Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Муравьеды предпочитают питаться не муравьями, а термитами

Еще   [X]

 0 

КГБ в ООН (Хасс Пьер)

Американские журналисты П.Дж. Хасс и Дж. Капоши рассказывают о деятельности советских разведслужб в Организации Объединенных Наций. Их представители пользуются дипломатической неприкосновенностью, и это способствует широкой шпионской деятельности. История советских агентов, служивших в ООН на протяжении нескольких десятилетий ее существования, политические акции советского правительства на международной арене, разоблачение шпионов, работающих в комиссиях под личиной представителей своей страны, военные и дипломатические секреты, ставшие предметом шпионажа, расследование шпионских акций и даже преступлений в самой ООН – вот круг проблем, которые затрагивает книга.

Год издания: 2000

Цена: 69.9 руб.



С книгой «КГБ в ООН» также читают:

Предпросмотр книги «КГБ в ООН»

КГБ в ООН

   Американские журналисты П.Дж. Хасс и Дж. Капоши рассказывают о деятельности советских разведслужб в Организации Объединенных Наций. Их представители пользуются дипломатической неприкосновенностью, и это способствует широкой шпионской деятельности. История советских агентов, служивших в ООН на протяжении нескольких десятилетий ее существования, политические акции советского правительства на международной арене, разоблачение шпионов, работающих в комиссиях под личиной представителей своей страны, военные и дипломатические секреты, ставшие предметом шпионажа, расследование шпионских акций и даже преступлений в самой ООН – вот круг проблем, которые затрагивает книга.


Пьер Дж. Хасс, Джордж Капоши, Илан Е. Полоцк КГБ в ООН

   Посвящаю эту книгу дочерям Марианне и Жаклин с наказом мужественно охранять величие нашей страны и славное ее наследие.
Пьер Джей Хасс

Глава первая, вступительная
ЗМЕИ В ДОМЕ

   В наши дни, двести лет спустя, его дух оказался бы в неплохой компании. Речь идет о профессионалах, усердно занимающихся древним шпионским ремеслом в архитектурных громадах ООН под дипломатическим прикрытием.
   Ситуация странная и парадоксальная и со стороны морали, и со стороны закона. Организация Объединенных Наций создана для сохранения мира во всем мире и функционирует благодаря равноправному участию в ней ста двадцати крупных и мелких стран, представляющих все расы, цвета кожи, религии и политические идеологии.
   В Уставе, подписанном в 1945 году в Сан-Франциско пятьюдесятью объединившимися государствами, содержатся основополагающие правила и принципы деятельности механизма предотвращения возможной войны.
   В многотомном, подписанном Соединенными Штатами и ООН, договоре перечисляются и гарантируются права и привилегии всемирной организации. После принятия этого договора, который в наши дни подвергается широкой критике в США, а время от времени и во всех других странах, образовался «международный анклав», очерченный по периметру 42-й и 48-й улицами, Первой авеню и берегами Ист-Ривер. На это самое крохотное в мире государство без согласия генерального секретаря ООН не распространяется юрисдикция Нью-Йорка. Мэр и городской совет не распоряжаются этим лакомым куском Манхэттена, равно как и губернатор, и законодательное собрание штата, и даже, если на то пошло, президент и конгресс США. Теоретически каждый вошедший в ворота ООН обретает неприкосновенность. Скрывающийся здесь от Федерального бюро расследований или от городской полиции может быть выдан представителям закона только с разрешения генерального секретаря ООН. И все-таки вряд ли, например, Вилли Саттону[2]удалось бы ускользнуть от закона, найдя убежище в ООН.
   Тем не менее, как рассказывается в этой книге, шпион с дипломатическими полномочиями, засланный иностранной державой для добычи военных оборонных секретов, получает приют под сводами ООН и остается в полной безопасности, пока махина госдепартамента со скрипом приходит в движение, добиваясь даже не ареста агента, а его высылки «по соответствующим каналам».
   Привилегия иммунитета, обусловленная традиционными межправительственными соглашениями и договоренностями, открывает дипломатам и работникам консульств карт-бланш; их не могут судить по законам той или иной страны во время пребывания на ее территории. Счастливые обладатели этого статуса не подлежат аресту и судебному преследованию, когда представляют свою страну за рубежом, независимо от совершенного преступления. Их можно лишь объявить персоной нон грата и выслать.
   Распространение дипломатического иммунитета на членов аккредитованных в ООН миссий вызывает все большее недоумение в США, и в частности в Нью-Йорке.
   Многие дипломаты десятилетиями злоупотребляли своими привилегиями. Их проступки были самыми разными – от пренебрежения законами парковки до сомнительного поведения в отелях и в общественных местах; от превышения скорости, езды по общественным магистралям в нетрезвом виде, наездов и исчезновения с места аварии до убийств.
   Однако самым серьезным преступлением по своим последствиям остается шпионаж. Очень немногие страны используют предоставляемую ООН свободу для подрывной деятельности. Одна из них – Советский Союз. Ему удалось навести телескоп на все Западное полушарие, постоянно совершать на территории США подрывные акции.
   Цель этой книги – привлечь внимание всего мира к шпионажу под крышей ООН; показать на основе документов, представленных ФБР, государственным департаментом, ООН и другими учреждениями, как советские шпионы осуществляли свои тайные операции. Материалы свидетельствуют о том, как они:
   а) с помощью печально известной Джудит Коплон завладели сверхсекретным архивом докладов ФБР о «красном подполье» в США;
   б) начали широкую шпионскую операцию по сбору секретных сведений о военных и портовых объектах на Атлантическом побережье;
   в) проникли сквозь почти неприступные системы безопасности, добывая разведывательные учебные материалы в Школе Генштаба США в Левенуорте штата Канзас;
   г) получили аэрофотоснимки и карты военных сооружений на Среднем Западе, где расположены некоторые основные американские базы защиты от советских ядерных ракет;
   д) выкрали сверхсекретную информацию о расположении в США баз и пусковых площадок для ракет и реактивных снарядов;
   е) разработали генеральный план подрывной деятельности на Восточном побережье с помощью устрашающей кампании саботажа, в ходе которой должна была быть уничтожена масса ресурсов и поставлена под угрозу жизнь миллионов людей.
   Мы покажем, что эти и прочие акции исходили из так называемого «высшего командного поста», разместившегося в административном здании в нескольких кварталах от ООН – здании советского представительства в Организации Объединенных Наций. Многие советские граждане, работающие в ООН, и служащие из стран-сателлитов из-за «железного занавеса» связаны с этим «высшим командным постом», который находится в непрезентабельном доме номер 136 на Восточной 67-й улице рядом с фешенебельной Парк-авеню.
   На побережье Атлантического океана оказался один из центров подрывной деятельности Кремля в Северной и Южной Америке. Нити раскинутой советской миссией в ООН шпионской сети тянутся в Вашингтон, к советскому посольству, к тамошним дипломатическим представительствам стран-сателлитов, и уходят дальше – в Мексику, в Панаму, на Кубу, в Бразилию и в Канаду.
   Хотя используемые СССР методы в многолетней успешной деятельности по раскрытию национальных секретов Соединенных Штатов вызывали оправданное негодование, мы вынуждены признать печальную истину: шпионаж – неизбежное зло международной политики. Было бы лицемерием объявлять его исключительно русским изобретением: речь идет о деятельности старой, как сама история.
   Кажется, еще египтяне первыми осознали необходимость в шпионаже, создав секретную службу и открыв школы для разведчиков. Первое практическое применение их подготовки, вероятно, датируется правлением египетского фараона Тутмоса III, когда капитан Тут умудрился с помощью шпионов тайно доставить в Яффу двести вооруженных солдат, которых посадили в мешки и внесли в город под видом муки.
   Пожалуй, величайшую из всех шпионских историй можно найти в «Илиаде»: вспомните Троянского коня.
   Шли века, шпионаж обретал силу и влияние. Известно, что Жанну д'Арк предал шпион – епископ Пьер Кошон из Бове, состоявший на содержании английского короля. Перечисляя знаменитых шпионов, мы не забудем назвать Бенедикта Арнольда[3], бельгийку Марту Кокерт и француженку Анн-Мари Вальтере, которые шпионили в германских оккупационных войсках во время Первой и Второй мировых войн.
   По-видимому, Россия впервые попробовала серьезно заняться шпионажем в 1881 году, когда для борьбы с терроризмом была создана так называемая охранка – охранное отделение полиции. Тогда хитростью и обманом удалось расстроить планы не только отчаянных храбрецов-цареубийц, но и заговорщиков внутри правительства.
   После захвата власти большевиками в 1917 году Ленин учредил Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ВЧК). Поскольку даже русские с трудом выговаривали это название, ее перекрестили в ЧК. Это была все та же охранка, но под другим названием.
   В 1923 году на смену ЧК пришло Объединенное государственное политическое управление, или ОГПУ, которое выросло в устрашающую тайную полицию и шпионскую организацию. В 1934 году ОГПУ вошло в систему Народного Комиссариата внутренних дел, ставшего орудием всемирного шпионажа. Возможно, читатели лучше знакомы с аббревиатурой этой шпионской машины – НКВД. В последующие годы организация меняла название, но никогда не отказывалась от своих целей: до казни в 1953 году ее шефа Лаврентия Берии вывеска НКВД на какое-то время сменялась на МВД – Министерство внутренних дел, потом (в 1954 году) – на КГБ – Комитет государственной безопасности[4].
   Агенты НКВД составили ядро шпионской сети, опоясывающей сегодня весь земной шар. Вместе с агентами Коминтерна они проникли в такие разные сферы, как политика, промышленность, коммерция, сельское хозяйство, транспорт, и в самую важную отрасль – военную.
   Многочисленные свидетельства раскаявшихся коммунистов практически не оставляют сомнений в том, что первостепенные интересы и цели советских разведывательных центров распространялись главным образом на военную сферу.
   О справедливости этого можно судить по немалому числу разоблачаемых в США иностранных шпионов и по преобладанию среди них агентов, действующих под прикрытием Организации Объединенных Наций.
   СССР никогда не признавался в причастности к шпионажу, даже если его офицеров разведки брали с поличным – с крадеными секретными данными. Напротив, над каждым разоблачением подтрунивали, поддразнивая американцев: «Вы под каждым кустом находите коммунистического шпиона!»
   Неплохая позиция. Неписаный закон шпионажа гласит: никогда не признавайся. Это вовсе не вопрос этики. Чтобы достичь максимальной эффективности, шпионская система должна быть полностью засекреченной. Признание означает провал. Он невозможен: в мире секретных служб репутация строится на тайне.
   История советского членства в ООН связана со множеством случаев причастности к шпионажу дипломатического и консульского корпуса, равно как и советских граждан – работников Секретариата.
   Устав ООН требует наделять служащих, прибывающих из любой страны и работающих в любой должности, статусом «международных государственных служащих». Они обретают его, ставя подпись под присягой на верность перед началом работы на любом посту в ООН. Присяга обязывает работника служить ООН честно и беспристрастно и запрещает правительству родной страны своим влиянием или действиями отвлекать служащего ООН от исполнения долга.
   Штат ООН – от генерального секретаря до незаметного делопроизводителя – должен работать в согласии с правилами и распоряжениями ООН. В строгом смысле здесь нет и намека на отказ от преданности своей стране. Однако сотрудникам ООН не разрешается действовать в интересах собственного государства, скажем передавая документы ООН членам дипломатической миссии своей страны или способствуя осуществлению в учреждениях ООН ее проектов.
   Первые девятнадцать лет существования ООН определенно продемонстрировали, что, невзирая на некоторые промахи и упущения, «международные гражданские служащие» вполне способны сделать работу такой гигантской машины, как всемирная организация, независимой. Но этот период продемонстрировал и то, что, подписывая в Сан-Франциско наряду с прочими принципами Устава ООН пункт о независимости, Советский Союз придерживался иного мнения. Хотя служащие ООН из Советского Союза и стран социалистического лагеря подписывали присягу, многие из них тем не менее проводили в жизнь инструкции Москвы. Их посылали в ООН не только для оказания помощи в международных делах, но и для выполнения тайных приказов, полученных из советского представительства в ООН. Некоторые из этих граждан прошли шпионскую подготовку, но замаскировались под секретарей, делопроизводителей, машинисток или чиновников высоких категорий, возглавляющих департаменты ООН.
   Возможно, мы недооценили бы положение дел, называя профессиональными шпионами некоторых советских граждан. ФБР подготовило доклад, представленный генеральному прокурору для использования подкомитетом по проверке соблюдения Закона о внутренней безопасности и других законодательных актов о внутренней безопасности.
   Относительно ООН в докладе утверждается: «Обращает на себя внимание факт причастности советских служащих Организации Объединенных Наций ко многим вышеупомянутым инцидентам и случаям шпионажа. Эти люди – гости Соединенных Штатов и должны служить делу установления мира во всем мире, но фактически это тщательно отобранные посланцы международного коммунистического подполья, обученные хитрости и обману и намеренные всецело использовать демократические свободы тех стран, которые хотят уничтожить. Было бы слишком оптимистично надеяться на то, что они не решатся заниматься своей деятельностью в ООН».

Глава вторая
ВАЛЕНТИН ГУБИЧЕВ – ПЕРВЫЙ РУССКИЙ ШПИОН ИЗ ООН

   Она то смотрела в окно, то потихоньку разглядывала пассажиров полупустого вагона.
   Ее звали Джудит Коплон, ей было двадцать семь лет.
   В ту пятницу, 4 марта 1949 года, в тот же вагон того же поезда, вышедшего из столицы в час дня, вошло двое мужчин. Джудит Коплон, брюнетка с приятным лицом и жгучими темными глазами, была аналитиком отдела внутренней безопасности министерства юстиции в Вашингтоне. Мисс Коплон не знала, что усевшиеся рядом с ней мужчины – агенты ФБР, хотя они и работали в одной системе. Не знала она и о том, что за ней следят.
   Наблюдение за Джудит Коплон велось уже несколько недель. История эта началась в декабре 1948 года, когда на мисс Коплон впервые пало подозрение ее начальства. Их бывший коллега, занимавшийся регистрацией иностранных агентов в отделе внутренней безопасности министерства юстиции, сообщил, что Джудит Коплон искажает аналитические сведения и другие материалы в пользу Советского Союза, благоволит его друзьям и проклинает врагов. Началась проверка лояльности. В первую очередь нужно было уточнить биографию молодой сотрудницы. Проверяющие установили, что она уроженка Нью-Йорка, родилась в Бруклине в семье Сэмюэла и Ребекки Коплон. Четыре года успешно училась в бруклинской школе Мэдисон, затем поступила в колледж Барнарда и показала себя блестящей студенткой, завоевав две стипендии на конкурсных экзаменах, где проверялись не только знания, но и личные качества. С отличием закончила колледж в 1943 году, и бюро по распределению присвоило ей высшую категорию за способности, прилежание, честность, высокое осознание долга, лидерские качества и воспитанность.
   Почти сразу после выпуска Джудит Коплон получила работу журналиста-обозревателя в отделе экономических конфликтов нью-йоркского представительства министерства юстиции. Она проработала там до января 1945 года и еще до окончания Второй мировой войны переехала в Вашингтон, став помощником политического аналитика в отделе регистрации иностранных агентов с годовым окладом 4479 долларов.
   Свободное время мисс Коплон отдавала занятиям в Американском университете, где и получила степень магистра международных отношений. Теперь в ее жизни начинался новый этап: ей представилась возможность изучать языки, и вскоре она уже говорила по-французски, по-немецки и по-русски.
   Ее работа в министерстве юстиции оценивалась высоко. В феврале 1946 года заведующему ее бюро Джессу М. Макнайту привелось докладывать о ее деловых качествах. По его словам, она «проявила себя как способный, трудолюбивый и умный исследователь… Прекрасно владеет французским языком, хорошо знает немецкий и русский…».
   Несмотря на отличную биографию, только два дня проверки дали достаточно информации для сомнений в лояльности мисс Коплон, что заставило министерство юстиции прибегнуть к помощи двух специальных агентов ФБР.
   Хотя пока еще ничего не случилось, министерство немедленно приняло меры, надежно перекрывшие Джудит Коплон доступ к секретной оборонной информации из правительственных досье. Впрочем, повседневные ее обязанности оставались прежними. Она продолжала получать данные для обработки, только в них вносились изменения, лишавшие их всякой ценности, если бы они попали в чужие руки.
   Агенты, которым была поручена слежка, были хорошо знакомы с образом жизни подозреваемой и знали, что она каждую неделю ездит в Нью-Йорк навещать больных родителей.
   Несколько недель Джудит Коплон вела себя вроде бы как обычно, но в середине января 1949 года наблюдатели заметили перемену. День 14 января начался для мисс Коплон точно так же, как любой другой. Она пошла на службу в столичное здание министерства юстиции, отработала восемь часов, потом поехала на вокзал Юнион и села в пенсильванский поезд до Нью-Йорка.
   Но на сей раз Джудит Коплон направилась с Пенсильванского вокзала не на квартиру родителей в бруклинском квартале Флэтбуш, а на расположенную на 34-й улице станцию метро «Восьмая авеню» и села в электропоезд, идущий в северную часть города.
   На Пенсильванском вокзале сопровождавших ее из Вашингтона агентов Ричарда Т. Градски и Ричарда Э. Бреннана встретили другие сотрудники ФБР, которым тоже предстояло следовать за мисс Коплон. Все они сели в тот же электропоезд, битком набитый в час пик. Мисс Коплон вышла на станции «Форт-Трайон-парк» на углу 190-й улицы и Оверлук-Террас в районе Манхэттена Вашинг-тон-Хайтс. Агенты последовали за ней на улицу.
   Наручные часы Градски показывали девятнадцать часов десять минут. Джудит Коплон принялась бесцельно петлять по улице, поглядывая по сторонам, словно ожидая того, с кем договорилась встретиться.
   Через несколько минут она направилась на восток, к находившемуся в двух кварталах Бродвею, потом повернула за угол на Дайкмен-стрит и подошла к дому номер 143, где находился итальянский ресторан «Делюкс».
   Осторожно заглянув в окно, агенты увидели, как Джудит подошла к столику и села рядом с мужчиной с мрачным, но симпатичным лицом, с залысинами. С виду ему было за тридцать. Он казался ненамного крупнее рядом с худенькой и маленькой мисс Коплон.
   Агенты практически не имели возможности вести наблюдение, не привлекая к себе внимания. В лучшем случае можно было, смешиваясь с пешеходами, по очереди проходить мимо ресторана, бросая в окно мимолетные взгляды. Вскоре они увидели, что мисс Коплон с мужчиной делают официанту заказ.
   Специальному агенту Т. Скотту Миллеру-младшему поручили войти в ресторан и сесть неподалеку от пары, чтобы наблюдать за ней поближе. Официант принес мужчине еду, а мисс Коплон лишь чашечку кофе. Отхлебнув кофе, она бросила монетку в музыкальный автомат, стоявший близ их столика.
   Из-за громкой музыки Миллер не слышал разговора и даже в моменты затишья не улавливал ничего – беседа велась шепотом, хотя и была оживленной.
   Наконец Джудит Коплон и ее собеседник встали из-за стола и вышли из ресторана. Там их перехватили другие агенты: Градски, Бреннан и Дэниел Гард, – проводившие мисс Коплон и мужчину обратно ко входу в метро, где те и остановились.
   Мисс Коплон сделала резкий жест, взмахнув рукой, в которой держала свернутую газету. На миг показалось, будто она хочет ударить мужчину, так как вид у нее был рассерженный. Диалог вскоре закончился, и пара спустилась в метро. Агенты направились за ними и сели в тот же поезд. На станции «116-я улица» мужчина быстро встал и вышел из вагона. Градски и Бреннан последовали за ним, а Гард остался с мисс Коплон, которая направилась к родителям.
   Ее спутник тем временем подозвал такси и поехал на восток по 116-й улице. Градски с Бреннаном сели в другое такси. Поездка закончилась на углу Бродвея и 116-й улицы, преследуемый пошел к станции метро линии Бродвей – Седьмая авеню.
   Агенты уже собрались последовать за ним, но в этот миг он оглянулся и посмотрел в их сторону. Между ними не было и десяти метров. Опасаясь, как бы мужчина не заподозрил за собой слежки, Градски и Бреннан решили не рисковать и прекратили преследование.
   На следующее утро произошла одна из тех странных случайностей, которые нередко решают судьбу того или иного расследования ФБР. Градски и Бреннан стояли у старого советского представительства в ООН, находившегося в доме номер 680 на Парк-авеню. И – о чудо! – вдруг они увидели мужчину, встречавшегося вчера вечером с мисс Коплон!
   ФБР и по сей день утверждает, что Градски и Бреннан не располагали никакой информацией, их привела к представительству интуиция. Градски потом объяснял, что, когда увидел мужчину за столиком в ресторане с мисс Коплон, подумал, что он похож на русского. А где еще в Нью-Йорке искать русского, как не в советском представительстве в ООН?
   Оперативники двинулись за подозреваемым. Он привел их к фешенебельному шестиэтажному жилому дому под номером 64 на Западной 108-й улице между Манхэттен-авеню и Амстердам-авеню. В вестибюле агенты прочитали имена жильцов на почтовых ящиках, которые ни о чем не говорили. Потом они позвонили управляющему, жившему на первом этаже.
   Когда они описали преследуемого, управляющий предположил, что это, должно быть, Валентин Губичев, занимающий с женой четырехкомнатную квартиру на пятом этаже.
   «Он работает в Организации Объединенных Наций», – добавил управляющий так небрежно, словно речь шла о простом экспедиторе. Полученное подтверждение, что Губичев русский и работает в ООН, мгновенно повысило к нему интерес агентов ФБР: связь Джудит Коплон с Губичевым приобретала зловещий оттенок.
   Градски и Бреннан немедленно уведомили обо всем, что узнали, свое начальство. За домом, где жил Губичев, было приказано установить круглосуточное наблюдение из автомобилей. Когда на следующее утро Губичев отправился в ООН, оперативники последовали за ним. Он сел в автобус, за которым в машинах поехало несколько сотрудников ФБР. Один из агентов, Джон Ф. Мэлли, занял место за подозреваемым в автобусе. На 42-й улице Губичев пересел в другой автобус, чтобы через Ман-хэттен доехать до строившегося здания ООН. Мэлли по-прежнему сопровождал его.
   В течение дня ФБР вело осторожные расспросы в ООН, штаб-квартира которой в то время еще находилась в городке Лейк-Саксесс на острове Лонг-Айленд, точно устанавливая функции Губичева в организации. Он был гражданским инженером и выполнял обязанности третьего секретаря советской делегации. Приехав в июле 1946 года из Советского Союза в Соединенные Штаты в составе советской делегации, он впоследствии стал сотрудником Секретариата ООН с годовым окладом в 6600 долларов, свободных от уплаты налога. Ему был дан статус международного гражданского служащего. Сделано это было, как выяснило ФБР, с целью участия Губичева, талантливого инженера, в проектировании нового небоскреба для штаб-квартиры ООН на Первой авеню, строительство которого уже близилось к завершению.
   26 сентября 1946 года Губичев подписал присягу, что требовалось от всех членов Секретариата. Она гласит: «Торжественно клянусь с полной преданностью, честностью и сознательностью относиться ко всем обязанностям, доверенным мне как члену международной службы ООН. Обещаю выполнять эти обязанности и соизмерять свое поведение с интересами долга. Обязуюсь не испрашивать и не принимать указаний относительно исполнения моих обязанностей ни от какого правительства или прочих властей, непричастных к данной организации».
   Такую клятву подписывало несметное множество советских граждан, уличенных в шпионской деятельности в последующие годы; через пятнадцать лет Хрущев заявит, что не признает этой клятвы.
   Каждый шаг Губичева теперь находился под неусыпным наблюдением. Каждый раз, когда он выбирался из леса конструкций строящегося здания ООН, агенты ФБР были готовы идти за ним по пятам. Отныне он не ходил и не ездил в общественном транспорте без сопровождения; даже когда он садился в такси или ехал в автомобиле, за ним тенью следовали агенты ФБР.
   ФБР узнало, что у Губичева есть и ребенок – тринадцатилетняя дочь. Она жила в Нью-Йорке с родителями до прошлого лета, до закрытия русского консульства, приютившего семью. Консульство заставили закрыть после знаменитого дела госпожи Косенкиной. Оксана Косенкина была учительницей в школе при консульстве в доме номер 7 на Восточной 61-й улице. В числе учеников школы была и дочь Губичева. Когда муж Косенкиной был убит своими же, она укрылась у графини Александры Толстой в округе Рокленд к северу от Нью-Йорка. Русские агенты похитили госпожу Косенкину, доставили в советское консульство и держали там под арестом перед отправкой в Россию. Она сбежала, выпрыгнув в окно и сильно покалечившись, провела много месяцев в больнице Рузвельта, но добилась цели – получила убежище в США.
   ФБР стало известно, что в августе 1948 года, когда произошел инцидент с Косенкиной, Губичев вместе с семьей ненадолго уезжал в Россию. Через несколько недель супруги вернулись, но без дочери. «Мы отдали ее в Москве в школу», – объяснил Губичев соседям.
   Копаясь в его биографии, ФБР выяснило, что Губичев родился в городе Орле 24 июня 1916 года, учился в Московском инженерно-строительном институте, поступил на работу в Министерство строительства и продвинулся по службе, став заместителем директора Уральского строительного треста в Челябинске. Затем его перевели в Министерство иностранных дел, а в июле 1946 года он приехал в США для работы в ООН.
   Когда Советскому Союзу выделили квоту в штате Секретариата, в качестве кандидата был выбран Губичев. Он покинул советское представительство в ООН и занял новый пост, вернувшись к своей первой любви – инженерно-строительному делу.
   Генеральный секретарь ООН Трюгве Ли называл Губичева одним из выдающихся проектировщиков и конструкторов нового комплекса ООН. «Он хороший человек. Отлично трудится под руководством координатора строительства Джеймса Доусона», – сообщил Ли ФБР.
   Пока Губичева держали под строгим наблюдением, столь же старательно продолжалась слежка за Джудит Коплон. Агенты двигались за ней по пятам. Вечером того дня, когда она встречалась с Губичевым, Коплон вышла из дома родителей и отправилась в Вашингтон. Оперативники ехали тем же поездом, не спуская с нее глаз, затем отправились за такси, доставившим ее в Макклин-Гарденс, солидный жилой дом, где она снимала двухкомнатную квартиру.
   На следующее утро она поехала на работу. Агенты снова следовали за ней.
   Так продолжалось с середины января до середины февраля. Ничего необычного за этот период не случилось. Но 18 февраля мисс Коплон снова поехала в Нью-Йорк и опять встретилась с Губичевым в том же районе, где происходила их первая встреча. Только на сей раз все было совсем иначе. Все разыгрывалось по правилам шпионского романа.
   Губичев, за которым следил агент Мэлли вместе с другими оперативниками, сел у своего дома в автобус и был в Вашингтон-Хайтс в девятнадцать часов пять минут. Там он немного помешкал, оглядывая прохожих, а через минуту сел в бродвейский автобус, направлявшийся в нижнюю часть города. Ехавшие за ним в машине Мэлли и другие агенты увидели, что он вышел на 116-й улице, пересек Бродвей и тут сел в автобус, идущий в северном направлении, который доставил его обратно на 192-ю улицу, граничащую с парком Форт-Трайон.
   Тем временем сопровождавшие Джудит Коплон агенты доехали с ней на метро до станции «191-я улица», где она вышла, поднялась наверх и некоторое время бродила, словно ища кого-то.
   Губичев перешел Бродвей и остановился на западной стороне. Находившаяся на восточной стороне мисс Коплон, кажется, разглядела его сквозь поток проезжающих машин и автобусов и стала переходить дорогу. Добравшись до тротуара, она пошла вверх по улице, миновав Губичева, как абсолютно незнакомого человека. Агенты заметили, что, проходя мимо, она переместила под мышку левой руки свою плоскую сумочку. Словно получив сигнал, Губичев через секунду двинулся за мисс Коплон, какое-то время держался на несколько шагов позади, а потом наконец заспешил. Поравнявшись с сотрудницей правительственной организации, он вытянул вперед правую руку. Они прошли пять-шесть шагов. Потом Губичев снова замедлил шаг, а мисс Коплон по-прежнему продолжала идти вперед.
   Только один агент ФБР был достаточно близко, чтобы в подробностях наблюдать происходящее. Это был Роджер Б. Робинсон, бывшая звезда футбольного матча «Розовой чаши»[5]. Он разглядел, как мисс Коплон, достав сумку из-под мышки, открыла ее. Потом ее загородили прохожие, и агент не заметил, взял ли Губичев что-то, когда шел рядом с ней.
   Агент Миллер, ехавший с мисс Коплон в метро, знал, что у нее в сумочке лежат какие-то бумаги желтоватого цвета. Он стоял в вагоне у нее за спиной и видел их, когда она открывала сумочку.
   Такие бумаги с секретными, но ложными сведениями о торговой корпорации «Амторг» – русском торговом представительстве в США, а также с данными об использовании геофонов для измерения давления при испытаниях американских атомных бомб были приготовлены для приманки, попали на стол мисс Коплон в министерстве юстиции за день до ее встречи с Губичевым и по неким несущественным причинам задержались на ее столе гораздо дольше, чем следовало. Предполагалось, что в отсутствие свидетелей она перепечатала информацию на машинке на такой же бумаге.
   После мимолетного столкновения с мисс Коплон Губичев повернул назад, дошел до угла 192-й улицы и сел в бродвейский автобус, идущий к нижней части города. Выйдя на 108-й улице, он зашел в супермаркет. Агенты наблюдали, как русский складывает в тележку хлеб, кекс, длинный батон болонской колбасы и другие мясные продукты. Из супермаркета он отправился домой.
   А девушка дошла до угла 193-й улицы, на миг остановилась, огляделась, а затем пошла обратно, спустилась на станцию метро и поехала к родителям.
   Встреча, во время которой Губичев и мисс Коплон тщательно старались не выдавать своего знакомства, напоминала тактику, применявшуюся сетью канадских атомных шпионов: в случае опоздания коллеги-конспиратора не задерживаться на условленном месте, а вернуться туда позже. Следившие за Губичевым и мисс Коплон агенты были убеждены, что русский проехался в нижнюю часть города из-за опоздания служащей министерства юстиции. Однако их озадачило изменение оперативной процедуры: раньше пара открыто встречалась в ресторане, будто пришедшие на свидание влюбленные, а теперь предпочла прихотливую тактику. В чем дело?
   ФБР признало возможным, что Губичев и мисс Коплон почувствовали слежку. Этого нельзя было не учитывать: агенты уже много раз расспрашивали о мисс Коплон ее друзей и до подозреваемой вполне могли дойти слухи об этом.
   «Тени» мисс Коплон из ФБР установили, что, приезжая в Нью-Йорк, она не всегда видится с Губичевым. В пяти из шести случаев агенты сталкивались с другими ситуациями.
   Вечером 19 января агент ФБР Ричард Э. Бреннан проследовал за Джудит Коплон к отелю «Пикадилли» за Таймс-сквер. После долгого нетерпеливого ожидания он увидел ее выходящей из лифта с высоким симпатичным темноволосым мужчиной, безусловно не Губичевым.
   От отеля Бреннан прошел за парой до ресторана «Альпс» на углу авеню Америки и 58-й улицы, а потом к театру «Калони», где они посмотрели спектакль «Целуй меня, Кэт».
   В последующие три дня Бреннан и другие агенты ходили за мисс Коплон по Манхэттену, но она ни разу не встретилась с Губичевым. Большую часть проведенного в городе времени она бродила по магазинам. За все это время, у нее было четыре дня отпуска в связи с инаугурацией в Вашингтоне президента Трумэна, она сделала лишь одну покупку – купила шарф.
   19 февраля мисс Коплон вышла вечером от родителей и отправилась навестить друзей в жилом квартале Фреш-Медоус в Куинсе (эти ее друзья позже были допрошены ФБР).
   Пока агенты продолжали вести наблюдение за Губичевым и мисс Коплон, другие сотрудники ФБР пытались определить, какие сделки заключали подозреваемые, какие секреты девушка из министерства юстиции передала русскому, если она на самом деле передала их.
   Все начинало указывать на такую возможность.
   Во-первых, следователям стало известно, что мисс Коплон без каких-либо очевидных причин запрашивала данные ФБР о посольствах и консульствах и о персонале посольств. Потом наконец попросила у своего начальника в министерстве юстиции Уильяма Фоли секретное досье под грифом «Внутренняя безопасность – Я». Буква «Я» обозначала Россию. В досье содержалась информация, связанная с советскими агентами и национальной безопасностью.
   Во-вторых, встречи между Губичевым и мисс Коплон во многом соответствовали фантастическому признанию, которое летом 1948 года сделали Элизабет Бентли и Уитакер Чемберс, курьеры коммунистической шпионской сети. Мисс Бентли подробно рассказала комитету палаты представителей по антиамериканской деятельности о тайных уличных встречах с правительственными служащими, о том, как она передавала шпионам важные государственные секреты. ФБР пришло к убеждению, что мисс Коплон тоже участвует в шпионаже, и решило, что конспираторов пора накрыть.
   Поздно вечером 3 марта в нью-йоркской конторе ФБР узнали, что Джудит Коплон вновь собирается посетить город. Это стало известно из телефонного разговора матери с дочерью – ФБР поставило их телефоны на прослушивание.
   В Вашингтон послали по телетайпу предупреждение, которое, в частности, гласило: «В связи с названным Джудит временем приезда домой [4 марта] весьма вероятна ее встреча с Губичевым в семь вечера. Наблюдатели проводят ее до Нью-Йорка, как и раньше. В Нью-Йорке обеспечено то же наблюдение».
   Начальника мисс Коплон в министерстве юстиции Уильяма Фоли проинструктировали, чтобы он сообщил ФБР о ее отъезде, дав возможность тут же послать за ней хвост. К концу дня 3 марта Фоли доложил ФБР, что завтра подозреваемая собирается в Нью-Йорк.
   В пятницу, 4 марта, в тринадцать часов мисс Коплон отправилась в поезде Пенсильванской железной дороги в Нью-Йорк с вашингтонского вокзала Юнион. Сидя в одиночестве у окна, Джудит понятия не имела, что два кресла с другой стороны прохода заняты мужчинами, ни на миг не спускающими с нее глаз. Это были те же два агента, которые следовали за ней много раз прежде, – Градски и Бреннан. Они были уверены, что как мисс Коплон не замечала их раньше, так не заметит и сейчас.
   В Нью-Йорке были проделаны кропотливые и трудоемкие приготовления к ее приезду и ожидаемой встрече с Губичевым, в которой почти не оставалось сомнений. Сотрудники ФБР подозревали, что она захватила с собой выдержки из докладов бюро, имеющих отношение к советским делам, описания трех правительственных служащих и выдержки из секретного послания ФБР, доступ к которым ей предоставил в пятницу утром ее начальник Фоли. ФБР было практически уверено, что она собирается передать эти данные Губичеву.
   Приготовления были сложнее, чем прежде, ибо на сей раз ФБР собиралось произвести арест. В Нью-Йорке задействовали двадцать агентов и семь радиофицированных машин. Пяти агентам поручили следить за Губичевым: трем – в ООН и двум – в его доме на 108-й улице.
   Автомобиль с двумя агентами прикрывал ресторан «Делюкс» на Дайкмен-стрит, где состоялась первая известная ФБР встреча мисс Коплон с Губичевым. Двое других агентов находились на станции бродвейского метро «191-я улица». Еще двух поставили в канцелярском магазине на углу Бродвея и 193-й улицы для наблюдения за углом, где подозреваемые устраивали свою мимолетную тайную встречу. Двое стояли на другой стороне улицы.
   В нижней части города две машины с агентом в каждой получили приказ наблюдать за Пенсильванским вокзалом снаружи, а пятеро других, в том числе высокая гибкая брюнетка по имени Сафо Манос, старший клерк городского нью-йоркского офиса ФБР, прогуливались внутри и вокруг вокзала.
   Когда экспресс, доставлявший в Нью-Йорк Джудит Коплон, проскочив туннель под рекой Гудзон, замедлял ход, приближаясь к вокзалу, мисс Коплон встала со своего места, расправила складки на юбке, одернула свитер и потянулась за пальто, лежавшем на сиденье. Надев его, она вышла в тамбур.
   Агенты Градски и Бреннан остались на своих местах, но их взгляды были прикованы к подозреваемой.
   Поезд остановился, двери открылись. Джудит Коплон сошла на платформу и направилась к лестнице. Позади шагали агенты. А в главном зале вокзала гостью встретили другие внимательные, но неприметные люди.
   Мисс Манос вместе с Робертом Грэнвиллом и Эдвардом Шейдтом быстро разглядели мисс Коплон и, держась друг от друга на некотором расстоянии, пристроились сзади, пробираясь в усиливавшейся перед часом пик толкучке к станции «34-я улица» в дальнем, западном конце гигантского терминала.
   То же трио незаметно для Джудит Коплон прошло за ней через турникет на платформу и село в поезд, направляющийся к Вашингтон-Хайтс. Агенты Градски и Бреннан, получив знак от Грэнвилла, что его команда заступила на смену, удалились: опасно было сидеть у подозреваемой на хвосте, не рискуя себя обнаружить.
   Мисс Коплон держала в кольце отличная бригада оперативников. Она ни на миг не выпадала из поля зрения, как минимум, одного, а то и всех трех наблюдателей, хотя толпа увеличивалась с каждой следующей остановкой.
   Не прошло и получаса, как поездка закончилась. В пять часов вечера с небольшим мисс Коплон протиснулась к двери вагона и вышла на платформу на остановке «190-я улица». Агент Грэнвилл держался прямо за ней, а мисс Манос и агент Шейдт вышли в дверь в другом конце вагона и пошли навстречу мисс Коплон, которая, кажется, несколько растерялась.
   И тут произошел один из тех случаев, которые, будучи описанными в романе, всегда кажутся слишком невероятными.
   Мисс Коплон, споткнувшись, буквально налетела на мисс Манос. «Извините, – пробормотала она, – это я виновата. – А потом, чуть оправившись, добавила: – Еще раз простите, я, кажется, заблудилась. Не подскажете ли, как попасть на Бродвей?»
   Сердце мисс Манос выскакивало из груди, но она сохраняла полную невозмутимость. Она улыбнулась и спокойным тоном ответила: «Все в порядке. Прошу прощения, что не можем вам помочь. – Она бросила взгляд на Шейдта, а потом снова на мисс Коплон. – Мы сами вроде бы заблудились… Извините…»
   И мисс Манос с Шейдтом пошли в другую сторону, даже не взглянув на агента Грэнвилла, который, конечно, во время этого короткого разговора был позади и которому теперь приходилось действовать в одиночку.
   Грэнвилл вышел за подозреваемой на улицу, следя, как она праздно – или стараясь создать подобное впечатление – бредет от Оверлук-Террас к востоку, на 190-ю улицу, к Форт-Вашингтон-авеню. После бесконечно долгих минут прогулки Грэнвилл почуял, что все это могло делаться для отвода глаз. Он быстро шмыгнул в телефонную будку, не теряя из виду объект, набрал особый номер ФБР, сообщил, где находится, и попросил подкрепления. Потом вышел и вновь сел на хвост подозреваемой.
   Через несколько минут он заметил долгожданную помощь в лице агента Джона Р. Мерфи, который пристроился за ним. На пересечении 191-й улицы и Бродвея Грэнвилл повернул в обратную сторону и обошел вокруг квартала. Еще через несколько минут он снова шел за объектом, а Мерфи отстал.
   В семнадцать часов пятьдесят пять минут на сцене появился Валентин Губичев. Два агента шли за ним от строительной площадки комплекса ООН до Вашингтон-Хайтс, но теперь, заметив Грэнвилла и Мерфи, отошли в сторону.
   Повернув с 191-й улицы на Бродвей, Губичев пошел навстречу Джудит Коплон – и прошел мимо. Оба не подали вида, что знают друг друга. Агенты ожидали чего-то подобного и снова разошлись. Каждый последовал за своим объектом.
   Больше часа Губичев и Джудит Коплон расхаживали по улицам Вашингтон-Хайтс, двигаясь то навстречу друг другу, то в одном направлении, но ни разу не посмотрели друг другу в лицо, не обменялись ни взглядом, ни знаком.
   Было ясно, что девушка из министерства юстиции и русский инженер придерживаются изощренных правил шпионской игры.
   Наконец, через час с лишним внешне бесцельной прогулки, мисс Коплон свернула назад к станции метро на 190-й улице и села в электропоезд, следующий в южном направлении, который доставил ее на станцию «42-я улица» на Восьмой авеню. В девятнадцать часов тридцать минут она поднялась по лестнице на оживленную улицу в квартале к западу от Таймс-сквер. Агент Мерфи не спускал с нее глаз в поезде и продолжал вести слежку на улице, но он не знал, где находится Губичев, равно как и агент Грэнвилл.
   Мисс Коплон шла на восток по 42-й улице мимо ярких мигающих огней кинотеатров, которые заливали улицу ослепительным светом, мимо тележек с хот-догами, киосков с пиццей, армейских и военно-морских магазинов, стаек подростков в черных куртках, превративших улицу в постоянное место сборищ.
   Мерфи шел за Джудит сквозь толпу. Вскоре впереди засияли огни Таймс-сквер. Джудит свернула за угол на Седьмую авеню, там, где она примыкает к Бродвею, пульсирующему центру города. Здесь она вдруг замедлила шаг и пошла совсем тихо. Близилось время закрытия многочисленных драматических театров, расположенных в этом районе, и толпа на Таймс-сквер стала довольно плотной. В такой толчее ее было легко потерять, так что Мерфи пришлось подойти поближе к ней.
   Перед театром «Парамаунт» на углу 43-й улицы Джудит вдруг повернула назад. Мерфи юркнул в дверь универмага, обождал, пока она пройдет мимо, и снова двинулся следом. Они свернули за угол на 42-ю улицу. Когда мисс Коплон шла к Восьмой авеню, Мерфи внезапно увидел Губичева. Он шел шагах в пятидесяти позади мисс Коплон. Мерфи был приблизительно в семидесяти пяти шагах от мисс Коплон, и Губичев оказался всего в двадцати пяти шагах от него – слишком близко для безопасного наблюдения.
   Свернув, Мерфи принялся в отчаянии высматривать Грэнвилла, который должен был идти за Губичевым. Но его нигде не было. Мерфи одному предстояло следить за подозреваемыми, которые шли по Восьмой авеню, направляясь к Девятой.
   Примерно посередине квартала Губичев неожиданно оглянулся через левое плечо и задержал взгляд. Через несколько шагов он опять быстро взглянул сначала через левое плечо, затем через правое и ускорил шаг.
   Поравнявшись с мисс Коплон, Губичев перешел на бег. В тот же миг побежала и мисс Коплон. Мерфи поспешил за ними. Губичев с девушкой перебежали Девятую авеню и вскочили в автобус.
   Мерфи не погнался за автобусом, а пулей влетел в бар-гриль и позвонил в ФБР, доложив о происшедшем. Машины ФБР немедленно получили по радио приказание следовать за автобусом.
   Автомобили без опознавательных знаков с разных сторон мчались через весь город, набирая скорость, к автобусу, шедшему в южном направлении. В верхней части города одна машина ФБР летела по Вестсайдскому скоростному шоссе, извивающемуся вдоль реки Гудзон, но, приблизившись к нужному месту, попала в беду – лопнула покрышка. Четыре агента вышли из строя.
   Однако остальные преследующие машины благополучно достигли цели. Через несколько минут в свете их фар показался автобус. Джудит Коплон и Валентин Губичев находились в нем, но сидели по разные стороны от прохода, по-прежнему делая вид, что незнакомы друг с другом.
   Когда автобус остановился на 14-й улице у северной границы Гринвич-Виллидж, они вышли. В двадцать один час пять минут район был почти пуст. Губичев и мисс Коплон на темной тихой улице впервые почувствовали себя в безопасности. Они несколько минут постояли, переговариваясь, потом двинулись на восток по 14-й улице к станции метро линии Бруклин – Манхэттен.
   Подошел поезд, направлявшийся в бруклинский район Канэрси, и подозреваемые сели в него. Тем же поездом поехал и Грэнвилл, который, потеряв мисс Коплон с Губичевым, был подобран одной из машин ФБР и теперь вновь стал главным преследователем.
   В вагоне пара опять разъединилась, Губичев и Коплон уселись далеко друг от друга. На станции «Юнион-сквер» они внезапно вскочили и выбежали из вагона, отлично рассчитав время, – в тот момент, когда двери уже закрывались. Не успевший вовремя выйти Грэнвилл был вынужден ехать до следующей остановки, откуда позвонил на командный пост ФБР.
   Часы уже показывали двадцать один час двадцать две минуты. На протяжении следующих двенадцати минут Губичев и мисс Коплон не были в поле зрения агентов. В двадцать один час тридцать четыре минуты они были замечены на восточной стороне Третьей авеню, ближе к Восточной 15-й улице. Грэнвилл присоединился к другим агентам, снова державшим пару под наблюдением. Он вновь шел за ними на безопасном расстоянии. Другие агенты прятались в подъездах.
   Грэнвилл позволил объектам спокойно пересечь 15-ю улицу. Пустынная авеню мгновенно оживилась потоком хлынувших в район машин. Тут к Грэнвиллу подошел агент Мерфи, чтобы передать инструкции.
   Изложил он их очень коротко: «Будем брать!»
   На полпути между 15-й и 16-й улицами, прилегающими к авеню, Грэнвилл догнал Губичева и мисс Коплон, легонько тронул их за плечи и сурово объявил: «Я специальный агент ФБР. Вы оба арестованы».
   Сумочка мисс Коплон была изъята и осмотрена на месте. Агенты обнаружили в ней те самые документы, которые подозреваемая, по сообщению, унесла с собой, покидая в тот день свой офис в министерстве юстиции. Одной из бумаг был состоявший из двух частей меморандум, содержавший сведения о попытках коммунистов завладеть геофонами, созданными для регистрации разрушительной силы атомных бомб; другой – фиктивные данные о вербовке ФБР работников «Амторга» в качестве осведомителей о красном подполье в США. Для правдоподобия на меморандуме стояла подпись директора ФБР Эдгара Гувера.
   Губичева быстро обшарили, проверяя, нет ли при нем оружия. Он был невооружен. Грэнвилл обыскал его карманы и нашел белый конверт с банкнотами на сумму 125 долларов. В другом его кармане лежало 4 доллара 25 центов.
   Губичева и мисс Коплон, несмотря на их протесты, посадили в машину и повезли в федеральное отделение ФБР на Фоули-сквер в нижнем Манхэттене. Следующие семь часов их допрашивали. Оба подозреваемых категорически отрицали свою причастность к шпионажу.
   Мисс Коплон утверждала, будто засвидетельствованные ФБР встречи – 14 января, 18 февраля и последняя, закончившаяся арестом, – были просто невинными свиданиями «девушки и мужчины, между которыми завязался роман». Она заявила допрашивавшим, что познакомилась с Губичевым в сентябре 1948 года, влюбилась в него и надеялась выйти за него замуж. Вечером 14 января она узнала, что Губичев не может стать ее мужем, потому что женат. Взмахнув газетой, объясняла мисс Коплон, она в приступе гнева собиралась ударить его.
   В четвертом часу утра ФБР завершило допрос и попросило Секретариат ООН прислать в федеральное отделение юриста, чтобы установить, считался ли Губичев в момент ареста находящимся на службе и, стало быть, под защитой иммунитета. Задержанным было предложено нанять адвокатов.
   Пришлось разбудить федерального судью Саймона Рифкинда, попросив прибыть в федеральный суд для подготовки обвинительного заключения.
   В четыре утра задержанные предстали перед Рифкиндом. Он зачитал Губичеву и мисс Коплон их конституционные права и объявил перерыв до одиннадцати утра, чтобы дать им время найти адвокатов. К одиннадцати, когда было подготовлено обвинительное заключение, мисс Коплон уже нашла адвоката, а Губичев еще нет. Судья Рифкинд определил сумму залога для мисс Коплон в 20 тысяч долларов, а для Губичева – в 100 тысяч.
   Немедленно встал вопрос о статусе Губичева. Обладает ли он дипломатическим иммунитетом?
   Ответ дал присутствовавший при предъявлении обвинения Оскар Шехтер, штатный юрист ООН.
   Шехтер заявил, что Губичев в момент ареста не находился при исполнении служебных обязанностей и поэтому не обладает неприкосновенностью при обвинении в нарушении законов Соединенных Штатов. Поскольку оба обвиняемых не могли внести залога, их поместили в камеры предварительного заключения федерального отделения.
   Арест Губичева вызвал раздраженную реакцию Советов. В Вашингтоне русский посол Александр Панюшкин позвонил заместителю государственного секретаря Джеймсу Уэббу и потребовал немедленного освобождения Губичева. Уэбб сообщил Панюшкину, что государственный департамент обсуждал дело с министерством юстиции и Секретариатом ООН.
   На следующий день, в субботу 5 марта, генеральный секретарь ООН Ли освободил Губичева от работы в Секретариате, подтвердив, что в данных обстоятельствах русский инженер не может пользоваться дипломатическим иммунитетом. Ли сказал, что действует согласно правилам, четко сформулированным в соглашениях, принятых в штаб-квартире ООН.
   Через неделю, отвечая Москве, государственный секретарь Дин Ачесон окончательно решил судьбу Губичева, заявив, что Соединенные Штаты отвергают требования о признании дипломатического иммунитета обвиняемого советского инженера.
   Джудит Коплон получила свободу через день после ареста, внеся залог. Губичеву повезло меньше. Никто не вызвался заплатить за него 100 тысяч долларов, и он провел в федеральной тюрьме предварительного заключения пятьдесят три дня. Наконец официальный советский представитель внес деньги, и Губичева освободили.
   Тем временем федеральное Большое жюри предъявило Губичеву и мисс Коплон обвинение в шпионаже. Мисс Коплон обвинили в передаче, а Губичева в получении документов министерства юстиции. Другое федеральное Большое жюри – в Вашингтоне – назвало виновной только мисс Коплон.
   Сначала прошел суд в Вашингтоне. Он начался 25 апреля 1949 года и длился десять недель. Мисс Коплон постоянно клялась, что встречалась с Губичевым только из-за любви и носила с собой ценные правительственные документы по уважительным причинам (взяла их домой для работы; они понадобились ей для сдачи квалификационных экзаменов для гражданских служащих, чтобы продвинуться по службе; хотела использовать их как источник для задуманного романа под названием «Государственная служащая»).
   Она рыдала, вопила, кричала, что ее подставили, объявляя дело «грязным, смердящим». Она обвиняла министерство юстиции, которое якобы состряпало обвинение во избежание критики со стороны конгресса в «неспособности раздавить коммунистов».
   Суд присяжных состоял из восьми мужчин и четырех женщин. Шесть членов суда были черными. Главный обвинитель Джон М. Келли-младший заявил, что Джуди «продалась русским – умом, душой и телом». Коммунисты, по его утверждению, видели ее насквозь: под «невинной внешностью и хорошеньким личиком» они угадали «жестокое, железное сердце».
   «Они нашли девушку, которая ненавидела многое и многих, а сильнее всего – правительство Соединенных Штатов», – заключил Келли.
   Обвинение настойчиво подчеркивало, что Джуди, охваченная, по ее словам, страстью к Губичеву, в то же время с удовольствием проводила ночи в отелях Балтимора и Филадельфии с юристом министерства юстиции, порой ночуя и в его квартире. Джуди это признала, но отрицала интимную связь между ними.
   9 июня присяжные вынесли вердикт: виновна.
   Перед оглашением приговора Джудит Коплон, стоя перед судьей Альбертом Л. Ривсом, сказала: «Я понимаю, что могу молить о снисхождении. Но я не сделаю этого. Для меня это было бы признанием вины. А я невиновна! Невиновна!»
   Судья не согласился с ней. Обвиняемая, заявил он, предстала перед справедливым судом. Свидетельства неопровержимы. Он пришел к мнению, что поведение мисс Коплон на встречах с Губичевым 18 февраля и 4 марта «не могло не вызвать серьезнейших подозрений». Ее сумочка, напоминал судья, была «набита сверхсекретными документами», большинство из которых касались агентов, подозреваемых в шпионаже.
   «Она виновна в серьезном преступлении, – объявил суд. – Она обманула оказанное ей высокое доверие, занимая столь ответственное положение. Она пыталась предать свою страну, хотя приносила ей присягу на верность».
   Ей грозило от сорока месяцев до десяти лет заключения.
   Затем Джудит Коплон – вместе с Губичевым – предстала перед другим судом – в Нью-Йорке. Начавшиеся 24 января 1950 года слушания весьма оживлялись выходками Арчибальда Палмера, многоречивого пылкого адвоката Джудит Коплон, дважды оштрафованного на 100 долларов в Вашингтоне судьей Ривсом за неуважение к суду. На нью-йоркском суде Палмер воздерживался от серьезных пререканий с федеральным судьей Сильвестром Райаном, но грубил клиентке, которая не слишком-то ладила с ним.
   Вскоре после начала суда мисс Коплон попросила отстранить Палмера от защиты на основании его поведения, которое лишило ее доверия к нему. Судья Райан удовлетворил ее просьбу.
   Поскольку мисс Коплон не удалось пригласить нового адвоката, судья Райан назначил ей в защитники адвокатов Сэмюэла Нойбергера, Леонарда Будэна и Сидни С. Бермана. На протяжении всего суда они согласованно утверждали, что отношения мисс Коплон с Губичевым были чисто романтическими.
   Адвокат Губичева Абрахам Л. Померанц также настаивал на том, что его клиента связывала с мисс Коплон нежная дружба, и подчеркивал, что дело основано на незаконных обысках и изъятиях, а также на свидетельствах, добытых с помощью прослушивания.
   7 марта жюри признало мисс Коплон и Губичева виновными. Перед оглашением приговора мисс Коплон судья Райан сказал:
   «Вы опозорили имя, которое носите; навлекли позор на свою семью и ввергли ее в трагедию. Вы предали страну, которая вас вскормила, помогла вам получить образование, облекла вас высоким доверием. Страна с горечью смотрит на вас. Вы показали себя ее неблагодарной дочерью. Наблюдая за вами во время суда, ознакомившись с фактами, я пришел к убеждению, что зерна измены по-прежнему прорастают в вашей душе».
   Райан недаром упомянул о трагедии: отец мисс Коплон скончался. Семья старалась, чтобы новости не доходили до старшего Коплона, который был инвалидом. В момент ареста дочери он приходил в себя после инсульта. Он услышал об аресте Джудит по радио. Когда его дочь судили в Вашингтоне 16 марта 1949 года, Коплона вторично парализовало, и он уже не приходил в сознание. Он скончался 29 марта в возрасте шестидесяти девяти лет. В момент его смерти мисс Коплон была рядом с ним. Он умер, уверенный в невиновности дочери в преступной измене своей стране. Он действительно верил, будто она хотела использовать секретные документы для задуманной книги.
   Судья Райан приговорил Губичева и мисс Коплон к пятнадцати годам заключения. Он потряс зал суда, обратясь к Губичеву: «Вы прибыли сюда как посланец мира; мы приняли вас как друга; вы нарушили клятву Секретариату Объединенных Наций… Вы обвиняетесь перед всем миром в предательстве. Своими действиями вы пытались убить надежды миллионов людей на предотвращение войны и установление мира между всеми народами на земле. Вы делали это с такой же наглостью, с такой же улыбкой, с какой стоите здесь передо мной в ожидании приговора, презирая весь род людской…»
   Все ждали, что судья Райан, заклеймив Губичева позором, отправит его под стражей отбывать срок в федеральной тюрьме. Заклеймить-то заклеймил, но и преподнес ему большой сюрприз, сказав: «Генеральный прокурор Соединенных Штатов Америки и государственный секретарь рекомендуют отсрочить исполнение приговора и выслать вас из страны. По их мнению, такой поворот событий лучше послужит интересам Соединенных Штатов и их граждан… Основания или разумность этих рекомендаций выходят за пределы моей компетенции. Я принимаю их…»
   И судья предложил Губичеву альтернативу: высылка из страны или тюрьма.
   Губичев молча радовался, однако предпринял короткую попытку сопротивления, угрожая опротестовать приговор. «Мне очень хочется, – заявил он, – защитить свою честь». Конечно, это была игра. 13 марта, через четыре дня, Губичев сообщил федеральному суду, что с удовольствием покинет Соединенные Штаты вместо того, чтобы провести пятнадцать лет в тюрьме.
   Губичев пробовал убедить суд отменить решение о запрете для него когда-либо возвращаться в Соединенные Штаты, но федеральный прокурор Ирвинг Г. Сейпол, который вел процесс, заявил, что «не допустит никаких фокусов» и что Губичев должен подчиниться решению суда.
   Губичев не упоминал больше о «юридических оговорках». 20 марта он отбыл домой на польском лайнере «Баторий». Вместе с ним уехала его жена Лидия, встретившая мужа в порту. Она обнимала его, а он не мог ответить ей тем же… он все еще был в наручниках, которые сняли с него лишь в момент отплытия судна.
   Тем временем Джудит Коплон, выйдя из тюрьмы под залог в 60 тысяч долларов, обратилась в высшую судебную инстанцию с просьбой об отмене приговора. Через адвокатов Нойбергера, Будэна и Бермана мисс Коплон познакомилась с широкоплечим, светловолосым, голубоглазым молодым человеком, тоже адвокатом. Звали его Альберт Соколов. Их представили друг другу в январе 1950 года, как раз перед вторым судом над мисс Коплон.
   А 29 мая около пятидесяти родственников и членов семьи собрались в четырехкомнатной квартире Коплонов в Бруклине на свадебную церемонию. Раввин Макс Фелынин из манхэттенской синагоги в Радио-Сити сочетал браком Джудит Коплон и Альберта Соколова.
   Джудит Коплон сияла. Теперь ее трудно было сравнить с той усталой, озлобленной женщиной, которая в марте стояла перед судом и слушала, как судья Райан объявляет ее предательницей.
   Муж Джудит счел своим долгом оправдать жену. С помощью адвоката Будэна, главного «толкача», он умело составил апелляцию, и 5 декабря 1950 года окружной апелляционный суд на Фоули-сквер единогласно отменил нью-йоркский приговор, хотя и назвал вину Джудит Коплон «очевидной». Суд под председательством достопочтенного судьи Лернеда Хэнда постановил, что приговор должен быть отменен, ибо Джудит арестована без предъявления ордера и неопровержимых свидетельств представить не удалось.
   Хотя обвинение снято не было и путь к повторному слушанию оставался открытым, многие пришли к заключению, что апелляционный суд прав. Суд решил, что найденные в сумочке мисс Коплон документы министерства юстиции не могут быть использованы против нее. Агенты изъяли их без ордера на арест, а на них основывалось все дело. Закон, позволяющий ФБР производить аресты без ордера, к делу Коплон был неприменим.
   Теперь Будэн и Соколов обратились в апелляционный суд США в Вашингтоне по поводу обвинения, вынесенного мисс Коплон в 1949 году. Оно получило подтверждение, однако суд заявил, что у обвиняемой есть право обратиться в суд нижней инстанции. Если ее телефонные разговоры с адвокатом Палмером перед вашингтонским процессом и во время него прослушивались (на нью-йоркском суде правительство это признало), то, по постановлению суда, она получает право на новый процесс в Вашингтоне.
   Но рекомендованные апелляционным судом США слушания так и не состоялись. Вместо этого стороны предстали перед Верховным судом Соединенных Штатов. С его помощью правительство надеялось защитить свои позиции, преодолеть хаос, вызванный противоречивыми решениями апелляционного суда.
   Заседание состоялось 28 января 1958 года. Высший государственный трибунал лишь усилил неразбериху. Дело повисло в воздухе.
   Больше десяти лет Джудит Коплон, теперь миссис Альберт Соколов, оставалась на свободе, пока правительственные чиновники обсуждали и взвешивали, как быть с ее делом. Оно осталось одним из самых известных «гиблых дел» в анналах юриспруденции.
   Ныне Джудит Коплон по-прежнему свободна, хоть залог ей так и не возвратили. Обвинения с нее все еще не сняты, и невозможно узнать, снимут ли их когда-нибудь. Дело Джудит Коплон пережило четыре администрации: Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди, Джонсона.
   Миссис Соколов – почтенная мать семейства. У нее четверо детей, она ведет жизнь обычной домохозяйки. Мистер Соколов приобрел кирпичный дом, построенный сто тридцать два года назад, в нижнем Бруклине. Семья занимает три из четырех этажей.
   В темных волосах Джудит появились седые пряди. Но она легко взбегает вверх по лестнице и в среднем возрасте сохраняет поразительную моложавость, хотя и пополнела.
   Вы спросите: почему Джудит Коплон не добивается отмены приговора и возвращения 60 тысяч долларов? Ответ прост: матери четверых детей меньше всего хочется, чтобы им стало известно о ее прошлом. Шпионаж – трудная тема для разговоров с подростками, особенно когда речь идет об их матери.
   Если заговорить с мужем Джудит о прошлом, он отвечает: «Мне не хочется обсуждать это. Мы очень ценим выпавшее нам счастье, уединенную жизнь…»
   Губичев тоже жил эти годы уединенной жизнью. За все это время никто о нем не слышал. Да и жив ли он?

Глава третья
ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ ПОД ШПИОНСКИМ ТЕЛЕСКОПОМ

   Все были ошеломлены, когда трое служащих визового отдела государственного департамента свидетельствовали перед сенатским судебным подкомитетом, что коммунистические страны используют штаб-квартиру ООН как ворота, через которые сотни агентов просачиваются в страну и свободно разгуливают по ней под прикрытием дипломатического иммунитета.
   Один из свидетелей, Уильям Макграт Харлоу, начальник департаментского отдела дипломатических виз, заявил, что «каждый представитель страны, расположенной за «железным занавесом», связанный с ООН, «представляет угрозу для безопасности Соединенных Штатов».
   Двое других: Роберт Дж. Александер и Р. Клайд Ларкин – также утверждали, что безопасности США угрожают несколько сот представителей Советов и стран социалистического лагеря, использующих ООН как прикрытие для подрывной деятельности.
   Ларкин сообщил сенатскому подкомитету, что некоторые агенты занимаются сбором разведывательных данных в пользу своей страны, а также коммунистической пропагандой.
   Александер, эксперт по визовым вопросам, ветеран государственного департамента, подлил масла в огонь, добавив, что ООН словно медом приманивает международных и доморощенных коммунистов.
   Эти заявления вызвали раздраженную реакцию комитета ООН по кадрам, который от имени более трех тысяч служащих принял резолюцию, решительно отвергающую обвинения в шпионаже. Резолюция утверждала, что «выдвинутые необоснованные обвинения и способ их оглашения причиняют вред Организации Объединенных Наций в целом и Секретариату в частности».
   И все же выдвинутые тремя служащими госдепартамента обвинения заставили государственного секретаря Джорджа Маршалла сформировать комитет, куда вошли Бенджамин Маккелуэй, Джеймс Роу-младший и Маршеллус Шилд.
   Заслушав свидетельства и завершив расследование, комитет доложил государственному секретарю, что не обнаружил не только сотен, но даже и одного человека, который бы под прикрытием ООН злоупотреблял гостеприимством Америки, ведя или замышляя шпионскую деятельность. Комитет был «шокирован формой предъявления таких серьезных обвинений» и подчеркивал, что «безответственные заявления могут иметь серьезные последствия для международной политики Соединенных Штатов».
   ООН чувствовала себя оскорбленной, а за рубежом возникли сомнения в искренности поддержки Америкой великой инициативы становления всемирной организации.
   «Нью-Йорк таймс» так прокомментировала инцидент: «Этого могло не случиться, и эпизод этот, безусловно, не привлек бы такого внимания, если бы представления о полной чистоте рядов ООН не опровергались деятельностью соответствующих комитетов конгресса. Мы должны себя защищать, но при этом нельзя впадать в истерику».
   Хотя комитет не сумел обнаружить каких-либо фактических оснований в заявлениях служащих госдепартамента, Центральное разведывательное управление провело собственное расследование и сообщило сенатскому судебному комитету, возглавляемому сенатором Патом Маккарреном, что офицеры и агенты социалистических разведок работают в ООН и в ее учреждениях.
   Сенатор Маккаррен огласил содержание письма директора ЦРУ, контр-адмирала Хилленкеттера, который исследовал список из ста фамилий сотрудников ООН, представленный комитетом Маккаррена.
   Вот что выяснил Хилленкеттер:
   а) тридцать два служащих активно работали на разведывательные организации своих стран;
   б) двадцать девять служащих были высокопоставленными деятелями коммунистической партии, можно предположить, что они причастны к подрывной деятельности против Соединенных Штатов;
   в) двадцать один служащий в свое время вел активную организационную работу в коммунистическом подполье или занимался деятельностью подрывного характера за пределами своей страны;
   г) пятнадцать служащих не числились в «черном списке» ЦРУ;
   д) трое служащих питали откровенную симпатию к Америке и выражали неприязнь к коммунистической идеологии.
   В другой части письма Хилленкеттера сенаторам описывалась система шпионажа и деятельности подрывных групп, направленной на следующие цели:
   а) внедрение агентов на стратегические объекты США;
   б) создание систем связи для передачи материалов, в том числе «курьерской службы» из числа моряков;
   в) слежка за советским персоналом для предотвращения просьб об убежище;
   г) коммунистическая пропаганда, сбор негативной информации о Соединенных Штатах;
   д) переправка американской валюты в Россию, где образуются существенные суммы для разведывательных операций за рубежом;
   е) обеспечение связи между коммунистами США и СССР;
   ж) создание противодействия принятию в Америке законов, направленных против Советского Союза.
   Хилленкеттер описывал, как отбирается персонал для работы в Соединенных Штатах и в ООН, как с предельной тщательностью выбираются те дипломаты и другие представители, которые наверняка не станут перебежчиками и превратятся в хороших шпионов.
   Со временем беспокойство насчет красных шпионов в ООН улеглось. Однако дело Губичева – Коплон дало новые основания для опасений и подозрений. Критики впервые получили возможность сказать: «Видите, мы вас предупреждали: ООН битком набита красными агентами».
   Нью-йоркский журнал «Ньюс», расположившийся в величественном небоскребе, из окон которого можно было через 42-ю улицу видеть строящуюся тридцатидевятиэтажную громаду здания ООН, загораживающую великолепный вид на Ист-Ривер, опубликовал после дела Губичева – Коплон едкую редакционную статью. (В то время конгресс еще не выплатил взноса в 65 миллионов долларов на строительство здания.)
   «Надо принять все меры предосторожности против использования ООН как убежища и приюта для шпионов, – писал «Ньюс». – Конгресс тоже может этому воспрепятствовать, если захочет. Долг США в 65 миллионов долларов за дворцы ООН в восточной части Нью-Йорка еще не утвержден конгрессом. Ему и не следует его утверждать, пока ООН хоть немного не сбавит упрямства по поводу ограничения дипломатического иммунитета. По-нашему, было бы лучше, если бы конгресс счел возможным попросту послать ко всем чертям мировую интеллектуальную элиту и перебросить ее в Женеву, в Швейцарию. Кажется, можно утверждать, что, как бы сурово мы ни ограничили дипломатический иммунитет, несколько умных шпионов – русских или других – всегда могут использовать эту мировую элиту, пока ООН находится в Соединенных Штатах».
   Нечего и говорить, что долг был утвержден, а ООН осталась в США, несмотря на то, что «Ньюс» предпочел не поддерживать с ней добрососедских отношений.
   Прошло не слишком много времени, и «Ньюс» вместе с прочими оппонентами получил новый повод для насмешек. Это случилось после того, как сенатский комитет по внутренней безопасности в Вашингтоне в полную силу обрушился на подрывную и коммунистическую деятельность в Секретариате ООН. Буря над ООН разразилась в середине лета 1952 года, когда в ходе одного из расследований выявилась причастность к шпионажу сорока работавших в ООН американцев.
   Расследование привело к увольнению двадцати девяти нелояльных американцев и к временному отстранению от работы одиннадцати других (несколько человек вернулось к работе еще до участия в слушаниях).
   Кульминация слушаний сенатского комитета по внутренней безопасности пришлась на начало декабря, когда свидетельские показания давала Ивлин Талер, секретарша Константина Зинченко, главы департамента ООН по делам Совета Безопасности. Зинченко был русским.
   Мисс Талер сообщила, что одно время была коммунисткой, но потом «это ей надоело». Комитет поблагодарил мисс Талер за помощь в выявлении двадцати девяти нелояльных американских служащих ООН, а также за сотрудничество с комитетом и с ФБР. Наблюдатели могли лишь гадать, не представила ли она на закрытых заседаниях более важную информацию.
   Свидетельства Ивлин Талер помогли обратить внимание на странный случай с пустым креслом на августовских совещаниях в ООН. Ее начальник вдруг исчез. Все заметили, что его нет. Пустое место за столом бросилось в глаза и несколькими месяцами раньше, что неприятно озадачило генерального секретаря Трюгве Ли. Тогда Ли решил выяснить, что стряслось с Зинченко.
   «Что с Константином?» – спросил он одного из членов советской делегации, Аркадия Соболева, встретившись с ним в кафетерии. Как заместитель генерального секретаря ООН, Константин Зинченко был высшим по рангу русским чиновником в Секретариате, замещая генерального секретаря во время его отсутствия в ООН. Ли знал, что Зинченко уехал в Москву, но его возвращение затянулось.
   Соболев смущенно поерзал в кресле, обдумывая вопрос генерального секретаря, потом наконец выдавил с вымученной улыбкой: «Я и сам удивляюсь, почему Константин еще не вернулся. Ходит слух, будто он заболел. Бедняга! Наверное, он до сих пор не поправился…»
   Примерно такого ответа и ожидал Ли. Это был стандартный ответ, который давали советские представители в ООН после очередного внезапного и загадочного исчезновения их соотечественника, причем почти наверняка безвозвратного.
   Какое-то время Ли получал сообщения о болезни Зинченко, но, будучи вместе с прочими дипломатами осведомленным о подобных советских «заболеваниях», он сильно подозревал, что болезнь эта главным образом дипломатическая и что Зинченко на службу в ООН больше не вернется.
   Если кто и знал о судьбе Зинченко, так это Соболев. До Зинченко именно Соболев занимал пост заместителя генерального секретаря с годовым окладом в 22 тысячи долларов. В конце 1949 года, когда дело Губичева – Коплон разоблачило шпионскую деятельность русских в ООН и навлекло на Советы широкую критику, Соболева также отозвали в Москву, откуда он сообщил, что его возвращение задерживается «по болезни». В тот момент Зинченко и предложили выполнять обязанности Соболева.
   Соболев вернулся в ООН, но его ранг понизился. Наблюдатели происходящего на дипломатической сцене все же единодушно сочли, что ему повезло: он «поправил здоровье».
   А теперь «заболел» Зинченко. Дело сопровождалось еще одной тайной: вместе с Зинченко из ООН исчез и в течение нескольких месяцев там не появлялся один из его главных помощников, Николай Скворцов, проработавший в ООН три года. В апреле он взял отпуск и уехал в Москву. Его ждали назад через месяц. Но он попросил продлить ему отпуск по причине нездоровья жены. Просьбу удовлетворили. Он продолжал получать жалованье, составлявшее 8 тысяч долларов в год.
   Когда Ли начал свои расспросы, он понял, что никто не придает значения этому двойному отсутствию. Правда, в кулуарах обсуждались слухи: Зинченко и Скворцов лишились благосклонности своего правительства, и с ними, вероятно, расправился Сталин.
   Никто не задумывался над фактом исчезновения со сцены двух русских дипломатов в самый разгар грозы над ООН, когда проведенное конгрессом расследование выявило причастность сорока работавших в ООН американцев к шпионажу.
   Во время громкого скандала, разразившегося в связи с обвинениями против этих американцев, выдвигались обвинения в адрес департамента ООН по делам Совета Безопасности, того самого, который возглавлял Зинченко и в котором работали обвиненные американцы.
   Ситуация была серьезной, если учесть, что департамент занимался важными вопросами, связанными с войной в Корее.
   Существенное значение имели и действия Ли против Зинченко в начале 1952 года, когда генеральный секретарь отказал ему в доступе к любым сообщениям, поступающим с корейского фронта: Зинченко уличили в изъятии без разрешения некоторых документов, где речь шла о стратегии, передвижении войск и других военных вопросах, связанных с военным контингентом ООН в Корее. Не возникало сомнений, что Зинченко посылает информацию в Москву, направившую свои войска сражаться с подразделениями ООН на линиях фронта.
   В результате «карантина» Зинченко был низведен до положения курьера. Одновременно была свернута деятельность Скворцова, помощника Зинченко. Теперь он имел ограниченный доступ к бумагам и документам, касающимся Кореи. Предположение всего этого с отъездом Зинченко и Скворцова походило на правду.
   Зинченко занял пост одного из девяти заместителей генерального секретаря ООН в 1949 году и после начала войны в 1950 году стал как бы военным министром ООН, а также министром связи и информации, приняв на себя ответственность за всю законодательную, военную и судебную деятельность, связанную с последующими операциями ООН в Корее. Этот важный пост был передан русским на конференции 1945 года в Сан-Франциско, где был подписан Устав ООН, после угрозы Молотова отказаться от дальнейшего участия в работе всемирной организации. Тогда Молотов предложил на этот пост Соболева.
   В первые недели войны в Корее в поступающих с фронта сообщениях царила вполне понятная сумятица. Совет Безопасности, который был вынужден санкционировать введение сил ООН для предотвращения агрессии коммунистической Северной Кореи, требовал от полевых командиров докладов.
   Эти доклады поступали к Зинченко. Со временем предстояло понять, что, принимая подобную информацию, Зинченко получал сведения об американских войсках и силах ООН прямо с театра военных действий, где стороной противника фактически командовал его непосредственный вождь Сталин.
   Еще до возникновения у генерального секретаря Ли подозрений о том, что творится в его собственном Секретариате, полевой командир генерал Дуглас Макартур, возглавлявший контингент США и других стран под флагом ООН на корейском фронте, начал догадываться о происходящем. Казалось, Северная Корея обладала безошибочной способностью предугадывать военные планы Макартура.
   Генерал решил перейти к новой стратегии – не на поле боя, а в докладах ООН, ограничиваясь общей информацией невоенного характера и сводя фронтовые и тыловые вопросы к минимуму, который не позволял получить целостной картины.
   У Макартура было для этого и другое, не столь важное основание: он не раз обнаруживал, что Совет Безопасности подвергает его доклады цензуре. На какое-то время это ввергло его в конфликт с Ли.
   Генерал твердо стоял на своем. Он больше не посылал подробных докладов в ООН, зная, что информация, пройдя через Зинченко, попадет в руки китайских и северокорейских коммунистов. А еще он поклялся не делать этого потому, что испытывал подозрение ко всей системе ООН.
   Вскоре на Макартура посыпались неприятности. Зинченко был вынужден предупредить генерала, что он не выполняет своих обязанностей перед ООН. Замечание было, безусловно, оправданным, но поскольку оно исходило от Зинченко, который из-за Макартура лишился возможности передавать Кремлю точную информацию о положении дел на фронте, вопрос о действиях генерала стал чисто риторическим.
   Заочная вражда усиливалась в процессе обмена посланиями: Зинченко требовал полных докладов, Макартур отказывался подчиняться. Наконец, разозлившись на злоупотребления Зинченко, Макартур направил генеральному секретарю Ли резкую жалобу. Генерал не обвинял Зинченко в шпионаже, а лишь указывал, что Совет Безопасности подвергает его доклады цензуре.
   Зинченко воспользовался случаем для ответной атаки. Советский представитель созвал пресс-конференцию и разгневанно объявил, что Макартур «утаивает» военную информацию. Этот выпад сочли попыткой оказать на генерала давление от имени ООН. Но на Макартура нажимать не стали. Вместо этого Ли вскоре стал проводить совещания в Совете Безопасности за закрытыми дверями – без Зинченко. Выяснилось, что Ли знает об истинных целях требований Зинченко относительно полных сведений с театра военных действий. Через несколько недель генеральный секретарь распорядился не предоставлять Зинченко докладов Макар-тура; они начали поступать прямо к Ли.
   Ли пошел еще дальше, создав наблюдательный комитет, – в сущности, сделав еще один шаг к предотвращению доступа русских к информации о военных действиях в Корее. Работать с докладами из Кореи разрешалось лишь этому комитету. Зинченко в его составе не было.
   В результате Зинченко и был фактически низведен на уровень связного или курьера между Секретариатом и советским представительством в ООН. В последующие месяцы его все чаще видели в обществе Николая Скворцова, его помощника, что вызывало определенный интерес.
   В ООН всегда считали Скворцова загадочной личностью. Скворцов, молодой, с будто выточенным лицом, был величайшей загадкой для всех работавших при ООН корреспондентов. Он любил поболтать, демонстрируя великолепное знание английского, сыпал шутками, был приветлив, но в беседах с корреспондентами часто становился суров, высокомерен и предельно осторожен.
   Любопытной особенностью его поведения были частые приходы и уходы из здания ООН. Должностные обязанности требовали его присутствия на рабочем месте весь день, но казалось, будто у него масса дел где-то в других местах. Его спрашивали, где он был и что делал, но никогда не получали четкого ответа.
   Наконец один сотрудник ООН разузнал о таинственных походах Скворцова, которые тот совершал теперь вместе со своим начальником Зинченко. Генеральный секретарь Ли получил сообщение из государственного департамента о попытках Скворцова уговорить нескольких американцев добыть секретные сведения об американских оборонительных сооружениях на Восточном побережье.
   Ли уведомили, что за всем этим стоит Зинченко, его первый заместитель. Ли был потрясен. Он уже знал о неприглядной роли Зинченко в деле с военными докладами из Кореи, но никогда не подозревал о существовании тайного плана кражи военных секретов приютившей ООН страны, тем более при участии столь достойного делегата советской миссии, как Зинченко.
   Первым раскрытым в ООН шпионом стал Валентин Губичев. Но он не имел высокого дипломатического статуса и фактически не обладал дипломатическим иммунитетом, будучи простым служащим. Зинченко же был высокопоставленным представителем советского правительства, равно как чиновником высокого ранга в Организации Объединенных Наций.
   Ли проинформировали насчет Зинченко и Скворцова всего через неделю после того, как генеральный секретарь расспрашивал Аркадия Соболева о его исчезнувшем заместителе. И Ли понял, почему Зинченко и Скворцов внезапно ушли в отпуск и затягивают возвращение в ООН.
   Советский Союз, разумеется, знал о расследовании деятельности сорока американцев, заподозренных в коммунистических симпатиях и в шпионаже. В случае разрешения Кремля на возвращение Зинченко или Скворцова в ООН русские вполне могли рассчитывать на привлечение к нему; в ходе частных слушаний сенатскому комитету по внутренней безопасности уже сообщили, что за всем этим делом стоят двое русских эмиссаров.
   Зинченко и Скворцов пытались завербовать некоторых американцев из числа этих сорока. Дело, однако, не слишком продвинулось. ФБР, настороженное частыми приходами и уходами Зинченко и Скворцова из здания ООН, организовало за ними слежку. Выяснилось, что Скворцов прежде занимал пост в советском посольстве в Оттаве – в то время, когда в Канаде действовал знаменитый Сергей Кудрявцев, глава шпионской сети, выкравшей атомные секреты США. Возник вопрос: не обладает ли Скворцов опытом шпионской деятельности, не офицер ли разведки, не он ли обеспечивал передачу ядерной информации от Кудрявцева в Кремль?
   Но все это оставалось лишь подозрением. Впрочем, долго ждать не пришлось – предположения ФБР получили подтверждение. Следившие за Скворцовым агенты стали свидетелями его тайных встреч с некоторыми американскими служащими ООН. Когда в таких встречах стал участвовать Зинченко, ФБР начало действовать. Американцев брали по очереди, одного за другим, допрашивали и выясняли, за чем охотятся русские.
   ФБР установило, что Зинченко и Скворцов стараются раздобыть сведения о военных и портовых объектах на Атлантическом побережье. Их интересовали пропускная способность морских верфей в Бруклине, Норфолке и Портсмуте; данные о складах компании «Электрик боут» в Гротоне (штат Коннектикут), где Соединенные Штаты готовились приступить к программе создания вспомогательных ядерных установок; статистические сведения о посадочных полосах в Митчел-Филде на Лонг-Айленде, в Андовере (штат Массачусетс), на военно-воздушной базе Магуир в Нью-Джерси и другая сверхсекретная, тщательно охраняемая информация.
   ФБР на шаг опережало Скворцова и Зинченко. Как только русские избирали для выполнения шпионского задания того или иного американца, в дело вмешивались агенты. Они перехватывали служащих, допрашивали, узнавали, о чем их просили, и привлекали к осторожным контрразведывательным операциям.
   Несомненно, какие-то секреты были переданы русским, ибо, когда конгресс приступил, наконец, к расследованию, он потребовал увольнения двадцати девяти нелояльных американцев и отстранения от работы еще одиннадцати. И все же для выявления шпионов, подлежащих преследованию по закону, свидетельств оказалось недостаточно. Американцев уволили или временно отстранили от работы на основании их знакомства или недолгого общения с русскими эмиссарами, что, безусловно, позволяло усомниться в их лояльности. Хотя реального подтверждения передачи секретов кем-либо из этих американцев не было получено, ФБР подозревало некоторых из них, но не смогло ничего доказать. Большинство свидетелей ссылались на пятую поправку[6], что само по себе давало повод задуматься.
   Только когда ФБР приобрело доказательства попыток Скворцова и Зинченко завербовать американцев, директор ФБР Гувер уведомил об этом государственный департамент, а тот, в свою очередь, предупредил Ли, которому предстояло пресечь шпионский скандал в собственном окружении.
   Конечно, в то время Ли мало что мог сделать со Скворцовым и Зинченко: они были в Москве. Желаниям ФБР отвечало то, что Скворцов и Зинченко уведомили генерального секретаря о своем намерении вернуться сразу же после «выздоровления». Соединенные Штаты ждали их возвращения, чтобы проследить за нитями шпионской сети. Поведение Ли вполне соответствовало этому плану.
   Когда на смену сентябрю пришел октябрь, а Скворцов и Зинченко все продолжали откладывать свое возвращение, Ли убедился, что советское правительство узнало о подозрениях против двух дипломатов, хотя на парламентских слушаниях имена их ни разу не упоминались.
   Наконец в начале ноября Ли направил Скворцову в Москву записку с уведомлением об увольнении. Зинченко никаких извещений послано не было. Ли хотел избежать скандала. Все яснее становилось, что Зинченко никогда не вернется, ибо от него уже несколько месяцев не приходило вестей.
   Публичное объявление о шпионском скандале в ООН прозвучало только 13 декабря. Произошло это на созванной делегацией США в ООН пресс-конференции, где она огласила новость, сделав следующее заявление: «Правительство Соединенных Штатов уведомило Организацию Объединенных Наций, что господин Николай Скворцов пытался вести шпионскую деятельность. Соединенные Штаты также указали Организации Объединенных Наций, что подобное поведение, на их взгляд, является открытым злоупотреблением статусом международного гражданского служащего. В ожидании реакции ООН правительство США приняло меры к лишению визы господина Скворцова, который находится в данный момент в отпуске у себя на родине».
   О Зинченко в заявлении не упоминалось, но оно прозвучало всего через несколько часов после завершения состоявшим из трех человек консультативным судейским комитетом следствия по делу нелояльных служащих ООН. В сущности, юристы рекомендовали принять дисциплинарные меры против иностранных граждан, обвиняемых в подрывной деятельности, и уволить нелояльных американских работников ООН.
   Это было началом, которое через несколько месяцев привело к полномасштабной облаве на агентов и коммунистов в Секретариате.
   Общественность так и не узнала о существовании прямой связи между Зинченко, Скворцовым и сорока американцами.
   Надо добавить еще кое-что.
   Вакантное место Зинченко в офисе генерального секретаря и в залах заседаний ООН оставалось свободным до конца 1952 года и в течение первой половины 1953 года. Все это время ФБР ожидало его возвращения, надеясь проследить, куда может привести шпионский след.
   А 1 июля, почти через год после отъезда Зинченко, новым заместителем генерального секретаря стал Илья Чернышов, присланный из Москвы сразу же после полученного Ли заявления Зинченко об увольнении.
   Как только Чернышов приступил к выполнению бывших обязанностей Зинченко, он столкнулся с подозрениями, что от русского дипломата нельзя ожидать нейтралитета, предписываемого правилами ООН.
   Чернышов, бывший заместитель директора ТАСС, как и все, принес клятву верности и подписал присягу в следовании правилам всемирной организации, но его слово и подпись ставились под сомнение.
   История Константина Зинченко была бы неполной без краткого рассказа о его дальнейшей судьбе.
   Он утратил расположение советских властей и незадолго до смерти Сталина был сослан в лагерь. После смерти Сталина его реабилитировали.
   Вновь Зинченко появился на общественной арене в июне 1955 года. Он стал работать в издававшемся на русском и английском языках журнале «Новости» в качестве комментатора на международные темы. В его первой статье содержалась тирада, направленная против Соединенных Штатов, которые он обвинял в постоянном глумлении над Организацией Объединенных Наций. Среди прочего он упрекал США в нарушении резолюций ООН против милитаристской пропаганды, в обструкции советских предложений о разоружении, в пренебрежении решениями Совета Безопасности и превращении ООН в «поле битвы «холодной войны».
   Зинченко заявлял, что Советский Союз, напротив, всегда строго придерживается Устава ООН. Он позабыл упомянуть о своем старом приятеле и главном помощнике Николае Скворцове, вместе с которым провалился в роли шпиона. И даже мимоходом не прокомментировал советскую разведывательную деятельность в ООН.
   Через два года Зинченко продвинулся по службе, получив должность руководителя пресс-службы в только что созданном Государственном комитете по культурным связям с зарубежными странами.
   Вот что писал о создании этого комитета в заметке в «Нью-Йорк таймс» ее московский корреспондент Макс Франкель: «Сегодня Советский Союз смотрит в окно на Запад и видит «железный занавес». Правительство говорит, что он соткан из западной ткани, и поручает комитету поднять его. Комитет обратился к западным корреспондентам за помощью…»
   Константин Зинченко долго трудился на этом посту. Талантливый дипломат по-прежнему был отстранен от официальной работы в Министерстве иностранных дел и не получал приглашений оттуда, что свидетельствовало о немалых проблемах в его отношениях с Кремлем.
   Ему повезло больше, чем Николаю Скворцову.
   О Скворцове не слышно с начала 1952 года, когда он покинул США, чувствуя за своей спиной горячее дыхание ФБР.

Глава четвертая
ПРИЦЕЛ СПЕРРИ – СДЕЛКА ЗА ШЕСТЬ ТЫСЯЧ

   В деле шпионажа редко можно определить границы собственной безопасности. Советское посольство в Вашингтоне решило, что его границы сузились до опасного предела в связи с человеком, которого мы назовем Фредерик Тимсфорд, высоким и красивым, с большой головой на широких и крепких плечах. Он служил инженером на крупном электронном заводе, расположенном на Лонг-Айленде. Внешне он больше смахивал на нападающего футбольной команды «Нью-Йорк джайентс», чем на шпиона. На самом же деле он был не шпионом, а контрразведчиком.
   Роль двойного агента началась для него с внедрения в советскую подрывную сеть в Нью-Йорке в начале апреля 1951 года, когда последние отголоски дела Губичева – Коплон еще эхом звучали в шумной симфонии следствия и суда над ними.
   Тимсфорд, которому был тогда сорок один год, присутствовал на небольшой вечеринке, устроенной его коллегами в баре «Астор» на Таймс-сквер. Поводом послужило просто желание приятно провести вечер, уделив часок коктейлям и обеду, а потом посмотреть на Бродвее спектакль. Это скрашивало однообразие каждодневных трудов на заводе и выполнения нескончаемых домашних обязанностей по поливке-подкормке газонов, ремонту ставней, выносу мусора.
   Собираясь порой за заставленными коктейлями столиками, инженеры, подобно всем прочим профессионалам, любили поговорить. В каком-нибудь другом баре, где всегда стоит громкий шум голосов, никто не обратил бы внимания на их компанию. Но в тихих солидных залах «Астора» их горячая беседа удивила многих, начиная с метрдотеля в красном пиджаке и одетых в желтую униформу официантов и кончая посетителями, которые вполголоса вели интимные разговоры.
   Самым заинтересованным оказался плотный невысокий блондин с орлиным профилем – внешность, ассоциирующаяся с советским танком «Т-34». Он сидел в одиночестве за столиком на двоих во втором ряду от окна, выходящего на Западную 44-ю улицу. Инженеры занимали несколько столиков у окна, под которым через весь бар тянулся длинный кожаный диван.
   Казалось, мужчину попросту привлекли смех, веселье, подначки в компании, которая закончила выпивку и пошла по следующему кругу. Его не раздражал поднятый ими шум. Он сидел, задумчиво склонившись над своим бокалом.
   Около семи вечера легкомысленная болтовня за столиками инженеров внезапно стихла. Кто-то вдруг заговорил об одной из заводских инженерных проблем. Компания погрузилась в серьезное обсуждение ее решения. Развлекающиеся мужчины вмиг превратились в расчетливых, вооруженных логарифмическими линейками, вдумчивых специалистов в полном согласии с требованиями их профессии.
   Сидевший напротив блондин замер и сосредоточился на дискуссии. Ее темой была радарная установка, разрабатываемая для грузовых судов. Мужчина внимательно слушал, не сводя глаз с Фредерика Тимсфорда, попавшего в центр общего внимания, поскольку он излагал детали, свидетельствовавшие о том, что он знает решение проблемы.
   Поглощенный беседой слушатель был вполне квалифицирован, чтобы понимать, о чем идет речь, – по образованию и по призванию.
   Это был Александр Петрович Ковалев, второй секретарь советской делегации в ООН, закончивший в Москве разведывательную школу.
   Примерно за 2 доллара 40 центов – стоимость двух коктейлей – Ковалев удачно провел вечер. С этого момента он полностью сосредоточился на Фредерике Тимсфорд е. Он следовал за ним от его дома в Фрипорте на Лонг-Айленде до расположенного неподалеку завода; сидел в лучших на острове ресторанах, где инженер иногда обедал с женой и детьми; бывал на коктейлях и в других местах, где Тимсфорд встречался с приятелями.
   Ковалев изучал стиль жизни Тимсфорда, его дом, семью, привычки, одежду с целью выяснить желания и нужды намеченной жертвы, найти ее слабое место.
   Со временем он пришел к выводу, что Тимсфорд, подобно многим главам живущих в пригороде семейств, сильно зависит от банков. Чего стоят ссуды на приобретение дома, автомобиля, траты в универмагах, супермаркетах, винных погребах, плата за лесоматериалы, за работу газонокосильщика, дантиста, врача и десятков других, оказывающих ту или иную услугу.
   Придя после тщательных наблюдений к подобному выводу, Ковалев сделал логическое заключение: Тимсфорду нужны деньги. Именно это и послужило основой их сближения.
   Первая встреча состоялась как бы совершенно случайно вечером 26 апреля 1951 года в ресторане в Лейк-Саксессе, куда Тимсфорд зашел выпить после работы. Он был один. Сев рядом, Ковалев представился, спокойно сообщив, что зовут его Алекс Ковалев и что он второй секретарь советской делегации.
   – Время от времени я заскакиваю сюда, – добавил он. – У нас тут неподалеку, в Глен-Коув, дом и участок.
   Тимсфорд насторожился и начал припоминать вечеринку в «Асторе». Он вспомнил, как сидел и беседовал с коллегами, а за столиком через проход заметил блондина, который прислушивался к разговору о радарном устройстве. Осознав, что мужчина подслушивает, он заговорил тише, поскольку обсуждался вопрос, связанный со сложными техническими разработками, еще не завершившимися на заводе.
   Достоинством Тимсфорда была фотографическая память. Он даже вспомнил, что в тот вечер в «Асторе» незнакомец заказал второй коктейль, прежде чем встать и уйти. И лицо его он не забыл.
   Это было лицо человека, который сейчас сидел рядом с ним в баре ресторана в Лейк-Саксессе. И звали этого человека Алексом Ковалевым.
   Зачем высокопоставленный русский из ООН его разыскал? Не дискуссия ли о радарной установке заставила советского представителя искать с ним встречи? Действительно ли эта встреча случайна? Не стоит ли за этим что-то зловещее?
   По каким-то соображениям Тимсфорд решил не говорить, что видел Ковалева в баре «Астор». Лучше помалкивать, выжидать и выяснить, что русскому надо.
   – Чем вы занимаетесь? – полюбопытствовал Ковалев, улыбаясь в ответ на предложение собеседника угостить русского второй порцией выпивки.
   Тимсфорд ответил, что он инженер, не видя причин скрывать это. Русский мог уже много о нем разузнать и заметит любую ложь.
   – Надо же, какое совпадение! – удивился Ковалев. – Я тоже инженер. Но сейчас не работаю по этой части. Теперь я на дипломатической работе в Организации Объединенных Наций.
   Выяснив, что оба они инженеры, Ковалев предложил увидеться еще раз.
   – Никогда раньше не встречал американского инженера! – воскликнул он, словно только что обнаружил восьмое чудо света. – Не пообедать ли нам как-нибудь вечерком на будущей неделе?
   Тимсфорд ответил в точном соответствии со сценарием Ковалева. Ну, конечно, он встретится с новым знакомым. Может быть, в среду вечером?
   О своей встрече с Ковалевым инженер никому не рассказал и в следующую среду явился на обед с советским эмиссаром в ресторан «Тауэр Клок» в Рослине, неподалеку от Лейк-Саксесса.
   Посреди обеда Ковалев без всякой деликатности перешел прямо к делу.
   – Я не собираюсь дурачить вас, Фред, – начал он. – Мне о вас многое известно. Я знаю, что вам очень нужны деньги, и готов предложить вам немалые.
   Может быть, Тимсфорду удалось не выдать своих чувств потому, что он ожидал от русского подобного предложения. Но он не предвидел столь быстрой и откровенной попытки, считая советских агентов более хитрыми.
   – Вы передадите нам информацию о прицеле Сперри[7] для бомбометания… Но это не все, – шептал Ковалев, отрезая кусочки ростбифа с кровью. – Нам нужны также сведения о военно-морской технике, о кораблях, о грузовых судах… и о радаре.
   Инженер опасливо взглянул на Ковалева.
   – А если… вдруг я попадусь? – спросил он с притворным испугом, достойным таланта сэра Лоуренса Оливье. – Меня могут послать на электрический стул. Вспомните Розенбергов…
   Ровно месяц назад в федеральном суде Нью-Йорка судья Ирвинг Р. Кауфман вынес Джулиусу и Этель Розенберг смертный приговор за преступную выдачу русским американских атомных секретов.
   – Это большой риск, – тихо добавил Тимсфорд.
   – Мы придумаем что-нибудь, чтобы вас не могли заподозрить, – перебил Ковалев. – Риск для вас минимальный, а деньги большие.
   Тимсфорд великолепно разыгрывал роль, причем без профессиональной подготовки, без указаний ФБР. К концу обеда он «был у Ковалева в кармане» – по крайней мере, хотел внушить ему эту мысль.
   Они обменялись рукопожатиями и договорились встретиться в следующую субботу, чтобы Тимсфорд мог получить инструкции. Теперь он уверился в том, что все это не розыгрыш и Ковалев – настоящий шпион.
   Через полчаса инженер был дома. Он поздоровался с женой и детьми и сразу прошел в свою комнату, объяснив домашним, что должен работать над важными чертежами. А потом сделал то, что считал нужным, – позвонил в ФБР.
   В двадцать два часа пятнадцать минут двое агентов ФБР проехали мимо дома Тимсфорда в стиле ранчо[8], потом развернулись и снова проехали тем же путем. Им нужно было убедиться, что за домом никто не следит, что к нему не приставлен красный агент, наблюдающий за происходящим после предложения, сделанного Ковалевым.
   Удостоверившись, что все спокойно, агенты остановили машину неподалеку от дома и подошли к парадной двери. Тимсфорд встретил их и провел в свой кабинет. Там агенты выслушали его рассказ и там же подробно изложили инструкции, которым должен был следовать Тимсфорд.
   ФБР установит за Ковалевым наблюдение. Агенты ФБР будут следовать за ним в ресторанах, барах, в любых других местах. Тимсфорда они тоже будут сопровождать.
   Американскому инженеру предстояло придерживаться тонкого, предельно точного плана. ФБР должно получать подробные сообщения, где назначаются встречи, какой код используется, если об этом зайдет речь; какая информация требуется Ковалеву.
   Тимсфорд по возможности должен был выяснить, кто еще связан с этим делом. В разработанном плане содержалась одна неизбежная юридическая препона. Даже взяв Ковалева с поличным с переданной ему информацией, его нельзя было ни арестовать, ни предъявить ему обвинения. Он пользовался дипломатическим иммунитетом. Надо было поймать с неопровержимыми уликами, которые можно предъявить суду, другого конспиратора, на которого дипломатическая неприкосновенность не распространяется.
   На Тимсфорда ложилась тяжелая ответственность. Согласен ли он взять ее на себя? Догадывается ли об опасности?
   Он был согласен и догадывался, он хотел работать на ФБР.
   Его предупредили о неукоснительном соблюдении правила: никто – ни семья, ни заводское начальство, ни одна душа – не должен ничего знать.
   Встретившись с Ковалевым в следующий субботний вечер, Тимсфорд получил от него первые инструкции.
   – Мы хотим, чтобы вы сообщили нам дальность и широту действия разработанного для грузовых кораблей радара, – объявил Ковалев. – Сведения вы передадите не мне. Нам известно, что вы часто ездите по делам в Вашингтон. Скажите, когда состоится ваша следующая поездка?
   Тимсфорд был несколько изумлен: он знал, что Советы изучают его, но не предполагал, что столь тщательно.
   – Я должен ехать в столицу в следующую пятницу, – признался инженер.
   Дата его поездки была оговорена в середине апреля, когда он встречался с военно-морскими представителями в Пентагоне для обсуждения деталей инженерного проекта, который его компания выполняла по контракту для военно-морских сил.
   – Отлично! – кивнул Ковалев. – Передадите информацию в руки заместителя советского военно-морского атташе в нашем посольстве. Я его предупрежу. Он будет ждать вас и расплатится, получив информацию, – разумеется, наличными.
   В следующую пятницу Тимсфорд отправился в Вашингтон. Затребованные Ковалевым данные сначала проверило ФБР. Собственно говоря, оно их и предоставило. Тимсфорд не был посвящен в интересующие СССР вопросы – над этой стадией проекта работал другой инженер. ФБР получило необходимые данные и, как следует обработав их, чтобы они не представили для русских ценности, передало Тимсфорду.
   На протяжении одиннадцати месяцев инженер совершил семь поездок в Вашингтон, каждый раз передавая информацию человеку, известному ему под именем Виктора Устинова. Это имя оставалось для ФБР загадкой. Никаких сведений об Устинове у ФБР не было, предполагалось, что имя фальшивое. ФБР сразу не смогло узнать, кто получает доставляемые Тимсфорд ом в посольство сведения, поскольку все дальнейшее происходило на советской территории в столице страны.
   Все шло гладко. Но во время восьмой поездки Тимсфорда на берега Потомака Советы неожиданно сменили тактику.
   – С этих пор, – объявил ему Устинов, – будете вести все дела только с Алексом в Нью-Йорке. Не могу сказать, почему мы так решили, но на то есть веские причины.
   Доставляя в Вашингтон данные, Тимсфорд получал инструкции от Устинова. Теперь ему вновь предстояло иметь дело с Ковалевым, русским представителем в ООН, которого он не видел несколько месяцев. Их последняя встреча была чисто приятельской и состоялась по инициативе Ковалева, который хотел осведомиться, как идут дела.
   ФБР догадывалось, почему Советы предпочли отказаться от «сброса товара» в Вашингтоне: повторяющиеся визиты Тимсфорда в посольство могли привлечь внимание. Русские крайне чувствительны к слежке. В посольстве почувствовали, что инженера рано или поздно заметят входящим или выходящим оттуда. Должно быть, советским резидентам показалось, что нет смысла сужать границы безопасности, отсюда и приказ вести дела с Ковалевым в Нью-Йорке.
   Тимсфорд получил инструкции в Вашингтоне 19 апреля 1952 года. Следующим вечером, предварительно договорившись по телефону, он встретился с Ковалевым в том баре, где произошла их первая, «случайная» встреча. Инженер приехал туда с работы, пообедал, а потом прошел в бар, поджидая Ковалева. Русский приехал после семи.
   – Ничего плохого не произошло, просто мы решили изменить процедуру – таков приказ, – отвечал он на вежливый, но настойчивый вопрос Тимсфорда, который пытался выяснить причину перемен.
   Контрразведчика несколько озадачил способ передачи данных, продиктованный Ковалевым: не следует доставлять настоящих документов и даже копий, их надо переснять на микропленку, которую в опасной ситуации легко уничтожить.
   – Чиркните спичкой, и все! – объяснял Ковалев, инструктируя Тимсфорда, как в случае чего избавиться от улик.
   – Вы мне вот что скажите, – вставил инженер, – где взять камеру?
   – Вот, – улыбнулся Ковалев, шаря в кармане и вытаскивая миниатюрный, не больше пачки сигарет, фотоаппарат германского производства. – Всю информацию закладывайте сюда.
   По окончании встречи Тимсфорд направился в ресторан «Фелис» на углу Олд-Кантри-роуд и Пост-авеню в Вестбери, приблизительно в двадцати милях от Лейк-Саксесса на Лонг-Айленде. Там в баре он встретился с двумя сотрудниками ФБР и дал им подробный словесный отчет о своем разговоре с Ковалевым (у него была феноменальная память).
   Вот запись этого разговора.
   К о в а л е в. Снимайте этим аппаратом, но сами пленку не проявляйте. Заверните непроявленную пленку в черную бумагу и суньте в кассету. Потом положите кассету в пивную банку.
   Т и м с ф о р д. А что делать с пивной банкой?
   К о в а л е в. Оставите ее в Глен-Коув, близ дома нашего представительства.
   Т и м с ф о р д. Как мне вам сообщать, что у меня есть сведения для вас? Просто звонить, как раньше?
   К о в а л е в. Нет, с этим покончено. Никаких звонков, никаких личных контактов. Будете подавать нам сигнал.
   Т и м с ф о р д. Дымовой, как индейцы?
   К о в а л е в. Я не шучу. Дело это серьезное. Помните, вы же сами сначала боялись, как бы вас не поймали. Так что будьте внимательны и не смейтесь. Дам вам совет, как вам обеспечить максимальную безопасность…
   Т и м с ф о р д. Простите, Алекс, я слушаю. Вы говорили о сигнале.
   К о в а л е в. Да. Сигналить будете так. Когда у вас окажется пленка, поезжайте на машине на Западную 90-ю улицу в Манхэттене. На северной стороне улицы прямо у западного выхода из Центрального парка есть пожарный кран. Остановите машину там в любую среду утром и ждите с девяти тридцати до девяти тридцати пяти. Из машины не выходите.
   Т и м с ф о р д. Это все?
   К о в а л е в. Нет. В машине должен быть красный пакет или коробка. Любой красный пакет, который мы просим положить сзади, чтобы его было видно сквозь заднее стекло.
   Т и м с ф о р д. А дальше?
   К о в а л е в. Тогда мы узнаем, что у вас есть посылка, и приготовимся. В тот же вечер отправляйтесь в Глен-Коув. Поезжайте по Северному бульвару, потом сверните налево на авеню Глен-Коув. Увидите справа каменную стену. В стене за телефонным столбом есть отверстие. На столбе будут начерчены две тонкие белые полосы. Найдете отверстие – положите туда банку. Запомните: ее надо класть вечером с десяти до десяти пятнадцати, не раньше и не позже. Мы обследовали место, это время самое безопасное.
   Т и м с ф о р д. И все?
   К о в а л е в. Нет, есть еще кое-что. Положив банку в отверстие, поезжайте в городок Глен-Коув. Сверните к таверне «Голден Слиппер», к парковке. Рассчитайте так, чтобы приехать туда в десять сорок – десять сорок пять. Потом можете уезжать. Очень важно, чтобы через заднее стекло был по-прежнему виден красный пакет. Тогда мы будем знать, что вы оставили материалы в стене.
   Т и м с ф о р д. Все понятно. А как я узнаю, что вы их забрали? Вдруг что-то случится? Например, прибегут дети и вытащат банку? Кто мне сообщит?
   К о в а л е в. Мы все продумали. На следующий день поезжайте в ресторан «Континенталь» на развязке Флэтбуш-авеню возле железнодорожного вокзала Лонг-Айленда. Закажите чашку кофе или еще что-нибудь, потом подойдите к стойке с телефонными справочниками. Откройте в манхэттенском справочнике страницу 700. Если все в порядке и мы получили посылку, слово «Манхэттен» вверху страницы будет подчеркнуто. Это сигнал. Потом мы воспользуемся другими страницами – 710, 720 и так далее, через десять страниц. Сигнал всегда будет один и тот же: подчеркнутое слово «Манхэттен».
   Записав изложенные Тимсфорд ом инструкции, агенты ФБР спросили, когда будет введен в действие этот план.
   – В следующую среду, – ответил инженер и добавил, что Ковалев запросил дополнительные материалы по радарной установке.
   Вечером во вторник 22 апреля агент ФРБ привез необходимую русским информацию, встретившись с Тимсфордом на автостоянке у торгового центра на Лейквилл-роуд, за городской чертой Нью-Йорка.
   На следующее утро инженер поехал в Манхэттен и по инструкции остановился возле пожарного крана на Западной 90-й улице. В заднем окне его седана «де сото» выпуска 1951 года стояла красная коробка, которую любой мог заметить.
   Он всматривался через переднее стекло и в зеркало заднего обзора, пытаясь понять, кто за ним наблюдает; следил за пешеходами на тротуаре и за проезжавшими по кварталу машинами.
   Минут через пять проехал синий «додж». Он остановился на углу Центрального парка на красный сигнал светофора. Когда загорелся зеленый свет, «додж» направился через западный въезд в Центральный парк.
   Тимсфорд узнал не только автомобиль, но и водителя. За рулем сидел Алекс Ковалев.
   В тот же вечер осуществился второй этап плана. Ровно в десять пятнадцать инженер приехал к каменной стене на авеню Глен-Коув, где должен был оставить пивную банку. Он легко нашел столб с двумя белыми полосами, хорошо видными в свете фар во время медленного проезда по улице поближе к бровке тротуара. Заметив опознавательную отметку, Тимсфорд остановил машину, вышел, направился к каменной стене, тянувшейся вдоль улицы, и отыскал отверстие. Его проделали, вытащив из стены камень. Тимсфорд засунул банку поглубже в дыру, вернулся к машине и уехал.
   Он прибыл в городок Глен-Коув, потом развернулся и поехал на указанную Ковалевым парковку возле таверны, чтобы дать знать о своем присутствии и с помощью красной коробки сообщить, что все прошло гладко.
   На стоянке инженер не заметил никого из знакомых. За пятнадцать минут подъехало и уехало несколько автомобилей. В одиннадцать, следуя инструкции, он отправился домой. А в половине двенадцатого позвонил в ФБР и доложил: «Задание выполнено».
   ФБР уже знало об этом. Три машины ФБР постоянно патрулировали авеню Глен-Коув, проезжая на малой скорости взад-вперед мимо тайника. В двадцать два десять сидящие в одной из машин ФБР заметили затормозивший около стены автомобиль. Он принадлежал советскому представительству в ООН. Сидевший позади водителя мужчина вышел, забрал банку, вернулся в машину, и машина быстро умчала его прочь. Сопровождавшие машину агенты заметили, что она свернула к находившемуся поблизости дому, принадлежавшему советской миссии.
   Тем временем еще двое агентов расположились в ресторане «Континенталь» в Бруклине. Им было поручено следить за манхэттенским телефонным справочником. Они заняли столик, откуда все отлично просматривалось, и сидели, попивая кофе.
   Агенты прибыли в ресторан в двадцать три тридцать, получив сообщение, что русские забрали пивную банку с информацией о радаре. Теперь кто-то должен был войти в ресторан и подчеркнуть на 700-й странице справочника слово «Манхэттен».
   Долго ждать не пришлось. Через три минуты после полуночи в ресторан быстро вошел человек в темно-синем пальто, подошел к справочной стойке, взял манхэттенский справочник и начал листать его. Потом он вытащил карандаш, подчеркнул что-то вверху страницы и оглянулся проверить, не наблюдает ли кто за ним. Агенты прикинулись, будто смотрят в другую сторону. Человек тут же вышел.
   Один из агентов встал и последовал за ним. Незнакомец сел в синий «додж» и уехал. Вернувшись в ресторан, агент увидел своего коллегу у стойки со справочниками, подошел к нему и взглянул на указанную страницу 700: слово «Манхэттен» вверху было подчеркнуто.
   Оперативник, изучавший отметку в книге, вытащил из кармана фотоаппарат.
   – Да, – сказал он сотруднику, – это был Ковалев…
   Подобные поездки продолжались до осени 1952 года. Тимсфорд уже шесть раз выполнял ставшие для него привычными правила. Всегда одно и то же: стоянка на Западной 90-й улице в любую среду утром с красной коробкой за задним стеклом, завернутая в черную бумагу микропленка, положенная в кассету и сунутая в пивную банку; закладка банки в каменную стену; дорога в Глен-Коув на стоянку возле таверны; возвращение домой; телефонный звонок в ФБР с сообщением: «Задание выполнено». А в Бруклине после каждой поездки Тимсфорда группы оперативников поджидали в ресторане прихода советского агента, который делал пометку в манхэттенском справочнике. Группы менялись, так как Ковалев, – а пометку во всех случаях делал он, – мог узнать наблюдавших.
   К концу сентября 1952 года отметки в справочнике дошли до 750-й страницы, символизируя шесть передач информации.
   К этому времени Тимсфорду за труды уже было выплачено 3500 долларов, включая деньги, которые он получил в Вашингтоне. Способ получения контрагентом денег за операции с отверстием в стене в Глен-Коув носил дополнительный конспиративный оттенок.
   Схема была довольно проста. На следующий день после закладки микропленки инженер ехал к таверне в Лейк-Саксессе, где раньше встречался с Ковалевым, и заходил выпить. Потом выходил и отправлялся домой – уже с деньгами. Они лежали в конверте под ковриком переднего сиденья автомобиля. Пока Тимсфорд выпивал, кто-то из советского представительства подсовывал деньги в машину.
   Это был Ковалев, находившийся под наблюдением агентов ФБР.
   5 октября Тимсфорд вернулся с завода домой и обнаружил, что его ждет письмо с пометкой «В собственные руки». Жена Тимсфорда не придавала значения таким пометкам – по крайней мере, когда дело касалось ее супруга. По примеру многих жен она руководствовалась убеждением: «Все мое – его, а все его – мое».
   – Милый, – прощебетала она, как только муж вошел в дверь, – когда ты оказывал услуги капитану Олсону? Почему ты никогда не рассказывал мне, что чем-то занимался на корабле…
   Позже Тимсфорд, краснея, рассказывал ФБР, что в этот момент его прошиб холодный пот, а пол ушел у него из-под ног.
   – А, это мне поручили в компании, – промямлил он, пытаясь сочинить правдоподобную историю. – Меня посылали проверить радарное оборудование на корабле капитана Олсона месяца два назад… Я просто забыл рассказать тебе об этом.
   – Но, – перебила жена, – почему же капитан Олсон пишет тебе домой? Почему он не направил письмо к тебе на работу? И почему здесь пометка «В собственные руки»? Боже, да в письме нет ничего личного. Просто благодарственная записка. Ничего не понимаю…
   Понадобилось еще несколько минут, чтобы развеять подозрения жены или хотя бы умерить ее любопытство. Тимсфорд сказал, что Олсон собирался написать ему по приходе судна в Нью-Йорк, чтобы вместе выпить.
   – Похоже, я ему понравился, – небрежно добавил он. – Ты же знаешь шведов, ведь ты и сама шведка.
   Миссис Тимсфорд отправилась на кухню готовить ужин, а ее муж, все еще внутренне дрожа, с облегчением взял письмо, ушел к себе в комнату и стал читать.
   «Дорогой Фред, – начиналось письмо, – хочу еще раз поблагодарить Вас за все, что Вы сделали, когда мы стояли в доке в Нью-Йорке. Сегодня мы отплываем, так что пишу, чтобы сказать Вам, как высоко я Вас ценю. Хотелось бы вновь встретиться с Вами. Надеюсь, это скоро случится».
   Под письмом стояла машинописная подпись – капитан О л сон.
   Получение этого письма, отправленного из Нью-Йорка, имело огромное значение для деятельности Фредерика Тимсфорда в советской разведывательной сети. Человек, называвший себя Виктором Устиновым, предупредил его в Вашингтоне, что, если когда-нибудь ему придет письмо за подписью капитана Олсона, это будет сигналом о предстоящей встрече в столице с тамошним связным. Встреча состоится в двадцать два часа через два дня после проставленной на письме даты, место встречи – мужской бар отеля «Мейфлауэр». На письме стояла дата: 4 октября 1952 года.
   Тимсфорд немедленно сообщил ФБР о повороте событий.
   Через два дня, 6 октября, инженер рано ушел с работы и сел в поезд на Пенсильванском вокзале, который доставил его в столицу чуть позже девяти вечера. До встречи оставалось еще много времени.
   Входя в слабо освещенный мужской бар «Мейфлауэра», Тимсфорд знал, что агенты ФБР на месте, но понятия не имел, кто они и где сидят. Устинов или кто бы то ни было ни о чем догадываться не должен.
   ФБР посоветовало Тимсфорду прийти пораньше, опередив советского связного, и занять столик до прихода Устинова. Инженер подумал, что сотрудники ФБР – двое мужчин, устроившихся за соседним столом вскоре после его прихода. То же можно было предположить относительно еще троих хорошо одетых мужчин, которые вошли в бар через несколько минут и расположились за другим ближайшим столом.
   Впрочем, Тимсфорд все равно ощущал беспокойство. Он терзался догадкой, что русские, может быть, разоблачили его и встреча назначена с целью расправы – возможно, даже в виде пули, хотя в США они так не поступают. Слишком рискованно убивать человека, подозреваемого в двойной игре, особенно американского гражданина. Лучше всего отказаться от его агентурных услуг и подыскать кого-нибудь другого. Тогда и руки не будут запачканы кровью, и гораздо меньше шансов нарваться на столкновение с ФБР.
   Обдумывали ли противники такую возможность, возникала ли мысль о расправе с Тимсфордом или, если уж на то пошло, с любым контрагентом, работающим на ФБР? Убийство такого человека принесло бы один результат: бюро обрушилось бы на них со всею силой.
   На самом деле Тимсфорду не стоило беспокоиться. От пришедшего и усевшегося за стол Устинова он узнал, что его деятельность вызывает только одобрение.
   – С тех пор как вы нам помогаете, мы получаем из дома одни благодарности, – сообщил сияющий Устинов, заказав выпивку для себя и для инженера. – Но, как я уже говорил, надо кое за чем следить. Есть возможность, что кто-нибудь обратит внимание на нашу обычную процедуру. Поэтому я вас сюда и позвал. Хочу изменить сигналы, которые подает вам Алекс Ковалев. Изменения небольшие, но для гарантии, что все пойдет гладко, вполне достаточные.
   Один из мужчин за соседним столиком чуть шевельнулся на стуле и продолжал потягивать свой напиток. Эти двое почти все время молчали, и не без причины: им не хотелось своей беседой заглушать разговор за соседним столом – каждое слово, произнесенное Тимсфордом и русским агентом, записывалось на пленку. Мужчина заерзал на стуле из-за того, что магнитофон в пришитом внутри пиджака большом кармане больно давил ему на грудь.
   Устинов разъяснил новые «опознавательные сигналы»:
   – Отныне, отъехав от пожарного крана на Западной 90-й улице, вы должны пересечь с запада Центральный парк и попасть на Трансверс-роуд, направляясь к югу. Проезжая по Трансверс-роуд, вы заметите справа светофор, приблизительно в ста пятидесяти ярдах от въезда в парк. Смотрите внимательно: на светофоре написан номер двадцать семь. Увидите номер, и взгляните вниз на опору. Если там будет лежать кожура от банана, значит, наш связной вас видел и мы готовы забрать приготовленные материалы. Если не увидите кожуры, не приезжайте в тот вечер на место закладки. Это значит, что что-то не в порядке. Ждите следующей среды или среды еще через неделю. Может быть, я пришлю вам другое письмо за подписью капитана Олсона.
   Инженер испытывал искушение предупредить Устинова, что еще одно такое письмо, адресованное домой, может полностью погубить все дело, но потом передумал. ФБР не советовало обсуждать с Устиновым инцидент с женой, вскрывшей письмо, и Тимсфорд решил держать язык за зубами.
   15 октября он, согласно новой процедуре, въехал в Центральный парк Нью-Йорка, простояв у пожарного крана положенные пятнадцать минут.
   Как и рассказывал советский агент в Вашингтоне, на Трансверс-роуд ровно в ста пятидесяти футах за въездом стоял светофор. Внимательно присмотревшись, Тимсфорд разглядел на столбе номер 27, проставленный транспортным департаментом. У подножия столба валялась банановая кожура.
   В тот вечер инженер поехал в Глен-Коув и положил в условное место первую из запрошенных микропленок с данными о прицеле Сперри для бомбометания. Это один из наиболее строго охраняемых военных секретов, «глаз», позволяющий бомбардировщикам наносить удары с гораздо большей точностью, чем при пользовании прицелом Нордена, завоевавшим известность и славу во время Второй мировой войны.
   И опять, как и во всех прочих случаях, данные для передачи русским предоставило Тимсфорду ФБР. Их так тщательно обработали, что у русских не было ни малейшей возможности догадаться об искажениях до начала самостоятельной работы над прибором. А начать ее они могли лишь после сбора всех сведений о конструкции деталей прицела для бомбометания. Процедура эта настолько сложна, что на получение всей информации ушли бы годы. Тогда, и только тогда они бы поняли, что янки по старой доброй традиции прокатили их на вороных.
   Тимсфорд доставлял дополнительную информацию о прицеле еще трижды – в ноябре и в начале декабря.
   После последней закладки, осуществленной 3 декабря, он получил указание раздобыть электронное устройство, применяемое в военных самолетах. Конечно, его не купишь, единственный способ получить его – попросить кого-нибудь вроде Тимсфорда украсть его на заводе.
   Инженеру сообщили о желании русских завладеть этим устройством в написанной карандашом записке, вложенной в конверт с деньгами. Конверт он нашел на обычном месте – под ковриком в машине на стоянке у ресторана в Лейк-Саксессе.
   В конверте оказалась 1000 долларов: 500 – за последнюю микропленку с данными о прицеле и 500 – за электронный прибор. По государственным контрактам прибор продавался примерно за 75 долларов, но русские не скупились, видно, очень уж хотели его получить.
   Это задание было непростым даже для ФБР. Русские знали, что у Тимсфорда есть возможность вынести прибор с завода, и если бы инженер не раздобыл его, работа его была бы поставлена под угрозу и с ним могли прекратить все связи.
   Но ФБР быстро решило проблему. На помощь пришло министерство обороны, предоставив ранний образец устройства, оказавшийся крайне ненадежным.
   Получая устройство, русские этого не знали, и возможно, так и не узнали, пока не столкнулись с трудностями и убытками при его производстве на электронных заводах в Советском Союзе.
   Конечно, для проверки работы прибора в воздухе в самолет вполне могли посадить Александра Петровича Ковалева. И если бы что случилось, вряд ли кто из советских руководителей посочувствовал бы ему.
   Ковалеву пришлось пережить позорное разоблачение его шпионской деятельности государственным департаментом. Это произошло 3 февраля 1954 года, когда посол Генри Кэбот Лодж получил возможность вручить первую из многочисленных за его долгую карьеру в ООН нот, которая уведомляла Советский Союз об уличении в шпионаже одного из его граждан. Это был Александр Петрович Ковалев. Его объявили персоной нон грата. Через неделю, 10 февраля, он отплыл домой на пароходе «Грипсхолм».
   А Фредерик Тимсфорд?
   Он удостоился благодарности ФБР, однако не получил денежного вознаграждения за долгую и опасную роль контрразведчика. Но, в конце концов, он получил от русских 6 тысяч долларов за груду бесполезной информации.
   В этом деле есть одна странность. До 23 мая 1960 года – целых шесть лет – не было объявлено о причастности Ковалева к шпионажу, равно как и о его депортации. Имя его появилось лишь в списке пятнадцати советских представителей, объявленных персонами нон грата, в 1960 году. Этот список США приготовили для оглашения в Совете Безопасности, защищаясь от советских обвинений по поводу инцидента со сбитым над Россией самолетом-разведчиком «У-2».
   Приводим официальный текст госдепартамента с информацией о деле Ковалева. С тех пор об этом больше не упоминали.
   «Ковалев прибыл в Соединенные Штаты 8 октября 1950 года в качестве второго секретаря советской делегации в Организации Объединенных Наций. В ходе своего пребывания в Соединенных Штатах Ковалев сумел получить непроявленные микропленки с материалами разведывательного значения, заложенные в условном месте в городе Нью-Йорке. Завербованному агенту было приказано остановить машину в условном районе Нью-Йорка в условное время, положив у заднего стекла красный пакет, что служило предупреждением о закладке материалов. Дополнительный знак в виде пометки в телефонном справочнике в нью-йоркском ресторане должен был сказать агенту, что доставленный на место закладки материал получен. Материалы разведывательного значения оставлял на месте закладки в Нью-Йорке завербованный агент, а забирал Ковалев. Агенту было выплачено 500 долларов за электронное устройство для передачи Советам и еще 500 долларов за снятые на микропленку части инструкции, имеющей отношение к автоматическому устройству управления кораблями. За эти действия 3 февраля 1954 года Ковалев был объявлен государственным департаментом персоной нон грата и выслан из Соединенных Штатов 10 февраля 1954 года».
   На этом сообщение заканчивается.
   Теперь мы можем сообщить остававшиеся неизвестными сведения об одной из первых встреч в Вашингтоне Фредерика Тимсфорда с помощником военно-морского атташе, который называл себя Виктором Устиновым.
   Встреча вечером 6 октября 1952 года в мужском баре прославленного вашингтонского отеля «Мейфлауэр» дала ФБР возможность сорвать маску с советского агента.
   Он потягивал мартини и инструктировал Тимсфорда насчет нового опознавательного знака – банановой кожуры. Как мы уже говорили, сидевшие за столиком рядом два федеральных агента записывали разговор между русским атташе и американским инженером. А один из троих мужчин, занявших столик поблизости, фотографировал происходившее.
   Когда в лаборатории ФБР проявили пленку, то с легкостью установили подлинную личность человека, называвшего себя Виктором Устиновым. Снимок сидевшего с Тимсфордом господина соответствовал фотографии в досье госдепартамента, на которой был изображен помощник советского военно-морского атташе Игорь Александрович Амосов.
   Амосов получил приказ о депортации в один день с Ковалевым – 3 февраля 1954 года. Он уехал быстрее Ковалева – через четыре дня, 7 февраля.
   ФБР пресекло операцию Ковалева – Амосова, но ему не довелось хотя бы недолго почивать на лаврах. В Организации Объединенных Наций зрело новое дело о шпионаже.

Глава пятая
КРАСНЫЙ ПОЛКОВНИК И ШКОЛА ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

   Из Западного Берлина молнией донеслась весть о желании Советов заполучить разведывательные учебные материалы армии Соединенных Штатов из Школы Генерального штаба в Форт-Левенуорте (штат Канзас). Соответствующее предложение было сделано в августе 1954 года полковнику американской армии, которого мы будем называть Фрэнком С. Пилгримом.
   Полковник Пилгрим, тридцатидевятилетний профессионал, служил в Берлине с окончания Второй мировой войны. И вот пришло время возвратиться в Штаты. Полковнику предоставляли ежегодный отпуск, и он предпочитал проводить его в поездках по европейским странам. Теперь же он навсегда покидал свой пост в Германии, получив приказ по истечении отпуска прибыть в Левенуорт для продолжения службы.
   Полковник Пилгрим не удивился, когда, ответив на телефонный звонок, раздавшийся в американской штаб-квартире в Западном Берлине утром 12 августа, он услышал голос Алексея Владимирова, полковника советского гарнизона в Восточном Берлине. Между ними установились вполне дружеские отношения. Часто встречаясь для обсуждения официальных вопросов, связанных с ситуацией на границе между Восточным и Западным Берлином, они начали общаться и во внеслужебное время, иногда вместе обедали в ресторанах то в одной, то в другой части разделенного города.
   Звонок утром 12 августа был чисто дружеским.
   – Слышал, вы нас покидаете, – сказал Владимиров искренне огорченным тоном. – Это просто ужасно! Мы отлично сработались…
   Полковник Пилгрим признался, что сожалеет об окончании своего пребывания в Берлине. Каждый день здесь доставлял ему радость, а сейчас не терпится вернуться и «посмотреть, что стало со Штатами».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   Декабрь 1917 г. ВЧК
   Февраль 1922 г. ГПУ в составе НКВД
   Ноябрь 1923 г. ОГПУ
   Июль 1934 г. ГУГБ в составе НКВД
   Февраль 1941 г. НКГБ
   Июль 1941 г. НКВД
   Апрель 1943 г. НКГБ
   Март 1946 г. МГБ
   Март 1953 г. МВД (в результате слияния МВД и МГБ)
   Март 1954 г. КГБ при Совете Министров СССР. (Примеч. ред.)

5

6

7

8

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →