты, и Пол ощутил себя так, будто правильно ответил на уроке математики.
   – Ну, не хочу вас подталкивать, Пол, но вы уже решили, какой именно Кинозал? Я знаю, богатый выбор, но…
   – Джейн Фонда. И точка. Не хочу думать ни минуты.
   – Вам она нравится, а? – Мисс Бейкер шаловливо похлопала Пола по колену.
   – Обожаю Джейн Фонду!
   На столе у Салли замурлыкал телефон, и она тут же сняла трубку.
   – Да, сэр, он здесь, рядом. Что? Нет, не обязательно. Он уже выбрал Кинозалы. Простите? Джейн Фонда.
   На другом конце провода что-то сказали, и Салли, рассмеявшись, подмигнула Полу и мисс Бейкер:
   – Он сказал то же, что и я, Пол: «У него хороший вкус».
   Пол взглянул на мисс Бейкер, гадая, о ком Салли говорит. Женщина подняла палец, призывая его подождать, пока секретарша говорит по телефону.
   – Да, сэр. Ваша следующая встреча через полчаса. – Она еще что-то выслушала, потом повесила трубку и покачала головой. – Последнее время он в прекрасном настроении. Я не видела его таким веселым несколько месяцев.
   Пол хотел спросить, о ком они говорят, но тут открылась дверь и вошел дьявол в серой тройке. Он, очевидно, спешил, но, увидев Пола и мисс Бейкер, широко улыбнулся и подошел к ним.
   – Пол Доменика. Лос-Анджелес, Калифорния. Как поживаете, Пол?
   Дьявол протянул руку, и, ни капли не колеблясь, Пол пожал ее. Она была восхитительно теплой. Это было хорошее, твердое рукопожатие. Полу оно понравилось. И он Полу тоже понравился.
   – Такие хорошие люди прибывают нынче, а, Салли? – (Секретарша улыбнулась и кивнула.) – Ну, я ушел. Вернусь через полчаса. Салли, позаботьтесь о нем за меня, слышите?
   – Да, сэр!
   Когда дьявол ушел, Пол вопросительно повернулся к мисс Бейкер:
   – Это со мной у него предполагалась встреча?
   – Только если бы вы не могли решиться, Пол. Но об этом не беспокойтесь. – Она приготовилась встать с кушетки.
   Пол прикоснулся к ее руке. Екнуло сердце от страха, ощутимо, с дребезжащим звуком, как будто кто-то стучал пальцем по хорошему хрустальному бокалу.
   – А что… мм… а что бывает, если кто-то не может решиться?
   Мисс Бейкер посмотрела на него с тем особым выражением, с каким люди смотрят из окна автомобиля на страшно искореженную в аварии машину. Время затаило дыхание, и в комнате не слышалось ни звука.
   В этот момент Пол все понял, и дребезжание страха превратилось в удары огромного китайского гонга.
   – Ох! – Он уставился в пол, неуверенный, сможет ли самостоятельно встать.
   – Пол, не беспокойтесь, вы уже все устроили! Осталось лишь доставить вас туда.
   Ее голос звучал тепло и ободряюще. Пол посмотрел на нее, потом на секретаршу. Довольно странно – у обеих было одинаковое выражение на лице: дружелюбное, почти ласковое, но абсолютно одинаковое. Пол не знал, то ли утешиться этим, то ли испугаться.
   – Пошли, Пол!
   Они попрощались с Салли и снова вышли из уютного офиса в белый коридор. Однако на этот раз то ли его белизна, то ли бесконечность казались зловещими и совсем не напоминали Лос-Анджелесский аэропорт.
   Они шли и шли. Пол хотел заговорить, но обнаружил, что сказать ему нечего. Мисс Бейкер теперь как будто куда-то спешила, и, когда Пол взглянул на нее, ее лицо ничего не выражало.
   Вдруг, совершенно неожиданно, они свернули за угол, и привычная белизна сменилась красным – таким же, как обложка брошюры про Кинозалы. Пол снова взглянул на мисс Бейкер. Она улыбнулась и приподняла свои бумаги.
   – Мы почти пришли, Пол. Теперь недолго!
   И вот они на месте. Красная дверь. Опять никакого номера – только красная дверь, перед которой мисс Бейкер остановилась и указала пальцем.
   – Ici, monsieur.[7] Вот она. – Она посмотрела на него, и ее лицо снова выглядело счастливым и оживленным. – Вы успели как раз к началу «Погони». Джейн Фонда и Марлон Брандо. Неплохой состав, а? Потом будет «Барбарелла», «Клют», «Возвращение домой», «С девяти до пяти». Что скажете? Неплохо для первого раза!
   – А потом? – Глаза Пола сузились, так как наконец до него стало доходить, что сейчас будет.
   Мисс Бейкер впервые нахмурилась.
   – Потом? Вы увидите все остальные ее фильмы. Сколько бы их ни было. Разве не чудесно? Чего еще могли вы попросить…
   – Снова и снова? – Теперь его пальцы совсем похолодели.
   – Вы…
   – Без остановки? Все фильмы Джейн Фонды, снова и снова, без остановки?
   Мисс Бейкер со скучающим видом вздохнула:
   – Да, Пол, снова и снова. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова… – С этими словами она указала пальцем на дверь, и та открылась.
   Первым, что Пол увидел в темноте, было знакомое лицо, за которое он в свое время мог бы умереть.

Без четверти ты

   Начиналось это довольно невинно – как будто бы. Они любили друг друга. Хотели состариться вместе, а это единственное настоящее доказательство великой любви. Но недавно что-то случилось, одна большая пылинка нарушила чистоту хрусталика: секс. Между ними всегда все было хорошо, и бывали времена, когда они просто наслаждались друг другом. Но проведи с другим человеком тысячу ночей, и тускнеет сияние секса, его фосфоресцирующий слой несколько стирается от прикосновения знакомых пальцев.
   Однажды, когда они старались поймать ритм друг друга, она случайно сказала что-то, отчего он улыбнулся, и ему захотелось поговорить об этом попозже.
   – Не надо!
   Он не делал ничего нового или особенного и потому заключил, что ей представилась постельная сцена с кем-то другим! Эта мысль возбудила его, особенно потому, что он тоже, случалось, фантазировал – и немало раз, достаточно, чтобы понять, что это может добавить темного, пикантного соуса к… рецепту.
   Позже, в синей темноте, он дотронулся до ее руки и спросил об этом.
   – Ты меня смутил. – Но потом она хихикнула – признак, что не против поговорить об этом.
   – Давай, не смущайся. Я тоже так делал. Честное слово! Это просто еще один способ.
   – Ты честно не поймешь это не так?
   – Честное слово!
   – Ладно, но я и правда смущаюсь.
   Он сжал ее руку и понял, что не нужно ничего говорить, иначе она замолчит.
   – Ну, это не кто-то конкретный. Просто такой мужчина. Фантазия. Я вижу его в подземке и не могу оторваться.
   – Как он одет?
   – Так, как мне нравится, – пиджак и галстук, может быть, красивый костюм. Но еще на нем новые белые кроссовки, что совсем не идет к остальному. Этакий налет юмора, говорящий, что он носит то, что хочет, и ему наплевать, что подумают другие.
   – Ладно. И что происходит потом?
   Прежде чем продолжить, она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
   – Я смотрю на него и не могу оторваться, как уже сказала. Он сексуальный, и это, конечно, играет свою роль, но дело не только в этом, есть и другое, что делает его особенным… У него такие огромные французские глаза, и у него с собой книга, которую я давно собиралась прочесть. Наконец он смотрит на меня, и я полностью на крючке. Самое лучшее во всем этом – что он не раздевает меня глазами, или что-то такое. Просто смотрит на меня, и я знаю, что ему интересно. Это мне очень нравится… Не обследует меня, как новую машину на выставке.
   Ее рассказ оказывается гораздо подробнее, чем он предполагал. Сам он в своих фантазиях строил глазки официантке на высоких каблуках или продавщице с накрашенными губами. Они быстро ладили и шли к ней на квартиру (конечно, кто бы «она» ни была, она всегда жила одна). Едва войдя, они тут же с энтузиазмом и любопытством принимались за дело.
   Прошло какое-то время, прежде чем он осознал, что она снова заговорила.
   – …Следует за мной, когда я выхожу из подземки. Оттого что он за спиной, я невероятно возбуждаюсь. Я знаю, что сейчас будет, и знаю, что сделаю это, что бы это ни было.
   Она продолжала рассказывать, в мельчайших подробностях описывая нежности. Она и мистер Белые Кроссовки не разговаривают, ни слова. По мере того как дело набирает ход, они двигаются все медленнее, как будто под водой.
   За все время сказана лишь одна фраза: «Не надо!» – когда это действительно происходит, и она ощущает легкий укол вины. Но это чувство быстро проходит, так как ощущение слишком редкостное и сильное, чтобы думать еще о какой-то там вине.
   Когда она закончила весь рассказ, между ними повисло молчание, густое, как мех. Она пробормотала что-то – мол, фантазия не очень оригинальна.
   – Не говори этого! Не преуменьшай! Какое это имеет значение, если это возбуждает тебя? Какая разница, насколько это оригинально? Держу пари, таковы три четверти эротических фантазий – о том, чтобы овладеть кем-то или чтобы кто-то овладел тобой. Как его зовут?
   – Кого? Того мужчину? Понятия не имею. Он никогда не говорит своего имени.
   – А как бы ты хотела, чтобы его звали?
   – Никогда не думала об этом. Что за смешной вопрос!
   Он пошел на кухню принести вина. А когда вернулся, ночник с ее стороны постели был включен, а она сидела, обхватив руками колени.
   – Питер Копленд. – Улыбнувшись ему, она пожала плечами, словно немного смущенная.
   – Питер Копленд? Звучит как выпускник Гарварда.
   Она снова пожала плечами:
   – Не знаю. Звучит как имя, которое он мог бы носить.
   – Ладно. И фантазия всегда одна и та же? Или ты придумываешь про него что-то еще?
   Пригубив вина, она задумалась. Она, казалось, больше не испытывала неловкости, говоря о Питере Копленде, раз уж он появился и заимел имя.
   – Обычно одна и та же – подземка, его наряд… Как он идет за мной. Этого достаточно.
   Ее слова неприятно поразили его. У него самого было так много разных фантазий со столькими предсказуемыми лицами и обстоятельствами. «Этого достаточно». Он позавидовал ей и ее Питеру Копленду, удовлетворявшимися друг другом и своей молчаливой взаимной страстью.
* * *
   На следующий день, идя на работу, он остановился посреди улицы и улыбнулся. Купив у цветочника десять тюльпанов, ее любимых цветов, он велел доставить их домой. А на вложенной карточке написал: «Надеюсь, ты любишь тюльпаны. Это мои любимые цветы. Спасибо, что вчера запустила комету по ночному небу. Питер».
   И в постели в ту ночь он полностью изменился. В темноте он стал совершенно другим человеком. Она не могла его видеть, и потому он мог быть кем угодно. Он хотел стать Питером Коплендом, но не знал как.
   Обычно они разговаривали, но в эти полчаса обладания друг другом он не сказал ничего. С самого начала она все поняла и с готовностью откликнулась. Когда они плыли к чему-то знакомому, своему, приобретенному за годы вместе, он сворачивал в сторону. Потом она взяла роль на себя и проявляла силу или пассивность, когда он меньше всего этого ожидал.
   Все оказалось лучше, чем он представлял, и снова он ощутил страшную зависть к Питеру Копленду. Ни один незнакомец, как бы чудесен ни был, не заслуживал того, что она предлагала теперь. А все то исключительное, что он когда-либо дарил своим вымышленным любовницам, было безымянным и забывалось.
   Под конец, когда она снова сказала «Не надо!», он ощутил дрожь оттого, что она говорит это и ему, и кому-то еще. И через мгновение ему захотелось, чтобы эти слова предназначались только ему.
* * *
   На следующий день он купил книгу, которую она хотела прочесть, и на форзаце написал: «Думаю, она тебе понравится. Питер». Она нашла ее под подушкой и, сев на кровати, положила на колени, а потом взялась за нее обеими руками и замерла. Что он делает? Нравится это ей?
* * *
   Их несходство и желание двигаться в столь многих новых направлениях вызывали у обоих трепет и немного пугали. Оба не понимали, зачем делают это – для себя или для другого? Питер Копленд так реально вошел в их жизнь. И все же, если бы каждый из них смог написать его портрет, получились бы две совершенно разные картины.
* * *
   В ту неделю их ночи были долгими, доводящими до изнеможения экспериментами. Он не мог спросить ее, что она любит, потому что все должно было делаться без слов, на языке прикосновений и движений. Каждый вечер они проводили в возбуждении и в восемь уже посматривали на часы. Все, что они привыкли делать раньше, потеряло свое значение и забылось. Вот сейчас они облачатся в свою новую вторую кожу, и что бы там ни осталось позади, оно исчезнет, потому что не узнает их.
* * *
   В четверг она вышла на прогулку и решила купить ему подарок. Продавец в магазине разложил на стеклянном прилавке красивые кашемировые свитера. Сиреневый. Темно-серый. Черный. Она не могла выбрать. Только выйдя из магазина, она осознала, что выбрала тот, что больше шел Копленду, а не мужу. Это встревожило ее, но менять совсем не хотелось. Она просто не сказала ему.
* * *
   На работе во время деловой встречи он поймал себя на том, что трижды расписался на разложенных перед ним листочках бумаги именем ПИТЕР КОПЛЕНД. Он сам не сознавал, что делает это. Каждый раз получалось совершенно по-разному, как будто он пытался подделать, а не создать подпись другого человека.
* * *
   – Что у нас на ужин?
   – Твое любимое – чили.
   Он не любил чили.
* * *
   Никакого чили не было – она просто пошутила, – но на столе между ними в новой черно-желтой вазе стояли присланные им тюльпаны. Они были как кто-то третий в комнате. Он хотел сказать ей про то, как расписывался за Копленда на совещании, но в данный момент для присутствия третьего хватало этих цветов.
   Он снова посмотрел на них и понял, что это не те цветы, что купил он: те были розовые, а эти – ярко-красные. А куда же делись его?
   – Снова пора тюльпанов, а?
   Она улыбнулась и кивнула.
   – На днях я видел розовые. И понял, что должен купить их для тебя. Кто-то опередил меня, а?
   Она по-прежнему улыбалась. Ее улыбка ничем не отличалась от той, что была мгновение назад. Или в ней появился еле заметный налет сожаления?
* * *
   Он любил бриться перед сном – личная причуда. Стоя перед зеркалом в ванной и соскребая последние клочки снежной пены, он вдруг ткнул бритвой в зеркало.
   – Слышал, что вы вдвоем вытворяете. Не думай, что я не знаю, ублюдок!
   – Ты что-то мне сказал? – откликнулась из спальни она.
   – Нет, Питеру Копленду.
   Когда она ничего на это не ответила, он улыбнулся самому себе чарующей улыбкой.
* * *
   Ее пальцы легко пробежали по его лицу, и он понял, как покончить с этим наваждением. Оттолкнув ее руку, он навалился на нее и начал грубо мять, причиняя боль. К его удивлению, она билась и выкручивалась, но продолжала молчать. Теперь они всегда молчали в постели. Где-то на протяжении этих последних дней оба сошлись на этом. Но почему она не протестует теперь? Почему не скажет, чтобы перестал? Или ей нравится? Миллион раз она говорила, что не понимает, как люди могут любить причинять друг другу боль в постели. Или Питеру Копленду позволено все? Или хуже того: причиняемая им боль ей приятна? Это безумие! Это означало, что он ничего не знает о своей жене. От этого его дыхание участилось. Он до смерти испугался. Какую же ее часть он знал наверняка? Что еще она утаивала от него все эти годы?
   Он начал говорить ей грубости и непристойности. Они оба этого не любили. Их сексуальные слова друг другу всегда были шутливыми и нежными.
   – Не надо! – Впервые прервав молчание, она смотрела прямо на него с выражением настоящей тревоги на лице.
   – Почему? Я буду делать, что захочу.
   Он продолжал говорить. И мял ее грубо, продолжая говорить, разрушая все. Он сказал, где работает, сколько денег зарабатывает, какие у него хобби. Разве она не хочет узнать больше о своем таинственном мужчине? Он сказал ей, в какой колледж он ходил, где вырос, как любил готовить яичницу.
   Вскоре она заплакала и совсем перестала шевелиться. А он только начал объяснять ей, что носит белые кроссовки, потому что у него ужасный грибок на ногах…

Мой зундель

   – Сексу кранты, Фрэнк. На очереди страх и престиж. Рано или поздно один из этих генодробителей найдет средство от СПИДа и герпеса, так что есть смысл вкладывать в это денежки сейчас. Но до тех пор, пока ложиться в постель еще опасно, самое лучшее – водить «мерседес». Вот увидишь.
   Я последовал ее совету и ни разу об этом не пожалел.
   В этом она оказалась права, как и во многом другом. Когда Сара сказала, что знает один склад, набитый безобразной дерматиновой мебелью пятидесятых годов, я не глядя выдал ей чек. Через несколько месяцев мы продали весь этот хлам в новую городскую дискотеку «Эдсел», получив кучу денег.
   Несколько лет назад у нас был бурный роман, но вскоре мы поняли, что нам лучше общаться по телефону или за хорошим обедом, чем нос к носу во мраке ночи. У нас хватило ума остановиться, пока мы еще нравились друг другу, и с тех пор мы только сильнее сблизились. У нас существует молчаливая договоренность звонить или заходить друг к другу, чтобы пожаловаться на жизнь, или поделиться радостью, или поплакаться, и другой поможет чем может.
   И вот несколько месяцев назад Сара позвонила и сказала мне, что собирается купить собаку. Я удивился, так как она никогда не говорила мне о своем пристрастии к собакам, и, кроме того, у нее в квартире всегда так чисто, что на ковре в комнате можно делать нейрохирургическую операцию.
   – С чего бы это?
   – Я прочитала книжку про стресс. Там говорится, что, если не хочешь схватить инфаркт, нужно интересоваться ЛЖР – людьми, животными, растениями.
   – Почему бы просто не купить кактус? Его даже не нужно поливать.
   – Мне кажется, глупо разговаривать с растением. Нет, на днях я увидела в журнале фотографию пса этой породы и тут же влюбилась. Великолепная зверюга – ты таких еще не видел.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →