Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самая крупная корпорация в Италии – мафия. Ее оборот превышает 178 миллиардов долларов, что составляет 7 % валового внутреннего продукта.

Еще   [X]

 0 

Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти (Рейнгольд Джозеф)

Книга рассчитана на практических и медицинских психологов, а также будет полезна детским врачам – психоневрологам и психотерапевтам.

Год издания: 2004

Цена: 140 руб.



С книгой «Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти» также читают:

Предпросмотр книги «Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти»

Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти

   Книга рассчитана на практических и медицинских психологов, а также будет полезна детским врачам – психоневрологам и психотерапевтам.


Джозеф С. Рейнгольд Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти

   © В.М. Астапов, перевод, научное редактирование, 2004
   © И. Метлицкая, перевод, 2004
   © ООО «ПЕР СЭ», оргигинал-макет, оформление, 2004

Предисловие к русскому изданию

   В предисловии к этой, к сожалению, поздно дошедшей до нас книги я не буду, как это обычно принято, пытаться пересказывать или анализировать ее основное содержание. Это связано с тем, что мне не хочется лишать читателя удовольствия самостоятельного знакомства с работой, оказавшей большое влияние на современные исследования проблемы смерти. Кроме того, мне не хочется своим субъективным отношением повлиять на мнение об оригинальной концепции, разработанной Дж. Рейнгольдом. Свою задачу я вижу лишь в том, чтобы обрисовать проблемное поле существующих исследований о смерти.
   Представления о смерти пронизывают как всю историю человечества, так и индивидуальную историю каждого конкретного человека. Тем не менее, для психологии эта проблема относительно нова. Во многом это происходит из-за того, что современное общество имеет тенденцию к дистанцированию от смерти, ее отрицанию, возведенном в современной культуре едва ли не в ранг социальной нормы. С другой стороны, недостаток внимания психологии к этой проблемы можно объяснить трудностью удержать проблематику на должном научном уровне. И, хотя еще Л. С. Выготский отмечал, какую значительную роль играет смерть в жизни каждого человека, систематизируя и осмысляя ее, и насколько, поэтому, важно изучение этой проблемы, состояние современного понимания психологии смерти как у нас в стране, так и за рубежом представляет совокупность нерешенных теоретических проблем с редкими конкретными результатами исследований.
   Вместе с тем, проблема психологического изучения смерти представляется весьма актуальной, и может найти отражение, как в общей, так и клинической психологии. Исследования представлений о смерти могут проливать свет на понимание таких феноменов как самосохранение и агрессивность, проблемы доминирования и власти. Клинические исследования в этой области могут помочь пониманию психологических механизмов возникновения и протекания различных психопатологических состояний, а также ранней диагностики и профилактики склонности к аутодеструктивному и суицидальному поведению. Успехи современной медицины сформулировали запрос со стороны практики на исследование ситуаций, провоцирующих танатофобию, таких как предоперационное состояние, состояние терминальных больных и т. п.
   Вопрос о том, когда же смерть явилась человеку представленной в сознании, остается открытым. Антропологические исследования показывают, что уже в традиционных, первобытных обществах проблема смерти получила свое специфическое отражение. В начале как попытка ритуального, мифологического понимания проблемы соотношения жизни и смерти, а позже, уже в научно-реалистическом подходе, эти идеи получили развитие в представлениях о влиянии смерти (и фактически, и феноменально) на жизнь и поведение человека.
   Как и все другие предметы, ныне изучаемые наукой, проблемы смерти берет свое начало главным образом, из философии, однако, ее отличает то, что она до сих пор продолжает находиться в сфере интереса философского и эзотерического знания. Эта область представлений о смерти демонстрирует многообразие вероятных путей преодоления неизбежности смерти. Другим источником наших представлений о смерти являются произведения культуры, которые, по мнению многих исследователей, являются лишь попытками совпадения с ужасом смерти, который, по признанию Дж. Рейнгольда у творческих личностей достигает катастрофических размеров. Подобным же образом, религия предоставляет человеку наиболее легальный способ преодоления ужаса смерти и пути ее понимания.
   Собственно же психологический интерес к смерти, как отмечает другой известный исследователь данной проблемы Э. Беккер берет начало из эволюционной теории Дарвина, который понимал ее, как главный стимул эволюционного развития.
   В истории культуры, религии, философии и науки можно выделить два основных, взаимоисключающих понимания смерти, которые оказали значительное влияние на формирование психологического понимания смерти. Джозеф Рейнгольд обозначил их как абстрактное и личностное представление о смерти.
   К наиболее влиятельным абстрактным представлениям можно отнести идеи о превращении или перерождении, которые возникли из потребности примирения человека со смертью и выражаются в отрицании конечности существования. Эти представления имеют тенденцию претендовать на роль абстрактных значений смерти, часто без учета объективных проблем возникновения человека и его смерти.
   Все великие религии в русле эсхатологии предоставляют учения о продолжении жизни человека (например, в посмертном существовании души) после смерти. У. Джеймс писал, что религия для большинства людей означает только гарантию бессмертия и ничего больше, причем поставщиком бессмертия является бог, а его условием – вера в бога.
   Научные теории представляют смерть как прекращение всех жизненных процессов в результате изнашивания жизненно значимых структур, либо дефицита и необратимых нарушений функций. В конце XIX века была создана теория потенциального бессмертия. В русле данной концепции смерть понималась как относительно новое приобретение эволюции, своим появлением обязанное возникновению у организмов все более сложной дифференциации структур и функций. Согласно такому пониманию, смерть не является неизбежным следствием или изначальной характеристикой жизни.
   Из критики и в борьбе с этой концепцией выросло учение Фрейда о влечении к смерти. Фрейд отметил, что потенциальное бессмертие организма, гипотетически представленное с позиций объективизма, не может исключать факта существования влечения к смерти как отражение субъективных психологических процессов. Он использовал представления об энтропии, которая выступает условием стремления систем к равновесию и рассматривал влечение к смерти как выражение консервативных тенденций жизни, проявляющихся в стремлении и борьбе организма за стабильность. Другой теории эндогенного происхождения смерти являлось представление о смерти как последней фазе индивидуального развития. Для объяснения ее происхождения привлекалась «метафора часов», согласно которой организм живет, до тех пор, пока работает механизм «завода», выражающийся, главным образом, в процессах питания и тропизма. То есть смерть рассматривалась как изначальное свойство жизни и неизбежное событие. В рамках этой концепции появились попытки обоснования целесообразности смерти с позиций общевидовых и даже социальных благ.
   Вопрос о целесообразности смерти как психологического феномена поставил Юнг. В соответствии с его представлениями о наличии коллективного бессознательного в психике человека, смерть приобретает смысл осуществления особой жизненной цели, в противовес явно бессмысленному органическому прекращению жизни.
   Само понятие смерти неопределенно в силу объективных причин: так как, с одной стороны, возможно лишь наблюдение за смертью других, и субъективным здесь являются только переживания и отклик человека на объективные обстоятельства (реакция на смерть другого); с другой стороны – собственная смерть, хотя и представляется неизбежной, может быть представлена только умозрительно и, за исключением отдельно взятых, «патологических» случаев, не наполнена конкретным, объективированным содержанием.
   Кроме того, существует мнение, что человек, на самом деле, не верит в возможность собственной смерти, просто потому что он не может представить себе того, что никогда не переживал. Это кажется вполне вероятным, если обратить внимание на особенности языка, с помощью которого описывается смерть. Как правило, это опосредованное описание и понимание смерти через известные и бывшее ранее в опыте эмоциональные состояния и телесные проявления (например, метафорическое сравнение смерти с состоянием сна).
   Неопределенностью смерти определяется, видимо, и ее частая символизация. Символ помогает вынести представления во вне и приписывает, таким образом, ему конкретное культурное содержание, которое, в свою очередь подразумевает конкретные культурные реакции на него. Символ позволяет опредметить представления и страх. Если, учесть значительно более тяжелое субъективное переживание неопредмеченной тревоги (неопределенной в силу неопределенности самой смерти), то символ дает человеку объект страха, тем самым, снижая интенсивность переживаемого.
   Неопределенность смерти имеет следствием еще одно немаловажное положение. Как понятие языка, смерть является знаком, то есть «полной формой», которая наполняется конкретным содержанием в зависимости от ситуации и переживаний субъекта. Изначальная непроверяемость и неповторяемость этих конкретных событий или переживаний обусловливает их сугубо субъективный характер, что, в свою очередь, является причиной столь легкого вписывания их в любой мифологический (пусть даже научный) контекст.
   Это положение имеет в основе представление о двусторонней связи любого понятия с субъективным чувственным опытом (непроверяемым и неповторяемым) – с одной стороны, и с культурно заданным мифологическим конструктом – с другой (Р. Барт). Таким образом, смерть является означивающей той или иной (в зависимости от мифа) психологической реальности.
   Многообразие человеческого опыта и переживаний, с ним связанных, определяет многообразие возможных мифологических конструктов, в которые они могут быть включены; а стремление к определенности (в противовес неопределенности) обусловливает необходимость существования таких конструктов. Таким образом, постулируется неисчерпаемое многообразие культурно обусловленных символов (знаков) смерти. Однако мифологичность наших представлений (в основе несущая защитную функцию) может оказывать и отрицательное влияние. Так, она подменяет свободные переживания на переживания, легко встраивающиеся в структуру принятого мифа. Например, в условиях смертельной опасности признание человеком страха будет зависеть, среди прочего, от социальной роли и того мифа, который диктует нормы поведения и переживания, приличествующие данной роли.
   В большинстве случаев при интерпретации представлений о смерти, как указывали Р. Кастенбаум и Р. Айзенберг оказывается недостаточно указания одной или двух содержательных характеристик. Кроме того, представления о смерти не всегда являются единым, внутренне согласованным образованием. Э. Беккер также подчеркивал комплексность представлений о смерти, указывая на повсеместность и универсальность этого свойства. Основа объяснения этой характеристики лежит в понимании образования и интеграции внутреннего опыта человека: когда изначально комплексное детское мышление участвует в образовании и понимании понятия смерти через объединение рационально противоречивого опыта аффективному признаку.
   Говоря об основных характеристиках понятия смерти у современного человека Р. Кастенбаум и Р. Айзенберг подчеркивают, что оно в сознании человека всегда относительно. Эта относительность заметно проявляет себя в представлениях о смерти в зависимости от уровня развития человека. Авторы подчеркивают важность учета возрастных особенностей для интерпретации представлений о смерти, при этом, утверждают они, следует учитывать не только хронологический возраст, но и когнитивно-эмоциональные характеристики конкретного этапа.
   Другие исследователи подчеркивали относительность и зависимость представлений о смерти от культурных особенностей, выступающих в качестве общего базиса большинства человеческих представлений. Эту особенность можно проследить в наблюдениях многих антропологических исследованиях, где указывается, что неразвитость естественнонаучных представлений и изначальная пралогичность мышления оказывает влияние на представления и отношение к смерти у традициональных народов.
   Факт существования культурного влияния на характер представлений о смерти неоднократно подчеркивалось американскими исследователями. Они указывали на феномен своеобразного (табу) на тему смерти в современном американском обществе. Этот запрет, объективно выражающийся в дистанцировании от жизни субъекта похоронного ритуала, приводит к значительному повышению тревожности и страха смерти. Однако, лишь непосредственное соприкосновение со смертью предоставляет средство для совладения со страхом. Недаром рядом авторов подчеркивается психотерапевтической эффект любого похоронного ритуала.
   Кроме того, в процессе жизни человека представления о смерти могут изменяться. При интерпретации представлений о смерти необходимо помнить, что интерпретация будет верной только в случае учета обстоятельств, в которых существует человек. То есть, отношения к смерти человека только что пережившего смерть родственника будут отличаться от представлений о смерти того же человека, но при других обстоятельствах. То, как человек представляет себе смерть в каждый конкретный момент, зависит от множества ситуационных факторов. Конкретная ситуация может акцентировать ту или иную сторону представлений о смерти. Влияние ситуационных факторов может даже стимулировать переоценку прежних представлений смерти и о сознание новых.
   Подобные процессы можно наблюдать у терминальных больных. Наблюдения за больными в хосписах демонстрируют зависимость представлений о смерти и отношения к ней в соответствии с этапом диагностического процесса (до постановки диагноза, непосредственно после и на относительно отдаленных после постановки диагноза этапах). Смерть из чего-то неопределенного превращается в конкретное событие, имеющее вполне определенные сроки, что, несомненно, оказывает влияние на течение аффективных и когнитивных процессов личности, на личностную структуру пространства и времени. И, наконец, самое важное представления о смерти могут проявлять себя в поведении. Эта характеристика связана со смыслообразующей функцией смерти.
   Ф. Арьес в своей монографии «Человек перед лицом смерти» подробно описал, как на протяжении многовековой истории человечества жизнь и деятельность человека определялись представлениями о смерти, как смерть встраивалась в систему ценностей человека и занимала там соответственное место, в зависимости от отношения к ней.
   Влияние представлений смерти на жизнь человека сейчас кажется вполне очевидной, несмотря на заметный недостаток исследований в этой области. Хочется надеяться, что появление книги Джозефа Рейнгольда на русском языке будет способствовать росту отечественных исследований в этой очень важной области современной психологии.
С.Н. Ениколопов, кандидат психологических наук

Предисловие

   В этой книги представлены три неразрывно связанные предметы исследования: материнско-детские отношения, значение тревоги и психология смерти. Нельзя обсуждать тревогу, не обращаясь к теме смерти, или рассматривать смерть без обращения к тревоге; точно также невозможно исследовать источник тревоги или психологию смерти без анализа материнского влияния. Я попытался интегрировать все три темы в концепцию комплекса трагической смерти: главной его движущей силой является базисная тревога, порожденная определенными импульсами со стороны матери.
   Так как сущность материнско-детских отношений была подробно рассмотрена в книге «Страх быть женщиной: теория материнского разрушительного влияния» (1), здесь она представлена в сокращенной форме (глава 4 и параграф о развитии личности в главе 6). Клиническая документация – основа теории – в данной книге не представлена.
   Обсуждение тревоги (глава 5) в первую очередь связано с базисной тревогой, но мое первоочередное намерение состоит в том, чтобы внести вклад в понимание тревоги в целом. Freud (2) писал, что «проблема тревоги является узловой точкой многих наиболее важных вопросов; загадкой, разрешение которой должно пролить свет на всю нашу психическую жизнь». Эта загадка остается неразгаданной, о чем свидетельствует все еще вызывающий споры сам предмет исследования. Я надеюсь, что вынесение тревоги в контекст комплекса трагической смерти сможет помочь в выяснении ее происхождения, природы и патогенеза. Каким образом рассматриваемый комплекс влияет на нашу психическую жизнь, а также о коррекции отклонений, вызванных им, я попытаюсь рассказать в главе 6.
   При обсуждении психологии смерти областью нашего основного интереса является страх перед ней, который, по наблюдению Zilboorg (6), хотя и естественен, требует серьезного анализа для его понимания. Если мы хотим хоть немного постичь мир вокруг нас, необходимо стремиться понять всю сложность этого страха как можно лучше. Я полагаю, что первым и наиболее важным шагом является разделение понятий страха небытия и страха перед уничтожением. Именно последний является источником тревоги.
   Сейчас наблюдается возрождение интереса к теме смерти в работах философов, психиатров, психологов и социологов. Я пытаюсь сделать обзор литературы, которой более чем достаточно, устанавливает связь между отношениями к смерти и материнским влиянием. Философский и религиозный подходы к этой проблеме рассматриваются вкратце, так как две недавно вышедшие книги Choron (3) посвящены именно им. В главах 1 и 2 рассматривается вопрос о значениях и установках по отношению к смерти, дающих общее представление о материнской разрушительности и значении тревоги, а в главе 3 – о страхе перед смертью.
   Данная работа о смерти и вызывающих появление тревоги аспектах материнского влияния нарушает два запрета. Из них наиболее фундаментальным и трудно преодолимым является взгляд на материнская разрушительность. Представление о матери как об источнике опасности вызывает у нас ощущение чего-то противоестественного. Некоторые исследователи соглашаются с наложением запрета на тему смерти не только потому, что им самим присущ этот комплекс, но и потому, что они принимают идеи Freud относительно депривационной природы страха смерти.
   Если бы страх смерти был бы не более чем отвращением к кончине человека как к таковой, было бы разумным последовать совету Паскаля «не реагировать на него вообще». Несогласованность данных, имеющихся в литературе о смерти, обусловлена недостаточным осознанием сложного и многогранного характера аттитдюдов по отношению к смерти.

   Я выражаю благодарность Jacques Choron, доктору социологических наук, доктору философии, за его кропотливый критический разбор текста, и K. R. Eissler, доктору медицинских наук, за его ценные комментарии к главам, посвященным теме смерти. Я благодарен за критические замечания Rollo May, доктору философии и Herman Feifel, доктору философии, а также A. Michael Rossi, доктору философии, за его замечания и комментарии.
Д. С. Р.
Уэллесли Хилз, Массачусетс.

Глава 1
Значения смерти

   В чем смысл смерти? Этот вопрос называют «бессмысленным» (7) и «неуместным» (8). «Глупец ждет ответа» – говорит Гейне. Выходит, у нас нет выбора, кроме как примириться с бессмысленным угасанием? Именно в этом нас настойчиво убеждают некоторые экзистенциалисты. Хотя мы не можем узнать внутреннюю и окончательную природу смерти, мы можем попытаться найти ответы на другие проблемы, связанные со смертью человека – не одно значение, а значения. Цель смерти – тема для биологических и философских предположений, механизмы смерти объясняют действием физико-химических процессов. Но для отдельного индивидуума подлинного значения не имеют ни сущность, ни цель, ни механизм и ни какая-то другая абстракция, а только его собственная смерть или смерть близких ему людей. О смерти не думают, ее представляют или ощущают, а образы и эмоции наделяют смерть смыслом. Смысл смерти – это ее значение в контексте жизни. На Смерть нет ответа, но есть ответы на психологические проблемы, возникающие в связи с ней. Поиск же всеобъемлющего смысла и вывод о том, что смерть бессмысленна, вытекают из личных проблем индивидуума.
   Я согласен с мнением Eissler (9), что «смерть может быть преимущественно проблемой интеллекта, а, возможно, и первоочередной проблемой интеллекта». Choron (10) утверждает, что с момента понимания человеком неизбежности и неотвратимости смерти, более того, понимание того, что смерть является полным уничтожением – появились психологические проблемы, связанные со страхом смерти и ощущением бессмысленности жизни. Последнее, я убежден, есть не более чем производное от страха смерти. А страх смерти является не столько реакцией на факт естественной кончины, (а, возможно, и совсем не является), сколько реакцией на угрозу трагической гибели. Основной тезис этой книги состоит в том, что психологическая проблема смерти в значительной мере сводится к страху перед угрозой трагической гибели, и эта угроза и есть источник базовой тревоги. Области психологической танатологии и сущности тревоги неотделимы друг от друга. В связи с тем, что эмпирические корни тревоги уходят в материнско-младенческие отношения, было бы логично начать наше обсуждение с темы разрушительного влияния матери, но, для лучшего понимания материнского воздействия, мы подойдем к этому предмету через рассмотрение «моделей» смерти, установок по отношению к ней и происхождения страха смерти. Ознакомившись с психологией смерти и материнского деструктивного влияния, мы будем готовы к тому, чтобы провести анализ значения тревоги.
   Модели смерти можно разделить на абстрактно-философские и индивидуальные концепции. Рассмотрение первых включено только для беглого ознакомления с предметом, так как практически все в них, кроме идеи смерти как превращения, является второстепенным по отношению к тому, что мы считаем важным, для психологического исследования.

Абстрактно-философские концепции смерти

Полное исчезновение
   Научные теории смерти говорят о прекращении всех жизненных процессов, включая деятельность мозга. В общих чертах они считают естественную смерть результатом либо изнашивания структуры, либо дефицита или необратимой дисгармонии функций организма. Но является ли смерть необходимостью — спорный вопрос. В 1892 году Weismann (11) выдвинул предположение, что одноклеточные организмы и репродуктивные клетки многоклеточных животных потенциально бессмертны. Это предположение подкрепили труды Carrel (7), которому удалось сохранять клетки организма живыми в лабораторных условиях на протяжении периода, намного превышающего естественный жизненный цикл животного, у которого эти клетки были взяты. С теорией о потенциальном бессмертии форм жизни с недифференцированными соматическими и половыми клетками соглашаются некоторые биологи. Pearl (12) считает, что жизнь, в своей основе, – бесконечна, и что смерть не является необходимым дополнением жизни или ее следствием, но относительно новым феноменом, который появился только когда и только потому, что в ходе эволюции появилось разделение функций. Ни старение, ни естественная смерть не являются неизбежным следствием или атрибутом жизни; смерть приносит специализация функций, а не какие-то присущие отдельным клеткам процессы умирания.
   Точке зрения, что жизнь по своей сути является бесконечной, противостоят определенные научные теории и философские подходы. Примерно в одно и то же время были обнародованы две концепции об имманентности смерти – теория Freud об инстинкте смерти и закон Ehrenberg о необходимости смерти. Долгая полемика по поводу инстинкта смерти в настоящее время практически подошла к концу в связи с неприятием этой концепции большинством исследователей. Money-Kyrle (14) полагает, что инстинкт смерти не может быть инстинктом в обычном понимании, так как любой инстинкт развивается в ходе эволюции, для сохранения отдельной особи и вида в целом. Alexander (15) приходит к заключению, что теорию инстинкта жизни и смерти следует рассматривать не как попытку описать действующую силу инстинкта, а как философскую абстракцию. Лично мое несогласие с этой теорией прагматично: допущение существования инстинкта смерти имеет тенденцию недооценивать эмпирическое происхождение человеческого стремления к саморазрушению, а также роль межличностных отношений матери и ребенка.
   В соответствии с законом Ehrenberg о необходимости смерти (16), жизнь – это непрерывный переход от существования к небытию. Этот переход не вызван свойствами клеток или организмов, но он является выражением сущности жизни: превращением чего-то разобщенного в структуру. Тезису о возможности бесконечной жизни у одноклеточных организмов он противопоставляет мнение о смерти как об окончании индивидуального жизненного процесса. По этому поводу Freud возражает, что, даже если бы простейшие одноклеточные организмы были бы бессмертны, (в понимании Weismann), его утверждение о смерти как о более позднем приобретении, могло бы быть отнесено только к самому явлению, но не исключало бы возможность существования процессов, ведущих к ней. Очевидно, что если смерть является эволюционной случайностью, ни теория инстинкта смерти, ни представления о смерти как о сущности бытия не являются надежными.
   Обе гипотезы принимают идею энтропии, точно сформулированную Ehrenberg (определяющего для смерти в биологии место, аналогичное месту абсолютного ноля в термодинамике), и подразумеваемую Freud в его концепции инстинкта как выражении консервативной природы живых существ или стремления к стабильности. Аналогия с энтропией ошибочна, так как нельзя провести корректное сопоставление замкнутых систем, как требует второй закон термодинамики, и открытых биологических системам. И теория Freud, и теория Ehrenberg уязвимы в своих фундаментальных положениях – идее о потенциальном бессмертии клеток, и о принципе энтропии.
   Были предложены другие объяснения эндогенного характера смерти, такие, как последняя фаза индивидуального развития, необратимое угасание процессов питания, тропизм, а также механизм, подобный заводу в часах, который постепенно приходит к концу. Каким бы ни было объяснение, ученые сходятся во мнении, что смерть – это неотъемлемая часть жизни (исключая одноклеточные организмы). Carrel, который продемонстрировал потенциальное бессмертие изолированных соматических клеток, тем не менее писал, что смерть «является необходимым и обязательным условием жизни». Это «не несчастный случай, привнесенный извне. Это часть нас самих. Она заложена в генах яйцеклетки».(7)
   С античных времен религиозная и философская мысль разделяли идею имманентности смерти. «Для всех созданий смерть уготована изначально» говорит Талмуд. Сенека писал, что «даруя жизнь, она, с первого же часа, посягает на нее», а сэр Thomas Вrowne отмечал, что «мы живем со смертью и умираем не мгновенно». Фейербах говорит, что «с самого рождения смерть таится в нашем мозге костей». Simmel уверен, что смерть с самого начала граничит с жизнью; смертный час является просто последней фазой непрерывного процесса, начавшегося еще при рождении. (18)
   Абстрактная идея о непрерывности и, следовательно, неизбежности смерти резко расходится с личной установкой по отношению к смерти. Смерть – это нечто, «противоположное» жизни, происходящее случайно или по чьему-то злому умыслу. Она является несомненным фактом, но в то же время кажется невозможной для себя лично. Не может смерть быть и полным исчезновением потому, что то, что делает человека существом, наделенным сознанием, продолжает существовать и после физической смерти.
   Еще один вопрос абстрактного свойства заключается в том, является ли смерть, воспринимаемая как тотальное уничтожение, абсолютным обесцениванием всех ценностей, или целью, или достижением цели? Утверждение Freud, что «целью всей жизни является смерть» (17) вытекает из его представления об инстинкте смерти, и в этом смысле все биологи и философы, считающие смерть неотъемлемым свойством жизни, рассматривают прекращение существования как конечную цель жизненного процесса. В позитивном значении, если взглянуть на смерть в процессе эволюции, она есть ничто иное, как плата за движение вперед и социальный прогресс. Смерть – «это уловка Природы, дабы создать еще более буйную жизнь» говорит Гете. По мнению de Chardin (19), для современного этапа человеческой эволюции, или «ноогенеза», (того, что Джулиан Хаксли называет «психологической эволюцией), …«смерть является постоянным, необходимым условием замены одного индивидуума другим в процессе существования», «необходимым рычагом управления в механизме жизни».
   Но в чисто психологическом смысле, может ли завершение жизни считаться достижением? Jung (20) убежден, что коллективное бессознательное побуждает относиться к смерти как к выполнению жизненного предназначения и к цели жизни в чистейшем смысле, а не как к простому бессмысленному прекращению существования. «Каждый, кто придерживается рационалистической точки зрения на этот предмет, психологически изолирует себя, а также идет против своей собственной человеческой природы». Подобным же образом Eissler (9) рассматривает смерть как исполненный значения процесс, в котором предшествующая жизнь находит свое завершение, и посредством которого все предшествующие жизненные процессы сходятся в одну точку. Он основывается на предположении, что человеческая смерть всегда является конечным результатом всей его жизненной истории, и не может произойти вне связи с динамическим развитием личности этого человека. В этом случае смерть является необходимым, логическим и осознаваемым результатом жизненного процесса. По моему мнению, это крайнее выражение психического детерминизма весьма уязвимо; хотя в некоторых случаях смерть можно представить себе как некое завершение динамических тенденций, само это завершение вовсе не является выполнением предназначения. Хотя некоторые личные побуждения могут найти свое удовлетворение в связи со смертью, все же ее абстрактное значение как исполнение некоего предназначения кажется мне мистическим.
   Marcuse (21) считает, что позитивная установка по отношению к смерти возникла в ходе исторического процесса. Он указывает, что, по мере развития западного мышления, интерпретация смерти варьировала от понятия смерти как простого естественного явления до идеи смерти как цели жизни, отличительной черте человеческого существования. «Восхваление» смерти берет свое начало именно здесь: смерть придает жизни «смысл», она – предваряющее условие «истинной» жизни человека. Осознанное принятие смерти считается прерогативой человека, знаком его свободы. Marcuse видит «странный мазохизм» в тенденции некоторых философов превращать бессмысленное и жестокое явление в экзистенциальную привилегию. Значение смерти, по его мнению, эмпирическое и поэтому, в конечном счете, историческое. Существует необходимость пожертвовать жизнью отдельного индивидуума ради того, чтобы продолжалась жизнь «целого», – не вида как такового, а совокупности социальных институтов и отношений, установленных людьми. Без подтверждения своей приоритетности эта совокупность может оказаться под угрозой разрушения. Он даже предполагает, что инстинкт смерти не является в первую очередь биологическим, но стал «второй натурой» под воздействием цивилизации.
   Мы не можем дать точное определение абстрактной экзистенциалистской концепции смерти потому, что экзистенциализм имеет дело с конкретным человеком и с непосредственностью его личного опыта. Также мы не можем поместить экзистенциализм ни на сторону, придерживающуюся мнения об ограниченности жизни, ни на сторону, считающую ее бесконечной, так как в то время как одна школа трактует смерть как небытие, другая выступает за бессмертие в религиозном или метафизическом контексте. Для Сартра (Sartre) (23) смерть это то, что в принципе уничтожает весь смысл жизни; для Heidegger (24) встреча со смертью дарует «аутентичность» существования и «великую радость». Тем не менее, экзистенциалистская интерпретация тревоги будет здесь уместна, и для ее освещения я буду основываться на онтологическом анализе Tillich (25).
Переход в другое состояние
   Если смерть является полным уничтожением, то никакие абстракции не могут «объяснить» ее. Как говорит Sternberger (26), ужас и абсурдность смерти невозможно преодолеть интеллектуализацией. Большинство людей способны примириться с тем, что они смертны, только если есть уверенность, что со смертью существование не прекращается. Результатом этого коллективного запроса явилось появление второй группы моделей смерти, которые отрицают окончательный характер смерти и предполагают наличие каких-либо форм бессмертия. Вне зависимости от того, на чем они основываются и каким целям служат, теологические и метафизические концепции перехода в другое состояние могут быть признаны абстрактными значениями смерти.
   У всех великих религий есть своя эсхатологическая доктрина и все они провозглашают ту или иную форму загробного существования, будь то бессмертие души, воскрешение, или реинкарнация. Считается, что именно желание вечной жизни обуславливает существование религии или, по крайней мере, поддерживает веру в Бога. «Религия», писал William James (27), «для большинства представителей нашей расы означает бессмертие и ничего более. Бог – поставщик бессмертия». Однако религия необязательно появляется из-за желания бессмертия: так, в иудаизме вера в Бога не сопровождается идеей загробной жизни; вера в Бога не умерла и с приходом Просвещения.
   Choron (28) утверждает, что обзор взглядов выдающихся философов показывает, что философская мысль, в целом, отрицает существование бессмертия для индивида. Это не означает, что философы не предпринимали попытки найти неэсхатологическое обоснование бессмертия. Создается впечатление, что, по крайней мере, в некоторых случаях аргументация является надуманной, и представляет собой попытку подвести рационалистическое обоснование под то, что философ черпает из догматических представлений или из страха перед своей собственной смертью. Борьба между натуралистическим отношением к смерти и невыносимостью мысли о полном исчезновении ясно прослеживается в работах Unamuno (29). Некоторые из метафизических доводов становятся слишком обезличенными, чтобы иметь отношение к реальной проблеме, например, остается ли то, что определяет сущность человека, после его смерти. Эти доводы валидны в качестве философских предположений, но не имеют значения для тех, кто надеется продолжить существование как личность после своей кончины. Что касается меня, то я не нахожу утешения в таких концепциях, как «Идеи» Платона, «метаморфозы» (Лейбниц), рассуждениях о неподдающемся разрушению человеческом разуме (Спиноза), о продлении существования до бесконечности, дабы удовлетворить нравственную потребность в добродетели (Кант) и о невозможности небытия в безграничной вселенной (Бруно).

Индивидуально-психологические концепции смерти

   Экзистенциальные модели смерти принадлежат к индивидуальному опыту и, следовательно, бесконечно многообразны. Так много людей встречаются с определенными обстоятельствами, придающими смысл смерти, что ее значение, имея общую для всех почву, может даже быть ошибочно принято за нечто в структуре бытия. По моему мнению, это является основой для концепции смерти как несчастного случая и тревоги во всей своей многозначности. Помимо этой, возможно, универсальной интерпретации, мы можем открыть множество смыслов для одного и того же человека, а не только для коллектива. Только глубокая эмпатия в психотерапевтической обстановке может помочь в понимании того, что смерть означает для другого человека. Наиболее проникновенные образы умирания, равно как и реакция на них, формируются задолго до развития эмпирического знания о смерти. Более того, из-за того, что они находятся в подсознании, в представлениях одного и того же человека могут существовать противоречащие друг другу дополнительные значения; таким образом, встречаются идеи о смерти как об избавлении от зла и как о самом зле, о смерти как о возлюбленном или спасителе и о ней же как о разрушителе, смерть то представляется удовлетворением потребности в любви, то невозможностью удовлетворения любых потребностей, в ней видится то нарциссическое совершенство, то полный крах. Эти представления лишь на уровне логики противоречат друг другу, но каждое значение или установка основывается на жизненном опыте. Эти глубинные значения являются определяющими в отношении индивидуума к смерти, и их следует отличать от сознательно принимаемых, «концепций», которые, как правило, оказывают лишь незначительное влияние.
   Интуиция подсказывает, что «психология смерти» принадлежит «психологии жизни». Не существует, конечно, психологии небытия. Когда мы изучаем человеческое существование, нас поражает всеобъемлющая сущность смерти, стремление к ней и страх перед ней, со всеми развившимися защитными механизмами. Когда мы изучаем реакцию на смерть, нас поражает ее многозначность в контексте человеческой мотивации. «Для того, чтобы постичь истинное значение смерти», говорит Carrel (7), «нужно изучать жизнь, а не смерть». Как замечает Heidegger (24), умирающий человек не сознает проникновения в процесс смерти, демонстрируя только ее характерные особенности. Bromberg и Schilder (30) убеждены, что «все жизненные желания находят выражение в идее смерти … и смерть становится совершенным символом жизни.» При анализе суицидальных мотивов обнаружено, что самоубийство является не просто отказом от жизни, а призвано выполнять определенные цели. Это один из способов разрешения жизненных проблем.
   Я убежден, смысл смерти у мужчин и женщин различен. Это верно даже для понятий на уровне сознания, но становится еще более впечатляющим при глубинном изучении. Понимание смысла смерти, ее глубины и оттенков, свойственных женщинам, позволяют более глубоко проникнуть в женскую психологию. Эту мысль я подробно осветил в книге «Страх быть женщиной».
   Одним из парадоксов в психологии смерти является то, что мы, признавая, что все люди смертны, себя лично таковыми не считаем. По крайней мере, заявляет Hocking (31), человек скептически воспринимает мысль о своей собственной смерти, особенно масштаб ее разрушительного влияния. Это не обязательно защитный механизм – ничто не кажется более неестественным, чем естественная смерть. Мы довольно легко можем представить себе смерть других людей, но только не свою собственную. Утверждение Freud (32), что в глубине души никто не верит в собственную смерть, подтверждается всеми исследованиями по этой теме. Например, Bromberg и Schilder (30) задали вопрос «Вероятна ли для вас ваша собственная смерть?» группе нормальных, разумных людей, три четверти опрашиваемых ответили, что их смерть, несомненно, кажется им маловероятной. Им было трудно представить смерть в качестве реальной для себя угрозы. Обычный ответ был: «Это невозможно, но неизбежно»; а многие из них сочли бы собственную кончину немыслимой, полагая, что будут жить вечно. Такая, лишенная реальности, установка, возможно, отражает некое, присущее живым, чувство неуничтожимого единства жизни (33), но также используется в качестве защиты от угрозы смерти. При более глубоком исследовании можно выяснить, что убеждение в собственной неуязвимости относится не к естественной смерти, а к гибели в результате трагических обстоятельств. В этом случае не существует подлинных противоречий между страхом смерти и уверенностью в своей возможности избежать ее. Точно так же нет противоречия между отрицанием и страхом смерти с одной стороны и стремлением к ней с другой в том случае, если мы рассматриваем желание смерти как адаптацию к угрозе. Хотя все три направления, – отрицание, страх, желание, – являются динамически взаимосвязанными, пара логически противоположных тенденций, таких, как отрицание-страх или отрицание-желание, может охарактеризовать дух, или говоря о коллективном выражении, культуру, религию или историческую эпоху. Borkenau (34) выдвигает предположение, что опыт смерти, противоречащий сам себе, является ведущей силой в формировании человеческой истории. Он убежден, что противоречивые установки, которые можно обнаружить у отдельных индивидуумов, одинаково задействованы в каждой культуре и во взаимоотношениях между цивилизациями, и что смена великих эпох в процессе исторической эволюции отмечена переменами в отношении общества к смерти.
   Самые глубинные значения и установки были в большинстве случаев выявлены в ходе исследования психически больных людей, без контрольной группы «нормальных», поэтому может быть поднят вопрос о том, являются ли эти клинические данные нормативно достоверными. По-видимому, являются, так как исследования смысла смерти и установок по отношению к ней, проведенные среди людей, не страдающих душевными заболеваниями, например, детей, студентов колледжей, работающих и пенсионеров, дали результаты, согласующиеся с данными психотерапевтов. Ни одно из значений не может быть охарактеризовано как присущее только душевнобольным. Некоторые значения смерти могут выступить вперед в связи с болезнью, но болезнь не является причиной их появления. Одним из тезисов этой книги является то, что смысл, (особенно трагические), порождают болезнь. Не все представления о смерти являются негативными. Некоторые могут быть и позитивными, по крайней мере, до тех пор, пока их тщательно не рассмотрят с критической точки зрения.
Позитивные представления
   Избавление. Одно из значений смерти, служащее оправданием самоубийству, и часто выдвигаемое в качестве суицидального мотива – это выход из невыносимой ситуации. Смерть прекращает боль, избавляет от непереносимого ощущения неадекватности или краха, стыда, унижения или позора, приближающегося отвержения, одиночества, тщетности жизни и усталости от нее, отвращения к своему существованию, или зависимости и унизительности старости[1]. Избавление кажется валидным значением, но весьма сомнительным мотивом, если начать размышлять о том, как настойчиво человеческие существа цепляются за жизнь даже при самых тягостных и ведущих к деградации обстоятельствах. Очень мало людей заканчивали жизнь самоубийством в нацистских концентрационных лагерях. Возможно, мы ищем освобождение не от внешней ситуации, и даже не от осознаваемого страдания, а от неосознанного конфликта, который и создает рационализированный мотив. Этот конфликт имеет отношение к смерти: его ужасающие неопределенность и агрессия, а также боязнь агрессии, неотделимы от смерти в подсознании человека.
   И как значение, и как мотив, избавление никогда не бывает просто прекращением страданий, освобождением от бремени, но всегда – выходом куда-то. Смерть – это порог перед лучшим миром и лучшей жизнью. В значительной степени, ее можно постичь скорее в выражениях обещания, чем в выражениях избавления: влюбленные, например, после Liebestod (смерти вместе) предвкушают жизнь в осуществленном желании. Одним из общепринятых ожиданий является обретение справедливости. Ребенок ожидает от взрослой жизни компенсации за все несправедливости, и точно с таким чувством смотрят на будущее, как земное, так и загробное, взрослые мужчины и женщины. Справедливость должна восторжествовать. Если не в этой жизни, то в следующей, мы узнаем не просто покой, но безусловное принятие и уважение нашей индивидуальности, освободимся от злобы и агрессии других и очистимся от чувства страха и вины сами. Если бы смерть была полным исчезновением, то это было бы величайшей несправедливостью. Эта вера в окончательное воздаяние и удовлетворение поддерживает убеждение о собственно бессмертии, это убеждение поддерживает волю к жизни.
   Сон. Идея о смерти как о сне, возможно, является больше чем метафорой и утешением. Lewin (36) убежден, что на ранних этапах жизни различие между «хорошим» и «плохим» делается, по видимому, в соответствии с двумя видами сна. Крепкий, безмятежный сон младенца у материнской груди – модель хорошего сна. Сон, потревоженный органическим влиянием и дурными сновидениями, – плохой сон. С двумя видами сна коррелируют два взгляда на смерть. Идея о смерти как о безмятежности, состоянии покоя соответствует сну младенца, который ничто не тревожит. Это состояние обладает свойством бессмертия, состоянием бесконечного блаженства.
   Воссоединение. Вера в воссоединение с умершими людьми является осознанной и воспитанной культурой. Когда существует сильное отождествление себя с умершим человеком, или зависимость от него, то желание воссоединения с ним может привести к самоубийству. Это справедливо даже по отношению к детям. Keeler (37) обнаружил, что у большинства детей, госпитализированных из-за их реакции на смерть родителя, появлялись мысли о воссоединении, которые выражались в снах, фантазиях и галлюцинациях. Примерно половина из них думала о самоубийстве, а некоторые предпринимали серьезные суицидальные попытки. Иногда необъяснимая смерть пожилого мужчины или женщины кажется выражением желания соединиться с умершим супругом. Идея воссоединения является одним из неосознанных или частично осознанных определяющих факторов самоубийства и вне связи с тяжелой утратой (38). Greenberg (39), в процессе изучения фантазий о воссоединении, обнаружил, что существуют люди, находящиеся в состоянии депрессии, которые, разочаровавшись в своих взаимоотношениях с живыми, обращаются к мертвым; люди с органическими заболеваниями, которые, для того, чтобы справиться с переживаниями по поводу собственной смерти, обращают свои чувства к ушедшим в мир иной любимым людям; относительно здоровые люди, у которых появляются фантазии на эту тему тогда, когда налицо стресс, вызванный предстоящим хирургическим вмешательством.
   На подсознательном уровне воссоединение означает возвращение в материнское лоно. Какое-то время я воспринимал эту идею как поэтический образ, но она слишком часто встречается в психотерапевтической практике и литературе (40), чтобы относится к ней как к созданному воображением способу отрицания смерти. Это психическая реальность, возможно, универсальная, и иногда обладающая сильной мотивационной силой. Rank (41) писал, что смерть подсознательно воспринимается как возвращение в лоно матери, и что с мыслью о смерти связано чувство удовольствия от возобновления внутриутробного существования. Jones (42) отмечает, что идея о том, что смерть означает «возвращение на небеса, откуда мы пришли в этот мир, то есть, в лоно матери», является весьма обычной для размышлений в религиозных сферах. Желание умереть вместе, говорит он, есть ничто иное, как желание лечь и уснуть вместе, изначально с матерью. Согласно наблюдениям Grotjahn (43) «Самые прекрасные сны очень часто бывают снами о смерти и воссоединении с матерью в первозданной любви». Chadwick (44) различает «смерть-мать», воспринимаемую как благотворное возвращение во внутриутробное состояние, и «смерть-отца», которая воспринимается как действие жестокого родителя. В то же время, для женщины «смерть-мать» может быть нежелательной и враждебной из-за материнской ревности к своей дочери.
   У фантазии о возвращении к матери имеется и негативный аспект; на самом деле, она является источником страха смерти. Эта фантазия может означать удовлетворение гетеросексуального или гомосексуального полового влечения. (Мужчина или женщина также могут воспринимать смерть как кровосмесительный союз с отцом.) Смерть – осуществление желания и наказание, инцест и смерть неразделимы. Однако, я полагаю, что более важным является значение возвращения к матери как формы уничтожения без вовлечения сексуальности. Таким образом, возвращение назад сводится к недифференцированному состоянию, что равносильно уничтожению эго, но страх активного уничтожения еще больше. Мать не только Земля, лоно, дающее приют, но также источник самых ужасающих образов смерти. Grotjahn (43) верит, что боязнь смерти берет начало в ранней оральной стадии, на которой присутствует страх уничтожения «грозной матерью». Deutsch (46) говорит, что для женщины младенческое соединение с матерью опасно и возвращение к нему таит в себе угрозу психоза и даже смерти. Это та самая угроза, от которой женщина вынуждена защищаться на протяжении все своей жизни. Она борется с амбивалентным стремлением: желанием вернуться к кормящей матери и страхом быть подчиненной деструктивной матерью. Этот конфликт подробно исследован в книге «Страх быть женщиной».(1)
   Рождение заново. Возвращение в лоно матери подразумевает рождение заново в той же мере, что и воссоединение с ней. Фантазии о повторном рождении и страстное желание его, в смысле духовного возрождения и даже реинкарнации, возможно, являются универсальными. Bromberg и Schilder (47) рассматривают идею о повторном рождении как часть мира иллюзий каждого человека и убеждены, что желание возродиться является прочно укоренившейся установкой по отношению к смерти. Мы не предполагаем, что смерть уничтожит нас, но ожидаем возрождения в вечном триумфе. Значение обновления может нести в себе не только смерть, но и необычный опыт: конвульсивные припадки, произвольные или спровоцированные, переживаются человеком как смерть и повторное рождение, или реинкарнация. Широкий спектр значений в психологии повторного рождения исследуется Юнгом (Jung)(48), а его значение в литературе изучает Hallman.
   Если смерть является не возрождением, а уничтожением, то тогда все ценности сводятся к нулю. Именно желание сохранить свое сознание для того, чтобы не утратить жизненные ценности, полагает Hocking (31), служит причиной отказа воспринимать смерть как уничтожение. Интерес к продолжению существования после смерти личности, наделенной сознанием, как необходимое условие для сохранения значения вещей, может быть в большей степени признаком разумности, чем желания собственного бессмертия. По тому же признаку, уничтожение ценностей в процессе существования имеет значение смерти, смерти при жизни. Мы умираем внутри себя, теряя индивидуальность в конформизме, утрачивая чувствительность или духовную благодать, теряя ощущение смысла происходящего или будущего, а также утрачивая человеческие отношения. «Ни смерть не равна, ни жизнь», говорит Fraenkel (50). «Смерть при жизни – вот великий уравнитель… Мы никогда не сможем постичь Смерть. Мы испытываем только смерть за смертью, в то время как годы уходят от нас, оставляя за собой разлуку и расставания … обиду и боль: шрамы». Чрезвычайно ярко тема «руин в душе» выражена в поэзии Т. С. Элиота, особенно в произведении «Неискренние люди».
   Любовь и сексуальность. Между смертью и любовью явно существуют определенные связи. Желание соединиться с человеком, любимым при жизни, – одна из них. Другая связь – пожертвование своей жизнью во имя любви к стране, семье, другу или приверженности принципам и идеалам. Hocking (31) говорит о смерти как о «цене любви» в рождении новых поколений, а Бердяев (52) комментирует его слова, заявляя, что такая идея может принадлежать только стадному уму, который знает только одно лекарство против смерти – рождение. Победа рождения над смертью не имеет ничего общего с человеческой индивидуальностью и, таким образом, является иллюзией.
   Кто-то может испытывать подсознательное желание смерти, чтобы обрести любовь в этой жизни, а не следующей. Эта идея кажется парадоксальной и труднообъяснимой, но только не в сознании ребенка. Ребенок отвергаемый враждебной матерью убежден, что ему не стоит существовать, так как мать хочет его смерти. Своей смертью он надеется успокоить ее и приобрести ее расположение. Представление о том, что потребность в любви может быть удовлетворена только через смерть особенно устойчиво в сознании женщин. Материнская любовь – это награда смерти.
   Некоторые думают о смерти как о любви не в чувственном смысле и не в смысле достижения цели, а в самом прямом значении. Sparkenbroke (40) относился к смерти так, как другие мужчины относятся к любви; понятие «любовь» для него имело окончательность смерти. (Это не то же самое, что любовь к смерти у Романтиков.)
   Мучительность осознания человеческой смертности кроется не только в мыслях о собственной кончине, но и в потере любимых и даже в смерти посторонних. Бердяев (53) признается в «жгучем желании вернуть жизнь всем тем, кто умер». Marcel (54) убежден в том, что человек не может примириться со смертью потому, что искренней любви сопутствует желание бессмертия для своего любимого. Binswanger приписывает бессмертие самим любовным отношениям, так как смерть не может поколебать веру в любовь; любовь способна пережить все временное, она – вечна.
   Некоторые философские заявления о любви и смерти трудны для понимания. Трудно понять природу связи в следующем утверждении Бердяева (52):

   «… жизнь не только в своей слабости, но и в своей силе, интенсивности и сверхизобилии тесно связана со смертью. … Это проявляется в любви, которая всегда связана со смертью. Страсть, т. е. выражение высочайшей интенсивности жизни, всегда содержит в себе опасность смерти. Тот, кто приемлет любовь во всей ее ошеломляющей силе и трагедии, приемлет смерть.… В эротической любви интенсивность жизни достигает высочайшего пика и ведет к уничтожению и смерти».

   Не менее труден для понимания Фейербах (Feuerbach) (56), когда он пишет, что любовь была бы не полной, если бы не было смерти. Смерть – это последняя жертва, последнее доказательство любви. Только один раз человек является самим собой, это происходит в момент прекращения существования. В связи с этим, смерть является одновременно и выражением любви, именно потому, что она отражает истинную сущность человека.
   В сознании женщины смерть может быть персонифицирована как возлюбленный – идея, которая широко представлена в литературе и искусстве. Смерть – это одновременно и насильник, которому с мазохистской покорностью подчиняется женщина, и нежный любовник, которого она с радостью заключает в объятья. В разговорах и снах некоторых женщин сексуальный образ смерти выражается почти буквально, а некоторые, оказавшись на грани смерти, фантазируют о том, как она, в образе мужчины, унесет их.
   Bromberg и Schilder (30) дали описание «истерической» концепции смерти. Эта концепция рассматривает смерть как полную потерю индивидуальности в экстазе любви; в этом случае умирание равносильно окончательному слиянию в сексуальном акте. Некоторые из обследованных субъектов чувствовали, что в состоянии экстаза, сексуального или родственного ему, смерть могла бы быть приемлемой. Некоторые представляли себе смерть в ситуациях, связанных с любовью, но без сексуального контакта. Авторы интерпретируют подобные тенденции как родственные предвкушению сексуального удовлетворения и, возможно, отражающие установки наиболее сдержанных в сексуальном отношении индивидуумов. Смерть, скорее, связана с нежными чувствами и экстатическими аспектами любви, чем с чисто эротическими. Для некоторых людей оргазм несет в себе угрозу взрыва или уничтожения, и временная потеря эго и последующий период удовлетворенности могут иметь значение смерти.
   Основываясь на опубликованных материалах, Jones (57) анализирует психическое состояние женщины, погибшей вместе со своим мужем на Ниагарском водопаде, когда там сорвалась ледяная глыба. Супругов можно было бы спасти, если бы не полное оцепенение жены. Jones интерпретирует ее пассивность как выражение подсознательного стремления к смерти, приравненной в ее представлениях к беременности (женщина была бесплодной). Идея личной смерти не присутствует в подсознании, будучи заменена идеей о сексуальном соединении или родах, и совместная гибель может выражать желание произвести ребенка с любимым человеком. Исход мог бы быть другим, если бы мысли этой женщины о рождении ребенка приняли форму фантазий о чьем-то или своем собственном спасении. Подобные предположения не кажутся чересчур шаткими для тех, кто знаком с ассоциативной близостью идей о сексуальности, родах и смерти в женских представлениях.(58)
   Другие значения. При формировании суицидальных идей отчетливо проявляются некоторые другие значения смерти, которые можно оценить как позитивные. Они являются позитивными потому, что они привязаны к позитивным целям и не просто представляют собой уход от фрустрации или отчаяния, или ретрофлективное убийство. Такие соображения могут быть латентными у многих людей. Смерть может быть исцелением, просьбой о прощении, она может означать экзальтацию инфантильного нарциссизма, может выражать победу над неопределенностью и бедствиями жизни, может быть попыткой сообщить что-то, может быть одним из способов идентификации.(59) Не существует полного «концепций» смерти. Значения смерти кроются в разнообразии жизни, и только когда мы поймем душу индивидуума, мы сможем понять его личный смысл смерти. Варианты разнообразны до бесконечности.
Негативные представления
   Разлука. Идея разлуки является частично осознаваемой идеей смерти. Это неподдающееся определению, несвоевременное и непоправимое уничтожение всех связей и планов. «Боль разлуки, разрыв наших объятий, обрыв крепких связей, оставшиеся невыполненными столь лелеянные проекты вызывают отвращение к уходу в мир иной», говорит Hazlitt (60). Идея разрыва вносит вклад в катастрофическую концепцию смерти. Вера в бессмертие не приносит утешения, так как, что бы ни ожидало нас после, смерть означает уничтожение всех земных привязанностей и стремлений. На самом деле, мысль о бесконечном загробном существовании с сохраненным сознанием и памятью может вызвать ужас перед одиночеством и оторванностью от всего, что было так дорого. Эта мысль вынуждает уповать на встречу с любимыми людьми на небесах.
   Считается общепринятым, что, в своей основе, разлука означает отделение от матери. В ней может отсутствовать побочная идея наказания, но наиболее существенное для нее значение – оставление матерью. Хотя для младенца просто отсутствие матери ставит под угрозу дальнейшее существование, разлука начинает ассоциироваться со злым умыслом, то есть отказом от ребенка. Смерть приравнивается к преднамеренному уходу матери. По-видимому, боязнь разлуки универсальна, она служит основным источником страха смерти на протяжении всей жизни, даже у пожилых людей, потому, что, подобно всем ранним образованиям, она остается и после периода младенческой беспомощности и младенческих интерпретаций. Bromberg и Schilder (47) сообщают, что у людей с истерией и неврозами, вызванными тревогой, в концепции смерти преобладает идея разлуки с любимым, который воспринимается как неосознанный объект инцеста. Смерти боятся потому, что она означает неожиданное исчезновение. Я уверен, что идея разлуки, как правило, характерна для неврозов и психозов и косвенно подразумевает наказание, возможно, за желание инцеста. Страх разлуки с матерью, (как с источником жизни или объектом инцеста), мотивирует желание вернуться в материнское лоно; но эта регрессия означает не просто потерю индивидуальности, но и подавление матерью-разрушительницей, которая уничтожает намеренно или с целью наказания. Этот конфликт между страхом разлуки с матерью и боязнь ее деструктивной силы является основным среди всех конфликтов, присущих человеку.
   Потеря. Смерть обязательно в той или иной форме подразумевает потерю: полную потерю всего, потерю телесности или определенных физических признаков жизни, потерю своего «Я», потерю жизненных ценностей, потерю возможности получать удовольствие, потерю всего мира и так далее.
   Детское эмпирическое знание о смерти сводится к восприятию двух объективных параметров: потери способности двигаться и прекращения восприятия при помощи всех органов чувств, особенно зрения. Эти параметры перестают ассоциироваться со смертью или символизировать ее, а воспринимаются как сама сущность состояния смерти. Смерть – это состояние неподвижности. Chadwick (44) указывает, что если ограничить физическую активность ребенка или создать препятствия для его мышечной деятельности, через некоторое время он начнет жаловаться: «Вы меня убиваете». Это уравнивание смерти с насильственным обездвижением остается для человека неизменным на протяжении всей жизни и придает более чем символическое значение таким выражениям как: «леденящая рука смерти», «в объятиях смерти». Подобным образом, смерть означает невозможность видеть и быть увиденным, появляются символы темноты и потери возможности видеть Бога и быть увиденным им. Schilder (61) упоминает о потере равновесия как об одной из инфантильных ассоциаций со смертью. Все эти корреляции помогают понять тревогу, вызванную угрозой потерять подвижность и способность чувствовать, например, в связи с наркозом, головокружением, сенсорно-депривационными экспериментами и состояниями, а также с послеоперационными ограничениями, особенно если они ассоциируются с временной потерей зрения. Для ребенка потеря родительской любви, в особенности, материнской, является катастрофой. Потеря любви означает беззащитность перед опасностями, включая угрозу деструктивных импульсов матери. Биологически, по определению Bichat (62), жизнь является совокупностью тех функций, которые оказывают сопротивление смерти; психологически же, она может быть определена как совокупность внешних и внутренних защитных механизмов, противостоящих смерти. Для маленького ребенка отсутствие или лишение родительской любви становится серьезным нарушением защиты, так как оно означает потерю заботы и возможности удовлетворять свои жизненные потребности, а также уязвимость при нападении. Борьба со смертью – это борьба, требующая силы. Мы используем внешние способы защиты и свои внутренние ресурсы, чтобы противостоять агрессивным воздействиям окружающего нас мира и собственному стремлению к саморазрушению. Смерть означает потерю силы или беспомощность, в то время как чувство победы над смертью возникает при подавлении других людей.
   Травма. Идея смерти как следствия насилия является, возможно, самым распространенным индивидуальным значением смерти. Она существует в сознании и не обязательно ассоциируется с идеей умышленного нанесения телесных повреждений. В подсознании, тем не менее, травмы и смерть, явившаяся их результатом, воспринимаются как преднамеренное действие со стороны враждебной силы. Жертва несчастного случая может относиться к нему как к наказанию за что-то, а сам несчастный случай, подвергнутый психологическому анализу, иногда может быть интерпретирован как спровоцированный угрызениями совести или чьей-то злой волей. Эта катастрофическая концепция увечий и смерти, полученных в результате трагических обстоятельств, может быть следствием отсутствия в подсознании представления об естественной смерти, но намного более важным является то, что она берет начало из определенных переживаний на ранних стадиях жизни.
   Образы физического уничтожения принимают различные формы, существующие во всем своем многообразии в мозгу одного и того же человека и не ограничивающиеся только кастрацией. При неврозах навязчивых состояний или алкогольных галлюцинациях ведущее место может занимать идея расчленения. Весьма распространенной является фантазия ошеломляющей, непреодолимой силы, сокрушающей жизнь. Могут существовать видения отвратительного обезображивания, сжигания, разрезания или разрыва на части, обезглавливания, съедания – практически бесконечные изображения садистского насилия над телом. Для некоторых людей смерть ассоциируется со стерилизацией или потерей определенных органов, в особенности, репродуктивных или желудочно-кишечного тракта. Удивительно большое количество женщин убеждено, что увечье гениталий не совместимо с жизнью. Некоторых людей преследует идея о разложении тела, воспринимаемая как нарушение физической неприкосновенности. Катастрофическая концепция смерти включает в себя не только идею неожиданного уничтожения, но и идею пытки, мучительного наказания, заканчивающегося смертью или длящегося вечно. Проекцией катастрофической концепции является ад, в то время как рай – это ее отрицание. Существует также фантазия, несущая в себе не пытку и не увечье, а заглатывание целиком. Метафорически человека поглощает ночь, буквально – море, но в подсознании все это означает быть съеденным. Для некоторых людей, из-за чувства отвращения к кастрации или другим формам увечья, съедение кажется более предпочтительным.
   Наказание. Психология смерти и психология наказания тесно переплетаются между собой. Schilder (63) пришел к этому заключению после длительного изучения обоих предметов. Даже если признается, что разлука, потеря и травма могут быть по своей природе объективными и неизбежными, подсознательно они воспринимаются как акт агрессии. Даже болезнь можно интерпретировать как наказание. Первобытным человеком, детьми и самыми глубокими слоями рационального взрослого ума смерть воспринимается как враг, неумолимый уничтожитель. Смерть может быть жестокой или нет, вызванной внешними или внутренними причинами, мучительной или спокойной, но она всегда кем-то навязана, а не случайна или естественна. Она вызвана родителем или другим человеком, силами природы, неодушевленными предметами, умершими или их призраками, или Богом; нечеловеческие воздействия, по-видимому, являются проекциями родителя.
   Наказание в любой форме воспринимается как заслуженное или незаслуженное. Карающее наказание, в соответствии с законом возмездия, следует за пожеланием смерти другим людям или агрессивными импульсами по отношению к ним. А чувство вины может сделать человека его же собственным палачом. Тем не менее, в большей степени мы воспринимаем наказание как незаслуженное. На самом деле, незаслуженный характер карающей смерти является одним из основных ее аспектов, наряду с ее неотвратимостью и невозможностью предсказать точное время и форму смерти.
   Смерть может иметь значение наказания других. Дети фантазируют о своей смерти как о способе вызвать угрызения совести у родителей, а желание поступить назло кому-то ведет некоторых людей к суицидальным действиям или самоубийству. Для некоторых их собственная смерть влечет за собой уничтожение мира или вселенной; это представление о всеобъемлющей смерти может не нести в себе идею мести, но, возможно, отражает мысль о неразделимом родстве сознания и вселенной.
   Мазохизм. Мазохизм – это извращенная форма стремления к жизни, проистекающая из беззащитности перед агрессией. Он берет свое начало в покорности ребенка и (или) его непротивлению деструктивным установкам и импульсам матери. У детей часто встречается желание заболеть, пораниться или даже умереть для того, чтобы умилостивить мать и избежать угрозы. Хотя это может показаться парадоксальным, умирание является способом справиться с угрозой смерти. Мазохизм также является защитой от садистских импульсов, которые сохраняют жизнь через уничтожение опасности; садизм, в свою очередь, является защитой от мазохистской тенденции, когда она сама воспринимается как угроза. Хотя садизм и мазохизм являются взаимодействующими динамизмами, как межличностными, так и внутриличностными, мазохистская направленность может быть доминирующей в характере и представлять собой основной защитный механизм эго. В этом случае перед нами люди, которые для того, чтобы отразить агрессию, заставляют себя умирать тысячу раз, совершать частичное самоубийство, пытать себя травмирующими образами смерти и даже проецировать страдания в загробное существование. Только бессилие перед катастрофической угрозой может вызвать такое отклонение от стремления к жизни, и только его младенческое происхождение объясняет его более позднюю нереалистическую природу и непреодолимую силу.
   Обычно женщины более склонны к мазохизму и садизму чем мужчины потому, что они, как я полагаю, подвержены большей угрозе в раннем возрасте. Не только социальные роли, особенно жены и матери, но даже телесные функции воспринимаются мазохистски. Первая менструация, месячные, половой акт, беременность, роды и менопауза ассоциируются со смертью. Смерть сама по себе является мазохистской покорностью, иногда сопровождаемой сексуальными фантазиями. Из этой тенденции, в основном, и возникает служащий для самосохранения садизм женщин, «разрушительность», которую они, будучи матерями, навсегда сохраняют.
   Массовое уничтожение. В эпоху ядерного оружия смерть приобрела новое значение – или потерю значения. Возможность массового уничтожения лишила человека одного из способов примириться со смертью – знания о том, что мир будет продолжать существовать и после того, как он его покинет. Morgenthau (65) делает наблюдение, что одной из характеристик нашего века, полного мирской суеты, является замена веры в личное бессмертие попыткой убедиться в бессмертии мира. Протяженность исторического существования дает индивидууму, по крайней мере, шанс остаться в памяти человечества даже после своей кончины. Возможность умереть вследствие ядерной катастрофы радикальным образом влияет на значение смерти, бессмертия и самой жизни, и в этом ее важность. Она влияет на это значение тем, что почти полностью уничтожает его.

Резюме

   Проблема смерти, по словам Choron (10), является «темой, которая тревожит, мистифицирует и преследует все человечество». Проблема заключается не в смысле смерти, который, как и смысл жизни, непознаваем, а в реакции человека на смерть. Хотя рассудок понимает, что смерть обязательна и окончательна, никто на самом деле не может примириться с мыслью об угасании собственного сознания или о неизбежности своей смерти. Невозможно представить себе небытие ни как состояние, ни как отрицание стремления к жизни и ее целей. То, что смерть не является изолированным, вызванным внешними причинами событием, а присуща жизни, так же как и то, что смерть может быть осуществлением какой-то цели, – абстрактные идеи, которые человек не относит лично к себе, и которые не способны его утешить.
   При размышлениях об ограниченности жизни во времени единственное утешение кроется в вере в то, что смерть – не исчезновение, а начало нового существования, такого, при котором сохраняется ощущение себя как личности. Люди могут разделять это убеждение, несмотря на любые отрицания учений о бессмертии. Век, в котором мы живем, может быть мирским, но наши личные чаяния и надежды таковыми не являются. Большинство из позитивных точек зрения на смерть имеют сверхъестественную предпосылку. Без нее все позитивные значения являются либо иллюзиями, либо невротическими объяснениями.
   Суть проблемы связана не просто с самим фактом смерти, а со страхом перед смертью и мазохистском подчинении ей. Подсознательно смерть воспринимается как наказание, не только посредством разлуки и потери, но также в виде увечья, пытки или полного уничтожения. Эта катастрофическая концепция, также как и индивидуальный смысл смерти, рождается из жизненного опыта. Значимость смерти для отдельного индивидуума, во всем разнообразии противоречивых аспектов, может быть постигнута только при анализе личности. То, что обнаруживается психиатрами, является глубинными значениями, присущими всем людям, а не сопутствующими болезни.
   Исходя из того, что смысл смерти обнаруживается рано можно предположить, что он тесно связан с отношениями с матерью. «Хорошая» смерть – это глубокий сон сытого младенца у материнской груди. Разлука – это отделение от матери, а потеря – это потеря материнской любви. Мы хотим смерти для того, чтобы ублажить мать, или заполучить ее любовь. Мы страстно желаем вернуться в ее лоно, и это стремление несет в себе, помимо значения воссоединения, значения инцеста и уничтожения. Мать навлекает на нас смерть, связанную с травмами, умышленно или с целью наказания. Психологически жизнь и смерть образуют некую двустороннюю конструкцию, которая берет начало в материнско-детских отношениях.
   В психологии смерти существуют различия между полами, возможно, из-за различий между отношениями «мать-сын» и отношениями «мать-дочь». Женщины больше, чем мужчины склонны придавать смерти значения, связанные с либидо, и демонстрируют большую интенсивность значений мазохизма, разлуки, потери любви и смерти ради удовлетворения потребности в любви. Смерть ассоциируется с женскими функциями и ролями, особенно с переживаниями беременности, родов и материнства. Здесь прослеживается тесная связь между жизнью и смертью, выражением и происхождением комплекса смерти.

Глава 2
Установки по отношению к смерти

   Мы сможем взглянуть на проблему значений смерти в другом ракурсе, изучая установки по отношению к ней. Прежде всего, необходимо разграничить установки по отношению к смерти и мнение о ней. Установка, согласно определению Юнга (Jung) (66), это готовность психики действовать или реагировать в определенном направлении. Иметь определенную установку означает быть готовым к чему-то определенному, даже если это определенное лежит в области подсознания. Мнения, независимо от того, являются ли они следствием влияния какого-то учения или результатом размышлений (рефлексии), мало говорят нам о значении, но могут быть приняты как рационалистические объяснения априорных тенденций к действию в определенном направлении. В этой главе мы попытаемся обнаружить подлинные установки, спрятанные за мнениями, защитными механизмами и литературным маньеризмом. Вначале мы рассмотрим переменные в установках по отношению к смерти, а затем специфические установки.

Переменные в установках по отношению к смерти

Общее обсуждение
   Значения и установки. Очевидное значение смерти вовсе не обязательно подразумевает определенную по отношению к ней установку. Даже реакция на угрозу массового уничтожения не является одинаковой: у некоторых людей усиливается страх перед смертью, в то время как у других появляется чувство нереальности ядерной войны и отрицание собственной уязвимости. В самом деле, существуют нигилисты, которым мысль об уничтожении человечества приносит удовлетворение. Можно было бы согласиться с мнением о наличии позитивной установки при таких значениях смерти как освобождение, духовное рождение заново (перерождение), или как способ приобретения любви или воссоединения с умершими любимыми, но мазохизм искажает позитивную установку, как при этих, так и при других положительных значениях. Более того, мазохизм вызывает готовность к негативным установкам. Даже связанная с увечьем, трагическая смерть может быть желанной для людей, склонных к наказанию самих себя, что обнаруживается при меланхолии. Однако, в большинстве случаев, установки являются не простыми, а амбивалентными. Например, фантазия о воссоединении с матерью с одной стороны несет обещание безопасности и блаженства, а с другой – угрозу уничтожения. Сексуальные значения смерти подразумевают как удовлетворение, так и наказание. Стоическая или героическая установка может скрывать сильный страх. Над идеей о бессмертии можно смеяться, но втайне страстно его желать; а загробная жизнь может означать вечное счастье, но в то же самое время – бесконечное однообразие, или одиночество, или вечное наказание.
   Коллективные установки. До какой степени установки по отношению к смерти являются производным личного опыта, а до какой отражают влияние культуры? Treanton (67) напоминает нам, что смерть является также и социальной проблемой. На индивидуальные установки оказывает влияние устройство общественных институтов, различные ритуалы, предусмотренные социальным окружением, а также связи, при помощи которых индивидуум интегрируется в общество. Некоторые авторы рассматривают смерть, как будто бы она не более чем «культурный механизм». Marcuse (21), как уже было отмечено, убежден, что положительная установка происходит из исторической необходимости жертвовать индивидуальным с целью сохранения социального и политического целого. Moloney (68) придерживается мнения, что смерть можно считать сдерживающим механизмом, который используется обществом как средство сурового подчинения. Levin (69) утверждает, что большая часть теоретических построений о смерти, точно также как и желание ее или страх перед ней, являются следствием преднамеренного воздействия предыдущего поколения. Страх исподволь внушается детям, а культурная среда оказывает влияние на подсознание. Пока не будет понято действие этих факторов, утверждает Левин, бесполезно развивать психологические теории, основанные на гипотезе о смерти как о природном процессе. Смерть – это механизм общественного контроля.
   Вне сомнения, общие установки влияют на реакцию индивидуумов. Как замечает Eissler (9), в некоторые исторические периоды смерть воспринималась как окончание отпущенного срока жизни, не заслуживающее теоретических спекуляций, в то время как для средневекового человека она была порогом, моментом, изначально более важным, чем момент рождения. Европа в XV веке была доведена до неистовства размышлениями о смерти, или, как полагает Tillich (25), подавлена чувством тревоги, вызванным виной и боязнью отчуждения. Первобытное общество, античные культуры и великие религии имели и имеют установки по отношению к смерти, разделяемые их членами и оказывающие влияние на образ жизни.
   Можно ли выделить современную установку, свойственную, скажем, американской культуре? Fulton (71) отмечает, что в США культурный контекст, в котором происходит смерть, а также реакция на нее, предусмотренная общественными институтами, разительно изменились за последние несколько десятков лет. Традиционно установки общества по отношению к смерти диктовались религией. В рамках теологической доктрины смерть, в общем, не несет серьезной угрозы для представления человека о себе самом. Развитие медицинской науки, изобретения в области технологии и другие социальные и культурные факторы пробили броню религиозных убеждений. Неотвратимость смерти и огромное количество жертв во время второй мировой войны также поколебали веру в то, что проповедует церковь. Для человека, ориентированного на мирскую жизнь, смерть стала табу, темой, которую нужно избегать или скрывать. Смерть стала событием, к которому относятся с благоговейным страхом. Fulton убежден, что такое кардинальное изменение в установках по отношению к смерти является результатом перемен в самой культуре, а не следствием борьбы в подсознании или противоречий внутри психики.
   С другой стороны, Borkenau (34), считает, что изменения в установках по отношению к смерти в той или иной культуре вытекают из противоречивого опыта смерти, гнездящегося в подсознании. Культуры можно охарактеризовать как игнорирующие смерть, принимающие смерть или отрицающие ее. В нашем веке происходит поворот от традиционного игнорирующего смерть отношения (отрицание окончательности смерти, вера в загробное существование) к установке, отвергающей смерть.
   Tillich (25) видит наш век находящимся под угрозой духовного небытия. Распад абсолютизма, развитие либерализма и демократии, появление и подъем технической цивилизации – все это послужило социальными предпосылками для тревоги, существующей в настоящее время. Тревога, в той или иной форме присущая каждому, становится всеобщей, если разрушаются привычные структуры власти, веры. Пока эти структуры крепки и имеют силу, они держат тревожность под контролем защитной системы, связанной с участием в жизни общества. Индивидуум, участвующий в общественных институтах и ведущий образ жизни, принятый в этой системе, не свободен от своих личных тревог, но у него имеется возможность справляться с ними хорошо известными способами. Во времена больших перемен эти способы не работают. Небытие в такой ситуации представляется имеющим двойственную сущность: страх перед уничтожающей ограниченностью, невозможности избежать этой участи, ужас от мысли оказаться в западне и страх перед безграничным и бесформенным пространством, бесконечным падением в бездну без надежды найти опору. Наличие обоих аспектов вышеупомянутой реальности, вызывает чувство скрытой тревоги. Сегодня большинству из нас приходится смотреть им в глаза.
   Групповыми установками обладают не только большие общности, такие, например, как западная цивилизация или американское общество, но и непосредственное и близкое окружение: субкультура, социальный класс, религиозная конфессия. В общем, можно было бы сказать, что влияние, оказываемое на индивидуума, потенциально тем больше, чем малочисленнее и сплоченнее его окружение. Но, возможно, потому, что я клиницист, я не рассматриваю коллективные феномены как преобладающие над индивидуальными психологическими процессами. Страх перед смертью как наказанием за непослушание, например, берет начало в страхе ребенка перед родителями, а не в более позднем знании о карающих полномочиях государства, как утверждают Moloney (68) и Levin (69). Государство персонифицируется с родителем и становится объектом перемещенных аффективных состояний страха, подчинения или неповиновения. Социальные и религиозные общественные институты оказывают давление, которое индивидуум пытается совместить с уже имеющимися внутренними силами. Это задача подросткового периода. Наше существование не обуславливается автоматически коллективом, но своим участием мы привносим в него тенденции уступчивости или неподчинению, влияющие на процесс интеграции.
   Доминирующая в группе установка сохраняется не под влиянием традиций или власти, а потому, что она выражает эмоциональные потребности ее составляющих. Я не думаю, что социальные перемены и дезорганизация создают или хотя бы усиливают тревогу смерти. Страх смерти порождается младенческим опытом и ведет к социальной дезинтеграции, которая является коллективным выражением этого страха. Внутренний конфликт ведет, также, к тому, что многие люди сегодня влюблены в смерть и хотят войны, как заявляет Fromm (72). Он говорит, что презрение к самому себе, проецированное на мировую сцену и рационализированное под националистическими лозунгами, ведет к темноте, жестокости и, в конечном счете, к смерти.
   Человек управляет взаимодействием личность-культура, и потребности индивидуума являются первичными. Во всяком случае, главный тезис данной книги основан именно на этом представлении.
   Вера в бессмертие. Предполагается, что провозглашение или отрицание загробного существования связано с философией или образом жизни. Два противоположных мнения таковы: если человеческое существование ограниченно, то оно бессмысленно; и потому, что человеческая жизнь конечна, она имеет смысл. Давайте сначала выслушаем приверженцев первой точки зрения. Emerson (73) говорит:

   «Как только мы попытаемся избавиться от идеи бессмертия, пессимизм поднимает голову. …Человеческие горести кажутся не стоящими утешения, а человеческие радости слишком мелкими (в лучшем случае), чтобы быть увеличенными. Целый нравственный мир сужается до одной точки. Добро и зло, правда и ложь становятся бесконечно малыми, эфемерными. Умирают привязанности – умирают от осознания своей ничтожности и бесполезности. Незаметно надвигается духовный паралич».

   F. C. S. Schilder (74) убежден, что:

   «… если глава жизни определенно закрывается со смертью, все ее триумфы заканчиваются отчаянием. Потому что согласиться с тем, что смерть является концом всего сущего, означает отвергнуть идеал счастья, признать, что адаптация невозможна, и что все усилия должны заканчиваться провалом. И это горькое осознание отравляет всю жизнь и, более того, в конечном счете отвергает веру в разумное устройство вещей».

   Hocking (31) говорит, что мы знаем о жизни после смерти только то, что она должна быть. «Так как если нет возможности продолжения человеческого «я», то мир оказывается наполненным утратившими смысл значениями, обломками человеческих ценностей и, таким образом, неудачами самого Бога». Но Hocking также замечает, что именно ограниченность во времени позволяет жизни иметь форму и отличительные признаки. Толстой был убежден, что окончательное уничтожение омрачает все, что происходит до него, и обесценивает любые достижения в настоящем.
   «Какая может быть истина, если существует смерть?» Экзистенциалисты, соглашающиеся с окончательным характером смерти, также считают жизнь абсурдной: «если мы должны умереть, то наша жизнь не имеет значения» (Сартр). Подобные заявления, по мнению Hook (75), могут быть выражением страха смерти и страстного желания продолжить существование после нее. Мучительные переживания по поводу смерти характеризуются им как одна из самых непривлекательных черт интеллектуальной жизни нашего времени.
   Santayana (76) придерживается противоположного взгляда: «Темная подоплека, имеющаяся у смерти, позволяет увидеть нежные краски жизни во всей их чистоте». Keyser (77) развивает эту мысль:

   «[если бы жизнь] была бы бесконечным процессом, она была бы лишена тех ценных вещей, которые заставляют нас страстно желать бессмертия. … Все святое, делающее жизнь бесценным даром, появилось благодаря всепроникающему ощущению конечности мирского существования. Смерть – это не трагедия жизни; это установление ее пределов, необходимое для наслаждения ей; трагедия в том, что если бы не было смерти, жизнь не имела бы цены.
   … Ценности жизни – это ценности жизни, заканчивающейся смертью».

   Даже очень религиозный человек, по мнению Liebman (78), может сказать: «Присутствие смерти делает все ценности жизни более значимыми».
   Я полагаю, что во всех этих утверждениях причина и следствие, так или иначе, меняются местами. Дело не в том, как осознание того, что человек смертен, влияет на нашу жизнь, а в том, как наша жизнь влияет на нашу установку по отношению к смертности. Страх жизни и страх смерти идут рука об руку. Если кто-то не боится жизни (это проявляется, прежде всего, в отсутствии страха травматической смерти), он не видит в ее эфемерности ни тщетности, ни усиливающего эффекта. Он живет своей жизнью, не думая ни о том, что она может внезапно оборваться, ни о полном прекращении существования, и не пытаясь мысленно перенестись в загробный мир. Для боящегося человека смерть – это враг (точно также как и жизнь, по причине постоянной угрозы), и он занимает одну из двух позиций: либо он провозглашает важность жизни, несмотря на смерть, либо он отрицает смерть, провозглашая бессмертие. Тень смерти не падает на предыдущую жизнь, тень наших страхов падает на смерть.
   Смерть других. Отношение к смерти зависит от многозначности связывающих людей уз, и поэтому смерть другого человека может либо не оказать на нас никакого воздействия, а только внести вклад в наши образные представления и связанные с ней ассоциации, либо, наоборот, может вызвать или усилить эмоциональный конфликт, сильно влияющий на наши установки. Обычно мы не реагируем на то, что Weisman и Hackett (79) называют «обезличенной смертью», если только она не вызывает жалость или не была садистской. Если мы знаем человека понаслышке, может появиться чувство сожаления или ощущение мимолетности жизни. Когда уходит из жизни выдающаяся творческая личность или человек, известный своими гуманистическими взглядами и поступками, мы ощущаем бессмысленность и жестокость смерти. Реакция на смерть монарха или президента может быть такой же сильной, как и на потерю родителя (80). Даже если всеми уважаемый и почитаемый человек умирает в преклонном возрасте, как, например, Уинстон Черчиль или Альберт Швейцер, мы испытываем чувство сожаления и печали. Что же касается крупномасштабного уничтожения человеческой жизни во время войны, геноцида или стихийных бедствий, то его размеры столь велики, что мы немеем от непостижимости случившегося. Смерть ребенка или животного может быть мучительной для нас, но безжалостное истребление многих жизней, после ужаса и отвращения, ввергает нас в апатию и ощущение нереальности происходящего. Все эти реакции на смерть «постороннего человека» не требуют серьезного анализа и обычно не влияют на глубинные установки по отношению к смерти.
   Но отклики на смерть тех, с кем мы связаны эмоционально, имеют большое значение. В то время, как смерть ненавидимого или вызывающего зависть человека приносит только чувство удовлетворения, иногда омраченного угрызениями совести, потеря любимого человека вызывает острую тоску из-за разлуки с ним и ощущение, что умерла часть тебя самого. Смерть родителя или сиблинга, пережитая в детстве, может серьезным образом повлиять на установку по отношению к смерти, – и таким образом, на направление развития эго. В более позднем возрасте смерть родственников или друзей может переживаться как процесс умирания. Moreno (81) называет «социальным атомом» индивида и людей, с которыми он эмоционально связан в то или иное время. «Социальная смерть» – это не то, как мы умираем изнутри, а то, как мы умираем снаружи. Она омрачает существование индивида задолго до его собственной физической или психической смерти. С самого детства мы познаем значения смерти через связи нашего «социального атома». Возможно, что именно шок, вызванный социальной смертью, прокладывает путь к преждевременному старению, болезням и физической смерти.
   Самым тяжелым и наиболее подходящим для изучения психологии смерти следует считать переживание, связанное с кончиной амбивалентно любимого объекта, когда чувство разлуки и потери вынуждено бороться с чувством вины за реализованное желание смерти этого человека. Это тот самый конфликт чувств, который, по убеждению Freud (32), заставил первобытного человека рефлексировать.
   Умирание, смерть и загробная жизнь. Установки по отношению к смертности человека касаются не только процесса прекращения жизни, но также и конечного события (самого момента смерти) и того, что может ждать нас после него. Все эти три аффективных состояния связаны между собой – по крайней мере, те, которые можно отнести к процессу умирания и смерти – но у некоторых людей реакция, по-видимому, сфокусирована, скорее, на процессе умирания или на том, что ожидает их после смерти, чем на самом последнем вздохе. Во втором разделе этой главы уже описаны разнообразные установки по отношению к собственно смерти и возможному загробному существованию: надежда на сохранение своего сознания и индивидуальности и бесконечное счастье, боязнь того, что смерть может не быть концом всего, ужас перед неизвестным, страх вечного наказания и мазохистское желание мучений. Поэтому сейчас мы можем рассмотреть установки, относящиеся к процессу умирания.
   Marriott-Watson (82) пишет:

   «Смерть сама по себе – ничто; тень смерти – вот, что ввергает в страх. Это боль, а только боль имеет значение, неважно, душевная или физическая».

   Вот что выяснили Bromberg и Schilder (30) при изучении нормальных людей. Страх перед умиранием является преобладающим, а нежелание страдать отчетливо выступает в ответах тех, кому неприятна мысль об умирании. Одна женщина сказала: «Я совсем не боюсь смерти, но умирание – это совсем другое. Я очень боюсь страданий, и, как большинство женщин,… я страшно не хочу быть искалеченной, обезображенной, или чтобы моя внешность была изменена каким-то другим образом. Если бы я была уверена, что умру быстро, без страданий и без продолжительной болезни, я бы не боялась». Cappon (83) обнаружил, что подавляющее число людей (от 80 до 95 процентов из всего числа опрошенных и 100 процентов из числа опрошенных врачей и студентов-медиков) во что бы то ни стало хотели бы умереть внезапно. Время ожидания приближающейся смерти, время боли и мучений, – мы молим, чтобы чаша сия нас миновала. Конечно, вполне рационально предпочесть быстрый и милосердный уход в мир иной старческой дряхлости и мучительному смертельному недугу. Но, я полагаю, подсознательным мотивом является желание избежать травматической карающей смерти. Само по себе старение может восприниматься как наказание, особенно женщинами, а тяжелая затяжная болезнь или хирургическое вмешательство, ведущее к увечью, могут выглядеть как актуализация угрозы недоброжелателей. Мы страшимся смерти, но еще больше мы страшимся катастрофической смерти.
   «Когда?» и «Как?» смерти. Среди всех возможностей, уготованных нам жизнью, есть два великих неизвестных – время и способ смерти. Преждевременный уход из жизни, как других людей, так, возможно, и наш собственный, вызывает чувства, которые не испытываются при прекращении существования кого-то, пережившего «отпущенный» человеку век. Но разница в эмоциях еще заметнее в зависимости от того, умирает ли человек от травмы или болезни, или «естественным» путем в преклонном возрасте. Мы не можем представить себе естественную кончину, а многие из нас не считают ее возможной для себя лично. В свете наших страхов смерть всегда преждевременна и вызвана внешними причинами. Это две составляющие катастрофической концепции.
   Методы исследования установок. Как можно определить, что люди на самом деле чувствуют по отношению к смерти? Согласно Feifel (84), для научного изучения установок по отношению к смерти необходимы: обширная выборка, представляющая популяцию, перепроверка полученных результатов, проверка надежности использованных инструментов, внимание к социокультурному контексту, многоуровневый анализ и лонгитюдный анализ. Несомненно, соблюдение всех этих требований обеспечило бы надежные статистические данные, но весьма сомнительно, что эти данные смогли бы обеспечить понимание динамики исследуемых установок.
   Из всех предъявляемых требований самым важным, как мне кажется, является многоуровневый анализ. Установки являются как осознанными, так и подсознательными; на сознательном уровне можно выделить: (1) мнения, которые, по мнению респондента, от него ожидаются, и которые были пассивно взяты им из культуры или религии (так называемые «общественные» установки); (2) эмпирические идеи, выведенные из своего уникального опыта; и (3) защитные установки, представляющие отрицание того или иного значения смерти или реакцию на него. Метод прямого опроса имеет ограниченную ценность, хотя иногда, при наличии группы таких же умных и откровенных индивидов, какие были протестированы Bromberg и Schilder (30), кажется возможным обнаружить некоторые, обычно скрытые установки, при помощи этого метода. Проникнуть в глубокие слои психики позволяют такие техники, как глубинные интервью и процедуры семантического дифференциала; проективные методики, тест словесных ассоциаций; а также тест Роршаха. Но до сих пор не создан инструмент, который сможет открыть тот архаичный и подавленный младенческий исходный материал, который спрятан в человеческом мозгу. При изучении этих глубин мы должны рассчитывать на интуитивную проницательность психотерапевта. И только клиническое изучение может пролить свет на источник установок по отношению к смерти и их влияние на развитие эго и судьбу индивида.
   С другой стороны, в индуктивной психологии существует проблема субъективизма. Можно поставить под сомнение непредубежденность исследования, проводимого в негласно запретной зоне материнской разрушительности и смерти. В книге «Страх быть женщиной» я исследую профессиональное нежелание признавать наличие материнских импульсов, направленных на нанесение увечий своему потомству или даже на убийство. Это нежелание равносильно невозможности осознать причины возникновения тревоги смерти. Оказывается, что врачи в большей степени подвержены страху смерти. Feifel и Heller (86) обнаружили, что уровень тревоги смерти у врачей выше, чем у пациентов или представителей «нормальной» контрольной группы. Wahl (87) сообщает, что при проведении психотерапии у врачей часто можно обнаружить наличие сильного страха смерти, и, возможно, выбор профессии, связанной с медициной, есть ничто иное, как защита от этого страха. Kasper (88) придерживается мнения, что частью психологической мотивации врача является желание исцелить себя и жить вечно, он хочет быть ученым для того, чтобы получить власть над жизнью, обращаясь с людьми как с неодушевленными предметами. Хотя отдельные исследования психиатров как отдельной группы не проводились, имеются основания предполагать, что они разделяют страх смерти и защитные тенденции своих коллег[2].
   Субъективный фактор может быть дополнен теоретическим направлением, которое рассматривает страх смерти как производное от чего-то, например, от комплекса кастрации (который сам по себе является интрапсихическим образованием, а не следствием реальной угрозы). Таким образом, пред нами не совсем нормальная ситуация, когда люди, из-за защитных реакций и идеологических представлений испытывающие внутреннее сопротивление тому, что они делают, пытаются понять значения смерти для других людей. Главным следствием этого является не столько искаженное понимание, сколько избегание самого этого понимания, и, возможно, именно поэтому психиатры так мало пишут о смерти и почти ничего не пишут о ее катастрофическом подтексте. Тем не менее, если кто-то не слишком подчиняется своим собственным комплексом катастрофической смерти и не является ярым приверженцем доктрины, он сможет обнаружить истоки и наблюдать проявления этого комплекса у других людей, что, в свою очередь, улучшит его само понимание.
   Экзистенциалисты не разрешили эпистемологическую проблему отношений «субъектобъект». (89). Для философов и поэтов, как и для психиатров единственный способ познать человеческую душу – это начать с интуитивного и эмпатического понимания объекта, а затем подвергнуть результаты этого инсайта как можно более полному экспериментальному исследованию. В этой книге я использую свидетельства из всех источников: философских, литературных, интроспективных, клинических и экспериментальных.
Переменные «расстояния», возраста, пола и религии
   Переменная «расстояния». На установки человека по отношению к смерти влияет протяженность временного интервала, который, по его мнению, существует между настоящим моментом и последним вздохом. Близость или отдаленность смерти в представлении человека не обязательно связаны с его возрастом, так как некоторые дети живут под страхом надвигающейся гибели, а некоторые пожилые люди уверены, что смерть им пока еще не грозит. Можно рассмотреть определенные реальные ситуации, которые приближают смерть и установки, вызванные или усиленные ими: (1) кажущаяся неизбежной гибель в ближайшую минуту, (2) казнь, (3) смертельная болезнь, (4) ситуации, связанные с риском летального исхода.
   У нас имеются отчеты о мыслях и эмоциях людей, неожиданно встретившихся со смертью лицом к лицу (но, конечно, оставшихся в живых). Удивительным открытием стали сообщения об отсутствии страха. Schilder (63) говорит, что люди в этот момент могут переживать заново счастливые эпизоды своего прошлого или минуты, когда они находились в полной гармонии со вселенной. Ellis (90) сообщает, что в эти моменты нет печали и абсолютно отсутствуют боль или страх. Подобные свидетельства, по убеждению Mac-Kenna (91), доказывают, что при нормальных обстоятельствах у здоровых людей присутствует только «полезный» страх смерти и ничего более. Это умозаключение нельзя считать правильным потому, что экстремальные ситуации вызывают необычные реакции. Первой реакцией может быть ужас, за которым немедленно следует чувство нереальности. Pfister (92), который рассматривает большое количество несчастных случаев, происшедших в горах, описывает процесс появления чувства, которое возникает после начальной кратковременной фазы шока. Комментируя его изыскания, Eissler (9) делает предположение, что в момент серьезной опасности эго создает новую личность, воссоздавая прошлый опыт и выделяя при этом ситуации, в которых угроза была предотвращена, и использует этот опыт для того, чтобы преодолеть надвигающееся несчастье. В случаях отсутствия перспективы немедленной смерти, например, при землетрясении, кораблекрушении или взрыве шахты, свидетельские показания говорят об ужасе, возникшем в первые моменты, или о блокировке тревожности на все время существования опасности, и разрядке тревожности или ее эквивалентов, когда опасность остается в прошлом. Доминирующей реакцией у людей, переживших бомбардировку Хиросимы и Нагасаки, был острый страх сразу же после нее; вместо того, чтобы отвечать яростью и ненавистью к Соединенным Штатам, большинство жертв демонстрировали сильные признаки тревожности и депрессии, продолжавшиеся в течение длительного периода после взрывов (93). Гражданские лица в Германии и Британии, подвергшиеся сильным бомбардировкам, реагировали подобным образом. При повторении угрозы страх смерти, увечья или тяжелой личной утраты может быть смягчен появлением чувства собственной неуязвимости.
   Мы должны отнестись критически и к сообщениям об отсутствии страха у людей, подвергшихся смертной казни. Поведение во время ожидания казни должно быть отделено от поведения во время ее. Одним из аргументов в пользу отмены смертной казни могут служить те муки, которые испытывает человек, приговоренный к исключительной мере наказания. Имеющиеся у нас материалы демонстрируют душевные состояния от кажущегося спокойствия до полной деморализации (94), спокойствие может быть всего лишь маской, прячущей под собой сильные эмоции или отражающей чувство нереальности. Bluestone и McGahee (95) утверждают, что заключенный в камере смертников был бы ошеломлен тревогой и депрессией, если бы защитные механизмы эго не смягчали бы страдания. Вне зависимости оттого, что испытывает человек, приговоренный к смерти, ожидая казни, обычно он находит достаточно мужества, чтобы встретить свою кончину с самообладанием. Свидетели казней (в годы Террора, в нацистских концентрационных лагерях и во время войны) показывают, что почти все без исключения жертвы встречают последнюю минуту своей жизни без страха или протеста. (Но надзиратели в тюрьмах знают случаи, когда заключенных приходилось нести на руках к электрическому стулу или газовой камере почти без сознания или в состоянии невменяемости.) Объяснить причины такого поведения можно не только стремлением скрыть свой страх и придать своей смерти достоинство и видимость добровольности или, возможно, желанием пристыдить палачей. Чувство нереальности происходящего может сопровождать жертву до самого конца. Если казнь совершается на законном основании, осужденный может чувствовать, что вынесенный ему приговор справедлив, и воспринимать смерть как искупление своей вины. Присутствует также и мазохизм, превращающий ужас в удовольствие. Человек может испытывать чувство экзальтации, придавая несправедливой смерти значения героизма, приверженности принципам или непоколебимости своей веры. Я не знаю, где можно провести черту между мазохистской смертью и смертью в состоянии экзальтации.
   Установки по отношению к умиранию являются функцией многих факторов, включающих в себя эмоциональную зрелость умирающего человека, доступные ему приемы и техники, облегчающие его состояние, переменные религии, возраста, социального и экономического статуса, тяжести протекающих органических процессов, отношение врача и других людей. Если не принимать во внимание влияние специфических обстоятельств, сопровождающих смертельную болезнь, реакции и способы преодоления их индивидуальны для каждого человека; по выражению Cappon (97), люди умирают так, как они жили. Мы не изучаем умирание как общий для всего человечества феномен, мы изучаем жизнь умирающего человека. Eissler (9) уверен, что вся предыдущая жизнь человека отражается в последней фазе; умирание – это не только обобщение прошлого жизненного опыта, но и возможность для создания новых структурных процессов. В данном обсуждении мы ограничимся рассмотрением только одного аспекта этого предмета – идеи злого рока.
   Я предполагаю, что в умирании всегда наличествует трагический подтекст. Я не имею в виду последние минуты жизни, в которых даже при полном сознании обычно нет ни боли, ни страха (98), а говорю о том периоде времени, когда человек знает или подозревает, или, возможно, подсознательно чувствует, что он смертельно болен. Идея наказания за что-то может выражаться открыто, или может быть прослежена в его фантазиях, снах, иллюзиях, нереалистических установках и отношениях с врачом; в конце концов, может показаться, что она исчезает под влиянием сильной боли и усталости от тяжести существования. Пациент, который борется с болезнью как с врагом, в какой-то момент может почувствовать, что борьба безнадежна, и сдаться болезни; смерть в этом случае не только прекращение страданий, но и подчинение враждебной силе. Человек умирает, когда его возможности защищаться исчерпаны. Чем сильнее человек ощущает себя побежденным перед вступлением в заключительную фазу своей жизни, тем легче он поддается смерти. Это же относится и к тем, кто мазохистски стремится к смерти.
   Payne (99) отмечает, что когда человек умирает, его страхи могут иметь различные значения, которые для него смерть приобрела в ходе жизни. Свой вклад в страх перед умиранием вносят младенческие переживания, вновь пробуждаемые вызванной болезнью регрессией. Наиболее отчетливыми являются страхи, связанные с разлукой или оставлением, а также с возможностью стать объектом агрессивных импульсов. Возвращение чувства беспомощности, испытанного в младенчестве, вызывает появление страстного желания безопасности, которую дает материнская забота. Умирающий пациент может относиться к врачу как к защищающей матери, которая облегчает чувство изоляции и ужаса, или проецировать на него пугавшие и ненавистные черты своего родителя, представляя врача критикующим, отвергающим, доминирующим или имеющим садистские наклонности. Доктор становится объектом амбивалентного чувства пациента, которое он испытывал к матери, и роль врача при общении с пациентом заключатся в том, чтобы обеспечить ему защиту, подобную предоставляемой хорошей, успокаивающей матерью, вопреки угрозе оставления плохой, наказывающей родительницей.
   Schilder (63) делает наблюдение, что умирающему человеку, страдающему психозом, смерть очень часто представляется результатом враждебного влияния других людей. (Следует помнить, что психоз вскрывает установки, а не создает их.) Weisman и Hackett (79) описывают 5 пациентов, которые скончались после операции, которая не должна была закончиться летальным исходом; каждый их них был убежден, что его тем или иным образом убьют и ожидал своей смерти. Deutsch (100) заявляет, что любая угроза болезни и смерти воспринимается как агрессия извне или наказание. Это ведет к защитной реакции, которая может проявиться в усилившейся агрессии по отношению ко всему миру, или, наоборот, в мазохистском страдании. Но чем больше болезнь воспринимается как неотвратимая опасность, от которой невозможно защититься, тем больше эго чувствует, что игра окончена, и тем сильнее становится страх смерти. (Или, как я предположил, становится слабее, потому что человек смиряется с неизбежностью смерти.) Стремительное погружение в психоз часто является единственным способом избежать усиливающегося конфликта. В этом случае болезнь может персонифицироваться как враг и преследователь; таким образом, развиваются паранойя или глубокая депрессия, которые ведут к переоценке угрозы, и она начинает восприниматься как исходящая от суперэго. Пациент может уйти от опасности, которая теперь угрожает изнутри, совершив самоубийство. Deutsch также указывает, что агрессия, направленная на окружение, может быть последним доставляющим удовольствие жизненным переживанием во время умирания. Он упоминает случаи, в которых враждебная сила осознавалась как мать. То же самое обнаружила Greenberg (101) при изучении женщин, умирающих от рака. Она смогла найти подтверждение только одному из исследованных значений смерти – наказанию. Пациенты были гораздо больше захвачены фантазиями о наказании, чем участники контрольной группы, и у них значительно чаще наблюдались фантазии об агрессии. Также они были больше вовлечены в фантазии о злобной, сексуально-ограничивающей матери и о соперничестве мать-дочь.
   То, что некоторые исторические фигуры ушли в мир иной спокойно и безмятежно, и то, что многие люди безропотно встречают свой последний час, вовсе не противоречит всеобщности идеи о болезни и смерти как о злом роке. Умирание – это публичное действие. Мы контролируем себя для того, чтобы создать образ, вызывающий восхищение, и акт смерти – это наше «прощальное представление». И до последнего вздоха мы отказываемся признать опасность или верим в чудесное исцеление. Есть люди, которые встречают последнее столкновение с угрозой с тем же презрением к смерти, которое они проявляли ко всем прижизненным бедствиям. Агностики же становятся верующими на смертном ложе. Все эти техники, направленные на то, чтобы справиться с ситуацией, свидетельствуют о страхе, и не только о страхе небытия, но и о страхе карающего уничтожения. В процессе умирания мы мобилизуем наши ресурсы, чтобы отразить угрозу, – те ресурсы, которые регулярно использовались или были латентными со времен детства, а также те, которые стали доступны при обстоятельствах, сопутствующих смерти, – те, которые, по моему убеждению, являются необходимым инструментом врача, оказывающего помощь умирающему пациенту.
   Также мы можем наблюдать наличие катастрофической угрозы и приведение в готовность защитных механизмов в ситуациях, при которых усиливается риск летального исхода. Даже несерьезная болезнь или незначительная хирургическая операция могут пробудить сильную тревожность. Для женщин в подобных ситуациях решающим является то, какая часть тела поражена. Угроза для груди или репродуктивных органов обычно вызывает более сильный конфликт, чем угроза для других частей тела по той причине, что женщина убеждена, что ее женственность является объектом воздействия враждебной, наносящей увечья силы (1). Существует множество других ситуаций, в которых увеличивается вероятность смерти – например, участие в боевых действиях или проживание в зоне боевых действий, пребывание в концентрационном лагере или жизнь при террористическом режиме, эпидемия или голод. Учитывая вариации, зависящие от конкретных обстоятельств, мы обнаруживаем одно и тоже явление: интерпретацию (подсознательную) внешней угрозы как актуализацию латентного страха перед уничтожением и усиливающиеся защитные реакции. В случае, если с реальной ситуацией можно справиться только при помощи агрессии, эта ситуация может ослабить тревогу перед неизвестной угрозой, предоставив определенный внешний объект, и таким образом, позволяя, тревожности превратиться в страх. Zilboorg (102) говорит, что моральный дух в военное время означает ненависть к врагу и воодушевленное стремление к победе над ним. Моральный дух у солдат появляется тогда, когда страх начинает превращаться в ненависть и агрессию. Механизм мести, всеобъемлющее желание жестокого убийства оказывается самой мощной психологической силой. Невроз, вызванный войной, – это уход в пассивное состояние, благодаря чему солдату удается уклониться от своей смерти и от совершения убийства, но не удается избежать страха ни перед тем, ни перед другим. Диапазон реакций солдата, участвующего в боевых действиях, помимо мести и агрессии, охватывает и другие реакции (103), но все они представляют собой защиту от катастрофической смерти.
   Фактор «расстояния» в установках по отношению к смерти содержит в себе противоречие. С одной стороны, в реальности и в соответствии с идеей о карающем уничтожении, мы можем умереть в любой момент. С другой стороны, иллюзия собственной неуязвимости отодвигает момент смерти на неопределенное время. Противоречие исчезает, если рассматривать это заблуждение как защитный механизм от катастрофической смерти.
   Возраст. Установки детей по отношению к смерти рассмотрены в главе 4. Существуют ли ощутимые изменения в установках людей, находящихся на другом краю жизни (но еще не в заключительной фазе перед смертью)? Согласно гипотезам, выдвинутым некоторыми авторами, по-видимому, не существуют, если не считать уменьшение чувства страха[3]. Однако, клинический опыт и контрольные исследования показывают, что со старением страх перед смертью усиливается.
   Никто в действительности не готов умереть потому, что с потерей возможности получать удовлетворение человек не может согласиться вне зависимости от того, была ли его жизнь наполнена счастьем и смыслом, или полна разочарований. Но, возможно, самой главной причиной сопротивления смерти в пожилом возрасте является сопротивление жизни в юные годы. Jung (20) говорит: «у многих молодых людей в глубине души кроется панический страх перед жизнью (хотя они в то же самое время страстно ее жаждут), и еще большее количество пожилых людей испытывает аналогичный страх смерти. Да, я знавал людей, которые, будучи молодыми, так сильно боялись жизни, чтобы теперь также сильно страдают от страха смерти». Страх жизни – это не страх перед существованием, а страх перед угрозой уничтожения, которую таит в себе жизнь. Таким образом, страх жизни есть ничто иное, как страх смерти. А в преклонном возрасте мы также страшимся, что теперь уже слишком поздно ожидать воздаяния за все лишения и страдания, которых нам стоил страх жизни.
   Нас не должно вводить в заблуждение открытое заявление какого-нибудь человека, что он принимает свою смерть и даже смирился с ней. Отрицательный ответ на вопрос «Боишься ли ты умереть?» может быть защитной реакцией на внезапно заданный вопрос (106), и только в ответ на него опрошенные выражают мнение, что жизнь в пожилом возрасте ничего не стоит, или что они хотят умереть (107). Как отмечает Sumner (108), «Большинство людей в преклонном возрасте находят свое существование терпимым до тех пор, пока они не думают об этой перспективе [смерти]». Пожилой человек обычно либо уклоняется от ответа, либо притворяется, что он ждет смерти (109), в связи с тем, что с течением лет механизм отрицания становится все более важным для преодоления страха смерти (110). По словам Jung (20), у нас имеются подходящие к случаю банальности:

   «…но когда тебе одиноко, и за окнами – ночь, и так темно и тихо, что ничего не слышно и не видно, кроме твоих дум, прибавляющих годы, кроме длинной череды неприятных фактов, безжалостно показывающих, как далеко вперед зашла стрелка на часах отпущенного тебе времени, и кроме медленного, неумолимого приближения стены темноты, которая вскоре поглотит все то, что ты любишь, имеешь, желаешь, к чему стремишься и о чем мечтаешь, – тогда все мудрствования о жизни куда-то исчезают, и страх окутывает тебя тяжелым, душным одеялом».

   Идея катастрофической смерти становится очевидной, когда мы исследуем эмоционально неустойчивых пожилых людей. Christ (111) обнаружил, что обследованные им пожилые пациенты, страдающие психиатрическими заболеваниями, боялись смерти и, по крайней мере некоторые из проявленных ими симптомов, опасения быть отравленным, убитым или вышвырнутым из собственного дома, а также явные соматические состояния, были связаны с этим страхом. Seagal (112) проанализировал состояние 73-летнего мужчины, у которого подсознательный страх смерти, усилившийся с возрастом, вызвал психическое расстройство. Он воспринимал смерть как преследование и наказание. Мать этого мужчины была равнодушной и отвергающей.
   Пол. До сих пор было написано очень мало работ, относящихся конкретно к переменной пола в установках по отношению к смерти. Feifel (96) сообщает, что женщины имеют тенденцию думать о смерти чаще, чем мужчины, а Carmichael (113) убежден, что страх жизни или желание смерти у женщин гораздо сильнее, чем у мужчин. Тем не менее, относящимся к этой теме можно считать большое количество литературы, если принять во внимание все, что было сказано о комплексе кастрации и тревоге у женщин, о психодинамике их неврозов и психосоматических заболеваний. Часть этой литературы была рассмотрена мной в книге «Страх быть женщиной», где я также изложил свои собственные предположения. Особенно большой вклад в понимание значений смерти для женщин, их установок по отношению к ней и ассоциативных связей между угрозой увечья и уничтожения и телесными функциями внесла Helen Deutsch (114).
   Женщины чаще, чем мужчины, думают о смерти и у них страх смерти, а также некоторые другие установки имеют тенденцию быть более явными. Установки у женщин более близко связаны с отношениями мать-дочь, чем аналогичные установки мать-сын у мужчин. Наиболее отчетливо у женщин прослеживается тесная связь между страхом катастрофической смерти и биологическими явлениями, а также гинекологическими заболеваниями и операциями. Кроме этого, женщины гораздо чаще боятся старения и потери физической привлекательности, которые имеют дополнительное значение увечья и умирания. Chadwick (44) говорит, что женщина выучивает, что ее долг – доставлять удовольствие и бояться потери жизни и любви в связи с утратой этой способности. Страх смерти проявляет себя в тесном союзе с женским изначальным нарциссизмом, потому что она знает, что ее красота – главный фактор в ее способности доставлять удовольствие. Страх смерти, отмечает Chadwick, становится более очевидным в юности (которая отмечает начало зрелой сексуальной жизни), в связи с менструацией и родами и при приближении менопаузы, которую многие женщины воспринимают как предвестие смерти. Некоторые из значений смерти, такие, например, как любовь и сексуальность с одной стороны, разлука и потеря с другой стороны, больше относятся к женщинам, чем к мужчинам. Бесспорно, у женщин больше мазохизма в установках и больше садизма в защите, выражающегося если не в открыто агрессивной манере, свойственной мужчинам, а в едва различимых выражениях разрушительности. Садистская защита от катастрофической угрозы является существенной частью материнской разрушительности.
   Религия. Мы ставим два вопроса, рассматривая связь установок с религией: 1) обладает ли религиозная догма достаточной силой, чтобы повлиять на страх смерти, и 2) есть ли разница в его интенсивности между верующими и неверующими.
   Большинство авторов придерживается мнения, что христианская религия усилила страх смерти, если, фактически, исподволь не вселила его. Сhoron (28) говорит, что почти два тысячелетия страх перед загробным миром был доминирующей формой страха смерти. В своем исследовании страхов, проведенном в конце прошлого века, Hall (115) пришел к заключению, что, хотя в некоторых случаях религия, по-видимому, устраняет страх смерти, но гораздо чаще она его вызывает или увеличивает. Keller (116) утверждает, что страх смерти был заложен в человека не природой, а религией (если быть более точным, то в определенные группы людей определенным видом религии). Это не форма инстинкта и не его следствие, а ужас перед творением человеческого воображения. Западный мир был заражен идеей о рае и аде, которая окутала смерть страхами, являющимися не более чем общими представлениями в других культурах. Наш ужас смерти является результатом мгновенного влияния религии, убежден Keyes (117). Inge (118) заявляет, что хотя церковь провозглашала, что только небольшое меньшинство сумеет избежать ада, а для большинства «в смерти не будет надежды» (Данте), это учение оказало мало влияния на заполнение ужасом последних часов жизни человека. Предполагается, что в наше время доктрина об осуждении на вечные муки утратила свою эффективность, но вопрос в том, сохранилась ли она у большинства. Keller (116) предполагает, что люди привыкают действовать в соответствии с какой-либо доктриной и продолжают следовать ей в течение длительного времени после того, как она была отвергнута разумом. Пропаганда, содержащая эту доктрину, в конечном счете, преуспела в превращении процесса умирания в нечто, чего нужно страшиться, не говоря уже о посмертном возмездии.
   Если ад уже не является тем, чем он представлялся средневековому воображению, он по прежнему является некоей формой существования после смерти, в которой мы подвергаемся наказанию. Психологическая потребность заменила собой догму, если не стала ее результатом. Садизм и мазохизм существует не только в жизни, но и проецируются в вечность. Не нужно церковного учения для того, чтобы вызвать страх наказания или удовлетворение от него, или удовлетворение от мысли о наказании других, или веру в райское воздаяние. Страхи и утешения религии выражают потребности человека. Страх смерти, по словам Шопенгауэра, является одновременно и началом философии и причиной появления религии. В отличие от Wahl (119), я не вижу парадокса в почти всеобщем обращении к магическому мышлению для того, чтобы избавиться от тревоги по отношению к смерти в наш век среди людей, обладающих непоколебимо верящих в науку.
   Изучение установок верующих и атеистов неизменно показывает, что первые страдают от более сильного страха смерти. Feifel (96) обнаружил, что фундаменталист боится больше, чем неверующий, и находится под двойным грузом мыслей о прекращении существования и мыслей о необходимости искупить грехи, чтобы не попасть в ад. Даже веры человека в то, что ему уготован рай, недостаточно, чтобы устранить опасения, – наблюдение, которое подтвердили Faunce и Fulton (120)в ходе своего изучения студентов колледжей. Goes (121) подтверждает наблюдение, что люди без религиозных убеждений могут оставаться спокойными на смертном ложе, в то время как верующие могут трепетать от страха. Feifel и Heller (86) отметили определенную тенденцию у душевнобольных пациентов к развитию религиозности как средства совладания со своим страхом смерти, который у них выражен интенсивнее, чем у других людей. Bonaparte (122) приходит к выводу, что религиозный путь – это один из способов встретить смерть лицом к лицу. Верующий отрицает свою собственную смерть, отворачиваясь от нее как от чего-то невозможного, и, встретившись с приближающимся физическим исчезновением, он мысленно переносит свою душу на небеса. Религия сама по себе не имеет ценности, заявляет Bonaparte; она была создана для того, чтобы спрятать нас от страха. Если верующие демонстрируют особый страх смерти, то это не потому, что они боятся высшего судии. Скорее, это происходит потому, что, будучи не такими храбрыми, как атеисты, они нуждаются в защите от своего безмерного страха перед смертью, которую дает вера. Человек очень сильно страшится не потому, что он верующий, он становится верующим из-за того, что он очень сильно страшится.
   Alexander и Аdlerstein (123) указывают на отсутствие подлинного расхождения между верующим и неверующим. Смерть – это угроза для эго, и с этой угрозой вынуждены как-то справляться все без исключения человеческие существа, вне зависимости от их религиозных убеждений. То, что религиозные и не религиозные люди решают эту проблему по-разному, является слишком упрощенным пониманием. Существуют два решения задачи уменьшения тревоги, одно из них подчеркивает важность жизни, другое – важность загробного существования. Это наиболее общий аспект человеческого функционирования и суть расхождения. Это полемика между «ничего, но» и «что-то еще» в слегка другой форме. Оба этих положения можно найти в самой религии, например, противоположные установки по отношению к смерти в иудаизме и в христианстве. Отвечая на постоянно существующую угрозу уничтожения, эго вынуждено занять ту или иную позицию. Когда позиция принята, может поддерживаться минимальный уровень тревоги, исключая случаи, экстремальных обстоятельств. Если ни одна из позиций не принята, то тревога по отношению к смерти может находиться очень близко к поверхности и, таким образом, очень легко пробуждается. Усиление потребности в религиозных взглядах в наше время проявляется усиление потребности в определенной точке зрения. Ею может быть та, которая включает в себя концепцию бессмертия, или та, которая предпринимает попытки найти смысл жизни.
   Религия дает больше, чем интеллектуальная позиция. Она предоставляет защиту. Allport (124) говорит, что требование заверений в той или иной форме является спонтанным ответом на чувство ненадежности. Мольба верующего берет начало в чувстве неуверенности, которое появилось из-за страха пред врагами, природой, болезнью, нищетой, остракизмом и, больше всего, смерти. Как указывает Zilboorg (102), в стрессовых ситуациях приобщение к Богу вызывает серию идентификаций, которые усиливают фантазию о телесном бессмертии, уменьшая тем самым тревогу смерти. Можно углубиться в это предмет, если проследить происхождение потребности в защите из опыта детства. Jones (125) представляет жизнь верующего человека как отражение в космическом масштабе страхов и желаний, возникших из отношений ребенка с его родителями, а Freud (126) приписывает потребность в религии детскому чувству беспомощности и вызванному этим чувством стремлению к отцу. Я уверен, что основным положением является амбивалентность испытываемого чувства страха, включающего перед родительской властью вызвать смерть и потребность в родительской защите. И то и другое проецируется на Бога, как на гневного и милосердного творца, а также на бессмертие в виде ада или рая. По причине своей амбивалентности обращение к религии не является решением как таковым, оно обеспечивает защиту, но навсегда сохраняет угрозу.

Специфические установки по отношению к смерти

Безразличие
   Прежде всего, нужно спросить: на самом ли деле человек испытывает безразличие к своей собственной смерти? Middleton (127) сообщает, что большинство из 825 опрошенных студентов колледжей ответили, что они думают о своей смерти редко или от случая к случаю, а также, что мысли о смерти появляются у них только при определенных обстоятельствах. (Но даже в ходе этого опроса 12 % респондентов признали наличие у себя сильного страха смерти, а у 51 % процента были фантазии о своей гибели в результате несчастного случая.) Аналогичным образом, Bromberg и Schilder (30) пришли к заключению, что спонтанные мысли о смерти появляются сравнительно редко, но что эти мысли могут провоцироваться конкретными событиями, например, тем, что человек стал свидетелем несчастного случая с летальным исходом, или случайными ассоциациями. Конечно, это отсутствие беспокойства не обязательно означает подлинное безразличие к собственной смерти. Eissler (9) предполагает, что безразличие может означать не отрицание, а неспособность дифференцировать опыт во времени; когда время воспринимается как имеющее конкретное содержание, проблема смерти приобретает другой вид, так как в этот момент смерть также становится конкретной, из-за вопроса что произойдет, когда не останется времени жить. Также теоретически возможно, что человек может быть относительно свободен от беспокойства по поводу своей смерти по причине исключительно благоприятного опыта детства.
   Возможно, существуют люди, неподверженные к страху смерти, но намного больше тех, кто притворяется таковыми. Исследования, в которых используются проективные методики, показывают, что очень немногие (если только таковые имеются вообще) проявляют подлинное безразличие. Meissner (128), например, применил метод словесных ассоциаций и психогальванических реакций при исследовании учащихся семинарии и обнаружил значительные различия в реакциях на слова, связанные и не связанные со смертью, показав тем самым, что символы смерти вызывают подсознательную аффективную реакцию. Используя ту же самую технику, Alexander и другие (129) установили, что испытуемые, студенты колледжа, реагировали на слова, связанные со смертью, более эмоционально, чем на нейтральные. Авторы обсуждают противоречие между наличием тревоги смерти, прослеживаемой в философии, религии, биологии и литературе, и мнимым безразличием, проявляемым индивидами. Очевидно, мы имеем дело с двумя уровнями: явными, открыто провозглашаемыми установками и менее осознанными процессами, которые можно обнаружить только при тестировании. У некоторых людей реакции на обоих уровнях совпадают, у некоторых – сильно различаются. В нашей культуре, где тема смерти подвергнута табу, обычно обнаруживаются различия.
   В 1899 году Jacobs (130) писал: «Смерть, как мотив, сейчас умирает. Возможно, самой выдающейся чертой нашего времени является практическое исчезновение мыслей о смерти…. Смерть перестала ужасать». Weber (131) сообщает, что в 1917 году на симпозиуме Лондонского медицинского общества, посвященном страху, один из выступающих выразил мнение, что если человека тревожат мысли о собственной смерти, возможно, он страдает от душевного расстройства. В начале XX века вера в «умирание смерти», казалось, получила свое подтверждение в связи с перспективой сравнительной защищенности человека от опасностей, угрожавшим человеку в прошлом. Но после двух мировых войн, нацистского террора и угрозы всеобщего уничтожения, мы снова все больше осознаем непосредственную близость смерти в самый разгар жизни. Тем не менее, я не думаю, что тревога по поводу смерти тесно связана с ее реальной безотлагательностью. Тревога возникает изнутри. Относительно безопасная обстановка в начале XX века предоставила человеку возможность для рационалистического подавления страха смерти.
   Рассматривая заслуживающие внимания установки по отношению к смерти, мы в начале обсудим страх и другие негативные реакции, затем определенные позитивные реакции и, в заключение, желание смерти. Конечно, все эти установки не являются взаимоисключающими, порой очень трудно выявить различия между «негативным» и «позитивным».
Негативные установки
   Страх. Я использую термины страх смерти и танатическая тревога взаимозаменяемо[4]. Различие между страхом и тревогой, по мнению Фрейда, заключается в том, что страх связан с объектом, а тревога относится к аффекту и игнорирует объект. Объект наличествует всегда, меняется только степень подавления. Что касается смерти, объектом является не только естественное окончание жизни, но и катастрофическое уничтожение. Мы не знаем, может ли страх небытия существовать сам по себе, из-за угрозы смерти. Возможно, нас на самом деле мало тревожит мысль о полном прекращении существования, которое невозможно представить. Что действительно наводит ужас, так это всегда присутствующая угроза тяжелой, мучительной смерти. Среди составляющих значений этой угрозы – внешние агенты, враждебный мотив, деструктивная сила, наша собственная беззащитность и неизбежность гибели. Подавить можно не весь комплекс целиком, а только один или несколько его компонентов. Таким образом, один человек может страдать от ярко выраженного страха смерти без осознания его подразумевающихся катастрофических значений, в то время как другой человек может ощущать чувство беспомощности, как, например, при состояниях, связанных с тревогой, но быть неспособным определить объект этой тревоги. Страх перед насилием и чувство беспомощности обычно осознаются довольно легко; наиболее невыносимой и, следовательно, почти всегда диссоциированной, является идея о преднамеренном разрушительном влиянии какой-то силы, изначально человека, с которым когда-то связывали узы любви. У одного и того же индивида степень осознания страха смерти и его скрытого смысла может быть разным. У некоторых людей только встреча лицом к лицу со смертью способна вызвать страх или образы, ассоциирующиеся с ним; у других они пробуждаются просто из-за пасмурного дня, а у многих женщин из-за обычных телесных функций организма. Поворот от незнания к интенсивным опасениям в некоторых случаях кажется спонтанным. Термин танатофобия применим к неожиданным приступам тревоги на почве предчувствия надвигающейся гибели (а также к обсессиям, связанным со смертью), но я думаю, что его следует употреблять только для истинно фобийных образований, то есть в том случае, когда у тревоги другой источник. Когда осознанный страх естественной смерти является объективацией подсознательного страха катастрофической смерти, его можно назвать танатофобией.
   Я не стремлюсь разделить умирание, смерть и загробное существование как объекты страха. Установка может иметь отношение к старению и процессу умирания, агонии, исчезновению себя как личности, вечному наказанию, но все это – фазы континуума и они психодинамически связаны. При жизни, при умирании и при мысленном переносе в будущее человек испытывает одни и те же страхи, питает одни и те же надежды. Катастрофическая концепция создает связь между ними. Она мешает жизни, делает мучительным умирание и бросает тень на вечность.
   Вопрос о том, является ли страх смерти основным, неразложимым на отдельные элементы, страхом, рассматривается в главе 5. Нас может заинтересовать также, является ли он всеобщим. Choron (28) говорит, что большинство авторов, будь они поэтами, учеными или философами, считали страх естественным и вечным спутником смерти. Сенека писал: «Все люди, молодые, среднего возраста и преклонных лет, одинаково боятся смерти». Tillich (25) заявляет, что «тревога по поводу своей судьбы и смерти является основной, всеобщей и неизбежной… Человек любой цивилизации с тревогой осознает угрозу небытия». Hartland (132) утверждает, что «ужас смерти является всеобщим для человечества». Hocart (133) убежден, что этот ужас сильнее у цивилизованных людей, чем у язычников. Malinowski (134) делает заключение, что страх смерти так широко распространен, что может считаться практически всеобщим, а Caprio (135), который изучал этнологические установки по отношению к смерти, приходит к выводу, что «по-видимому, страх смерти универсален». Miller (136) уверен, что «все время, пока человек борется за выживание, то есть на протяжении всей своей жизни, он страдает от страха смерти». Мечников (137) убежден, что страх смерти заслуживает названия инстинктивного потому, что, по-видимому, он носит универсальный характер. Kallen (138) утверждает, что страх изначально находится внутри мысли о смерти и спрашивает: «Может ли не быть, что ужас перед пустотой[5] Гейне одинаково преследует всех нас?»
   Психиатры и физиологи, писавшие обэтом предмете, склоняются к тому, что страх смерти не является индивидуализированным. Zilboorg (102) категорически утверждает: «Никто не свободен от страха смерти.» Chadwick (44) придерживается мнения, что тревогу по отношению к смерти можно найти в любом возрасте и у среди самых разных типов людей. Согласно Cappon (83), «тревога перед небытием присуща всему человеческому опыту, и всегда присутствует в подсознании, отражая вероятность смерти». Alexander и Adlerstein (123) опираясь на факт преобладания тревоги смерти в патологических состояниях, предполагают, что в латентном виде она присутствует у всех людей, а Greenberg и Alexander (138) полагают, что хотя смерть являлась источником тревоги во все времена, в большинстве случаев большинство людей с ней довольно успешно справляются. Наблюдения Klein (140), убедили ее в существовании подсознательного страха перед уничтожением. Она говорит, что если мы допускаем существование инстинкта смерти, то должны также допустить, что в самых глубинах мозга существует и ответная реакция на этот инстинкт. Так как борьба между инстинктом жизни и инстинктом смерти сохраняется на протяжении всей жизни, этот источник тревоги никогда не исчезает и является постоянным фактором всех ситуаций, ее вызывающих. Riviere (147) утверждает, что «интенсивный страх смерти является фундаментальным элементом нашей жизни, так же глубоко укоренившимся в нашем подсознании, как сама жизнь, и его осознанию препятствуют все известные защитные механизмы». Мой собственный клинический опыт подкрепляет впечатление о том, что тревога по отношению к смерти является всеобщей, но я бы принял во внимание возможные исключения. Помимо случаев дефицитарных состояний таких, как старческая деменция, к исключениям могут относиться личности с недифференцированным чувством времени, описанные Eissler (9), а также личности с нетравматическим опытом детства. При том, что являющийся результатом деятельности инстинктов смерти или самосохранения страх смерти может быть признан универсальным, в выраженности и проявлениях тревоги смерти, основанных на обстоятельствах жизни, наблюдаются значительные различия… Базирующаяся на инстинктах или экзистенциальная тревога, возможно, является неотъемлемой частью человеческого состояния, но все ли мы страдаем от основанной на опыте, или «невротической», тревоги? Kallen (138) говорит об «искренних и мужественно принимающих страдания душах, которые уверены, что смерть – это полное исчезновение, но не чувствуют страха, которые так беспечно относятся к смерти, что даже презирают ее». Но это сознательная установка, и чем глубже мы изучаем примеры провозглашаемого безразличия или другие реакции, помимо страха, тем яснее становится, что мы имеем дело с защитой от страха. Само существование табу по отношению к смерти и все эвфемизмы, ее обозначающие, магические установки, различные способы противостояния фобиям, бесполезные садистические и мазохистические защитные механизмы, потребность в религии, философские попытки найти «ответ» на смерть – все это доказывает, что тревога по поводу смерти вездезуща, и что она является чем-то большим, чем просто страхом небытия. Не столько сам факт смерти порождает все эти реакции, сколько угроза трагического исхода, сопряженного с травмами; тревога не возникает сама по себе или из инстинктов, она появляется благодаря индивидуальному опыту раннего возраста. Неважно, является ли страх катастрофической смерти универсальным. Так много людей страдает от него и его последствий, что можно считать этот страх силой первостепенной важности в определении судьбы индивида и всего мира.
   Протест. Нет такого неприятного аффекта, который не могло бы быть отнесено к реакциям человека на свою смерть. Некоторые из них, такие как антипатия, сильная неприязнь, отвращение, омерзение, являются не более чем синонимами страха и берут в нем свое начало. Абсолютная тщетность протеста против неизбежности смерти вызывает чувство, о котором редко говорят, но которое часто находит отражение в стихах. Привожу часто цитируемые строки Dylan Thomas (142):
«Не умирай спокойно в эту прекрасную ночь…
Злись, злись на то, что свет уходит прочь».

   А также строки Margaret Irish (143):
«Смерть не возмещается, она тщетна и горька,
И бесполезно громко рыдать, протестуя
С чувством ужасного горя, противясь ей
До самого последнего движенья и вздоха.
В отчаянной битве сознание и тело
Тщетно пытаются отдалить свою смерть».

   Unamuno (29) восклицает:

   «Если нас ожидает небытие, давайте считать это несправедливостью, давайте сражаться против назначенного нам удела, пусть даже и без надежды на победу; давайте, подобно Дон Кихоту, бороться с ним».

   Такой вызов порожден отчаянием, как это мучительно ярко показано в книге «Трагический смысл жизни»; но если отвращение или вызов уменьшают чувство беспомощности, можно сказать, что они имеют позитивное значение.
   Протест становится чем-то большим, чем просто яростное возмущение против неизбежного рока, когда он направлен против тех аспектов смертности, которых можно избежать. Он может быть направлен против войны, геноцида, высшей меры наказания и всех форм разрушительности, в отношению к человека. Эти переживания, вполне приемлемые сами по себе, могу быть проекцией страха и гнева из-за угрозы собственному существованию. И не обязательно отражают гуманистические тенденции. Негодование становится более объективным, когда дело касается несправедливости угрозы катастрофической смерти. В таком случае речь идет не только об этическом протесте, но и о мужественной решимости постичь значение угрозы, повернувшись к ней лицом. Коллективное понимание скорее, чем существующее общее отрицание, могло бы привести к совместным действиям в поисках всеобщего средства защиты.
   Скорбь и сожаление. Установкой, независимой от страха смерти (хотя, конечно, она может сосуществовать с ним), является скорбь: скорбь о кратковременности жизни, когда человек оборачивается посмотреть на нее, и скорбь из-за утраты всех радостей и даже горестей, которые придавали ей индивидуальность. В преклонном возрасте горькая печаль посещает мысли о прекращении отношений, о разлуке с любимыми. Скорбь может смешиваться с сожалением и доходить до отчаяния у пожилых людей и особенно у умирающих: сожаление о постыдных поступках и не искупленных грехах, сожаление о неисполненных стремлениях и удовлетворении, в котором человеку было отказано или от которого он отказался сам. И отказывающееся поведение, и лишения могли быть навязаны страхом жизни, но уже поздно начинать все сначала. Это чувство сожаления чаще и острее испытывают женщины, чем мужчины.
   Мазохизм. Мазохизм как установка по отношению к смерти есть часть мазохизма как установки по отношению к жизни. Для человека это основной способ реагирования на садизм других людей и свой собственный вызывающий садизм у других. Покорность, особенно с дополнительными значениями любви и сексуальности, гораздо больше присуща женщинам, чем мужчинам, как в жизни, так и в фантазиях о смерти.
   Зависть к живым и досада. Хотя зависть к тем, кто продолжит существование после чьей-то смерти, и досада при мысли, что они смогут получить от нее какую-то выгоду, не являются установками в полном понимании этого слова, они могут очень сильно окрасить реакцию на умирание. Даже у детей доподросткового возраста, как обнаружил Caprio (246), «чувство зависти к тем, кто остается жить», является превалирующим. Malraux (147) говорит об умирающих людях, «исполненных злобой на своих собратьев, которые увидят следующий рассвет». А что касается мысли о том, что другие станут (или вообразят себе, что стали) богаче после нашей смерти, то Марк Аврелий в своих «Размышлениях» предлагает ее в качестве утешения – весьма сомнительного, на мой взгляд. Может возникнуть чувство удовлетворения от мысли о любой выгоде, которую получат любимые люди. Но может также возникнуть и горькое чувство обиды от мыслей о преимуществах, которые получат враги, которые могут состоять в родственной связи с умирающим человеком.
   Отчаяние. К категории отчаяния мы можем отнести несколько установок, все пессимистические или «трагические» установки по отношению к жизни потому, что смерть – это завершение, и все реакции на мысль о собственной смерти, мучительные и полные жалости к себе. Человек может верить в счастливую загробную жизнь и в тоже время быть в отчаянии от приближающейся смерти. Я думаю, что такое пораженчество представляет собой провал защиты от трагических значений смерти.
   Стыд и позор. В заключение можно упомянуть установки, которые, возможно, не так часто встречаются, но причиняют сильные страдания, например, стыд и позор. Сэр Thomas Browne говорит в своем труде Religio Medici: «Я не столько боюсь смерти, сколько стыжусь ее. Это позор и бесчестье нашей природы, что одно мгновение может так обезобразить нас, что наши ближайшие друзья, жена и дети будут испуганно и с содроганием смотреть на нас». Это «заставляет меня желать, чтобы пучина вод поглотила меня, и я бы погиб в ней, невидимый и не оплаканный, без любопытствующих глаз». Eissler (9) упоминает позор умирания, ужасное чувство, что ты избран для смерти, в то время как жизнь продолжается. Он рекомендует врачу сделать умирающему пациенту подарок, который символически означает часть жизни врача, и таким образом, позор превращается в умирание вместе.
Позитивные установки
   Мужество. Могу откровенно сказать, что я считаю мужество единственной истинно позитивной установкой. Не мужество существовать вопреки небытию, а мужество совладать с тревогой катастрофической смерти. Это требует смелости вступить в конфронтацию с ее значениями. Религия не дарует истинной смелости; именно ее отсутствие и создает потребность в религии. Утешения философии и увещевания экзистенциалистов являются бесполезными перед лицом подсознательного страха смерти. (Schilder (63) называет заявления философов о смерти «бессмысленными».) В главе 6 я вернусь к тому, в чем заключается значение мужества и как его можно поощрять в психотерапии.
   Стоицизм. Является ли стоицизм добродетелью, зависит от того, что именно понимать под этим словом. Если оно обозначает моральную силу духа, то имеет позитивное значение; если же оно обозначает пассивность, фатализм или апатию, то это мазохизм, отчаяние или чистейший самообман. Смирение при затяжном, приносящем боль недуге, или в утомительном преклонном возрасте может быть искренним, но при любых других обстоятельствах вряд ли может считаться позитивной установкой.
   Фамильярность по отношению к смерти. Может ли практика существования с постоянными мыслями о кончине быть эффективным способом лишить смерть ее ужасов? Вот какого мнения придерживается Montaigne:

   «Концом нашей гонки является смерть. Это необходимый объект нашей цели, который пугает нас, как можно сделать шаг без приступа дрожи? Лекарство, которое использует чернь, – не думать об этом; но из какой тупости происходит их слепота? …. Давайте разоружим ее [смерть], избавим ее от новизны и непривычности, давайте говорить о ней и держаться с ней накоротке, и пусть в наших мыслях она будет самым частым гостем».

   Но Спиноза в своей «Этике» говорит «Свободный человек меньше всего думает о смерти; и мудрость заключается в размышлениях не о смерти, а о жизни». В реальности, как раздумья о смерти, так и игнорирование ее в своих мыслях, имеют мало отношения к свободе или мудрости. Исключение смерти из мыслей является ее отрицанием, в то время как задержка на ней – противофобией. Montaigne позднее сам осознал бесполезность озабоченности и советовал, что бы «жизнь не была потревожена беспокойством о смерти». Любой из этих путей является не установкой, а симптомом страха смерти.
   Героизм. Желание принять геройскую смерть является позитивным мотивом. Исторически, смерть в битве считается благородной, а к мученической смерти относятся с благоговением. Насколько более желанной является жертвенная гибель за благородное дело, чем смерть от дряхлости или в автокатастрофе! Героическая смерть превращает необходимость в выбор, придает смысл бессмысленному событию и дарует бессмертие в глазах общества. Также может присутствовать скрытый мотив, например, такой, как противофобия или эксгибиционизм, и смерть только происходит при героических обстоятельствах, тогда как установка совсем другая. Возможно, мы меньше бы боялись смерти, если бы были уверены, что смерть наша вызовет восхищение, и мы не будем выглядеть жалкими и беспомощными перед лицом неизбежного рока. Смерть, имеющая цель, преодолевает угрозы катастрофической гибели.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →