Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1911 году в Китае косы были признаны признаком феодализма и запрещены.

Еще   [X]

 0 

Смерть на каникулах. Убийство в больнице (сборник) (Белл Джозефина)

В театральных труппах всегда кипят нешуточные страсти. Однако жестокое убийство ведущего актера Фентона прямо в финале шекспировской «Двенадцатой ночи», которую представляли в элитном колледже перед началом каникул, – это уже слишком… Если учесть сложный характер убитого, под подозрением могут оказаться все его коллеги. Если учесть обстоятельства его женитьбы – нельзя сбрасывать со счетов и кое-кого из учителей колледжа. Такой клубок под силу распутать только доктору Уинтрингему…

На глазах у врачей армейской комиссии, проверяющих здоровье добровольцев, умирает молодая Урсула Фринтон. Следствие устанавливает, что ее отравили огромной дозой никотина. Но кто стоит за этим преступлением? Ее кузен, рассчитывающий на богатое наследство? Неудачливая соперница? Муж, с которым они втайне поженились буквально неделю назад? Или, может, в деле замешана группа диверсантов, о которой стало известно Урсуле?.. Доктор Уинтрингем начинает расследование…

Год издания: 2015

Цена: 199 руб.



С книгой «Смерть на каникулах. Убийство в больнице (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Смерть на каникулах. Убийство в больнице (сборник)»

Смерть на каникулах. Убийство в больнице (сборник)

   В театральных труппах всегда кипят нешуточные страсти. Однако жестокое убийство ведущего актера Фентона прямо в финале шекспировской «Двенадцатой ночи», которую представляли в элитном колледже перед началом каникул, – это уже слишком… Если учесть сложный характер убитого, под подозрением могут оказаться все его коллеги. Если учесть обстоятельства его женитьбы – нельзя сбрасывать со счетов и кое-кого из учителей колледжа. Такой клубок под силу распутать только доктору Уинтрингему…
   На глазах у врачей армейской комиссии, проверяющих здоровье добровольцев, умирает молодая Урсула Фринтон. Следствие устанавливает, что ее отравили огромной дозой никотина. Но кто стоит за этим преступлением? Ее кузен, рассчитывающий на богатое наследство? Неудачливая соперница? Муж, с которым они втайне поженились буквально неделю назад? Или, может, в деле замешана группа диверсантов, о которой стало известно Урсуле?.. Доктор Уинтрингем начинает расследование…


Джозефина Белл Смерть на каникулах. Убийство в больнице (сборник)

   Josephine Bell
   DEATH AT HALF TERN
   DEATH AT THE MEDICAL BOARD
   Печатается с разрешения наследников автора при содействии литературных агентств Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC
   © Josephine Bell, 1939, 1944
   © Перевод. М. Левин, 2015
   © Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Смерть на каникулах

Пятница

Глава 1

   – Джудит!
   Голос прозвучал утомленно и несколько жалобно.
   – Что такое, дорогой?
   Жена появилась в дверях гардеробной, одной рукой держась за косяк, а другой застегивая ремень босоножки. По ее подчеркнуто терпеливому тону было ясно, что ее туалет уже почти завершен. Но не совсем.
   – Этот галстук надевать нельзя. В середине торчит подкладка. Есть у меня другой?
   – Думаю, да. Ты смотрел?
   Естественно, он этого не делал. Мистер Ридсдейл неуверенно потянулся к шкафу, но отступил, пропуская Джудит к гардеробу и наблюдая за ее грациозными движениями, пока она перебирала его воротнички и носовые платки. На ней было парадное платье из плотного крепа, тускло-серо-зеленое, что выгодно оттеняло каштановые волосы. Платье с высоким воротником и длинными рукавами, достаточно строгое, чтобы жена директора колледжа могла появиться в нем на приеме для родителей учеников, но отлично сшитое и подчеркивающее ее все еще юную фигуру.
   – Джилл слегка поправилась после своего интересного положения. Ей это к лицу, тебе не кажется?
   Джудит повернулась, держа в руке новый черный галстук, надела ему на шею и стала завязывать.
   – Это следует понимать как намек на мою костлявость, как ты ее обычно называешь?
   – Нет. Мне ты нравишься такой, как есть, только не надо больше худеть. Я лишь хотел сказать, что Джилл теперь похожа на аллегорию здоровья – а ведь ее младшему только полгода, если я правильно помню?
   – Семь месяцев. И я не очень понимаю, с чем тут поздравлять, если она хорошо выглядит через семь месяцев после события. Было бы тревожно, если бы такого не случилось. Впрочем, Джилл всегда отличалась крепким здоровьем. В детстве она не перенесла и половины тех болезней, что пришлись на мою долю. Кроме того, она совершенно счастлива, обожает Дэвида и троих прекрасных детей. Когда ты так счастлива, как Джилл, тебе только и остается, что хорошо выглядеть.
   Джудит отступила, чтобы полюбоваться своей работой, но муж удержал ее, положив руки на плечи.
   – А сестра Джилл так же счастлива?
   Она накрыла его руки своими.
   – Конечно. У меня тоже очаровательный муж и очаровательные девочки, и, по словам Джилл, в пределах школьной ограды я – Персона с большой буквы. Быть Персоной мне нравится – почему бы и нет? Я не смеюсь над всем на свете, в том числе и над собой, как это свойственно Джилл.
   – Не уверен, что она не переняла это у Дэвида.
   – Нет, она всегда была такая. Он ее только поощряет.
   Джудит Ридсдейл вернулась в свою комнату и встала перед зеркалом, надевая пару скромных сережек. И подумала, что сказала Чарльзу правду. Ей действительно приятно быть женой директора, и на это «приятно» она имеет право. Она полностью осознает свой тихий талант развлекать людей, свою приятную внешность и радуется той симпатии и уважению, которые неизменно вызывает у других. Джудит не самодовольна и не самовлюбленна. Напротив, она смиренно благодарна, что Чарльз ее отличил и дал столь подходящее ей положение. И если порой она с некоторой тоской осознает, что они никогда не достигали заоблачных вершин эмоциональных переживаний, то при этом трезво понимает: для ее ученого мужа и такой женщины, как она, больше подходят пологие склоны и ухоженные газоны.
   Надев серьги, Джудит положила в сумочку чистый платок и вернулась в гардеробную. Бедный Чарльз! Ему предстоит напряженный уик-энд. Каникулы в середине семестра – трудное время для директора, и в летнем семестре оно труднее, чем в зимнем. А сейчас эта трудность усугублена вынужденным изменением программы. Мистер Торп – учитель, всегда умеющий выбрать классическое произведение для постановки силами школьников, – во время пасхальных каникул попал в руки хирурга из-за своего аппендикса и до конца летних каникул из них не вырвется. Следовательно, в самый последний момент пришлось искать нового учителя. А в последнюю неделю пасхальных каникул подходящие молодые люди не попадаются на каждом шагу. Либо они еще студенты и имеют на лето планы, либо уже успели озаботиться своим будущим. В конце концов удалось найти временного учителя через агентство. Это был человек среднего возраста, мрачный и знающий. Семь лет он трудился временным учителем в частных школах по всей стране. Мистер Ридсдейл убедился, что с ним легко работать и очень трудно разговаривать, а Джудит почему-то почувствовала к нему жалость и в результате стала избегать. Если бы не празднование конца семестра, его недостатки были бы ему прощены. Но он, к общему негодованию, хотя и был нанят преподавать английский и историю, наотрез отказался продолжать постановку «Юлия Цезаря», начатую в весеннем семестре мистером Торпом. Поскольку другие учителя не соответствовали этой задаче, а родителей учеников в первый вечер каникул следовало развлечь любой ценой, школьную постановку пришлось отставить и пригласить труппу профессионалов, работающих исключительно по школам и колледжам, со спектаклем «Двенадцатая ночь».
   Все это служило для Чарльза источником постоянных тревог и огорчений. Мистер Торп, которому ассистировали несколько других преподавателей и школьный воспитатель, приучил его не волноваться за пятничный вечер. А теперь в колледж вторглась посторонняя труппа, сцену перевернули вверх дном, гардеробные и школьный музей превратились в гримуборные – и все время возникают какие-то мелкие проблемы, с которыми обращаются к Чарльзу.
   – Дорогая, ты готова?
   – Вполне, Чарльз. Думаю, мне надо сойти вниз и принять огонь на себя. Джилл и Дэвид приедут минута в минуту, а еще Хью и Маргарет я сказала, что если они опоздают с ужином, мы их ждать не будем.
   – И меня тоже не ждите. Я должен заглянуть в зал и посмотреть, как там справляются эти люди.
   – Ты про компанию «Шекспир плейерз лимитед»? Я бы их не трогала. В конце концов, это их работа – приспособиться к любой сцене. К любой школьной сцене.
   – Я знаю. Но они оставили себе не слишком много времени, прибыв так поздно.
   Джудит взяла мужа под руку и повела к лестнице.
   – Скажи спасибо, что они вообще приехали. Я бы не удивилась, если бы в последнюю минуту получила телеграмму, что сломался их фургон с декорациями и выступать они не могут. Ты ведь тоже такого ждал?
   Чарльз Ридсдейл угрюмо кивнул:
   – Надеюсь, их текст годится для нашей публики. У меня не было времени на него взглянуть. Так что лучше я найду, кто у них там сэр Тоби, и предупрежу его заранее.
   Спустившись по лестнице, они разошлись в разные стороны: мистер Ридсдейл – к школьному залу, где стук молотков сообщал, что «Шекспир плейерз лтд.» лихорадочно готовят сцену, а миссис Ридсдейл – к своей гостиной, где следовало ожидать приезда гостей.

   За обитой зеленым сукном дверью, отделяющей квартиру директора от школьных дортуаров, кипели разговоры и бурная деятельность. Ученики переодевались для вечернего мероприятия в свои итонские костюмы.
   Мальчики, под впечатлением недавних событий дня, трещали без умолку, за важностью обсуждаемых тем забыв о зажатых в руках штанах, пока старшие по спальням не приводили их в чувство. Тогда они быстро просовывали в штанины худые или полные ноги и натягивали брюки. Тощие исцарапанные коленки исчезали под полосатым узором, граница мытья рук на запястьях скрывалась гладкой черной материей, цыплячья шея оборачивалась безупречно белым полотном. Вместо банды растрепанных хулиганов в серых робах возникала группа юных джентльменов, даже самые неотесанные из которых приобретали сдержанное достоинство, неотразимое обаяние детства в ложной ауре ангелоподобной красоты.
   Алистер Уинтрингем ополоснул щетки в стоявшем на умывальнике кувшине с водой (одном на двоих с Брюсом Притчардом), стряхнул с них воду на наклонившегося Кокера-самого-младшего и стал расчесывать волосы. Кокер возмущенно пискнул, ощутив на шее холодные капли, но, сообразив, что запаздывает с одеванием, не стал отрываться от поисков пропавшей запонки.
   – Застегивайся, а то опоздаешь, – предупредил его Алистер. – Твои сегодня приезжают, Кокер? Если что, у меня есть запасная запонка.
   – Ох, спасибо. Да, наверное. На завтрашний матч они точно приедут, мой отец играет.
   – Не будь идиотом, я знаю, что он играет. Он в прошлом году был капитаном у отцов.
   – А твой отец играет, Уинтрингем?
   – Думаю, да. И он приезжает сегодня, вместе с дядей.
   Брюс Притчард заинтересованно повернулся:
   – Это который детектив?
   – Ну, на самом деле он доктор. Детектив – это его хобби.
   Вокруг Уинтрингема собрались несколько мальчиков. Его дядя Дэвид всегда привлекал внимание.
   – А с чего эта работа начинается? В смысле убийства случаются нечасто. В деревне, где я живу, не было ни одного.
   – Многие убийства так и не раскрываются.
   – Ты про то, что убийцу не находят или человек погибает, а выглядит так, будто это обыкновенная смерть?
   – Если бы я захотел убить человека…
   – Заткнись. Так откуда твой дядя берет дела, Уинтрингем?
   Алистер не знал, что на это ответить. Дело в том, что родители никогда не делились с ним подробностями приключений его дяди в криминальном мире. Поэтому ему приходилось отделываться общими фразами, но сейчас дядя Дэвид лично приезжал на праздник, и он чувствовал, что должен показать свою информированность.
   – Обычно, думаю, он просто находит тело или что-то в этом роде. Я знаю, что однажды он нашел мертвеца на берегу, когда купался.
   – Ух ты! Ничего себе встряска. А убийцу он нашел?
   – О да. Это уж не сомневайтесь.
   – Его повесили?
   – Думаю, да. Кокер, шевелись! Ты всегда опаздываешь. До сих пор даже галстук не завязал.
   Внизу зазвенел колокольчик. Захлопали двери, затопали ноги по половицам коридоров.
   – Ну, я так и знал, что ты завозишься. Подойди сюда, я помогу. И чтобы ты до воскресенья сам научился! На неделе у тебя отлично получается.
   Побагровевший Кокер-самый-младший, которому еще не было девяти, кивнул. Он хотел бы объяснить, что виноват жесткий итонский воротничок, из-за которого не завязывается черный галстук, но не посмел пререкаться со столь высокой властью – его старшим по спальне, префектом, входящим в Первые Одиннадцать. Поэтому он потер глаза тыльными сторонами ладоней и пошел вниз вслед за Уинтрингемом. И вскоре оказался среди ровесников, болтая, толкаясь и смеясь с обычным энтузиазмом.

   Актеры «Шекспир плейерз лтд.» привыкли к трудностям и неблагодарной работе. В ответ на жалобы репертуарных коллег на тесные гримуборные и устаревшую машинерию провинциальных театров они только невесело смеялись, вспоминая школы, где не было ни сцен, ни гримуборных, только выгороженное ширмами место за сценой. Ворчунам можно было напомнить, что им надо лишь играть, а вот актерам из «Шекспир плейерз лтд.» приходится иметь свой транспорт, монтировать собственные декорации, самим ставить свет и устраиваться в любой дыре, в любом углу, где их поселят. Кроме того, публика, для которой они играют, наверняка пропустит подлинные шутки, зато будет хохотать в самые неожиданные моменты.
   «Собачья жизнь, – подумал Роберт Фентон, устраивая зеркало на стекле одной из музейных экспозиций, по которому оно все время норовило скатиться. – Ну и сцена! Не так плохо, конечно, как во вчерашней школе для девочек, где был только один выход, и весь состав изображал из себя сардинок за ширмами по одну сторону сцены, но четыре скрипучие половицы – ну и сцена! И вечер обещает быть жарким». Всегда бывает жарко, когда он играет сэра Тоби Белча и подкладывает толщинки в костюм для увеличения собственного размера. А как у него со старым добрым кровяным давлением? Вот как, кстати? Он всмотрелся в свое лицо, вспотевшее под тоном, хотя сейчас на нем ничего не было, кроме бриджей, чулок сэра Тоби и туфель с пряжками. Черт знает что за жизнь! Он мог бы начисто переиграть этих сопляков, затмить их, видит бог, и в том числе этого юного Гэша, который слишком много о себе понимает. Но ведь никому сейчас не нужна честная, настоящая игра – они ее называют «наигрыш»! А ему претит эта современная манера, которую Гэш именует «реализмом».
   Он развернулся на табурете, высматривая предмет своей неприязни. Вот он тут, как обычно, оделся первым, привалился к стене, переговариваясь с Найджелом Трентом.
   – Эй! Эй, ты! Эдуард! – позвал Фентон. – Раз уж ты готов, почему бы тебе не сделать что-нибудь полезное? Пойди и помоги Джорджу.
   – Ему не нужна помощь, он почти закончил.
   – Ты ходил и спрашивал, я полагаю?
   – Ходил и спрашивал.
   – Что-то я тебя не видел.
   – Вполне возможно. Ты редко видишь что-нибудь, кроме того, что высматриваешь.
   Гэш все так же стоял, прислонившись к стене и глядя на невероятно красивое лицо Найджела Трента, но в его голосе, хотя и спокойном, слышалась нотка высокомерного презрения, от которой Фентон вскочил на ноги, дрожа от ярости.
   Труппа прекратила гримироваться, наблюдая эту сцену. Обмен репликами между Фентоном и Гэшем вышел за пределы шутки. Старина Фентон воображал себя актером, и опыта у него действительно было больше, чем у любого другого, но ни один человек в здравом уме не мог бы отрицать, что Эдуард Гэш куда способнее. Вероятно, старик тоже это знал, вот почему и имел на Гэша зуб. Рано или поздно эта мина должна была взорваться.
   Но не в этот раз. В гримуборную поспешно вошел Джордж Лемминг – электрик и помреж, человек, который не давал компании рассыпаться и вел ее через самые сильные бури. Фентон повернулся к нему, с облегчением прервав стычку, которая могла закончиться не в его пользу.
   – Все хорошо, Джордж?
   – Нормально. – Лемминг быстрым взглядом оценил вполне знакомую ситуацию. – Эдуард, будь хорошим мальчиком, пробегись по декорациям на сцене. Они уже там, но не разобраны.
   – Иду.
   Молодой Гэш тяжело оттолкнулся от стены. К несчастью, этот его подчеркнуто недовольный жест потревожил ненадежные крепления висевшего там примитивного оружия. Клинки с грохотом посыпались на пол.
   – Сотню строк за это выучишь, Эдуард!
   – Ученик Гэш, зайдите ко мне в кабинет немедленно!
   – Ну ни фига себе зубочистка!
   Лайонел Бассет, в кудрявом парике сэра Эндрю Эгьючика со свисающими вдоль лица локонами, неуклюже подхватил с пола наконечник копья и стал размахивать им, зловеще восклицая:
   – Что вижу я перед собой? Кинжал?
   Труппа застыла. В потрясенном молчании, последовавшем за непростительным нарушением элементарнейшего правила гримуборной, все раздоры были забыты.
   – Проклятый идиот! – прошипел Фентон, когда к нему вернулся дар речи. – Ты же все турне загубил! Вон отсюда, пока я тебя не вышиб!
   Гэш взял растерявшегося Бассета под руку.
   – Я не суеверен, – холодно сказал он. – Предоставляю эту честь старшему поколению. Но не люблю бестактности. Лучше пойдем со мной, поможешь мне разобраться с декорациями, дурачина.
   Когда дверь музея за ними закрылась, раздался общий вздох возмущения. Джордж Лемминг хлопнул Фентона по плечу:
   – Старик, не впадай в раж. Не стоит он того.
   – Скрутил бы я ему шею, и Гэшу заодно.
   Коренастый мужчина средних лет, игравший роли Антонио и Валентина, сердито спросил:
   – Отчего ты не доложишь о нем Дьюхарсту?
   – Ты про Гэша?
   – Конечно. Лайонел вряд ли знал, что это приносит несчастье – цитировать в гримуборной «Макбета». Он по всем параметрам дурак.
   Молодой человек, в молчании созерцавший всю сцену, заговорил:
   – Я насчет этого мало знаю. Но что там с моими часами и с…
   – Замолчи! – резко оборвал его Джордж Лемминг, наполовину облаченный в шутовские лохмотья Фесте. – Ты не имеешь права бездоказательно устраивать скандал. Да, это неприятно, но мы – не первая труппа, где такое случилось. Боб – работник опытный и смотрит в оба. Так, Боб?
   – Конечно. Но это скорее дело Дьюхарста, чем мое.
   – Ты ему сказал?
   – Конечно. Когда у Сидни куда-то девались часы, а Джоан не смогла найти кольцо. Но ты же все понимаешь. Он заявил, что надо это прекратить, но его тут нет, а я – ну, я не очень-то представляю себя в роли шпиона.
   Остальные актеры неловко переглядывались. Весь этот летний сезон они страдали от обычного несчастья странствующих трупп: вора среди работников. Актеры, играющие костюмные роли, не могут оставлять современные часы, а в сценической одежде не всегда есть карманы для денег, портсигаров или иных ценных вещей. Все это приходится держать вместе с одеждой в гримуборных или же предусмотрительно запирать где-то и прятать ключи. Такие продуманные предосторожности не слишком свойственны не склонным к педантичности бродячим актерам. Так что они терпели, ворчали, подозревали друг друга, пока антипатия и недоверие к Лайонелу Бассету с его неприятно-угловатой фигурой и эксцентричными идеями не превратили его в естественного козла отпущения. Падающие на него подозрения с каждым днем усиливались и обсуждались все более откровенно. Особенно с тех пор как главный режиссер, Сирил Дьюхарст, который руководил еще двумя труппами и появлялся не чаще раза в неделю – раздать зарплату и, быть может, посмотреть представление, – объявил, что не в силах разобраться с этой чумой, если ему не предъявят определенное доказательство.
   В музей заглянул мистер Уорвик, преподаватель математики.
   – Без пяти восемь, – сказал он извиняющимся тоном. – Родители собрались в зале. Вы будете готовы к восьми? Если да, то я заведу мальчиков.
   Фентон тяжело поднялся с табурета, аккуратно протирая от тона место под фальшивую бороду.
   – К вашим услугам! – вскричал он с тщательно отработанным жестом и добавил, будто только сейчас об этом подумав: – К девушкам вы заглядывали, проверили, одеты ли они?
   – Нет, не заглядывал, – сухо отозвался мистер Уорвик.
   – Ну хорошо, я сам проверю. Джордж, собирай первый выход.
   Мистер Уорвик просиял:
   – Так я могу сказать мисс Эймери, чтобы играла увертюру?
   Фентон кивнул, и молодой мистер Уорвик поспешил в зал давать знак пианистке. Мистер Лоуз, преподаватель французского, стоял у дверей зала, сдерживая тех учеников, что еще не сидели со своими родителями. Увидев сигнал Уорвика, он выпустил своих подопечных, которые бросились в передние ряды и расположились на низких скамейках. Школьная прислуга вместе с немногими приехавшими шоферами заполнила задние ряды.
   Девушки были уже готовы, даже ждали у бокового выхода на сцену, где Фентон их и нашел, заглянув сперва в пустую гримуборную.
   – Все в порядке, дорогая? – спросил он у жены.
   – Ну, если у тебя называется порядком гримироваться в двухфутовом квадратном ящике, набитом грязными крикетными туфлями, то да. Но тогда не спрашивай, что у меня с волосами, потому что я этого не знаю, я их не видела в зеркальце размером с почтовую марку при односвечевой лампочке под самым потолком.
   – Надо было открыть дверь и впустить дневной свет. Думаю, обычно ее не закрывают. Насчет волос не волнуйся, дорогая, потому что они прекрасны. Ты же знаешь, что больше всего ты нравишься мне в роли Оливии.
   Девушки, игравшие роли Виолы и Марии, приподняли брови и отодвинулись. Боб с ума сходил по собственной жене, этой шипящей мелкой кошке. Она то и дело устраивала им невыносимую жизнь и была посредственной актрисой. Когда у них будет ее опыт…
   Боб Фентон отозвал жену в сторонку. В неумолчном гуле разговоров из зала и бренчании школьного пианино можно было не волноваться, что подслушают.
   – Ты себя хорошо чувствуешь, милая?
   – В каком смысле?
   – Я о приступе, случившемся, когда мы приехали. Он меня встревожил. Мне показалось, ты вот-вот упадешь в обморок.
   Соня Фентон насторожилась:
   – А, это. Ерунда. Ты надо мной кудахчешь как наседка, Боб.
   – Не ерунда. В машине ты чувствовала себя нормально, а это случилось, когда мы вошли в дверь. Ты смеялась с Хилари, а когда я повернулся, оказалась совершенно не в себе. Как будто привидение увидела.
   – Боб, это чушь. Ты сам все придумал, – напряженно ответила она.
   Джордж Лемминг, занеся руку над пультом управления светом, поднял другую, привлекая внимание Фентона. Тот махнул в ответ:
   – Давай, Джордж. Рампу!
   Публика ахнула, оживилась, захлопала, и разговоры стали громче. Пианистка сменила бессмысленные арпеджио на джигу шестнадцатого века.

   Рут Фосетт, помощница экономки и школьная медсестра, сбежала по лестнице и устремилась по коридору в зал. Ей пришлось задержаться из-за всяких мелочей, связанных с одеждой и починкой. Переодевалась она с лихорадочной быстротой: надела шелковое дневное платье, а кудрявые волосы зачесала на лоб в отчаянной спешке. Она знала, что действует небрежно и в сравнении с тщательно выбранными парадными платьями матерей ее повседневный наряд произведет не больше впечатления, чем форма медсестры. Хотя эта форма ей идет и выгодно подчеркивает цвет волос. Тем не менее она рискнула опоздать ради того, чтобы хоть раз появиться в собственном виде, не служебном, без знаков своей должности.
   Когда она летела, слегка запыхавшись, к двери зала, то подумала с горечью, что человек, бывший главной и единственной причиной ее опоздания, вряд ли обратит внимание на перемену ее внешности. Он бешено поглощен работой и даже не замечает, что во время консультаций по вопросам, касающимся мальчиков, его слова проникают ей прямо в сердце, а ее душа раскрывается в благоговении, словно театральный занавес. В редких случаях, когда им случалось беседовать вне профессиональных рамок, Рут, часто не умеющая подобрать нужные слова, слушала его с неослабевающим интересом, и мысли вдруг начинали формулироваться без всяких усилий. Ему, похоже, было приятно ее общество, но он никогда не искал ее специально. «Он безнадежно равнодушен, – подумала Рут, – а я дура».
   Дверь зала была открыта, и прямо перед ней Рут столкнулась с человеком, выходящим из соседнего класса. Она бы упала, если бы не была подхвачена и удержана сильной рукой.
   – Ох, простите, бога ради! Вы так быстро шли…
   – Я боялась опоздать.
   – Надеюсь, я вас не ушиб.
   Рут постепенно приходила в себя. И ведь надо, чтобы это был именно он! Всегда с ней так.
   – Конечно, нет! – сердито сказала она. – И вообще, это моя вина. Но я не хотела опаздывать.
   – Вы бы не опоздали. Мальчики только что вошли, а мистера Ридсдейла еще нет.
   Он улыбнулся своей очаровательной улыбкой, и она разозлилась еще больше.
   – Ну хоть это радует. Что меня стукнули – это не страшно, но при этом еще и опоздать было бы несколько обидно.
   Он отступил, пропуская ее вперед, и, оглядевшись в поисках учителей младших классов, двинулся к ним. Он, конечно, неуклюжий кретин, но все-таки не с чего ей огрызаться так яростно. Однако откуда ей знать, какие чувства он к ней питает, если она его определенно недолюбливает? Так что имеем то, что имеем. И будем иметь, вероятно, то же самое.
   Рут Фосетт, проводив его взглядом, села на скамью в задних рядах. Занавес расплывался перед ее глазами, но она яростно заморгала, заставив слезы отступить.
   Над огнями рампы в складках материи показался глаз, и публика приветствовала его воплями, смехом и аплодисментами. Все взгляды обратились к двери, ожидая прибытия мистера Ридсдейла как сигнала актерам, что можно начинать.

   В учительской находился только один обитатель. Он пододвинул кресло к открытому окну, поскольку вечер выдался жаркий, и устроился с роскошной небрежностью. Свою работу по приему родителей и их размещению в зале он выполнил. Больше гостей не ожидается, мальчики уже на месте, можно не волноваться, обслуга сидит на задних скамейках. Он не считал, что долг зовет его выдержать спектакль, который для него был бы чем угодно, только не развлечением. Он никогда не любил смотреть пьесы, и хотя был обязан присутствовать на школьных постановках, разыгранных учениками, но воздержаться от игры профессионалов сомнительного толка мог без особых угрызений совести.
   Он открыл книгу, нашел место, где остановился, и, положив ее на колено страницами вниз, разжег трубку. Шторы колыхнул легкий сквозняк, погнал табачный дым в сторону приоткрытой двери. Человек посмотрел в окно, на аллею с припаркованными автомобилями, на расположенные за ней спортивные площадки. Высокое прямое облако на синем востоке, повисшее над деревьями у края поля, из золотого стало розовым и уже выцветало в серое. Здесь намного лучше, чем в душном набитом зале под жарким электрическим светом в обществе шестидесяти взбудораженных детей и сорока с лишним перегретых взрослых.
   Шаги затихли, дверь распахнулась.
   – Кажется, я чувствую запах табака. Крэнстон, это мистер Дьюхарст, чья труппа – вернее, одна из трупп – сегодня нас развлекает. Мистер Крэнстон – наш падре, – объяснил мистер Ридсдейл своему спутнику. – Кроме того, он со всем тщанием взращивает ростки латыни в головах самых юных наших питомцев.
   Крэнстон с горькой улыбкой поднялся.
   – Боюсь, вы поймали меня на попытке уклониться, – сказал он. – Театр несколько не по моей части.
   Он обменялся рукопожатием с антрепренером и, взглянув на это упрямое лицо и мощную фигуру, снова подумал, как верны его взгляды на театральную жизнь. Все его предрассудки заговорили в полный голос при виде слишком широкого черного галстука, бриллиантовой булавки и золотого перстня с печаткой.
   – Вообще-то это представление вам следовало бы почтить своим присутствием, но я думал, что вы сегодня работаете.
   – Вам точно стоило бы взглянуть, – добавил Дьюхарст с профессиональной сердечностью. – Я был бы рад услышать ваше мнение о спектакле в целом, особенно учитывая, что сам ставил пьесы. Нам очень важно мнение людей образованных, особенно по произведениям Шекспира.
   – Я думал, вы только Шекспира и ставите.
   – Да нет. Педагогические колледжи и им подобные предпочитают Шоу. Обычно мы в сезоне ставим трех Шекспиров и двух Шоу.
   Мистер Ридсдейл бросил взгляд на часы.
   – Нам пора уже быть в зале, – сказал он и посмотрел на Крэнстона, пребывающего в нерешительности. – Идете, Крэнстон?
   – Я после антракта, если не возражаете.
   Директор вышел, уводя с собой антрепренера, и Крэнстон снова остался один. Но прежний покой уже не вернулся. Книга соскользнула на пол, трубка погасла, небо над садом потемнело, стало тусклым и синевато-серым. Почему он должен смотреть этот спектакль? Неужели этот неприятный и развязный человек, которого ему сейчас представили, может создать хоть что-то сносное? И вообще, какую пьесу они играют?
   Падре вспомнил, что в комнате отдыха лежала программка, анонсирующая постановку. Когда учителя передавали ее друг другу, он не дал себе труда посмотреть, но она должна быть где-то здесь.
   Он поискал на столе, на каминной полке, в других вероятных местах, а обнаружил там, куда и сам бы ее отправил: в корзине для бумаг. Разгладив листок, он прочитал: «Двенадцатая ночь». Труппа «Шекспир плейерз лтд.» проводит восьмой сезон для школ и колледжей. Ниже – список актеров, возглавляемый Робертом и Соней Фентон, чьи фамилии большими буквами были написаны под фотографиями, изображавшими их в обычной одежде.
   На эти портреты мистер Крэнстон взглянул с отвращением. Его не восхитили ни лица, зачеркнутые к тому же двумя красными чертами, проведенными от лба к подбородку, ни их выражения. Очевидно, кто-то пробовал перо перед тем, как исправить ошибки в работах учеников, и проба оказалась неудовлетворительной, поскольку кончик пера кое-где раздвоился, глубоко процарапав бумагу двумя параллельными линиями.
   Мистер Крэнстон вздохнул. «Двенадцатая ночь», значит? Что ж, после антракта придется там появиться. А пока – мир и покой.
   Он рассеянно сунул программку в карман, нашел в книге место, где остановился, положил ее на колени страницами вниз и снова разжег трубку.

Глава 2

   Два брата Уинтрингема в сопровождении своих жен и Алистера отделились от основной массы и медленно двинулись по травянистой тропе между розовыми кустами.
   – Вы долго пробудете у матери? – спросила Маргарет.
   – Только до понедельника, – ответила Джилл. – Мы уже бросали Дэвида на две недели, он начинает по этому поводу нервничать. А наша няня сельскую местность недолюбливает. Ворчит, что здесь нет приличных тротуаров, и это серьезно, поскольку дороги очень утомляют, когда идешь с коляской, а рядом с тобой такой энергичный и кидающийся во все стороны юный Николас. Тропы в полях еще хуже: с коляской по перелазам не походишь.
   – А в саду?
   – Видишь ли, дорогая, сад – это было бы прекрасно, будь это мой собственный сад. Но тут мамины утята – Николас обязательно станет хватать их за шею, потому что, говорит он, ножки у них царапаются, плюс папины гвоздики и пруд с лилиями… Сьюзен сегодня опять в него свалилась. Вода ей доходит только до лодыжек, но она всегда плюхается туда спиной, а грязь там такая качественная, зеленая и не отстирывается.
   Мужчины остановились в конце тропинки, глядя в небо.
   – Гадают, будет ли ясно во время завтрашней игры, – сказала Маргарет. – Хью согласился играть. Правда ведь, это чудесно? Дэвид играет?
   – Нет, конечно. Он не может играть, пока Николас не поступит в колледж.
   – Это обидно, верно? Мистер Кокер сетовал твоей сестре на перспективы отцов в этом году. Сказал, что сомневается, удастся ли ему наскрести целую команду.
   – Ну, он-то справится. Хью, мистер Кокер собрал к завтрашнему дню команду?
   – Не думаю. Но продолжает усердствовать. Посмотри на него, беднягу. Алистер, с кем это он говорит?
   – Не знаю. Может быть, отец Флиндерс-Кроуфорда. Флиндерс-Кроуфорд стоит рядом.
   Это был миниатюрный мальчик со светлыми лимонно-желтыми волосами. Для его матери вечер оказался испытанием. В зале было слишком жарко, кресла сильно отличались от сидений, к которым она привыкла, отель, находящийся в двух милях от колледжа, был слишком примитивен. Но Таппи сказал, что они должны здесь быть, поэтому они здесь. А сейчас разговор у них велся по поводу крикета.
   – Я не знала, что ты играешь в крикет, дорогой.
   – Я не играю. Но им не хватает двух человек, а в колледже я, естественно, играл.
   – Я должна смотреть на твою игру?
   На лице полковника Флиндерс-Кроуфорда отразилось удивление.
   – Тебе бы этого хотелось, дорогая?
   – Хотелось бы мне смотреть, как ты выставляешь себя дураком? Нет, конечно. Ой, Таппи, взгляни! Что за фигура! Нет, та, что в синем. Можно сказать, в голубом. Знаешь, здесь, кроме меня, только две женщины по-настоящему хорошо одеты – миссис Ридсдейл и ее сестра.
   – Мне казалось, что все смотрятся очень мило.
   – Я это и говорю. «Мило» – весьма точное…
   – Осторожно!
   К ним направлялся мистер Ридсдейл.
   – Надеюсь, вечер для вас не слишком жаркий. Ваш мальчик хорошо начал, миссис Кроуфорд. В будущем семестре, надеюсь, я переведу его в следующий класс.
   Миссис Кокер – дама в светло-синем платье, так развеселившем миссис Флиндерс-Кроуфорд, стояла в окружении трех восхищенных сыновей. Не сомневаясь в возможностях колледжа организовать первоклассное театральное представление, они были не столь уверены в достоинствах взятой со стороны труппы. Но тем не менее, раз колледж за нее отвечает, хвалить надо в любом случае.
   – Сэр Тоби очень хорош, правда, мама?
   – Мне кажется, сэр Эндрю смешнее, а тебе, мам? У него все время волосы в глаза лезут. Это парик такой?
   – Конечно же, парик. Он не стал бы носить такие длинные волосы. Мам, а тебе не кажется, что сэр Тоби – самый лучший актер?
   – Не понимаю, как они не видят, что Виола – девушка? Это же глупо. Она совсем не похожа на мужчину, и голос ее определенно выдает, определенно.
   – Не будь идиотом, это же пьеса. В пьесах никто ничего не видит или не слышит, что говорят другие, когда им не положено слышать. Пьеса не должна быть правдоподобной, верно, мам?
   Миссис Кокер сказала, подумав:
   – Полагаю, это не казалось таким глупым, когда женские роли играли мужчины. Во времена первых представлений «Двенадцатой ночи» актрис вообще не было.
   – А, понимаю. Это, конечно, другое дело.
   – Мам! – Кокер-самый-младший, не следивший за разговором, дернул мать за рукав. – Мам, папа с детективом разговаривает!
   – Что?
   Миссис Кокер посмотрела, куда указывал ее сын. Старший из мальчиков объяснил:
   – Это дядя Уинтрингема. Не тот, что рядом с папой, а с другой стороны, самый высокий.
   – Он находит мертвые тела, – заявил Кокер-самый-младший пронзительным голосом. – Так говорит Уинтрингем. Они лежат просто так. А потом он находит того, кто это сделал.
   – Заткнись, дурак! – буркнул Кокер-средний, поскольку все взгляды обратились к ним.
   – Слышишь? – прошептала Джилл Дэвиду. – Твоя слава тебя опережает.
   – Юному Алистеру я шею сверну.
   – Нет, этого делать не надо. Пойди поговори с мисс Фосетт. Мистер Хилл только что отошел от нее побеседовать с чьими-то родителями, и вид у нее такой, будто наступил конец света.
   – В самом деле?
   – Не прикидывайся, будто я тебе не говорила. По словам Джудит, помолвка уже два семестра как назрела, и это ей действует на нервы. Но она считает, что только землетрясение заставит их наконец зашевелиться.
   – По-моему, вы с Джудит все это придумали.
   – Правда? Что ж, готова заключить с тобой пари на пять соверенов, что это случится до летних каникул.
   – Если произойдет землетрясение?
   – Естественно.
   – Глупышка моя любимая!
   – Сам такой.
   – Мисс Фосетт ушла, и все уходят. Пойдем, Джилл, мы в середине ряда. Терпеть не могу ступать по ногам.
   – В этом нет необходимости. Я ищу Маргарет и Хью… а, вот они!

   В первом антракте актеры тоже вышли на воздух и стояли по двое и по трое возле двери, ведущей за кулисы. Жара в зале и на небольшой сцене, окруженной мощными дуговыми фонарями, была почти невыносимой. Все размякли, распарились и были не в настроении обмениваться даже обычными подковырками об игре друг друга. Мистер Уорвик, вышедший вслед за артистами, чтобы узнать, не нужно ли кому-то что-нибудь, был обескуражен их мрачными лицами и короткими ответами, а потому вскоре их покинул и направился в сторону сада, где публика была более общительной.
   Свернув за угол, он наткнулся на Соню Фентон и Найджела Трента, занятых серьезным разговором. Они не посмотрели в его сторону, и он пошел своей дорогой, решив, что раз эти странные люди не нуждаются в его услугах, он на весь вечер уйдет к публике, а они пусть обходятся своими силами. Все его предложения, основанные на воспоминаниях о том, как использовал сцену отсутствующий мистер Торп, отвергались с вежливыми улыбками. Так пусть делают все сами, и ну их всех.
   Когда он скрылся из виду, Соня снова прильнула щекой к расшитому драгоценностями камзолу Найджела и прошептала:
   – Это тот учитель? Он нас видел?
   – Видел. Но он совершеннейший джентльмен, и этим все сказано.
   Она взглянула в его насмешливые глаза, и сердце у нее упало. Против его очаровательного равнодушия у нее не было оружия. Вздрогнув, она резко отвернулась.
   – Пойдем к остальным. Дьюхарст сидел в первом ряду. Ты его видел?
   – Вряд ли. Никогда не вижу публику – только размытым пятном. Слишком боюсь забыть слова и замолчать.
   – Ты все-таки ребенок, дорогой мой. И очень милый.
   Ее большие карие глаза встретились с его поразительно голубыми, но утешения в них она не прочла – лишь непроницаемое спокойствие. Он сменил тему.
   – Значит, призрак придет сегодня ночью?
   – Должен, черт побери. Можно ручаться, что Дьюхарст уже получил свой чек от директора школы.
   Они свернули за угол музея и обнаружили, что их надежды сбылись: призрак пришел. Иными словами, раздавали жалованье. Дьюхарст в окружении труппы говорил каждому краткие слова укора или одобрения. Двум отбившимся от стада он помахал денежными конвертами:
   – Давайте, детки! Опаздываете на охоту за сокровищами. Найджел, ты похож на принца Флоризеля, а сипишь, как простуженная кухарка. Говори четче, мой мальчик! Если не можешь заполнить голосом этот школьный зал, что ты будешь делать на сцене «Друри-Лейн»? Соня, ты прекрасна, как всегда, но помни, что по роли Орсино тебя не привлекает и никогда не привлечет. А ты склоняешь зрителя к предположению, будто только и ждешь, как бы рухнуть ему в объятия.
   Соня прикусила губу, дамы из труппы захихикали. Фентон помрачнел, но, встретившись с открытым взглядом Найджела, опустил глаза. Найджел вздохнул. Такое вот наказание за до смешного красивое лицо. Эстетически он этим гордился, но тщеславен не был и понимал, что во многих отношениях это неудобство, а в некоторых – серьезный недостаток. Постоянный успех у женщин. Стоит быть с ними дружелюбным, и они влюбятся. Если же оставаться холодным и отстраненным, их страсть не будет знать границ. А он по натуре человек добрый и любит, чтобы люди были счастливы. Но чем больше ты даешь женщинам, тем больше они хотят. Для самозащиты пришлось выработать технику, которая так раздражает и злит Соню Фентон. Он не понимал, что с ней делал, ему никогда не приходило в голову, что женщина ее лет – ей же не меньше тридцати шести – может относиться серьезно к двадцатидвухлетнему мужчине. Тем более она не может ожидать, что он воспринимает всерьез ее.
   Найджел нашел достаточно уважительный ответ на критику Дьюхарста, взял конверт и понес в музей, чтобы положить со своей одеждой.
   Фентон поймал жену за локоть и отвел на несколько шагов. Их негромкий разговор явно был не слишком мирным.
   Дьюхарст остался на месте, болтая с помощником режиссера.
   – Ты же знаешь, Джордж, я на тебя надеюсь, и очень надеюсь. У тебя голова есть на плечах – в отличие от Боба. Конечно, я поручаю труппу ему как лидеру. И когда вы в турне, а меня с вами нет, так и должно быть. Но мне бы хотелось, чтобы у тебя иногда возникало желание меня проконсультировать – отдельно от Боба. Если ты не против.
   Джордж Лемминг подумал над этими словами и ответил:
   – Я бы предпочел не действовать у Боба за спиной. Он вспыльчив, но это ничего не значит. Кое-кто настроен против него, но это потому, что они его не знают и судят слишком строго.
   – Я тебе не предлагаю орудовать за спиной у Боба. Но могут быть вопросы, которые ты хочешь обсудить, а Боб не считает достаточно важными. Так вот, в таких случаях с ними можно обращаться ко мне.
   – Понимаю. – Лемминг помолчал. – Боб тебе говорил насчет недавних неприятностей в труппе?
   – Ты про кражи? Да. Но тут мне трудно действовать. Нужно больше фактов.
   – Я не про кражи как таковые, хотя они чертовски осложняют положение. Я про Эдуарда. Он все время настроен против Боба. И если ничего не сделать, очень скоро разразится серьезный конфликт.
   – Что ты предлагаешь?
   – Переведи его в другую труппу. У него задатки отличного актера, но эти трения ему во вред. Назначь Эдуарда в труппу, где он получит максимум опыта и развития, и когда-нибудь он послужит тебе хорошей рекламой.
   – Хм. Подумаю. Спасибо за совет. Хотя на самом деле меня больше беспокоят эти кражи. Боб считает, что это тот костлявый, Бассет?
   – Боб пока ничего не считает, а остальные – да, в основном думают, что это Бассет.
   – А ты?
   – А я как Боб: ничего пока не считаю.
   Дьюхарст проницательно глянул в глаза Джорджу – они смотрели честно, не мигая. Антрепренер откланялся и пошел прочь, похлопав на прощание по плечу чету Фентон и помахав рукой остальным.
   – В следующем антракте меня уже не будет, – сказал он всем. – До среды не увидимся, до Ньюбери, да? Вот там и встретимся. Так что ведите себя хорошо!

   Мистер Крэнстон неохотно отложил книгу и выколотил трубку. Темнело, читать стало невозможно, а он обещал посмотреть конец спектакля. Значит, не следует включать свет и начинать следующую главу. И все же насколько свежее шекспировской жвачки была бы очередная глава Гиббона. Пусть его история и дает основания для критики, но проза восхитительна и придает фактам, хоть и ошибочным, вес и достоинство, а иронии – блестящую остроту вандальского копья.
   Выйдя из учительской, мистер Крэнстон остановился в коридоре у окна, глядя в сад директора, куда высыпали родители на второй антракт. Вечер становился холоднее, так что гости больше не стояли группами, а прохаживались, чтобы не замерзнуть, а их маленькие сыновья метались между плотно посаженными садовыми растениями. Матери завернулись в шали, а некоторые из них, обойдя сад, настояли на возвращении в душный зал.
   Мистер Крэнстон подумал, не входит ли в его обязанности быть с ними, но совесть не особенно усердствовала, а собравшееся в саду общество продолжало таять, так что он решил не выходить, а подождать общего движения, сообщающего о конце антракта.
   Едва он успел принять это решение, как голос антрепренера (вот уж кого ему не хватало) заставил обернуться:
   – Извините, так что вы все-таки думаете о нашем представленьице?
   Мистер Крэнстон не любил грубить, но был человеком правдивым.
   – Боюсь, я еще его не видел. Но последнюю часть посмотрю.
   – Вот, вы хороший человек. Я знаю, что вам понравится. Наш ведущий актер, Фентон, действительно неплохо играет. Только из-за характера он не удержался на лондонской сцене. Пятнадцать лет назад мог выбирать любую роль, но не умел совладать со своим нравом, к несчастью. Естественно, рассорился со всеми антрепренерами. Зато мне чертовски, чертовски с ним повезло, не устаю повторять. Эту труппу я считаю своей лучшей, просто потому, что в ней Фентон. Ну, не могу больше задерживаться, мне надо в Истбурн – там завтра играет моя вторая труппа. Потом в Рединг, где третья, и оттуда в Ньюбери – собачья жизнь, можете мне поверить! Завидую я вам, академическим работникам, и вашему покою. Воистину завидую.
   – У нас бывают свои испытания, – сухо ответил мистер Крэнстон, но вежливо обменялся с антрепренером рукопожатием и проводил его аж до дальней двери, где остановился на крыльце, глядя, как тот заводит свою машину.
   Проводив взглядом отъезжающий автомобиль, Крэнстон повернулся, чтобы войти в дверь, и едва не был опрокинут стремительно появившимся временным преподавателем, мистером Скофилдом. Последний резко остановился и низким недовольным голосом принес свои извинения.
   – Ничего страшного, – спокойно и дружелюбно ответил мистер Крэнстон и добавил с притворной серьезностью: – Вы тоже дезертир?
   – Что?
   Мистер Скофилд замер, будто окаменев, его лицо побелело и исказилось, он яростно взглянул на собеседника. Мистер Крэнстон, хотя и был ошеломлен, пояснил:
   – Я имел в виду, что уклонился от присутствия на спектакле вплоть до этого момента, и подумал, не поступили ли вы так же. Но я подчиняюсь давлению и готов увидеть конец спектакля, так что вы, возможно, пойдете со мной?
   – Нет. – Ответ мистера Скофилда будто вырвался из кипящего где-то в глубине беспокойства. – Я не буду его смотреть ни минуты. Ни одной минуты!
   Он сбежал по ступеням и унесся в направлении спортплощадки.
   Мистер Крэнстон глянул ему вслед с изумлением. Что за странная личность? Перепады настроения, долгие периоды молчания, и вдруг вот такая вспышка. Он болен или же всегда столь неуравновешен? Так или иначе, этот человек не слишком подходит для работы с детьми.
   Медленно идя в сторону зала, мистер Крэнстон уже не впервые пожалел об отсутствии молодого мистера Торпа, о той безответственности и несправедливости, с которой ниспосылается аппендицит сынам человеческим.

   Пьеса накручивала неразбериху, тем самым продвигаясь к ее разъяснению. Герцогу наконец надоело безнадежно преследовать Оливию, а Виола и прибывший Себастьян погрузили всех в сумбур недоразумений. Хуже остальных пришлось сэру Эндрю и сэру Тоби, и они появлялись и уходили, пошатываясь, к восторгу всей школы, украшенные кровавыми бинтами, поддерживая друг друга и обходя с пьяной точностью различные препятствия. Явился Себастьян и произвел при дворе переполох, Оливия обнаружила, что состоит в браке с незнакомцем, но особо возражать не стала. Мальволио потерпел крах, герцог утешился с Виолой. Наконец на сцене остался один только шут и приятным голосом Джорджа Лемминга спел про ветер и дождь. Опустился занавес, и зрители разразились бурными аплодисментами.
   После третьего выхода на поклоны в зале зажегся свет, и публика встала под «Боже, храни короля». Родители и сыновья, направляемые учителями, потекли от кресел к дверям, а школьный персонал, стоя в передних рядах, ждал своей очереди на выход.
   Мистер Ридсдейл и его свита также ждали, чтобы выйти последними, и мистер Уорвик, пробравшись к нему против потока, спросил, где для актеров приготовлен ужин, после чего отправился передать это сообщение. Школьники вполголоса переговаривались:
   – Эй, Притчард, как тебе сэр Тоби? По-моему, куда лучше всех прочих.
   – Ага. А почему он в конце не вышел?
   – Как это – в конце?
   – На поклоны.
   – Не вышел? Я не заметил. Ты заметил, Рив?
   – Что заметил?
   – Притчард говорит, что сэр Тоби не вышел на поклоны.
   – Я не смотрел. Кокер-старший меня в лодыжку пнул, когда хлопали.
   – Говард, ты не видел, выходил сэр Тоби на поклоны или нет? Говард!
   – Чего?
   – Сэр Тоби выходил на поклоны?
   – Нет.
   – Спрошу у Бонзо. Бонзо, сэр Тоби выходил в конце, на поклоны?
   – Не помню. Нет, кажется.
   – Я точно знаю, что нет, потому что нарочно его высматривал. Странно, что не вышел.
   Мистер Хилл и мистер Лоуз, озабоченно направляя родителей к гостиной директора, где их ждал ужин, между делом обменивались замечаниями о представлении:
   – Неплохо, учитывая все обстоятельства.
   – Да, могло быть хуже. Смена освещения в последней сцене удалась. И этот Мальволио играть умеет. И все-таки я бы предпочел школьный спектакль.
   – Абсолютно верно. Но замена неплохая. Сэр Тоби был отличный, особенно когда выпил. Прекрасно держался, не переиграл ни капельки. Очень точно.
   – Да. Странно, что он сыграл эту сцену так спокойно – «чуть-чуть поменьше» и так далее. В остальных он, по-моему, был куда красочнее.
   – Наверное, он снизил тон в этом пьяном эпизоде ради родителей. Ему внушили, что следует учесть и учеников, и родителей и играть соответственно.
   – Вероятно, вы правы.
   Мальчики покинули зал вслед за взрослыми. Мистер Ридсдейл повел свою группу в центральный проход.
   И в этот момент из-за занавеса появилось встревоженное лицо Джорджа Лемминга.
   – Одну минутку! – подняв руку, провозгласил он.
   Оставшиеся в зале повернулись. Джордж два раза сглотнул, не в силах совладать с волнением.
   – Если среди присутствующих есть врач, – громогласно объявил он, – я буду очень благодарен ему за помощь. У нас внезапно заболел один из актеров.

Глава 3

   – Спасибо, Мэйсон, – сказал он седому. – Вы меня очень обяжете, если займетесь этим делом.
   Третий доброволец, видя, что ситуация под двойным контролем, с благодарностью вернулся к жене. Та поджала губы, не в силах решить, не было ли к ее мужу проявлено неуважение. Тем временем доктор Мэйсон, знакомый с Дэвидом по нескольким прошлым вечерам, взял его под руку и подтолкнул к сцене.
   – Лучше пойдемте со мной, – сказал он, – посмотрите, чтобы все было как надо.
   Дэвид все еще пребывал в нерешительности, не совсем понимая, как правильнее поступить в этом случае.
   – Да иди, Дэвид! – подтолкнула его Джилл. – И давайте побыстрее. Коротышка очень напуган, там может быть что-то серьезное.
   – Бежать я не стану, – ответил доктор Мэйсон, тяжело взбираясь на неверные ступени сцены. – Даже чтобы произвести впечатление на родителей и сотрудников своей деловитостью. Неспециалисты никогда не поймут, что медицинская срочность волнует врача не так сильно, как их самих, и от запыхавшегося и измотанного эскулапа мало пользы. Но ваша очаровательная и разумная жена должна была бы это знать.
   – Она лишь хотела отрезать мне путь к отступлению. Ей известно, что меня интересуют внезапные происшествия любой природы, но я не вижу, что могу сделать в этом случае – кроме как подержать ваш стетоскоп, когда он будет вам не нужен. И это еще если он при вас.
   – Чушь. Я разбираюсь в детских болезнях, в остальном безнадежно устарел. Ни на что нет времени. Но стетоскоп у меня есть. С какой бы целью я сюда ни приезжал, пациент всегда найдется.
   Джордж Лемминг налетел на них, как только они взошли на сцену, вывел по другой лестнице и проводил в музей. Их встретил возбужденный гул голосов, тут же стихший, и актеры, фантастические и неуместные в своих сценических костюмах, расступились, пропуская пришедших к своему пораженному недугом предводителю.
   Он лежал на спине у витрины музея, рядом валялись в беспорядке его одежда и имущество. Раздеваться он не начал, и парик с бородой оставались на нем, как и сценический бинт, в котором он последний раз выходил на сцену. Определить цвет лица под гримом было невозможно, но хриплое затрудненное дыхание и безжизненные конечности не оставляли сомнений в диагнозе.
   Доктор Мэйсон подтвердил очевидное осторожным обследованием. Потом поднялся на ноги и отряхнул колени. Соня Фентон, глядя на него огромными испуганными глазами, громко всхлипнула.
   – Это его жена, – тихо пояснил Джордж Лемминг. – Миссис Фентон.
   – Спасибо. – Доктор Мэйсон сочувственным жестом положил руку ей на плечо. – Боюсь, миссис Фентон, у вашего мужа случился удар. В настоящий момент не могу сказать, насколько серьезным он окажется. Его нужно, конечно, перевезти в больницу, а сейчас устроить как можно удобнее. И не следует его двигать, пока мы не дождемся «Скорой».
   Этот мрачный, хотя и ожидаемый вердикт полностью лишил Соню самообладания. С помощью Хилари Стоктон она добралась до кресла и села, спрятав лицо в ладонях. Эдуард Гэш, наблюдавший эту сцену и все больше бледневший, пробормотал:
   – Если так пойдет и дальше, меня вывернет.
   Джордж Лемминг подтолкнул его к двери, но не стал ждать, сбудется ли угроза. Остальные молча стояли, глядя на упавшего товарища с тревогой, отвращением или заботой – в зависимости от прежнего к нему отношения.
   Доктор Мэйсон и Дэвид сняли толщинки, образовывавшие массивную фигуру сэра Тоби, стянули рыцарские сапоги, расстегнули тугой воротник камзола. Бороду и парик не тронули из опасения потревожить голову – лишь подсунули сложенный пиджак под затылок и накрыли больного автомобильным одеялом.
   – Давно он был у врача? – спросил доктор Мэйсон, обращаясь к труппе.
   Соня подняла голову:
   – У него много лет повышенное давление. Доктор его предупреждал. Ему запретили принимать алкоголь и волноваться. Но с тем же успехом можно было ему посоветовать слетать на Луну.
   – Вы хотите сказать, что он не прислушался к словам врача?
   – Он уменьшил дозу выпивки, но насчет остального… Характер моего мужа – его проклятие. Это все вам скажут.
   Соня уронила голову на поддерживающую руку Хилари. Остальная труппа неловко переминалась с ноги на ногу. Джордж Лемминг кашлянул и осторожно произнес:
   – Он, боюсь, легко выходил из себя. Страшно переживал из-за мелочей, которые менее возбудимого человека оставили бы равнодушным.
   – И в последнее время ему тоже случалось переживать?
   – Да, случалось. Вот, например, только сегодня. Но он вообще ни к чему легко не относился, и для переживаний всегда находился повод. Сегодня было не хуже, чем обычно. Как сказала Соня – такой характер.
   – Понимаю.
   Доктор Мэйсон отметил, что Джордж не хочет вдаваться в подробности в присутствии жены пациента. Что ж, в этом нет срочной необходимости. Следующее, что нужно сделать, – увезти больного из школы, потому что здесь он, совершенно ясно, адекватного лечения не получит.
   Соня мрачно выслушала Мэйсона, перечислившего ближайшие лечебные учреждения, и в конце концов предоставила все организационные вопросы ему. Переезд неизбежен, и чем быстрее, тем лучше. Ее уговорили переодеться с помощью Хилари и Джоан, чтобы она могла сопровождать мужа, когда приедет «Скорая».
   Дэвиду поручили наблюдать за пациентом, а доктор Мэйсон, благодаря судьбу, что случай оказался достаточно простым, ушел доложить директору и связаться с местной сельской больницей в Стэнхерсте, в шести милях от школы.

   У маленьких дочерей директора выдался счастливый час. Нянька еще не пришла их укладывать, а родители принимали гостей и так огорчились из-за финала представления, что им было не до строгостей. Тихонько проскользнув мимо гостей – родителей учеников, увлеченных беседой за чаем, – Гермиона и Бренда пробрались к напиткам и какое-то время молча наслаждались. Наконец Гермиона облизала пальцы.
   – Я обещала Алистеру что-нибудь притащить, – прошептала она. – Пойди посмотри, нет ли его поблизости.
   Младшая сестра выскользнула и вернулась с сообщением, что нашла его.
   – Давай не будем брать сразу много. Не эти, глупая! Сахар по дороге осыплется. Я пойду первая, а ты подожди, пока я вернусь.
   Гермиона наполнила платок сандвичами и сладким печеньем и, держа узелок сбоку от себя, шмыгнула в коридор. Дверь между школой и квартирой директора была открыта, как и дверь в школьную столовую, где мальчики ели бисквиты и пили лимонад. Алистер вышел из тени, и сокровище перекочевало в карманы итонского пиджака.
   – Слышь, Гермиона, про этот несчастный случай что-нибудь говорят?
   – А это был несчастный случай? Тот человек сказал только, что у них один серьезно заболел.
   – Это он должен был сказать. Ты узнала, кто именно?
   – Нет, папа сейчас угощает отцов, я не смогла подобраться к нему близко.
   – Ладно, – отмахнулся Алистер, не слушая этих жалких объяснений, – если ты уже наелась, могла бы что-нибудь выяснить. Надеюсь, это был не сэр Тоби.
   – Вот идет доктор Мэйсон, – торопливо прошептала Гермиона, – он папе все сейчас расскажет.
   Она прижалась к стене, пропуская доктора, и последовала за ним в комнату. Ни отец, ни доктор Мэйсон не заметили, как она прижалась к дверце шкафа, пока они вполголоса обсуждали сложившуюся за кулисами ситуацию. Когда доктор Мэйсон поспешил к телефону, а мистер Ридсдейл вернулся к гостям, Гермионы уже и след простыл.
   Мистер Кокер, улыбаясь, подошел к жене.
   – Ну, вид у тебя такой, будто ты закончил большую работу, – небрежно сказала она.
   – Так и есть. Ты себе не представляешь, что это такое – собрать команду из одиннадцати человек.
   – Представляю: в прошлом году было то же самое. Ты начинал с теми же шестью энтузиастами, ответившими на твое письмо, а дальше была битва интересов. И ты победил. Как я понимаю, и сейчас тоже.
   – У меня одиннадцать человек. Полагаю, я должен быть счастлив. Теперь дело за погодой. Если после всего, чего я добился за неделю, пойдет дождь, я на следующий год откажусь этим заниматься.
   – Не сможешь из-за трех наших мальчиков в школе и из-за своего прошлого. А кроме того, тебе это нравится, не притворяйся.
   Они нежно посмотрели друг на друга.
   – Что я слышу? Вы ругаете своего мужа? – спросил подошедший Дэвид Уинтрингем. – Принести вам еще кофе?
   – Большое спасибо, доктор Уинтрингем. Я его не ругала, а сказала правду о нем самом.
   – Еще того хуже, – ответил Дэвид, уходя с ее чашкой.
   В образовавшуюся паузу вклинилась Джудит Ридсдейл.
   – Вы уж, пожалуйста, с ним помягче, – попросила она. – Он – краеугольный камень всего уик-энда. Что это была бы за суббота без матча с отцами, и чего стоила бы команда отцов без мистера Кокера?
   Миссис Кокер просияла. Она души не чаяла в муже и сыновьях; похвала любому из них возносила ее на вершину блаженства.
   – Таппи, ты все же посмотри на эту синюю толстуху, – прошептала мужу миссис Флиндерс-Кроуфорд. – Миссис Ридсдейл просто лебезит перед ней. У нее же здесь три сына? Неслабый помет по нынешним временам. Очевидно, это заслуживает особого отношения.
   Полковник Флиндерс-Кроуфорд чувствовал себя не в своей тарелке. Интересно все-таки, правильную ли школу выбрали они для Марка? Жена, похоже, не любит других матерей, хотя он решительно не видит, что ей не нравится. Конечно, не сливки общества, но разве не это они с Ди сочли абсолютно правильным? Ди решительно возражала против снобистских школ.
   К ним приблизился мистер Ридсдейл.
   – Виски с содовой, Кроуфорд? Да, вот сюда. Миссис Кроуфорд, вы знакомы с миссис Биллингтон-Смит? Ее сын тоже новичок в этом семестре.
   Миссис Флиндерс-Кроуфорд и миссис Биллингтон-Смит предложили друг другу сандвичи, отказались от них ради фигуры и начали осторожный спор.
   Снаружи нетерпеливо ждал Алистер Уинтрингем. Ученики собирались уже укладываться, и хотя Бренда передала ему еду, новостей о несчастье в странствующей труппе еще не было. Наконец прибежала запыхавшаяся Гермиона.
   – Не могла выбраться. Мама заставила меня беседовать с тетей Джилл. Она привезла Николаса и Сьюзен на завтрашний матч, и мы с Брен будем помогать няне за ними присматривать. Я не против Сьюзен, она такая милая, но Никки совершенно ужасен. Он все время рвется залезть на дерево, если его не пускать – орет, а если пустить – залезает слишком высоко и не может слезть. В последний раз дяде Дэвиду пришлось карабкаться за ним на платан, и ему в глаз попал кусочек коры, потому что Никки тряс ветки.
   – Платаны – они такие, – согласился Алистер. – С них все время сыпется.
   – Так что мне пришлось ждать, – сказала Гермиона, решительно возвращаясь к объяснению. – Но я слышала, как доктор Мэйсон разговаривал с папой – ну, отдельные слова. Это действительно сэр Тоби.
   – Ох ты! – искренне огорчился Алистер.
   – Доктор Мэйсон сказал, что он совершенно без сознания и вроде бы его стукнули. Я слышала слово «удар».
   – Значит, сотрясение, – мрачно произнес Алистер, большой поклонник гангстерской литературы. – И кто его так? Доктор Мэйсон не говорил?
   – Нет, он спешил к телефону – вызывать «Скорую» и везти его в Стэнхерстскую сельскую больницу.
   – Надеюсь, он не умрет. А интересно, что это было – непредумышленное убийство или с заранее обдуманным намерением? Наверное, зависит от того, была ли ссора и кто ударил первым.
   – Для дяди Дэвида лучше, если это будет умышленное убийство. Я слышала, как твоя мама говорила ему, что он, наверное, потерял форму, потому что давно ему не попадались такие дела.
   – Он мог бы найти их в любой момент, если бы захотел. – Алистер готов был защищать дядю от всякой критики. – Он занят научной работой, и на детективную у него времени нет.
   – Но ему пришлось бы ею заняться, если бы это тут случилось, – возразила Гермиона с женской практичностью. – Что ему оставалось бы делать?
   Прозвенел звонок, школьники пошли спать. Гермиона вернулась в гостиную, где гости начали постепенно расходиться.
   Тем временем Бренда, соскучившись без сестры, прицепилась к мистеру Крэнстону, который стоял спиной к книжной полке, измотанный длинным интенсивным разговором. Он был другом Бренды – как и его сестра, работавшая у мистера Ридсдейла секретаршей и ведущая хозяйство брата в коттеджике на краю школьной территории. Бренда всю жизнь восхищалась этим домом. В гостиной было полно интересных и красивых вещей, коллекции фарфоровых домиков, фарфоровых собачек и серебряных ложечек, живая канарейка в клетке, ящичек с кукольной мебелью восемнадцатого века, и еще один, со старинными дверными молотками. Помимо всего этого, на стенах висели образцы вышивок с изречениями, которые Бренда, когда достаточно выросла, любила, приходя в гости, читать вслух для мисс Крэнстон. Мисс Крэнстон относилась к ней очень ласково и, если изречения на вышивках оказывались слишком трудны для прочтения или вообще были написаны на латыни, читала их вслух сама, а еще переводила слова на оттисках медных гравюр, которые иногда вынимала из шкафа, а потом сворачивала и убирала обратно. Разбирать буквы бывало трудно, но слова, которые Бренда не понимала, звучали очень величественно.
   – Ну, Брен, пьеса тебе понравилась? – поинтересовался мистер Крэнстон.
   – Не очень. Она какая-то путаная, вам не показалось?
   – Я видел только конец.
   – Это еще хуже, по-моему. Я считаю, Оливия глупо поступила, не выйдя за Орсино. Он совсем как герой с виду, высокий и красивый. И она должна была за него выйти. Она бы тогда стала принцессой?
   Против такой критики сюжета с позиций чистейшего здравого смысла мистер Крэнстон возразить не мог. Шекспир потом сам оправдается перед этой юной леди, когда ее взгляды на любовь станут менее жесткими и более просвещенными. Он сменил тему:
   – Хочешь посмотреть на мои часы?
   – Ой, еще как!
   Часы – золотой презент, поднесенный на двадцатипятилетие работы в школе, – были вынуты из кармана, а крышка открыта.
   – Осторожнее, петли не сломай.
   Бренда прочла слова, выгравированные на крышке, и ее глаза засияли.
   – Теперь пойдемте и прочтем, что написано на прадедушкиных медалях. На тех, которые на каминной полке. Пошли.
   Они подошли к камину, и Бренда встала на приступочку, едва не опрокинув большую вазу с цветами перед пустым камином. Но ее ждало разочарование. Открытая, выстеленная плюшем коробка стояла на месте, прямо за часами, но старинные золотые медали на привычных крючках не висели. Ящичек был пуст.
   – Вот незадача! – сердито сказала Бренда. – Наверное, папа взял их кому-нибудь показать. Я хотела, чтобы вы мне прочитали слова, которые там написаны.
   – Ну, как-нибудь в другой раз, – покладисто произнес мистер Крэнстон. – Смотри, вот идет Гермиона и еще кто-то – сейчас вас уложат спать.
   Наверху, в дортуарах, экономка и мисс Фосетт тушили свет. Мальчики были необычно тихи и для вечера после спектакля делали все слишком быстро. Улеглись в рекордное время. Но не потому, что кому-то из них вдруг захотелось слушаться или же внезапно нахлынуло желание быть хорошим. Просто каждый думал только о поразительных новостях, полученных от Алистера Уинтрингема: ведущий актер, полюбившийся всем сэр Тоби Белч, оказался жертвой зверского нападения, убийца неизвестен, но дело будет раскрыто, без сомнения, потому что находится в руках доктора Дэвида Уинтрингема, детектива.

   Актеры переодевались быстро и молча. Для беспечной болтовни не было настроения, а все важное уже сказано. Тишину музея нарушало лишь тяжелое дыхание больного.
   Джордж Лемминг, в рубашке и брюках, сложил костюм шута и огляделся.
   – Я хочу потушить лампы. Полагаю, мы можем продолжать сборы, доктор?
   Дэвид, сидящий возле пациента, поднял глаза.
   – Думаю, да. Вы входите в группу компаний, если я правильно помню? Ваш режиссер организует дублера, который к вам приедет?
   – Он постарается. В смысле когда я смогу с ним связаться. Сейчас он в автомобиле на дороге в Истбурн. Я даже не знаю, в какой гостинице он остановится, хотя могу предположить почти наверняка.
   – Позвоните во все вероятные места, и пусть ему передадут, чтобы он с вами связался.
   – Но мы не можем ждать здесь, пока он доедет. В обычной ситуации мы бы сейчас уже почти собрались. Завтра нам играть в Уинчестере.
   С другой стороны помещения его окликнул кто-то из младших:
   – Джордж, куда мы сегодня едем?
   Все, перестав собираться, ждали, что ответит помреж. Лемминг задумался:
   – Это будет, полагаю, Стэнхерст. Туда повезут старину Фентона, и я хочу завтра утром быть поблизости от Сони, на случай…
   Он не договорил. Повисла неловкая пауза. Лемминг расправил плечи:
   – Ну, не будем далеко загадывать. Как только мы приедем в Стэнхерст и Боба устроят в больнице, я позвоню Дьюхарсту из паба. Раньше звонить нет смысла – только суматоху усиливать. Так что, ребятки, собирайтесь и мойтесь. Где Эдуард?
   Все молча переглянулись. Наконец Найджел Трент медленно произнес:
   – Ушел на поиски приключений? Кажется, он не возвращался. И еще даже не переоделся.
   Джордж пересек всю комнату, посмотрел на одежду Гэша, аккуратно сложенную на соседней с одеждой Трента полке. Задумчиво нахмурился.
   – Бедняга Эдуард! Он так легко расстраивается. Не то чтобы он любил Боба. Ну, нам в жизни чаще, чем другим, приходится принимать горькое вместо сладкого. Давайте, детки!
   Все пошли к сцене, Дэвид услышал удары молотков, стук передвигаемых ящиков, громкие команды. Вскоре завели грузовик и, подогнав к боковой двери зала, стали выносить и грузить оборудование.
   Соня Фентон вернулась в музей одна и с явной неохотой подошла к мужу. Сесть она отказалась, стояла и смотрела на него со странной смесью страха и отвращения. Дэвид окинул ее взглядом. Ему показалось, что страх не имеет отношения к Роберту Фентону, а отвращение связано не только с его теперешним отталкивающим видом.
   У больного отвисла челюсть, слюна текла на фальшивую бороду. Дыхание, ровное, хотя и тяжелое, чуть изменилось, приобрело другой ритм. Дэвид нахмурился: ему совершенно не нравился внешний вид больного. Откинув автомобильное одеяло, он взял его руку, пощупать пульс. При этом на пол выскользнул конверт. Дэвид подал его Соне.
   – Это, похоже, выпало из его кармана, – заметил он. – Вы не сохраните для него?
   – Это не принадлежит моему мужу, – отрешенно ответила Соня. – На конверте имя Джорджа.
   – А что это?
   Они не заметили возвращения помрежа, а он стоял у них за спиной, протягивая руку к Соне Фентон. Она молча отдала ему конверт. Он покрутил его, поворачивая то одной, то другой стороной, и бросил на витрину рядом со своим пиджаком. Потом поднял пиджак и проверил карманы.
   – Да, это мое, – медленно сказал он. – Но свой конверт я положил в карман вот этого пиджака. Вы говорите, он был у Боба?
   – Лежал рядом с карманом. Я его увидел, взяв больного за руку. Наверное, выпал, когда мы расстегивали на нем одежду и накрывали одеялом. В тот момент я его не заметил.
   – Боб? – спросил Джордж, будто сам себе не веря. Соня перевела дыхание и резко ответила:
   – Нет, конечно. Ты с ума сошел? Наверняка он держал его у себя, чтобы вернуть тебе.
   – Тогда он взял его у… тогда он узнал, кто…
   Соня кивнула и перевела взгляд больших карих глаз с Дэвида на помрежа и обратно.
   – Вы не могли бы мне сказать, о чем вообще речь? – спросил Дэвид. – Или я излишне любопытен?
   – Нет, вам вполне можно рассказать, – мрачно ответил Джордж. – У нас в труппе случались мелкие кражи, такое бывает. И Боба это беспокоило.
   – Понимаю. – Дэвид задумался. – Может быть, стоит выяснить, сохранились ли конверты остальных? Я так понимаю, их раздали только сегодня.
   – Да, верно. В первом антракте. Ой, кто это! – Человек, осторожно выходивший в дверь, повернулся. – Лайонел! Какого черта ты крадешься?
   Бассет неловко потоптался на месте.
   – Я подумал, не начать ли грузить костюмы, – сказал он. – Но вроде бы у вас какой-то секретный разговор.
   – Секретный, дья… – ответил Джордж Лемминг. – Мы гадали, как мой конверт с жалованьем оказался в кармане у Боба – в кармане его сценического костюма, который до сих пор на нем. Может, ты мне расскажешь?
   – Я? – ахнул Бассет. Краска сбежала с его лица, он беспомощно прикрыл рот ладонью.
   – Да, ты, – зловеще продолжил Джордж. – Ты же невезучий, Лайонел? И пророчишь несчастья – вот «Макбета» здесь цитировал. Похоже, подействовало. У Боба удар, а конверты с жалованьем туда-сюда прыгают. Я и сам оказался бы несчастливцем, если бы доктор Уинтрингем не нашел мой. Я не сомневаюсь, что Боб хотел мне его отдать, но где он его взял? Не у меня в кармане – кто угодно, только не он. Может, ты сумеешь что-нибудь объяснить?
   – Я? – повторил Боб с тем же беспомощным видом. – Ты врешь! – вдруг закричал он, и его голос сорвался. – Ты все время на меня бочку катишь, подозрительный старый черт! Я тебя за клевету привлеку! Я…
   Появление быстро вошедшего доктора Мэйсона положило конец этой вспышке. Школьный врач с изумлением воззрился на напряженные фигуры вокруг своего пациента. И решил, что это совершенно не его дело.
   – Как он, Уинтрингем? – спросил он в деловитой профессиональной манере.
   Мэйсон договорился насчет места в больнице, «Скорая» была уже в пути, и он чувствовал себя умелым организатором. Но молчание Дэвида его насторожило. Он опустился на одно колено. Дэвид присел с другой стороны, пристально глядя на пораженного ударом актера.
   – Как он? – повторил свой вопрос Мэйсон, уже тише.
   – Не очень.
   – Жаль. – Доктор пощупал пульс и буркнул: – Черт! Не хотелось бы, чтобы он умер здесь.
   Дэвид не слушал, пристально глядя на голову пострадавшего. Джордж Лемминг, увидев, что актеры возвращаются за своими вещами, поднял руку. Все тихо выстроились кольцом в нескольких ярдах от больного.
   – Боже мой! – вдруг вскрикнул Дэвид.
   Приподняв голову Фентона, он снял парик, намотанный на него фальшивый бинт и вскочил на ноги, разнимая эти два предмета.
   – Мэйсон, как мы могли это на нем оставить? Апоплексия здесь совершенно ни при чем, удар не апоплексический, а по черепу. Смотрите!
   Он поднял бинт, отделив его от парика вместе с английской булавкой. Наружная часть бинта была обильно смочена сценической запекшейся кровью, но внутри, начиная проступать по краям, расползалось неровное алое пятно – кровь Роберта Фентона, сочившаяся из раны на левом виске. Его волосы под париком прилипли к голове, и пораженная ужасом труппа посмотрела на тонкую струйку свежей крови, устремившейся к уху лежавшего без сознания человека.

Глава 4

   Дэвид закрепил английской булавкой бинт поверх стерильной салфетки на голове Роберта Фентона и встал, разминая затекшие ноги. Рут Фосетт, держа в руках поднос с чашками и медицинскими принадлежностями, посмотрела на него:
   – Экономка спрашивала, нужна ли она вам, или я сама справлюсь? Она сейчас занимается Биллингтон-Смитом, он очень расстроился. Он у нас первый год, перевозбудился и, думаю, выпил слишком много лимонада за ужином.
   – Вы отлично справляетесь, спасибо, – ответил Дэвид. – Боюсь, – добавил он печально, – больше мы ничего не можем здесь сделать.
   – Вы думаете, шансов немного?
   – Это только вопрос времени. Конечно, если мы доставим его в Стэнхерст, там попытаются сделать декомпрессию. У доктора Мэйсона в этой больнице есть знакомый хирург, и операционная будет готова к прибытию пациента. Но вне больницы он вряд ли проживет больше получаса.
   – Бедняга.
   Рут Фосетт посмотрела на умирающего актера, перевела взгляд на его жену, скорчившуюся в кресле чуть поодаль. Что станется с нею, труппой, со школой? Ну почему никто из учителей не решился продолжить «Юлия Цезаря»? Зачем мистер Ридсдейл открыл двери школы этим людям из мира насилия и неразберихи? Представив себе, что уготовила им судьба, мисс Фосетт пришла в ужас.
   – Я бы поставил поднос, – мягко сказал ей Дэвид, – он больше не понадобится. И вы могли бы сесть. Вам же не часто приходится иметь дело с подобными случаями?
   Она благодарно улыбнулась и опустилась на стул рядом с Соней Фентон. Та, несколько успокоенная формой медсестры, протянула руку и ощутила, как ее пожали с сочувственной твердостью.
   Дыхание больного изменилось. Оно становилось громче, чаще, дошло до пика невыносимых затрудненных усилий, потом начало затихать, затихать, пока не наступила тишина, и показалось, что он действительно умер – так незаметны и редки стали движения его груди. Но когда женщины в испуге посмотрели на Дэвида, чтобы убедиться в ужасной правде, он все еще ждал, серьезно и терпеливо, и вскоре снова послышались жуткие хриплые звуки, терзающие слух.
   Вернулся Джордж Лемминг, подошел к Соне.
   – Мы сегодня заночуем в Стэнхерсте, – пояснил он. – Вещи уже собраны. Посадим вас с Бобом в машину «Скорой» и поедем. Я оставил сообщение Дьюхарсту в отеле, где он, вероятнее всего, остановится, но снова позвоню ему из Стэнхерста. Вряд ли мы сможем завтра играть дневной спектакль. Я сомневаюсь, что Дьюхарст сумеет найти ведущего актера и актрису и доставить их к часу дня в Уинчестер. Кроме того, мы не знаем, откуда у него эта рана на голове. Все может быть серьезно.
   Соня Фентон вскинула голову и трагически произнесла:
   – Боб никогда больше не будет играть.
   Ответом ей стала тишина, становившаяся все глубже и глубже. И даже хриплое дыхание не нарушало ее. Потом послышался шум мотора, хруст колес по гравию. Джордж начал было:
   – Это «Скорая». Я пойду…
   И тут увидел, что Дэвид Уинтрингем опустился на колени возле затихшей фигуры и приложил стетоскоп к неподвижной груди.
   Потом Дэвид медленно поднялся.
   – Доктор, он?..
   Это спросил Джордж Лемминг.
   Дэвид кивнул.
   – Боже мой!
   Помреж отвернулся, стараясь совладать с собственным лицом. Он любил старину Фентона.
   Соня вдруг закричала, и на ее крик вся труппа бросилась внутрь, теснясь в дверях, пока прибывшие с одеялом и носилками санитары не растолкали актеров. За медиками вошел доктор Мэйсон, сопровождавший их в музей.
   – Поздно, – коротко сказал Дэвид. Он поднял голову и отчетливо произнес: – Этот человек умер в результате удара по голове. Всем нам очевидно, что вопрос о том, как он этот удар получил, должен стать предметом расследования, и никто из нас не компетентен это расследование проводить. Мне жаль, что я усугубляю ваше горе и трудности, но, уверен, говорю не только от своего имени, но и от имени доктора Мэйсона: мы, как врачи, вызванные к этому больному, считаем своим долгом немедленно известить полицию, а вас просить – ради вашего же блага – не выходить из этой комнаты, пока она не явится.
   Все непроизвольно метнулись к выходу, но санитары, убедившись, что их услуги не нужны, заблокировали дверь, не сводя глаз с Дэвида. Лайонел Бассет безуспешно попытался прорваться.
   – С дороги! – хрипло приказал он.
   Старший из двух санитаров посмотрел на него презрительно и посоветовал:
   – Включи голову, приятель.
   Шум за спиной заставил его обернуться. Эдуард Гэш, все еще в сценическом костюме, желтых чулках и подвязках крест-накрест, протолкался в музей. Он быстро подошел к покойнику и уставился на него под взглядами коллег, пораженных его внезапным появлением и странной манерой. Когда он поднял голову, его лицо было белым как мел и глаза горели.
   – Что? – просипел он в призрачной попытке говорить в своей обычной манере.
   Дэвид вновь описал ситуацию, и от его ровного холодного тона Гэш немного успокоился. Он опустил глаза, подошел к своей одежде и начал трясущимися руками расстегивать костюм.
   – Отлично, мой мальчик, – тихо сказал доктор Мэйсон Дэвиду. – Я бы не смог сделать это так аккуратно. Старею. Но я присмотрю, чтобы они оставались здесь, пока вы пойдете звонить в участок. Вызывайте суперинтенданта из Стэнхерста. Поднимать с постели нашего деревенского констебля нет смысла.
   Дэвид вышел. Доктор Мэйсон вздохнул, взял автомобильное одеяло за край и натянул его на разбитую голову Фентона.

   Примерно без четверти двенадцать в колледж «Денбери» прибыл суперинтендант Роджерс в сопровождении детектив-сержанта и констебля. «Скорую» отпустили, поскольку прибытие полиции подразумевало, что дальнейшее перемещение тела будет осуществлять она. Мистер Ридсдейл, вместе с Дэвидом и доктором Мэйсоном надзиравший за труппой в музее, кратко описал ситуацию. После этого он предложил прерваться и перейти в колледж, где можно будет допросить актеров в обстановке, не отягощенной присутствием мертвеца.
   Вскоре все оказались в гостиной миссис Ридсдейл, куда подали горячий чай и бутерброды. Свидетелей сторожил констебль, а обслуживали Джудит Ридсдейл, Джилл Уинтрингем и мистер Уорвик, упорно отказывавшийся покинуть свой пост посредника в общении с гостями, хотя все прочие учителя уже отправились спать. Суперинтендант разместился в кабинете мистера Ридсдейла на другой стороне коридора, пока детектив-сержант охранял музей и описывал все относящееся к труппе.
   Доктор Мэйсон в сопровождении своего коллеги предстал перед суперинтендантом первым и дал свои показания, объяснив причины, по которым рана головы была обнаружена не сразу. Ни он, ни доктор Дэвид Уинтрингем не поняли значения расплющенной английской булавки, пока в поисках раны не осмотрели весь бинт. Дэвид ее заметил, но не придал ей значения, поскольку бинт был сценическим реквизитом и уже не первой молодости. «Наверное, – подумал он, – кто-то когда-то на нее наступил». Бинт был широкий, из трех слоев хлопчатобумажной ткани. Пока вокруг пятна сценической крови не проступила кровь актера, рана была скрыта. Доктор Мэйсон высказал по этому поводу мнение, что запущенное состояние артерий пациента внесло вклад в его смерть. Рана черепа казалась не слишком обширной, но внутреннее кровоизлияние должно было быть серьезным, раз вызвало смерть в такое короткое время – от часа с четвертью до двух часов. Пьеса закончилась сразу после десяти, а больного обнаружили в музее в четверть одиннадцатого. Последнее его появление на сцене произошло без десяти десять, а ушел он без пяти, так что удар должен был получить между 21:55 и 22:15. И, наконец, доктор высказал предположение, что пострадавший просто упал в музее и ударился головой о витрину с экспонатами.
   Суперинтендант Роджерс вежливо выслушал эту идею и разрешил доктору идти домой. Предмет, разбивший голову Роберта Фентона, не только сплющил английскую булавку, но и оставил на ней крошечную полоску лакированного желтого дерева. На музейных витринах в той комнате, где упал Фентон, свежих царапин не обнаружилось, плюс к тому они были выкрашены в зеленый цвет. Поэтому теорию доктора принять было невозможно, но суперинтендант ему об этом не сказал. И доктор Мэйсон отбыл в сопровождении Дэвида, которому вежливо, но твердо дали понять, что он тоже свободен.
   За дверью директорского кабинета Дэвид попрощался со школьным врачом и вернулся в гостиную, где сел рядом с Эдуардом Гэшем. Констеблю Дэвид объяснил, что суперинтенданту Роджерсу он, возможно, еще понадобится.
   К этому времени Джилл и ее сестра вместе с мистером Ридсдейлом и мистером Уорвиком уже исчезли. Дэвида кольнула совесть при мысли, что его ждет жена, которую надо отвезти домой, но он этот укол заглушил, решив, что Джудит позаботится о сестре. Его все сильнее охватывал интерес к этому делу, и вскоре он забыл все прочее, переходя от актера к актеру, сочувствуя и убеждая в своей поддержке. Ему действительно было жаль, что их постигло такое несчастье. У них и без того нелегкая жизнь, а тут еще судьба подносит такой сюрприз. Поэтому Дэвид был решительно настроен найти того, кто это сделал.
   Таким образом Дэвид незаметно начал собственное расследование под самым носом ничего не подозревавшего констебля. Констебль же сидел у двери гостиной, не сводя с нее взгляда, чтобы по возможности предвосхитить желания своего начальника. Тем временем суперинтендант Роджерс усердно шел проторенным путем индивидуального опроса всех членов труппы.
   Джордж Лемминг в своих показаниях был краток и прям. Он понимал, что младшие члены труппы не упустят случая огласить все свои прошлые обиды и теперешние сплетни – и о нраве Фентона, его ссорах с Гэшем, ревности по поводу явной дружбы Найджела Трента с его женой и о кражах в труппе. Ими Роджерс особенно заинтересовался и захотел узнать, не страдали ли так же другие труппы той же компании.
   – Не знаю, – ответил Джордж. – Хотя погодите. Я слыхал о каких-то неприятностях во второй труппе – примерно год назад. Ох ты черт! – вдруг воскликнул он после минутного раздумья.
   – Что-то вспомнили?
   – Да. Я пытался вспомнить, когда об этом услышал, и теперь припоминаю: когда Бассет снова вошел в нашу труппу. Его одолжили второй труппе в обмен на одного из тамошних актеров, и он вернулся, пробыв там три месяца.
   – Были кражи, пока его не было?
   – Не помню.
   – Ладно, не важно. Этим я могу заняться потом.
   Джордж остался недоволен собой. Он не хотел вешать кражи на Лайонела – в основном потому, что считал общее мнение о нем несправедливым. Но в свете того, что сейчас вытащил из него коп, все это выглядело весьма подозрительно и некрасиво.
   – На вашем месте я бы не стал волноваться, – сказал Роджерс. – У вас есть идеальное алиби – на сцене, перед ней или за ней – от конца первого антракта и до момента, когда вам сообщили об инциденте. Очень скоро некоторые будут вам завидовать.
   Джордж Лемминг вышел в гостиную с помрачневшим лицом, освободив место Лайонелу Бассету.
   Суперинтендант Роджерс нашел своего следующего свидетеля весьма сомнительным. Во-первых, этот человек был явно и почти непристойно испуган. Было ли это из-за краж или из-за смерти Фентона, являлась тому причиной больная совесть или малодушная натура, суперинтендант пока не понял. Но человек этот раздражал, и суперинтендант невольно перешел на несвойственный ему угрожающий тон.
   Но если отвлечься от весьма подозрительной манеры поведения и физических данных, вполне подходящих для нанесения фатального удара, к Бассету было не придраться. Он находился в музее незадолго до конца второго антракта и больше туда не заходил. После первого выхода в последней части пьесы он за кулисами надел сценический бинт и оставался там до следующего вызова. В конце второго выхода с сэром Тоби и он, и Фентон ушли со сцены, но в то время, как последний направился снова в музей, Бассет остался возле двери в зал, ожидая конца представления.
   На этом этапе Роджерс решил не поднимать вопрос о кражах. Тема эта была слишком неопределенной, и пока он слышал точку зрения только одного из членов труппы. Кратким кивком отпустив Бассета, он вызвал Найджела Трента.
   «Ну и коллектив! – подумал Роджерс, когда молодой человек вошел в кабинет. – То псих-громила, то гомик».
   Но едва Найджел спокойно и интеллигентно начал отвечать на вопросы, неотрывно глядя голубыми глазами в глаза суперинтенданта, тот переменил свое мнение, решив, что лицо этого молодого человека – не вина его, а беда. Трент не делал попыток скрыть свою ссору с Фентоном во втором антракте. Но объяснил, что рано или поздно каждый попадал ему на зуб. Нрав Фентона вошел в поговорку, и лично он, Найджел, придает мало значения этой истории.
   – В смысле вашей ссоре? – уточнил Роджерс. – Или этой вашей дружбе с миссис Фентон?
   – И тому и другому, – ответил Трент.
   – Ну, посмотрим.
   Суперинтендант перешел к рутинным вопросам. Он выяснил, что Найджел вернулся на сцену вскоре после ссоры с Фентоном, случившейся за гардеробной. Трент оставался на сцене до конца представления, когда вышел на ступени для исполнения песни Фесте. Он подтвердил присутствие Бассета в это время возле двери. Он сказал, что пение и аккомпанемент заглушили бы любые звуки из музея, если бы только те не были бы очень громкими.
   Следующей допрашивали Соню Фентон. Вид у нее был отсутствующий, больной, она то и дело наматывала на палец платок и срывала его резкими движением. Ее действия во время важных последних сцен пьесы были очень простыми: во втором антракте она ушла в свою гримуборную, вернулась на сцену в конце антракта и оставалась там до окончания пьесы. И снова отправилась в гримуборную, куда кто-то из младших членов труппы принес ей весть о несчастье с мужем.
   – Ваш муж был намного старше вас, миссис Фентон?
   Большие карие глаза широко раскрылись, на измученном лице мелькнула слабая улыбка.
   – О да. Бобу было сорок девять.
   – А вам – ну, скажем… – Роджерс принял во внимание покрасневшее от слез лицо. При соответствующем освещении и удачно накрашенная, эта женщина смотрелась бы вполне молодой. – …Не больше тридцати семи, – договорил он.
   – Тридцать четыре! – возмутилась Соня.
   – Тридцать четыре. Долго вы состояли в браке?
   – Шесть лет. – В ее голосе зазвучали настороженные нотки, но суперинтендант их не заметил. Он вел к другому.
   – Давно ли в вашей труппе мистер Трент?
   – Около года.
   – Полагаю, эти молодые люди довольно часто меняют труппы. На компании вроде вашей они смотрят как на тренировочные площадки, если можно так сказать.
   – Не обязательно. Джордж Лемминг у нас много лет. Не меньше пяти.
   – Ясно. Но если я правильно понимаю, близкое личное знакомство, как правило, не устанавливается?
   – Опять же зависит от многих причин.
   – От каких?
   Соня открыла было рот, закрыла и вдруг взорвалась:
   – Не знаю, на что вы намекаете, но если думаете, будто между мной и Найджелом есть хоть что-нибудь, то вы глубоко…
   – Минутку! – остановил ее суперинтендант Роджерс. – Я ничего подобного не говорил. И этот молодой человек определенно дал мне понять, что едва с вами знаком.
   Соня яростно на него глядела. Сперва хитростью заставить ее обнажить свои чувства к Найджелу, а потом сказать, что он от дружбы с ней отрекся. Вот же хам! А Найджел тоже хорош, хам из хамов.
   А Роджерс между тем продолжил:
   – Я-то готов поверить вашим словам, а вот муж, очевидно, готов не был. Вам известно, что у Трента случилась бурная ссора с Фентоном во втором антракте? Рядом с гардеробной, как он сказал. Если вы в этот момент переодевались, то не странно ли, что не слышали?
   Соня Фентон тихо застонала и повалилась с кресла.
   В связи с последовавшей из-за этого осложнения суматохой ход следствия был приостановлен. Поспешно призванный констебль помог своему начальнику перенести ведущую актрису труппы обратно в гостиную, Дэвид Уинтрингем бросился за Джудит Ридсдейл и лекарствами, вся труппа бурлила и путалась под ногами – разгулявшиеся нервы успокоить было непросто.
   В конце концов порядок восстановили. Соню Фентон, в сознании, но слабую, отправили в постель по настоянию Дэвида. Крэнстоны благородно вызвались приютить вдову в своем коттедже, и Джудит увела ее прочь. Соня по-прежнему прижимала платок ко рту.
   Когда возбуждение спало, суперинтендант Роджерс продолжил опрос труппы «Шекспир плейерз лтд.». Следующим важным свидетелем стал Эдуард Гэш. Роджерс, после единодушного подтверждения вспыльчивости Боба Фентона, не склонен был придавать большое значение его ссорам с Гэшем. Профессиональную зависть как мотив для убийства он относил скорее к мелодрамам, нежели к реальной жизни. Если Гэш хотел повышения и был уверен в своих силах, меньше всего ему требовалось убивать ведущего актера труппы. Да, конечно, реклама – это все, но вряд ли подобная слава произвела бы благоприятное впечатление на продюсеров и менеджеров. С другой стороны, поведение Гэша в течение всего вечера трудно было бы назвать нормальным. Он устроил сцену в гримуборной перед началом спектакля и даже, согласно полученным ранее показаниям Джорджа Лемминга, в припадке раздражения сбросил на пол какие-то экспонаты музея. Кто может исключить, что эти виды оружия (судя по описаниям) не дали виновному идею и даже средство для ее осуществления?
   Подумав, Роджерс отмел эту мысль как притянутую за уши. Если удар был нанесен рукой человека – в чем суперинтендант не сомневался, – то, конечно же, не имел предварительного плана, а последовал в припадке ярости. Место, время, обстановка – все это не соответствует хладнокровно продуманному убийству. Лишь по чистой случайности Фентон один вернулся в музей после своего последнего выхода на сцену. Но ведь туда ходили и остальные. Кто-то его увидел, отправился за ним либо зашел по собственным причинам. Возможно, неожиданно возникла мысль свести старые счеты, или же ссора была спровоцирована агрессивным поведением Фентона. Как же это случилось? И почему? И кто из них в этом замешан?
   Гэш сказал, что был в музее незадолго до конца второго антракта и Фентона там не видел. Возможно, именно тогда Фентон ссорился с Трентом за гардеробной. Но правду ли говорит Гэш? Очень уж необычно вел он себя впоследствии. В то время когда мог быть полезным, он рванул в ночь и появился лишь после смерти актера. Суперинтендант задался естественным вопросом: не было ли целью его бегства избавление от оружия, примененного с таким ужасным результатом? Надо будет еще раз допросить Бассета – он ушел со сцены раньше Гэша. Стоя возле двери на сцену, он не мог не видеть, как Гэш выходил в конце последнего появления Мальволио.
   Ни остальные четверо мужчин труппы, ни две оставшиеся женщины ничего не добавили к тому, что суперинтенданту стало уже известно. Подтвердились различные ссоры, в деталях были описаны кражи – теми в основном, кто от них пострадал. Хилари Стоктон, считавшая, что влюблена в Найджела Трента, описывала, как распутная Соня хищной лапой пресекает все нежности юного актера, адресованные не ей. Но суперинтендант, помня откровенное равнодушие Найджела, не особенно прислушался к ее предположениям.
   Поскольку беседы с актерами «Шекспир плейерз лтд.» закончились и было уже утро субботы, суперинтендант решил отложить дальнейшее расследование до середины дня, когда возвратившийся из Истбурна мистер Дьюхарст сможет пролить больше света на характеры фигурантов этого дела.

   Джудит Ридсдейл опустилась в кресло и позволила уговорить себя на стаканчик виски с содовой – напитка, который искренне не любила.
   – Нельзя допустить, чтобы ты рухнула в середине уик-энда, – строго сказал ей муж.
   Она устало улыбнулась ему.
   – Полагаю, мы должны продолжить наш праздник, но это будет совершеннейший кошмар – развлекать родителей, большая часть которых не знает, что случилось, заниматься этими бедными застрявшими актерами и смотреть, как полиция выследит одного из них – если это именно один из них такое сделал, а не несчастный случай произошел. Дэвид, ты абсолютно уверен, что он не упал и не разбил себе голову о музейную витрину?
   – Практически да. Щепки в расплющенной головке булавки не похожи на дерево музейных витрин. Кроме того, сомневаюсь, чтобы падение из стоячего положения могло нанести такую травму, хотя он был достаточно крупным мужчиной. Конечно, я не знаю точно, есть ли перелом черепа. Вполне допустимо, что он упал, когда с ним случился апоплексический удар. Об этом станет известно только завтра: причина кровоизлияния, вызвавшего смерть, а также размеры раны и ее связь с кровоизлиянием, коли таковая имеется.
   – Если следствие решит, что это нападение, они же все здесь перевернут вверх дном, пока не найдут виновного. Это же представить себе страшно!
   Лицо Джудит исказилось, будто она собиралась заплакать. Она встала и прислонилась к каминной полке, повернувшись к мужчинам спиной. Дэвид сделал глоток с задумчивым видом.
   – Чарльз, тебе удалось их разместить? – спросил он.
   – Удалось, – ответил мистер Ридсдейл. – Крэнстоны, как ты знаешь, любезно взяли к себе миссис Фентон. Двух других девушек мы поселили в изоляторе рядом с мисс Фосетт. Четверо мужчин в лазарете – у нас сейчас там только два тонзиллита и одна растянутая лодыжка. Остальные четверо в доме учителей. Джудит раздобыла пару надувных матрасов, еще есть диван и кресла. Вроде бы никто не возражал – говорят, надувные матрасы рай по сравнению с кроватями, которые попадаются иногда в гостиницах.
   – Вот бедняги! Тяжелое у них сейчас время. Кого ты поместил в дом учителей?
   – А, это организовал суперинтендант Роджерс. Там их старший, помреж, потом этот здоровый неуклюжий парень, изображавший Эгьючика, Мальволио и Орсино. Невероятно красивый мальчик, прямо ангел с картин Россетти, но в реальной жизни выглядит почти неприлично.
   – А тело? – спросил Дэвид, покосившись на Джудит и понизив голос. – Оно еще здесь, с нами?
   – Да. Роджерс поставил там констебля и сказал, что примерно к девяти пришлет «Скорую». А ту первую «Скорую» он отпустил. – В голосе директора зазвучал едкий сарказм: – Для него было полной неожиданностью узнать, что морг не входит в список помещений, необходимых современной начальной школе.
   – Нехорошо. Полиция должна быть в курсе нынешних веяний, – с улыбкой заметил Дэвид.
   Мистер Ридсдейл взглянул на часы и подошел к жене.
   – Дорогая, может, тебе лучше лечь? – спросил он, обняв ее за плечи. Она устало прильнула к нему.
   – Да, наверное… Чарльз! – Она нахмурилась, глядя на каминную полку.
   – Да?
   – Что ты сделал с медалями?
   – С медалями? – удивился он. – А, с медалями!
   – Да, милый, с золотыми медалями, выигранными твоим дедом. Ты утомился сильнее меня. Где они?
   У Чарльза Ридсдейла вид был и недоуменный, и виноватый. С галстуком в начале вечера случилось недоразумение, но это куда серьезнее. Он никогда не помнил, где что лежит.
   – У меня такое чувство, будто я кому-то показывал их в какой-то момент… – неуверенно начал он.
   – Когда это было?
   Вопрос, заданный Дэвидом Уинтрингемом, заставил его вздрогнуть.
   – Я и правда не помню. Но, мне кажется, я положил их обратно. Почему важно время?
   – Потому что в этой театральной труппе были кражи. И вполне возможно, что Фентон обнаружил вора, поругался с ним и в результате получил пролом черепа. С таким же успехом тот же вор мог украсть твои медали, когда труппа была здесь.
   – Но как бы он сумел? – вмешалась Джудит. – За ними смотрел констебль. Они просто сидели кружком, как перепуганные зайцы.
   – Был момент, – ответил Дэвид, – когда все они метались, как зайцы еще более перепуганные. Пока миссис Фентон выносили из кабинета без сознания.
   Ридсдейлы были ошеломлены:
   – Но разве мог кто-нибудь сделать нечто подобное за такое время?
   – Человек, с которым мы имеем дело, мог сделать все, что угодно, за самый малый промежуток времени. Это его вторая натура – или болезнь. Зависит от вашей точки зрения на преступление.
   – Мы должны сказать об этом суперинтенданту, я думаю? – предположила Джудит.
   – Должны, если Чарльз не вспомнит, кому показывал медали и в какой ящик потом их засунул.
   Наступило неловкое молчание.
   – Поскольку это дело касается нас лично, – твердо заговорила Джудит, – оно должно попасть в более профессиональные руки, чем полиция Стэнхерста. При всем уважении к мистеру Роджерсу, я думаю, у него уйдет на решение нашей проблемы очень-очень долгое время. Ты со мной согласен, Дэвид?
   Дэвид кивнул.
   – Значит ли это, что ты предлагаешь мне за него взяться?
   Джудит потрепала его по щеке:
   – Нет, дорогой мой зять. Не будь столь тщеславен. Как бы ни ценила я твой интеллект, наверное, удобней будет, чтобы этой работой занимался не родственник. Как ты думаешь, Чарльз?
   – Совершенно согласен.
   – Так что, Дэвид, это не можешь быть ты. Но у тебя же есть какой-нибудь друг-инспектор в Скотленд-Ярде? Чарльз знаком с главным констеблем, и мои родные знают его много лет. Я уверена, что он сможет тактично провести это дело – раз уж мы из-за медалей оказались в нем замешаны.
   – Но я же могу вспомнить, куда…
   – Блестяще, Джуди! – не дал ему договорить Дэвид. – Чарльз, свяжись со своим главным констеблем и спроси его про инспектора Митчелла. О моем присутствии здесь лучше, наверное, не говорить. Просто скажи, что свояченица доктора Уинтрингема весьма заинтересована в приезде именно Митчелла, если это можно организовать.
   – Это действительно лучше, – подтвердила Джудит. – Если расследование затянется и попадет в прессу и родители узнают все подробности, нашему колледжу конец. Все было не так плохо, пока мы думали, что дело касается только актеров, но с этими медалями – непонятно, во что все выльется. Что бы ты сказал, узнав, что в колледже у твоего ребенка есть непойманный убийца-вор, который начинает посматривать на школьное имущество? Это дело надо прояснить как можно скорее, и лучше всех работу сделает Скотленд-Ярд.
   – Да, ты права, – мрачно ответил Чарльз Ридсдейл.

   Когда Дэвид вышел к машине, Джилл сидела на месте водителя, положив голову на скрещенные на руле руки, и крепко спала. Когда он открыл дверцу, она дернулась и проснулась.
   – Милая моя бедняжка! Давно ты здесь? Я думал, Чарльз отправил тебя домой.
   – Он был так ужасно взволнован, мне не хотелось его просить.
   – Почему же ты не вошла внутрь? Джудит бы тебя устроила.
   – Она, бедная, и так до смерти захлопоталась.
   – Тогда надо было взять машину и поехать домой.
   – Оставить тебя идти четыре мили пешком ночью? Или уже утро? При том объеме работы, который ты себе организовал на завтра – то есть на сегодня? Нет уж, извини.
   – Дорогая, ты меня победила. Подвинься, я сяду.
   – Думаешь, тебе надо вести? От тебя сильно пахнет алкоголем.
   – Лучше я, чем ты. Тебе, чтобы вести, пришлось бы веки держать двумя руками.
   – Наверное, ты прав. – Джилл зевнула и перелезла на пассажирское сиденье. – Ты уже нашел убийцу?
   – Нет. И вполне возможно, что нет никакого убийцы.
   – Не говори так, ты сам в это не веришь. Где ты оказываешься, там всегда убийство.
   – Чарльз попробует вызвать сюда Митчелла.
   – Это твоя идея?
   – Нет, Джудит.
   – Очень разумно с ее стороны. И очень в ее духе. Огромное уважение к закону и порядку… профессионалы… Скотленд-Ярд.
   – Милая, я не смогу вести машину, когда ты спишь на моем плече.
   – А тебе не надо вести. Ты много выпил.
   – Не нервничай. Тебя на этот раз побережем.
   Дэвид завел мотор и хотел успокаивающе потрепать жену по колену, но Джилл уже спала, привалившись к спинке сиденья, и мягкие русые кудри спадали ей на плечо.

Суббота

Глава 5

   Мистер Ридсдейл, проснувшись после короткой и беспокойной ночи, отметил общую тишину. Он от души надеялся, что обещанная «Скорая» окажется пунктуальной и заберет тело мертвого актера, пока учащиеся еще завтракают, надежно изолированные в столовой. Обремененный мрачными предчувствиями и предвидением будущих судов, он наконец оставил свою постель и проследовал в ванную.
   В доме учителей тоже царила глубокая мрачность и общая раздражительность. Мистер Уорвик проснулся в семь, угнетенный тяжелым чувством незаконченной работы. Он вспомнил странствующую труппу, ее продолжающееся присутствие в колледже, свои обязанности по отношению к ней. Прокляв собственную преданность долгу, он перевернулся на другой бок и приготовился еще поспать. Но едва снова погрузился в сон, как появилась горничная. Поскольку мистер Уорвик был старшим из присутствовавших учителей и оказался более всего связан с приезжими, она разбудила его и поинтересовалась, должна ли поднять тех четырех джентльменов в гостиной или оставить их в покое.
   – На ваше усмотрение. Можете послать их к чертям, – буркнул мистер Уорвик, не открывая глаз. Он не собирался прерывать свое «полежать подольше», а также думать о чем-то или о ком-то, пока не встанет и не оденется.
   Горничная поджала губы и остановилась в нерешительности. Все это хорошо, но не слишком вежливо для джентльмена так разговаривать с девушкой, и посылать кого-либо к чертям в ее обязанности не входит. Если не нужно, чтобы гостиная была убрана, она, горничная, вполне может без этого обойтись.
   – Так я оставлю все как есть, сэр?
   Неопределенное мычание, которое можно было трактовать по-всякому, явилось единственным ответом мистера Уорвика, лежавшего с закрытыми глазами. Горничная шумно захлопнула дверь и пошла в атаку на учительскую столовую, оставив в покое спящих шекспировских актеров.
   Они спали тяжелым сном, и если кого-то из этих четверых грызла нечистая совесть, то на лице это не отражалось. Эдуард Гэш за ночь перекочевал с надувного матраса на пол и лежал под прямым углом к нему, хотя голова все еще покоилась на подушке, но это могло быть связано не с нечистой совестью, а с непривычностью ложа. На втором матрасе тихо, как младенец, подложив руку под щеку, спал Найджел Трент. Костлявая фигура Лайонела Бассета повторяла изгибы софы, а возле окна на двух креслах с очевидным комфортом устроился невысокий Джордж Лемминг.
   В восемь горничная начала свой обход. Под треск раздвигаемых штор появился бодрый мистер Уорвик.
   – Гости уже встают, Винни? – спросил он.
   – Никоим образом не знаю этого, сэр. – Голос девушки звучал холодно. – Вы мне сказали, что я не должна их беспокоить.
   Мистер Уорвик смутно вспомнил свои слова и улыбнулся с извиняющимся видом:
   – Они легли очень поздно – как и все мы, – объяснил он. – Им многое пришлось пережить, Винни. Думаю, вы об этом слышали.
   Наверняка слух прошел по всей школе. Мистер Уорвик намеревался официально объявить обо всем и пресечь ложные слухи и преувеличения.
   – Да, сэр. – К Винни вернулась ее обычная болтливость. – Воспитатель утром говорил, что одного из актеров ударили по голове и он погиб. Это же ужасно для нашей школы, правда, сэр? Газеты и вообще. Воспитатель сказал, что лучше бы на задней аллее в конце пьесы был он, а не этот Билли Олдфилд. Он мог бы что-нибудь услышать. Но воспитатель держал дверь в зале.
   – А что делал Билли в колледже в это время?
   – Как всегда, слонялся без дела. Вероятно, пытался подзаработать чаевые, открывая дверцы машин. Ему это запретили, но он продолжал свое. Если хотите знать, что я думаю, то ему место в работном доме. Он так вымахал, и, если устроит какую-нибудь проказу, я не удивлюсь.
   Мистер Уорвик после ухода Винни задумался. Билли Олдфилд был умственно отсталым подростком из деревни Денбери, расположенной примерно в миле от колледжа. Иногда он помогал садовникам или смотрителю спортплощадок, появлялся обычно в начале каникул в середине семестра – отчасти чтобы узнать, не нужны ли его услуги, отчасти из детского любопытства. Персонал колледжа относился к нему терпимо и жалел, но в последнее время он стал несколько груб и шумен, и мистер Ридсдейл счел, что его следует постепенно отвадить. Ему исполнилось семнадцать, и для своего возраста он был крупным и сильным. Мистер Уорвик решил передать слова Винни полиции. Билли не настолько туп, чтобы не слышать звуков ссоры.
   В столовой он застал за завтраком всех учителей, кроме мистера Скофилда, который часто опаздывал. Он сел, радуясь, что остальные заняты почтой, газетами и едой и не расположены расспрашивать о событиях прошедшей ночи.
   Но покой его длился недолго. Он успел взять с подноса кофе и бекон и возвращался к своему стулу, как распахнулась дверь и ворвался мистер Скофилд, красный от возмущения.
   – Что тут вообще происходит? – сердито вскричал он.
   – Происходит?
   Учителя посмотрели на него, приподняв брови.
   – Разве никто из вас не был в гостиной? Я зашел туда за книгой и обнаружил, что там спят четыре человека как минимум! Кто они такие и что тут делают? Колледж сошел с ума или я?
   – Ни то, ни другое. Насколько я понимаю, вы не были на вчерашнем спектакле.
   – Не был. Я не трачу время без надобности.
   Мистер Уорвик поставил завтрак на стол и, глядя в упор на возмущенного коллегу, несколькими краткими предложениями обрисовал ситуацию. Мистер Скофилд, сжимая кулаки, выслушал эту речь, и краска сбежала с его лица, уступив место желтизне. Когда Уорвик договорил, повисла тишина. Все смотрели озадаченно. Взгляд мистера Скофилда устремился куда-то далеко, за окно, за спортивные площадки, к горизонту.
   – Понимаю, – тихо сказал он со странно удовлетворенным вздохом.
   И когда он наливал себе кофе, мистер Уорвик заметил в уголках его рта намек на улыбку.

   Передняя подъездная аллея звенела мальчишескими голосами. В воскресное каникулярное утро родителям разрешалось забирать сыновей в половине одиннадцатого, и мальчики не собирались терять ни минуты драгоценного отпуска. Поэтому они заранее выстроились по обе стороны аллеи и ждали, болтая, прибытия семейных автомобилей.
   Большинство из них в это субботнее утро привлекала личность Алистера Уинтрингема. Принесенные им известия прошедшей ночи разожгли воображение всего колледжа, и они ждали от него свежих подробностей деятельности дяди Дэвида. В этом, однако, их постигло разочарование, поскольку блестящий детектив еще не выходил на сцену.
   – Ты уверен, что его здесь нет, Уинтрингем?
   – Практически да. Я его нигде не нашел. Спросил у копа, которого поставили сторожить в музее.
   – И что он сказал?
   – В общем, ничего.
   На самом деле констебль сказал: «Брысь отсюда, любопытный шкет! Рано тебе в такие дела нос совать». Но Алистер не собирался цитировать эти слова друзьям.
   – Кого-то из актеров поселили в лазарете.
   – Я знаю, – презрительно бросил Алистер. – Я был у Хорна под окном утром после завтрака. Он говорит языком глухонемых, так что все понятно. Так вот, один из актеров ему сказал, что сэра Тоби стукнули тупым орудием.
   – А ему сказал тот, кто это знает?
   – Я думаю, они все знают. Их же здесь оставили на ночь?
   – Две актрисы в изоляторе. Я видел, как мисс Фосетт говорила с одной из них возле двери. Она была в синей пижаме.
   – Мисс Фосетт?
   Аудитория согнулась пополам от смеха и визга, который Алистер пытался перекрыть криком:
   – Не будь идиотом! Не мисс Фосетт, актриса была в синей пижаме.
   Когда веселье стихло, Брюс Притчард задумчиво произнес:
   – Интересно, нашли ли в музее это тупое орудие?
   – Не думаю. Дураков нет – оставлять его там валяться. На нем же оказались бы отпечатки пальцев. Я считаю, он его спрятал.
   – Где?
   – Откуда мне знать? Но наверняка где-нибудь поблизости. Вряд ли кто-то из них ушел до приезда полиции. Окна Гермионы выходят на музей, она не спала и видела, как приехала полиция. Полицейские торчали там целую вечность, потом вместе с актерами пошли в школу. Один из них спросил: «Все здесь? Хорошо». Значит, они все там были.
   – А я думаю, его спрятали где-то на территории, – сказал Брюс Притчард.
   – Тогда наверняка мы увидим, как копы его ищут! – радостно воскликнул Кокер-старший.
   – А вот не увидишь, – презрительно заметил Говард. – Ты уедешь со своими родителями. А я увижу, потому что мои не приедут.
   – Я думаю, – серьезно заявил Брюс Притчард, – что буду искать его сам. Мой отец приедет только после обеда, так что утро у меня свободно.
   – Отличная мысль!
   – И я буду!
   – Здорово придумано, Притчард!
   – И я буду.
   – Давайте только не путаться друг у друга под ногами, – продолжил Притчард. – Чур, моя аллея от музея и до задних ворот, потому что придумал я.
   – Чур, моя роща!
   – Чур, возле павильона!
   – Теннисный корт мне!
   – А мне лодочный пруд!
   – А вот мой отец, – сказал Алистер, увидев автомобиль Хью Уинтрингема, въезжающий в ворота. – Только чтобы ни учителя, ни полиция про ваши поиски не знали! И если найдете что-нибудь – оставьте в шкафчике в раздевалке до моего возвращения. Я выясню тем временем, где дядя Дэвид. И надо успеть пораньше вернуться, потому что играем матч.
   Он надвинул на голову школьную шляпу, застегнул рубашку и побежал к автомобилю родителей. Вскоре машина уже ехала по сельским дорогам.
   – Я привезла еды – перекусить на природе, – сказала его мать. – Можем поехать на Стэнхерстский луг. Ты не против?
   – Ни капельки. Пап, дядя Дэвид сегодня приедет?
   – Собирается, если будет время.
   – А что такое, чем он занят?
   – Ну, сегодня утром он в Стэнхерсте.
   – Ага! Это ради следствия?
   – Следствия? – удивились мистер и миссис Уинтрингем. Потом Хью рассмеялся:
   – Ты думаешь, твой дядя Дэвид только и делает, что разъезжает по всяким следствиям? На самом деле он в тамошней больнице.
   – Ага.
   Алистер выглянул из окна машины.
   – Конфетку? – предложила мать, протягивая открытую коробку.
   – Спасибо.
   Алистер выбрал большую зеленую и начал вдумчиво ее сосать. Что нужно дяде Дэвиду в больнице Стэнхерста? И тут он вспомнил. В каждом следствии большое значение имеют результаты вскрытия. Значит, дядя Дэвид занимается вскрытием убитого актера.
   – Как у нас в этом году подача, Алистер? – спросил отец.
   – Думаю, нормально.

   Мистер и миссис Ридсдейл на лестнице встречали родителей новых учеников, которые держались более формально – не так, как Уинтрингемы и прочие ветераны.
   – Прошу прощения, миссис Биллингтон-Смит, ваш мальчик несколько перевозбудился вчера во время представления. Экономка его продержала в постели до вашего приезда, но считает, что теперь он может встать – если организовать ему спокойный день. Мисс Фосетт, не могли бы вы отвести миссис Биллингтон-Смит наверх? Думаю, она хотела бы поговорить с экономкой.
   Джудит передвигалась среди родителей, обмениваясь короткими репликами, блестяще выполняя обязанности хозяйки, хотя голова у нее раскалывалась. Она боялась, что в любой момент из школы может вывалиться толпа эксцентрично одетых небритых актеров или на аллею вдруг заедет полицейская машина с пассажирами в мундирах.
   – Доброе утро, полковник Кроуфорд. Хорошая погода для матча, не правда ли? Вы в отличной спортивной форме. Мистер Кокер преисполнен энтузиазма по поводу команды в этом году. Как вы нашли своего мальчика?
   – Для меня они все на одно лицо, – беспомощно ответила миссис Флиндерс-Кроуфорд. – Под этими мягкими шляпами цвета волос не видно. А, вот он! Марк!
   Юный Флиндерс-Кроуфорд, забывший было, зачем его сюда вывели, попытался подставить ножку соседу. Услышав свое имя, он оглянулся на голос матери.
   – Марк, давай, мы ждем! Иногда я думаю, что он какой-то странный! – воскликнула она, когда тот подошел.
   Джудит выдавила из себя улыбку и пошла дальше, а Марк вслед за матерью направился к машине. У него не хватало слов объяснить ей, что в колледже – это в колледже, а дома – это дома, и эти два места разделены тысячами миль, а резкое их объединение ошеломительно. Да если бы он и мог ей объяснить, то не счел бы, что оно того стоит.
   Мистер Уорвик нашел директора.
   – Они завтракают, – сообщил он ему, понизив голос. – Кроме миссис Фентон, я хочу сказать. Нашим я дал еще поспать, но пришли четверо из лазарета и их разбудили. Потом появились те две девушки, так я подумал, что лучше их накормить.
   – Совершенно правильно. Если можно, пусть посидят тихо, пока родители забирают детей. Постараетесь, Уорвик? Днем уже не так важно, что они еще остаются здесь. В большой толпе они будут не так подозрительны.
   – Понял.
   – Спасибо, что взяли этих людей на себя.
   – Ну что вы. Мне даже интересно.
   – Не могу сказать о себе того же. И все думаю, кто же из них убийца.
   Мистер Уорвик нахмурился:
   – Честно говоря, я никого не могу представить в этой роли. Но, наверное, я ошибаюсь: ведь кто-то из них это сделал.
   Директор вздохнул и двинулся дальше. Увидев, что жена на секунду осталась одна, он подошел к ней.
   – Дэвид поехал на вскрытие в Стэнхерстскую больницу. Следствие начнется в понедельник и может затянуться, если не найдут виновного. Дэвид думает, что если повезет, то прессу удастся не пускать сюда до понедельника. И нам должны дать того инспектора, которого он предложил. Кажется, его фамилия Митчелл.
   – Что ж, я рада. Они с Дэвидом уже работали вместе. По крайней мере, Дэвид ему помогал: сам он официально не может вести дело. То есть я полагаю, что ему не разрешено.
   – Так вот, этот человек приедет сразу после ленча, насколько я понимаю, и сразу возьмет все в свои руки. Суперинтендант Роджерс сейчас в Стэнхерсте, очевидно, изучает репутацию этой труппы. Сюда он послал двух сотрудников в штатском. Не знаю, что они тут делают, но не наше дело их спрашивать. Как только я узнал, что приезжает инспектор Митчелл, тут же сообщил суперинтенданту. Он отреагировал уклончиво, но, думаю, воспринял с облегчением.
   – Я бы тоже так подумала. Доброе утро, миссис Тейлор. Ваш мальчик сейчас возле лестницы, вон он стоит, да, вон там. Тейлор!
   – Тейлор, тебя зовут!
   – Бонзо, проснись!
   – Бонзо, на выход! За тобой мать приехала.
   Миссис Тейлор с нежностью смотрела на идущего к ней сына.
   – Понятия не имею, почему ему дали эту ужасную кличку – Бонзо. Как собаке из мультфильма. Вы не знаете?
   Джудит лишь вежливо улыбнулась и посмотрела им вслед. «Глянула бы ты в зеркало, добрая женщина, – подумала она, – так и поняла бы, потому что вы с ним похожи, как горошины в стручке».

   Найджелу Тренту было скучно. В его возрасте человек избегает бездействия любого рода, и теперешняя вынужденная пассивность вызывала у него растущее недовольство и раздражение. Целый час после позднего завтрака он читал газету и сделал небрежную попытку разобраться с почтой от поклонниц.
   Она состояла в основном из печально-непристойных излияний школьниц, и вскоре он с отвращением отправил письма в мусорную корзину и пошел обследовать школу.
   Примерно половина учеников уехала с родителями. Те же, кого еще не забрали, вместе с полностью забытыми, жившими слишком далеко для посещений, развлекались на открытом воздухе. Найджел смотрел, как они гоняли парусные лодки по пруду, возделывали миниатюрные садики, запускали на футбольном поле модели самолетов или просто бродили небольшими группами. Всюду царил мир и порядок.
   На другой стороне поля среди деревьев виднелась крыша дома Крэнстонов. Там сейчас находилась Соня Фентон. Найджел задался вопросом, как она воспринимает непривычную обстановку. Решил, что не будет сейчас ее навещать, и через боковую дверь вошел в школьный зал.
   Там он обнаружил прибиравшего сцену воспитателя. Предложение о помощи было отвергнуто, к разговорам воспитатель также не был расположен, и Найджел вышел в главный коридор, где встретил мистера Крэнстона и мистера Хилла, покидавших учительскую. Они спросили его, не могут ли чем-то помочь.
   – Нет, я просто гуляю, – ответил Найджел. – Это ничего? Кажется, полицейским в данный момент не нужен, а в нашей компании стало слишком нервно.
   – Вы не хотели бы осмотреть школу? – предупредительно поинтересовался мистер Крэнстон. – Хилл, вы заняты?
   – Сейчас – нет.
   В тоне мистера Хилла энтузиазм отсутствовал начисто.
   – О, не беспокойтесь, ради бога. Я вполне могу побродить сам, если никому не мешаю.
   – Хорошо. Классы внизу, дортуары наверху. Если вы действительно не против, мне нужно проверить несколько тетрадей.
   Мистер Хилл смягчил свой уход улыбкой и устремился прочь по коридору. Найджел заглянул в школьную столовую, вернулся к обитой зеленым сукном двери директора и направился наверх.
   В дортуарах стояла тишина. Накрытые белым кровати были аккуратно застелены, чередующиеся умывальники и тумбочки выстроились ровным строем, губки, расчески и щетки пребывали на своих местах. Под каждой кроватью тапочки, на крюках висят халаты. Другой одежды видно не было.
   Несколько впечатленный этой демонстрацией аккуратности, мыслями то и дело возвращаясь к событиям минувших суток, Найджел вышел в открытую дверь, откуда доносились жизнерадостные голоса.
   – Нога у Терстона практически зажила, – говорила экономка. – Сегодня вечером он может вернуться. Хорн и остальные двое пусть лучше останутся в лазарете до понедельника. Если они примут участие в веселье, у них наверняка снова поднимется температура.
   – Как вы справлялись этой ночью? – спросила Рут Фосетт. – Вас не нервировали эти четверо актеров в лазарете? Вы же слышали, что это не был несчастный случай.
   – Конечно, я не испугалась. Этот коп стоял прямо за дверью музея, и суперинтендант меня конфиденциально заверил, что все возможные подозреваемые находятся в доме учителей.
   – В том числе и вот этот, – сказал Найджел с порога.
   Он фактически сознался в подслушивании, но отказаться от эффектного выхода не смог.
   Женщины тихо пискнули от удивления и повернулись к нему. Его фигура, изящество, с которым он держался за дверь, грациозно изогнувшись в поклоне, солнце, осветившее его красивое лицо, – это была такая чудесная картина, что у Рут Фосетт перевернулось сердце и она невольно улыбнулась в ответ:
   – Это медицинский кабинет. Заходите и расскажите, на что жалуетесь.
   Найджел с удовольствием принял приглашение. Найти в таком месте симпатичную девушку, да еще и дружелюбную, – это превосходило его самые смелые ожидания.
   – Я страдаю от безделья, – признался он. – Поэтому пошел разведывать местность. Сейчас нам полагалось быть на полпути из Стэнхерста в Уинчестер, но мы, похоже, проведем уик-энд у вас под стражей. Вот уж не везет так не везет!
   – Это вы про нас?
   Они оба засмеялись. И в этот момент мимо двери прошел мистер Хилл. Он уже давно не слышал этого любимого им смеха, исполненного такого самозабвения. Рут в последнее время была непривычно мрачная, чем-то угнетенная. Он заглянул посмотреть, что вызвало такое веселье. Возле двери стояла экономка, за ней у окна Рут Фосетт, красивее, чем обычно, и сверкающими глазами глядела в лицо Найджела Трента.
   – Это тот молодой актер, – шепнула экономка. – Правда прекрасно смотрятся вместе? Как будто из кино.
   Мистер Хилл обнаружил, что на него сцена произвела намного менее радостное впечатление, пожалел о своем эгоистичном отказе быть у молодого человека гидом, и так, что решил это исправить.
   – А, вот вы где, – сказал он. – Хотел вас спросить, не желаете ли партию в теннис? Сейчас мне решительно нечего делать.
   Найджел заметил, как изменился взгляд Рут Фосетт при появлении мистера Хилла. Ее лицо и шея залились краской, и он тут же поставил точный диагноз. Но при всем том немножко разнообразия ей не повредит. И Найджел обернулся через плечо, идя к двери вслед за мистером Хиллом.
   – Вы пойдете посмотреть на матч? – спросил он. – Тогда, надеюсь, там и увидимся.
   «Почему бы и нет?» – подумала Рут, оставшись одна. Джон Хилл, войдя, не сказал ей даже «доброе утро».

   Соня Фентон лежала в постели в глубочайшем отчаянии. Что с ней теперь будет? Она трезво себя оценивала и понимала, что ее игра, пусть и приемлемая, недостаточно хороша, чтобы обеспечить ей место ведущей актрисы труппы в отсутствие мужа и без его влияния. Боб действительно был блестящим актером и иногда вдохновлял ее играть лучше, чем она могла бы. Без него она опустится на более низкий уровень, наступят тяжелые времена, и что тогда? Таланта к характерным ролям у нее нет. Кроме того, пути этих шекспировских трупп лежат далеко от торных дорог. Ее опыт работы с ними не поможет ей в обычных турне, особенно теперь, когда так мало действующих разъездных трупп. Репертуарные театры тоже не внушали особых надежд: они берут молодые таланты из театральных училищ. В общем, как ни посмотри, ей предстояло мрачное будущее. Она слишком поздно начала. Соня в душе вообще не актриса. Она вышла на сцену под влиянием Боба, романтической страсти к театру и недовольства прежней жизнью. Удивительно, что достигла хоть такого уровня.
   Мысль ее описала круг и вернулась к ужасу теперешнего шаткого положения. Труппа не может покинуть колледж «Денбери», пока не будет разгадана тайна смерти Боба Фентона, и все это время она в опасности. Страшная мысль пришла на ум, но Соня твердо ее отвергла. Это невозможно. Такие ужасные вещи просто не могут случаться.
   Мисс Крэнстон тихо постучалась в дверь и вошла.
   – Унести ваш поднос? Ой, вы же ничего не съели! Так не годится.
   – Не смогла.
   Соня лежала на спине в трагическом изнеможении, под глазами залегли темные круги, лишенные косметики щеки побледнели.
   – Позвольте мне вам помочь, если я хоть что-нибудь могу для вас сделать, – сочувственно сказала мисс Крэнстон. – Понимаю, вы хотите побыть одна. Но помните, что совсем рядом у вас есть друзья, с которыми можно поговорить.
   Соня порывисто протянула руку:
   – Как вы ко мне добры! Да, есть одна вещь. Я хотела бы видеть Найджела… Найджела Трента. Он… он был большим другом моего мужа.
   – Конечно. Я его приглашу к чаю, если вы будете себя достаточно хорошо чувствовать, чтобы встать. Или вы сегодня спуститесь вниз?
   «Черт бы побрал эту женщину, – подумала Соня. – Что за замшелые понятия?» Ей явно не пришло в голову, что Найджел может навестить ее, пока она лежит в кровати. Или это она нарочно? Круглое лицо мисс Крэнстон никак не выдавало ее мыслей. Соня снова откинулась на подушки.
   – Мне сейчас не очень хорошо, – произнесла она слабым голосом. – Наверное, я попросила бы доктора меня осмотреть. Не того молодого, – добавила она, вспомнив, как обошелся Дэвид с Эдуардом Гэшем, – а пожилого, доктора Мэйсона. Я правильно его назвала?
   – Я ему позвоню, – ответила мисс Крэнстон. – А теперь не лучше ли вам еще поспать? Я задерну шторы, иначе солнце будет светить вам в лицо.
   Мисс Крэнстон оставила гостью и направилась в школу, продолжая переживать за Соню: бедная женщина совершенно потрясена этим ужасным событием. Проходя под ее окнами, она случайно посмотрела вверх и крайне удивилась, увидев, как резко больная отдернула голову и исчезла за шторами.

Глава 6

   – Сэр, не могли бы вы дать нам порядок бэтсменов?
   – В ноль минут. – Мистер Кокер полез в карман блейзера, висевшего на перилах павильона. – К вашим услугам. Отдайте его полковнику Кроуфорду, когда закончите.
   – Да, сэр.
   Ребята склонились над таблицей и стали лихорадочно писать, высунув языки и почти соприкасаясь лбами.
   – Эй, вы двое, живее! Судьи выходят.
   – О господи! Есть у кого-нибудь острый карандаш? Этот весь сточился.
   – Дайте мне сюда список. Пусти, идиот, порвешь! Я его должен отдать отцу Флиндерс-Кроуфорда, так сказал мистер Кокер.
   – Жаль, Притчарда нет. Он не говорил, почему не будет вести счет?
   – Сад свой поливает.
   – Поливает? Какого черта?
   – Не знаю. Ой, господи, смотри, начали! Это был уайд-бол. Ты записал этот уайд?
   На другой стороне поля стали собираться зрители. Жены и матери участников команд заняли места заранее, удобно устроившись в шезлонгах под немногочисленными деревьями у края поля. Опоздавшим повезло меньше – им пришлось сидеть позади в редкой тени ветвей или же терпеть жар летнего солнца. На землю постелили рогожи, и на них расположились младшие братья и сестры учеников, не обращавшие внимания на игру, которой не понимали, и разгоряченные возней друг с другом.
   Джилл Уинтрингем с няней заняли место заранее, а Гермиона и Бренда сопровождали ее старших детей. Младенец, сочтенный слишком маленьким для крикета, был отдан под заботливый надзор бабушки.
   – Никки, тебе на это дерево не залезть. Слишком скользкий ствол.
   – Залезть, если мне Миона поможет. Миона, подсади меня.
   – Не стану. Я очень рада, что сам ты туда залезть не можешь.
   Николас напал на нее, всем весом пятилетнего крепыша бросившись под ноги. Она свалилась на него сверху.
   – Не задави его, – предупредила Джилл.
   Но Николас уже вылез из-под двоюродной сестры и уносился с криком:
   – Не поймаешь, не поймаешь! Миона, не поймаешь! И ты, Бренда, не поймаешь!
   – Непослушный мальчик, – глубокомысленно заявила Сьюзен. Она сидела на краю одеяла возле няни, рвала траву и сыпала ее себе на ноги. – Никки – плохой. Сюзи – хорошая, – заключила она елейно, подбрасывая травинки в воздух. Часть из них улетела няне в лицо.
   – Совсем не такая хорошая! – сердито возразила ее жертва, подняла Сьюзен с края одеяла и отряхнула с нее остатки травы.
   – Мама – на ручки, – твердо заявила Сьюзен и потрусила к Джилл.
   Из-за дерева вышел Дэвид Уинтрингем, таща перед собой стул.
   – Твоя дочь, как всегда, очень собой довольна, – заметил он.
   – Хотелось бы, чтобы ты называл ее «наша дочь».
   – Она абсолютно на тебя похожа.
   – Я никогда не бываю самодовольна, и ты отлично знаешь, откуда это у нее. Почему не занимаешься розыском?
   – Кажется, ты горишь желанием втравить меня в это дело? Ты всегда начинала трепетать, едва я брался за такую работу. Потому что убийца обязательно меня подстережет и ликвидирует, стоит мне только подобраться поближе. Ты так хочешь от меня избавиться? – Дэвид посмотрел на нее с комическим отчаянием. – Это конец?
   – Возможно, – спокойно ответила Джилл. – Здесь столько учителей, да еще эти шекспировские актеры, такой выбор молодых и подходящих, что у меня голова кружится. Как, очевидно, и у нашей мисс Фосетт. Она присвоила себе этого красивого незнакомца, и его коллеги женского пола очень по этому поводу дуются. Фактически это лучшее из всего, что сделала за последние месяцы Рут Фосетт. Надо найти мистера Хилла и проследить, чтобы ему было хорошо видно.
   – Не надо. Он стоит прямо за нами и смотрит сурово. Ох, отлично сыграно, сэр!
   Прекрасный драйв от биты мистера Кокера принес команде четыре рана. Мистер Уорвик, судивший матч, помахал рукой, и табло пришло в движение, побежавшие цифры остановились на пятидесяти. Упал последний мяч овера, и одиннадцать игроков «Денбери» с весьма недовольным видом поменялись местами. Кокер, капитан, бросил мяч Алистеру Уинтрингему.
   – Алистер будет подавать, – сказала Джилл, хотя все и так было очевидно. – Няня, Сьюзен вертится как юла. Не лучше ли увести ее в помещение? А потом вы могли бы поискать Николаса? Он ушел с Гермионой и Брендой.
   Няня сняла подопечную с колена матери и, вопреки протестам и отказам, увела ее в школу. Сопротивление удалось преодолеть лишь обещанием посмотреть на котят у кошки садовника.
   – Алистер, давай! – произнес Дэвид себе под нос. – Выбей папочку! Хью заработал больше, чем заслуживает, но вот этот полубыстрый, который ему все время подает школа, он отбивать умеет.
   Алистер пришел к тому же заключению, а кроме того, не забыл многолетние игры в саду у себя дома. И вместо быстрого, который стал отрабатывать в этом семестре, подал медленный аккуратный прямой мяч, постепенно набиравший высоту и резко падавший; мяч любительский, но для нетерпеливого бэтсмена – смертельный.
   Хью Уинтрингем, стыдясь первой попытки сына, раздраженно шагнул вперед и, махнув битой, промазал. Мяч, с глухим стуком ударившись о землю, покатился и нашел среднюю стойку. Раздался гром аплодисментов, мистер Уинтрингем пошел прочь, все сильнее краснея, а Алистер смущенно улыбался.
   Дэвид качался взад-вперед, захлебываясь от восторга, и кричал:
   – Он не забыл! Молодец, Алистер! Бедняга Хью никогда не умел дождаться медленного мяча. Я уж сколько раз…
   – Дэвид, посмотри, кто здесь, – тихо сказала Джилл.
   Она давно пришла к выводу, что крикет – не женская игра. Но приятно было наблюдать, с каким удовольствием играют мужчины, и пока от нее, Джилл, не требуется следить за каждым ударом, она может проявлять разумный, хотя и сдержанный интерес. Но это не мешало ей держать глаза открытыми, и в то время как Дэвид был поглощен игрой и воспоминаниями о прежних днях, она углядела знакомого человека со спокойным лицом, направлявшегося к ним по траве.
   – Митчелл! – воскликнул Дэвид, обернувшись.
   – Рад вас видеть, – сказал инспектор. – Пожалуйста, не вставайте, миссис Уинтрингем. Нет, я не буду садиться. Я сюда приехал работать, а не смотреть крикет. Должен сказать, очень приятное место.
   – Вы знали, что я здесь? – спросил Дэвид, несколько разочарованный. Он надеялся, что его присутствие окажется сюрпризом.
   – Конечно, знал. Директор школы попросил прислать меня по вашей рекомендации. Я чуть не отказался, услышав об этом.
   – Однако долг есть долг, – договорила Джилл.
   – Именно так, миссис Уинтрингем. Но ведь доктор знает, когда ему следует стушеваться, не правда ли, док? Не думаю, что вы мне будете сильно досаждать.
   – Я не так в этом уверен. И наверняка смогу оказаться вам чертовски полезен с этой театральной публикой. Они скорее будут говорить со мной, чем с вами. Суперинтендант Роджерс от них мало чего добился.
   – Я не слишком много об этом знаю. По пути прочитал его доклад. Кажется, там есть пара интересных моментов.
   – В том числе протокол вскрытия?
   – Да.
   – Я ездил на вскрытие в Стэнхерст.
   – Я и не надеялся, что вы упустите малейшую возможность сунуть нос.
   – Вы только послушайте! – с горечью сказал Дэвид. – Годы не смягчили его ни на йоту. Все так же туп и упрям, если не сильнее.
   – Ты не должен унижать инспектора, – возразила Джилл. – Он совершенно прав, указывая тебе твое место.
   – Благодарю вас. – Инспектор Митчелл поклонился Джилл и двинулся было прочь, но остановился и вернулся. – Если вы и правда обнаружите что-то полезное, – сказал он Дэвиду, – найдете меня в музее. Сперва я здесь осмотрюсь, а потом отправлюсь туда.

   Джилл про себя похвалила мисс Фосетт за новые методы в кампании по завоеванию чувств мистера Хилла, но не знала, что инициатива эта принадлежала Найджелу Тренту. Он видел прибытие медсестры, поддерживающей выздоравливающего Терстона, медленно ковылявшего рядом с ней. Он видел, как она устроила раненого в кресле, положив его перевязанную ногу на подушку, и любовался грацией ее движений. Когда мальчика окружили любопытствующие друзья, а мисс Фосетт стояла одна, глядя на игру, он приступил к активным действиям и бесшумно возник рядом с ней.
   – Вам приходится работать, пока другие играют? – поинтересовался он.
   Рут Фосетт засмеялась:
   – Вы имеете в виду – выводить Терстона? Это не слишком сложная работа. Он так радуется выходу из лазарета, бедный мальчик. У него довольно серьезная травма щиколотки. Доктор Мэйсон даже сделал рентген, подозревая возможность перелома.
   – Оставим профессиональные разговоры, лучше расскажите о себе. Что вы делаете в свободное время?
   – У меня его не много. – Рут Фосетт была удивлена его внезапным интересом к ней, но сочла, что актеры отличаются от обычных людей, и сделала на это скидку. – Вряд ли вам было бы интересно, – неловко сказала она.
   – На самом деле мне очень интересно. Позвольте принести вам стул? Вам же не надо снова убегать?
   – Н-нет. В ближайшие минуты – нет.
   Так что Найджел принес два стула и поставил их рядом. Вскоре Рут Фосетт рассказывала ему о своей работе, и учебе, и детстве, и подругах, и увлечениях, и вообще обо всем, кроме всепоглощающей любви к мистеру Хиллу, который стоял неподалеку, чувствуя, как поднимается в сердце ревнивая ярость, пропитывая и отравляя всю радость этого погожего дня.
   – Вы давно на сцене? – спросила Рут.
   Она хотела увести разговор от себя, дабы не проговориться о том, что не решилась бы сказать вслух даже под угрозой смерти. Что-то в этом человеке буквально заставляло ее говорить. Как будто она знала его много лет. Она не сомневалась в его сочувствии, согретая его интересом и польщенная восхищением, читавшимся на всех мелькавших мимо лицах. Но ей с детства достаточно сурово внушили, что девушке полагается быть сдержанной. Она должна крепиться, и пусть лучше он говорит о себе.
   – Я пошел в актеры сразу после колледжа, – улыбнулся Найджел.
   Девушка была по-настоящему мила, хотя и слегка простодушна. Надо бы научить ее должным образом управляться с молодыми людьми. Хотя ей в жизни вряд ли понадобятся подобные умения: конкурирующих соискателей будет столько, что ей достаточно просто сидеть и выбирать.
   И Найджел начал рассказывать о своей жизни кочевого актера.

   Мистер Дьюхарст уже устроился в покинутом доме учителей, когда поспешно вошел Джордж Лемминг, предупрежденный о его прибытии. Глубоко опечаленные, они стали обсуждать ситуацию.
   – Как жаль, что доктора отказались от первоначальной версии! – воскликнул Дьюхарст в полном отчаянии. – Бедняге Бобу это было бы совершенно все равно.
   – Это абсолютно невозможно, – возразил Лемминг. – Сняв бинт, все равно бы увидели, что произошло.
   – Да, конечно. – Дьюхарст, грызя ногти, заерзал в кресле. – То, что вы здесь застряли, – полная катастрофа. У всех прочих трупп время расписано, ваши выступления я им отдать не могу. Каждый проведенный здесь день – чистый убыток.
   – Завтра воскресенье, – заметил Джордж Лемминг. Но антрепренер даже такого скромного утешения не принял.
   – А что толку? – спросил он сердито. – Вы завтра должны быть на пути в Эксетер для выступления в понедельник. Даже если сегодня все выяснится – а не похоже, что это вообще когда-нибудь выяснится, – вы не успеете туда добраться. Еще один массовый возврат билетов. Не говоря уж об отрицательной рекламе: чертовски скверная репутация у нас будет среди школ и колледжей. Вы же знаете эту публику.
   – В газеты пока не попало, – с надеждой сказал Лемминг.
   Антрепренер фыркнул и на несколько минут замолчал. Когда он заговорил снова, голос звучал спокойнее.
   – Как вы думаете, кто это сделал, Джордж?
   – Ума не приложу. – Помреж не собирался высказывать какое-либо мнение. – Это мог быть кто угодно. Как вы знаете, вся труппа, кроме меня, к концу представления уходит со сцены. Я фактически был на сцене или за кулисами со второго действия и до конца, с краткими перерывами. Кстати, Эдуард мне об этом напомнил, и надо будет сказать инспектору из Скотленд-Ярда. Суперинтенданту я сообщил, что с начала второго действия не покидал сцену. На самом деле я отсутствовал на ней примерно три минуты, до своего выхода с письмом Мальволио. Вышел подышать, прошелся по передней подъездной аллее. Вы же знаете, какой был душный вечер.
   – А остальные тоже находились поблизости?
   – Да. Я видел Эдуарда, когда возвращался на сцену. Он мне напомнил об этом сегодня утром, как я уже говорил.
   – Мне не нравится, как он сегодня выглядит. Кажется, он принимает все это ближе к сердцу, чем любой из вас.
   – Эдуард сильно напряжен. Он единственный у нас настоящий актер теперь, когда Боба нет.
   – Бедный старина Боб. Он никогда меня не подводил. Знаете, он ни одного спектакля не пропустил с самого своего появления в труппе…
   – Поразительно. И в этом он тоже пропустил только самые последние секунды.
   – Из публики были по этому поводу замечания?
   – Я не слышал. Наверное, зрители просто не заметили.
   Мистер Дьюхарст скорчил презрительную гримасу:
   – Весьма вероятно. Что ж, мне, наверное, нужно поговорить с этим инспектором Митчеллом. Хотя не знаю, что я могу ему сообщить.
   Джордж Лемминг остался сидеть в надежде получить указания на будущее.
   – Не уходите, – обратился он к Дьюхарсту. – Вы еще не сказали мне, что делать дальше.
   – А как я могу? Все это зависит от…
   – Хорошо. Тогда мы остаемся здесь, пока я не узнаю, чего от меня ждут. – Лемминг поднял глаза на антрепренера: – А что будет с нашей Соней?
   – А! – Дьюхарст снова рухнул в кресло. – Она – проблема, это к гадалке не ходи.
   – Она – опасность, – мрачно ответил Джордж. – Ее уложили в постель, и стоит с ней заговорить, Соня сразу плачет. Не то чтобы души не чаяла в Бобе. Она все время по сторонам поглядывала, то на того, то на этого, сколько я знаю.
   – Сейчас это молодой Найджел?
   – Я думаю, да – по крайней мере, с ее стороны. Но совершенно не обязательно устраивать истерику, как только ее просят встать и вести себя нормально.
   – Вы ей это сказали? Смелый вы человек.
   – Не так прямолинейно. Но мне интересно, в чем причина такого поведения. Это не горе; тогда что же?
   – Может быть, она хочет произвести впечатление убитой горем?
   – Возможно, но я сомневаюсь.
   Джордж не стал добавлять, что, по его мнению, состояние Сони Фентон обусловлено страхом. Вместо этого он встал и повел Дьюхарста в сторону музея. У дверей они остановились, и режиссер ободряюще положил руку Леммингу на плечо.
   – Вы хороший парень, Джордж! – энергично сказал он. – Думаю, я могу оставить это дело в ваших руках. Мне еще нужно много поездить до понедельника – если этот коп меня отпустит, я не вижу смысла здесь оставаться. Так что вряд ли мы увидимся до этого времени. Попробую как-то перекроить расписание, насколько удастся, и подобрать для вас дату следующего выступления.
   – А как с распределением ролей? Вы нам пошлете замену на сэра Тоби и другие роли Боба или хотите, чтобы я начал тасовать актеров?
   – Не знаю. Как я могу решать, если неизвестно, кто после всего этого с вами останется?
   – Вот именно.
   Они переглянулись, одинаково поняв сказанное. Если полицейские успешно раскроют дело, труппа понесет еще одну потерю.
   – Ну, рад был повидаться, – проговорил Джордж. – Я слегка нервничал, пока вы не позвонили сегодняшним утром. Если бы с вами по дороге случилась авария, это стало бы последней каплей.
   – Всего лишь прокол, – ответил Дьюхарст. – Из-за него я прилично опоздал в Истбурн. Но в основном не хотелось будоражить школу ранним телефонным звонком.
   – Не так уж мы крепко спали, – заметил Джордж Лемминг, вспомнив долгие часы, когда лежал без сна, слушая, как ворочается на своей импровизированной кровати Лайонел Бассет.
   Мистер Дьюхарст вошел в музей, а Лемминг направился к крикетному полю. Зрителей прибавилось, и они заняли всю школьную сторону площадки. Бэтсмены команды отцов, доблестно стараясь восстановить имевшиеся когда-то хилые навыки, бегали вдоль питча, запыхавшись и отдуваясь, с потными лицами, неуклюже размахивая руками, но обогащали одним-двумя ранами счет своей команды, достигший 95 против 8.
   Джордж Лемминг стоял на углу поля и смотрел игру, когда почувствовал, что его взяли за локоть. Это был Гэш.
   – Дьюхарст уехал? – спросил он.
   – Он с инспектором. После этого уедет, если его отпустят. Он хочет попытаться как-то наладить нам расписание на следующую неделю. Меня оставил здесь распоряжаться. Тебе он зачем – что-нибудь важное?
   – Для меня – важное, – ответил Гэш, сверкая глазами. – У меня пропал конверт с жалованьем за прошлую неделю.
   – Когда?
   Голос Джорджа Лемминга прозвучал жестко.
   – Откуда я знаю? Я положил его вчера во внутренний карман в конце первого антракта. И стал искать только сегодня, точнее, сейчас. Его нет.
   – Боже мой, еще один! Мне рассказывать нет смысла. Пойди лучше объясни это тому копу. Я тут ничего не могу сделать.
   – Я просто подумал, что ты предпочел бы знать, – ответил Гэш и удалился тяжелой походкой.
   Джордж Лемминг, прищурившись, задумчиво смотрел ему вслед.

   Ко времени чаепития на стороне отцов все были уже выбиты с вполне почетным счетом 105. Обе команды и гости колледжа проследовали в зал, где на длинных столах подали чай. Прочие ученики пили лимонад в школьной столовой: им чай не полагался до шести вечера.
   Вливаясь в людской поток, медленно движущийся к дверям школы, Джилл потянула мужа за рукав.
   – Мне жаль этих молодых бедняжек, – кивнула она на актеров «Шекспир плейерз лтд.». – Стесняются пойти пить чай. Ты не думаешь, что мог бы их выручить? Заодно и услышать что-нибудь интересное.
   – Не от этих, – ответил Дэвид. – Это агнцы, белоснежные и невинные, отделенные от козлищ суперинтендантом Роджерсом. Но ты права: им стоит выпить чаю.
   Он оставил Джилл и направился к группе, сидевшей на земле с таким видом, будто так все и задумано.
   – Чаю не хотите? – приветливо спросил он.
   – Доктор! – Пухлая Джоан Карсон поднялась на ноги. – Спасибо за предложение. У нас уже языки на сторону. Мы с Хилари думали, что придется штурмовать Соню в ее логове.
   – Я бы не стал этого делать, – заметил Дэвид. – Пойдемте, пока родители всю еду не смолотили.
   Он пошел с девушками вперед, а мужчины после некоторой заминки двинулись следом. Дэвид привел их в сравнительно пустой уголок зала возле сцены и ушел за чаем для девушек. Вернувшись, он увидел, что группа сбилась еще теснее, молчаливая и подавленная.
   – Ну вот, – сказал он актрисам. – Пейте и не смотрите так, будто вас в любой момент могут отсюда вышвырнуть. Директор знает, что вы не по своей вине здесь застряли. Так, Джудит? – спросил он у проходившей мимо свояченицы.
   – Кто ж не знает? – обтекаемо ответила Джудит. Потом с отработанной быстротой оценила ситуацию и улыбнулась своей самой лучезарной улыбкой: – Хорошо, что Дэвид привел вас на чай! Я распорядилась вам кое-что подать в дом учителей, но, видимо, Винни меня не поняла. Вам понравился матч? И ведь правда, с погодой нам повезло?
   Она пошла дальше, а актеры взглянули на Дэвида с упреком.
   – Вот это конфуз, – сказала Хилари Стоктон. – Мы даже не посмотрели в доме учителей, не ожидали, что нам вообще что-нибудь дадут.
   – Ничего страшного. Вы же здесь не все. Вероятно, остальные воспользовались гостеприимством миссис Ридсдейл.
   – Вы не думаете, что нам лучше пойти и посмотреть?
   – Нет, оставайтесь здесь, допивайте чай. Разве что вы хотите присоединиться к остальным?..
   – Я лично нет. – Хилари взглянула на Джоан.
   – И я тоже. Не стану скрывать от вас, доктор Уинтрингем, что все это дело страшно меня пугает.
   Дэвид быстро огляделся. Родители вокруг были заняты разговорами друг с другом, с другой командой, с учителями. Появление чужих они вроде бы не заметили, но отсутствие любопытства к внешнему миру было для них привычной манерой поведения, и на их воспитанную невнимательность полагаться не стоило. Обсуждать последние события в этом обществе казалось небезопасным. Взвешивая все «за» и «против», Дэвид заметил Гермиону Ридсдейл, пробиравшуюся к нему сквозь толпу. И принял решение.
   – Здесь лучше об этом не говорить, – сказал он Хилари, понизив голос. – Но я бы хотел перемолвиться с вами словом на улице, если вы уже закончили.
   Он взял чашки и повернулся к ближайшему столу, чтобы их поставить. В этот момент до него добралась Гермиона.
   – Дядя Дэвид!
   – Привет, Гермиона! Веселишься?
   – Ага. Только вы скажите Николасу, чтобы не просовывал голову в решетку. Он делал это, пока не застрял, потому что его большие уши торчат в стороны. Няня едва сумела вытащить их обратно.
   – Он поцарапался?
   – Нет, не похоже. Уши стали очень красные, и он плакал.
   – Бедный Николас! Что он сейчас делает?
   – Чай пьет. Дядя Дэвид!
   – Да?
   – Алистер велел мне вам сказать, что хочет с вами поговорить перед продолжением игры.
   – О чем же он хочет поговорить со мной?
   – Не знаю. Наверное, об убийстве.
   – О чем?
   Дэвид был непритворно удивлен. Колледж еще не мог знать о случившемся, тем не менее дочь директора спокойно сообщает, что его племянник хочет обсудить с ним это преступление.
   – Ой, ну ладно, – смутилась Гермиона. – Алистер сам расскажет. Вы его найдете?
   – Где-нибудь увижу. Но, Гермиона!
   – Да, дядя Дэвид?
   – Если ты знаешь, о чем говоришь, то подержи язык за зубами, пока я с тобой и с Алистером об этом не побеседую. А сейчас я занят.
   – Хорошо. Я скажу Алистеру.
   Девушек Дэвид догнал в дальнем конце директорского сада.
   – Мы думали, вы уже не придете.
   – Меня перехватила племянница. А теперь расскажите, чего вы боитесь.
   – Ну… – Хилари осеклась и посмотрела на Джоан. Та утвердительно кивнула. – Дело в том, что у нас многие имели зуб на Боба Фентона. Он наезжал почти на всех актеров труппы, а особенно на Найджела, Эдуарда и Лайонела. И нам, девушкам, не очень приятно, что все эти подозреваемые свободно тут разгуливают. Если бы тот, кто надо, узнал, что слышала Джоан, ее могли бы заставить замолчать, как Боба. Вот почему она не рассказала все суперинтенданту.
   – Не надо! – вздрогнула Джоан Карсон.
   – Так что она никому ни слова, только мне, но мы думаем, вам верить можно, и вы не скажете кому не надо.
   – Так что же слышала Джоан? – твердо спросил Дэвид. – И когда?
   – Она слышала…
   – Я сама расскажу. – Джоан стояла неподвижно, глядя на Дэвида круглыми голубыми глазами, очень серьезными и сосредоточенными. – Это было после второго антракта. Я выхожу, когда Боб и Лайонел уже уходят после драки с Себастьяном. Ну и вот, я вернулась в нашу гримуборную за носовым платком, когда почти все артисты были или на сцене, или в кулисах. Я хотела спросить кое-что у Эдуарда и увидела, что он входил в музей как раз перед концом антракта, так что пошла прямо к двери. И тут услышала, как Боб очень сердито говорит: «Так это ты?» Мне расхотелось входить из-за его интонации, и я вернулась на сцену. Вот и все.
   – «Так это ты?» – медленно повторил Дэвид. – И что вы подумали тогда по поводу этих слов?
   – Ну… – Джоан стало неуютно. – Вы знаете, что у меня украли кольцо. Я подумала, что Боб застиг человека, который брал еще что-нибудь.
   – Но ответа не было? Вы не знаете, к кому обращался Фентон?
   Джоан Карсон покачала головой:
   – Нет, ответа не было.

Глава 7

   – Красивый поступок с вашей стороны, инспектор, – благодарно сказал он. – Я думал, вы твердо намерены меня здесь задержать. Не буду скрывать, что из-за этого события мои дела достаточно сильно пошатнулись. Мы и так еле-еле себя окупали, а сейчас эта труппа завязла в болоте, и мы в прямом убытке. Я изо всех сил постараюсь удержать голову над водой, и есть шанс, что получится, поскольку можно разъезжать.
   – Вас здесь не было, когда это случилось, так что ваше положение отличается от других, – ответил Митчелл. – И к тому же я знаю, где вас найти.
   – Это правда. И не забывайте, что вы только что сняли у меня отпечатки пальцев. Это вас должно удовлетворить. – Они оба засмеялись. Дьюхарст через окно машины обменялся с инспектором сердечным рукопожатием. – Я позвоню вам сегодня вечером и завтра утром и вернусь в понедельник с утра, если вы не вызовете меня раньше. Удачи, инспектор. Чем быстрее вы закончите это дело, тем больше я буду доволен.
   Брызнул гравий из-под колес машины, и Дьюхарст устремился прочь по аллее, задержался у ворот на пару секунд и резко вывернул на дорогу.
   – Вот это и называется «провод под напряжением», – грустно заметил инспектор Митчелл, поворачивая обратно к музею.
   Дойдя до двери, он остановился как вкопанный. Дежуривший у входа констебль исчез. В кармане у инспектора был ключ, которым он пять минут назад запирал дверь, чтобы проводить Дьюхарста. Сейчас дверь была не только отперта, но и распахнута, и из музея доносились звуки, будто там что-то двигают. Инспектор Митчелл тихо выругался и вошел.
   Под витринами в дальнем конце зала стоял нагнувшись какой-то человек, очевидно, что-то под ними высматривая. У него были седые волосы и темный костюм, раньше инспектор его не видел. Поглощенный собственным занятием, человек не обратил на дверь ни малейшего внимания.
   – Кто вы такой? – сурово спросил инспектор Митчелл. – И что вы тут делаете?
   Человек медленно обернулся, все еще не разгибая спины. Лицо у него было равнодушное.
   – Я мог бы спросить вас о том же, – ответил он, снова отворачиваясь, – поскольку я учитель в этом колледже и имею право посещать любые ее помещения по своему желанию.
   Митчелл показал служебное удостоверение.
   – Я вот кто. И попросил бы вас ответить на несколько вопросов, если не возражаете.
   Он говорил мягко, но в голосе слышалась уверенность в своем праве. Собеседник выпрямился и повернулся к нему.
   – Итак? – спросил инспектор. – Может быть, скажете, кто вы?
   – Я уже сказал. Я здесь учитель, временный учитель. Моя фамилия Скофилд.
   – Как вы вошли? Я оставил эту дверь запертой пять минут назад и констебля для ее охраны.
   – Констебль сейчас находится на подъездной аллее возле сада директора – или был там, когда я вошел. Оттуда видно крикетное поле. Я, конечно, взял дубликат ключа. Все школьные помещения имеют дубликаты ключей. Некоторые вообще не запираются. Музей тем не менее ночью заперт, потому что выходит на подъездную аллею. Ключ может быть потерян или сломан, и дубликат всегда доступен для учителей.
   – Этот второй ключ у вас?
   – Естественно.
   Мистер Скофилд неохотно достал его из кармана и подал инспектору.
   – А теперь скажите, что вы ищете?
   – А что такое? – Лицо мистера Скофилда сердито скривилось. – У вас не может быть уважительных причин расспрашивать меня о моих действиях. Занимайтесь своей работой, а я буду заниматься своей.
   – Мне совершенно не нравится ваш тон, – ответил инспектор, теряя терпение. – Вы знаете или должны знать, что в этом помещении вчера убили человека. Было это убийство намеренное или нет, нам еще не известно, но так или иначе это серьезное преступление, и каждый работник школы по мере сил обязан помогать следствию.
   – Я ничем не могу вам помочь, – медленно и ровно произнес мистер Скофилд. – Тот, кого… убили, никак с колледжем не связан. Вероятно, причину смерти вы найдете в его прошлом.
   – Тем не менее я должен спросить, что вы искали, когда я вошел и обнаружил вас.
   Мистер Скофилд вдруг вышел из себя.
   – Да будьте вы прокляты со своим любопытством! – заорал он и, нагнувшись под витрину музея, выхватил здоровенную булаву и взмахнул ею над головой. – Я пришел за булавами – моими булавами, с которыми упражняюсь. Вы про булавы слыхали? Ну так вот, я с ними работаю каждый день у себя в комнате, накануне принес их сюда, чтобы сравнить по весу с булавами воспитателя, и оставил здесь. Хватит? Или вам нужно имя человека, который их сделал?
   Он ткнул булаву в руку Митчелла и уставился на него гневным взглядом.
   – Можно и не психовать, – сказал инспектор, тоже начиная раздражаться. – Непонятно, зачем срываться, когда вам задают вежливый вопрос. И еще одну вещь узнать хотел бы.
   – Ну?
   – Где пара от этой булавы?
   Гнев исчез с лица мистера Скофилда, и оно сразу стало усталым и старым. Он беспомощно развел руками:
   – Не могу найти.
   Инспектор прищурился:
   – Найти не можете? Но первую ведь нашли. Вы уверены, что обе булавы оставили здесь?
   – Конечно, уверен. Спросите воспитателя. Он тут со мной вместе их смотрел.
   – Отлично. Вы их здесь оставили и теперь пришли забрать. Вы не спросили моего разрешения попасть на место преступления и прокрались у меня за спиной. И одна из ваших драгоценных булав исчезла. Интересно, будет ли для вас новостью, что эта одинокая булава фигурирует у нас в списке предметов, найденных здесь вчера ночью и оставленных там, где были найдены. Но вторую половину этой пары мы не видели.
   – Кто-нибудь из мальчиков мог взять. Я обе оставил на одной витрине. Вот эта не имела никакого права лежать на полу. Я поговорю с директором и попрошу его что-нибудь по этому поводу сделать.
   – Вы поговорите со мной. Есть несколько касающихся вас обстоятельств, которые я хотел бы выяснить. Например, где вы были во время вчерашнего представления? В зале?
   – Нет, в своей комнате.
   – Один?
   – Естественно.
   – И весь вечер из нее не выходили?
   Мистер Скофилд ответил не сразу:
   – Выходил на некоторое время. Вечер был очень жаркий, хотелось подышать.
   – Кто-нибудь видел, как вы выходили?
   – Да. Жаль вас разочаровывать, но мистер Крэнстон, тоже учитель, стоял на крыльце, когда я сюда подошел. Думаю, он кого-то провожал.
   – Он с вами говорил?
   – Да. – Мистер Скофилд сжал тонкие губы, его глаза стали ледяными.
   – Очень хорошо. Мы еще с вами увидимся.
   – Могу я забрать свою булаву?
   – Нет. Боюсь, я не вправе в настоящий момент разрешить выносить отсюда что бы то ни было. А в следующий раз, когда вам захочется здесь порыться, сперва известите меня, договорились?
   Мистер Скофилд пожал плечами и направился к двери. Когда он ее открыл, трое мальчиков расступились, давая ему пройти.
   – Привет! – сказал инспектор Митчелл. – А вы что тут делаете?
   Все трое шагнули внутрь. У одного в руках была половина кирпича, у другого – точильный брусок, у третьего – полусгнившая киянка.
   – Мы ищем инспектора Митчелла, – сообщил один из них.
   – Это я, – улыбнулся инспектор. – Так что вы хотели?
   Во время перерыва на чай мистер Уорвик услышал о прибытии инспектора Митчелла. Он тут же направился в музей, где нашел инспектора за странным занятием: тот перебирал разнородные предметы, разложенные на одной из витрин. Митчелл встретил его настороженно:
   – Я испугался, что это опять пришли они.
   Мистер Уорвик, которого обязанности судьи призывали вернуться на крикетную площадку в ближайшие десять минут, на эту загадочную реплику не обратил внимания. Он представился и описал свой разговор с горничной Винни. Митчелл с вежливым вниманием выслушал сообщение об инвалидности и непредсказуемом поведении Билли Олдфилда, но не воспринял всерьез этого нового подозреваемого. Почти во всех делах, что ему приходилось расследовать в сельской местности, рано или поздно появлялся местный дурачок, и ни разу он не имел отношения к преступлению. Однако, может, мальчик способен запоминать события, а поскольку он, видимо, был на месте этого преступления или рядом с ним, то мог видеть или слышать что-нибудь полезное.
   Поэтому инспектор Митчелл записал имя и адрес Билли Олдфилда и поблагодарил мистера Уорвика за информацию.
   – Кстати! – сказал он. – У вас на этот семестр есть временный преподаватель, мистер Скофилд. Он бывал здесь раньше в таком качестве?
   – Нет, – удивился вопросу мистер Уорвик. – А что?
   – Да нет, просто меня заинтересовало, хорошо ли его здесь знают.
   – Нет. У нас он никогда не работал. И уж точно не слишком здесь известен. Лично я…
   Мистер Уорвик замолчал. В давнем раздражении от поведения Скофилда он сказал больше, чем собирался.
   – Да говорите, – подтолкнул его Митчелл. – Что бы вы ни сказали, это будет строго конфиденциально. И у меня есть причины вас спрашивать, это не праздное любопытство.
   Мистер Уорвик улыбнулся. Этот спокойный разумный полицейский ему нравился своей непохожестью на местных стэнхерстских служак.
   – Он трудно сходится с людьми, – пояснил он. – И у него такая резкая манера разговора, что у собеседника шерсть встает на загривке. Но преподает он хорошо, и ученики, думаю, его уважают, даже если не слишком симпатизируют.
   – Понимаю. А не могли бы вы сообщить мне, как он воспринял известие о событиях вчерашней ночи?
   – Боюсь, что нет. Я его ночью не видел.
   – Но у вас разместили четырех человек из труппы. Наверняка в доме учителей заметили, как они устраивались.
   – Да, припоминаю, все мы, там живущие, помогали их устраивать – все, кроме Скофилда. Я был еще на ногах, поскольку осуществлял связь с труппой, но Хилл и Лоуз встали с постели, чтобы помочь.
   – А мистер Скофилд не участвовал?
   – Нет. Думаю, он услышал об этом деле только после завтрака.
   Уорвик описал странное поведение Скофилда, когда ему объяснили, почему у них ночевали актеры. Митчелл выслушал с большим интересом, поглядывая в свой блокнот. Мистер Уорвик посмотрел на часы: ему надо было вернуться к матчу.
   – Спасибо, – сказал наконец инспектор. – Вас ждет игра. Будьте любезны, скажите мистеру… э-э… Крэнстону, что я хотел бы перемолвиться с ним парой слов. Если у вас нет времени, я могу послать своего человека.
   – Нет-нет, это нетрудно, – ответил мистер Уорвик. – Я передам.
   Мистер Крэнстон с грустью оставил шезлонг, стоящий рядом с шезлонгом Джилл Уинтрингем. Ему нравился матч. Во-первых, отцы показали прекрасное отбивание. Мистер Кокер заработал шестьдесят четыре рана и был выбит не по своей вине. В свое время он считался прекрасным бэтсменом, и смотреть на него все еще было приятно. Во-вторых, зрители вели себя необычайно хорошо и тихо. Суета, шушуканье, постоянная возня мальчишек, неспособных две минуты посидеть спокойно, сегодня были менее интенсивны, менее заметны. А мистер Крэнстон, слишком поглощенный игрой, чтобы задумываться над этим феноменом, просто воспринял его как данность и был благодарен. Если бы он, подобно Джилл Уинтрингем, огляделся вокруг, то заметил бы, что прилично ведущая себя публика, сидящая под деревьями и переговаривающаяся тихими вежливыми голосами, состоит почти полностью из родителей и друзей школы. Несколько младших учеников лежали на одеялах, маленькие дети гостей играли рядом, но основная масса школьников загадочно и неожиданно отсутствовала.
   Мистер Крэнстон помедлил минуту, опираясь на спинку стула, с которого только что встал. Игра должна была возобновиться после перерыва. Кокер-старший и мальчик по имени Говард только что пошли отбивать. Стоя на двух концах питча, окруженные отцами, они казались до смешного маленькими и жалкими. Но эти гиганты, хотя и крупные, утратили былую ловкость. Они окружили учеников подобно высоким деревьям, но были малоподвижны, как лес, и Кокер-старший, расчетливо оглядевшись, отметил, где у них бреши, и приготовился играть соответственно.
   Был подан первый мяч, Кокер его тщательно блокировал. Гиганты покачнулись, но ни один не тронулся с места. Боулер выскочил на питч и вернул себе мяч. Потом возвратился обратно, разминая затекшие плечи.
   Крэнстон двинулся прочь и вскоре сидел в музее, описывая свои действия накануне ночью. Митчелл отметил, что рассказ учителя согласуется с рассказом Дьюхарста, но он это и ожидал и перешел ко встрече со Скофилдом. Оказалось, мистер Крэнстон не хочет вдаваться в подробности. Митчелл настойчиво спросил о причине.
   – Мне очень неприятно, – ответил мистер Крэнстон, – обсуждать действия других людей. Я бы предпочел, чтобы вы сами поинтересовались у Скофилда. Лично я считаю, что раз он здесь временно, мы должны обращаться с ним как с гостем, а значит, выказать больше предупредительности, а не меньше.
   – В ординарных обстоятельствах – возможно, – серьезно ответил Митчелл. – Но не забывайте, что здесь была отнята человеческая жизнь – и мы не знаем, в припадке неудержимой ярости или с хладнокровным намерением. Я считаю, что это все меняет.
   Мистер Крэнстон кивнул, и на его лице его отразилось страдание.
   – Да, конечно, вы правы. Я, наверное, потому колеблюсь, что мистер Скофилд меня поразил своим поведением. Он вел себя необычно бурно, страдая, видимо, от каких-то чувств, и был неожиданно и глупо… я бы употребил слово «возмущен», если бы оно не звучало абсурдно, моим совершенно невинным замечанием.
   – Вы не могли бы вспомнить дословно, каким именно?
   – Мог бы, потому что долго силился понять, почему он так это воспринял. Я попытался подшутить над ним по поводу того, что он не смотрит представление, и поскольку и сам уклонился, то спросил: «Вы тоже дезертир?» Он вызверился, будто я его ударил, и воскликнул: «Что?!» с таким удивлением и гневом, и еще… ну, почти отчаянием. Это меня действительно сильно волнует, – договорил мистер Крэнстон, вынимая платок и вытирая лицо.
   Инспектор Митчелл сделал в блокноте пометку и мрачно уставился куда-то вдаль.
   – Как миссис Фентон? – вдруг спросил он.
   Мистер Крэнстон вздрогнул.
   – Миссис Фентон? А, вдова! Боюсь, что не знаю. Не видел ее со вчерашней ночи, когда она пришла к нам в дом. Думаю, она не в себе, бедняжка. Но моя сестра смогла бы вам ответить.
   – Хорошо.
   Инспектор Митчелл проводил его к двери. Мистер Крэнстон поспешно вышел, надеясь, что еще успеет насладиться хорошей игрой. Инспектор остался стоять в дверях, разглядывая безоблачное синее небо.
   – Если вы уже закончили прополку вокруг этой халупы, док, – окликнул он, – то можете подойти ко мне и доложить. Я слышал, как вы беседовали с этим юным талантом.
   – Кто вам сказал? – поинтересовался Дэвид Уинтрингем, не поднимаясь с четверенек и выглядывая в дверь гардеробной.

   Они закурили и сели. Дэвид ждал, чтобы начал инспектор. Наконец тот сказал:
   – Вы утром были на вскрытии. Что-нибудь узнали?
   – Рваная рана на волосистой части головы длиной около двух дюймов, под ней – небольшой щелевой перелом, обширное внутричерепное кровоизлияние в результате разрыва мягких оболочек.
   – Это оболочки мозга?
   – Именно так.
   Инспектор нахмурился:
   – Но я думал, у него симптомы апоплексии, удара или как еще вы это называете.
   – Они и были. При апоплексии симптомы возникают из-за давления и последующего повреждения определенных частей мозга за счет внутреннего кровоизлияния. Те же симптомы порождаются кровотечением рядом с этими частями мозга. Это называется сдавлением, компрессией и очень точно описывает происходящее.
   – Понимаю. Можно было бы что-то сделать, если бы вы обнаружили его раньше?
   – Нет. «Скорую» мы вызвали немедленно. Если бы он дожил до больницы, ему удалили бы кусок кости черепа в надежде остановить кровотечение, а также снять давление. Но он умер до того, как его успели перевезти. Здесь мы ничего не могли бы сделать.
   Инспектор Митчелл кивнул:
   – Еще что-нибудь узнали?
   – Да. Давняя гипертония подтверждается состоянием его артерий. Но они были не хуже, чем в среднем у мужчин его возраста. Никакой непосредственной опасности для него не имелось. На самом деле у него было совсем немного болезней для человека его профессии, при его задиристости и интенсивной работе.
   Дэвид стряхнул пепел на пол.
   – А как вы продвинулись, Митчелл? – спросил он. – Вы же не будете вести себя официально? Потому что у меня есть одна чудесная зацепка, которую я готов выменять на краткое описание текущей ситуации.
   – Сперва вашу чудесную зацепку, если не возражаете, – ответил Митчелл. – А тогда я решу.
   И Дэвид послушно выложил свой разговор с Джоан и Хилари, включая услышанное Джоан из-за двери музея.
   – «Так это ты?» – повторил Митчелл. – Звучит так, будто он вора застукал, верно?
   – Не исключено.
   – А что еще это может значить?
   – Ну, данные слова лишь означают, что Фентон обнаружил в музее кого-то и был удивлен, увидев, кого именно. Вполне естественное замечание, если бы не эти кражи. Но поскольку мы о них знаем, то невольно их сюда приплетаем. Но я не вижу особого смысла рассуждать, почему Фентон так сказал. На самом деле мы хотим знать, кому это было сказано.
   – Это верно.
   Инспектор Митчелл задумчиво перелистал страницы блокнота.
   – Трудность в этом деле не связана со временем, поскольку в действительности времени прошло немного. Фентон ушел со сцены за семь-десять минут до конца спектакля и отправился в музей. Учитывая выход на поклоны и задержку перед тем, как его нашли, получаем минут двадцать. Это должно сильно сузить круг подозреваемых, но – не сужает. Исключает нескольких членов труппы, которые однозначно были на сцене, но остальные ходили все это время туда-сюда. Чудная такая пьеса, все появляются и пропадают, как чертики из табакерки.
   – У Шекспира не бывает медленных сцен, – ответил Дэвид. – Но на этот раз все гораздо проще. Игралась сильно сокращенная версия, подогнанная под два часа с двумя короткими антрактами. Сходите как-нибудь в «Олд Вик» и посмотрите, как все выглядит на самом деле.
   – На фиг, на фиг, – сказал инспектор Митчелл и нарисовал кружочки вверху чистой страницы. – Один из них говорит неправду. И больше всех на лжеца похож Бассет. Я бы его при прочих равных выбрал в качестве вора. В труппе, куда он ненадолго уходил, случились неприятности. Здесь у него тоже времени было больше, чем у других, поскольку он ушел в конце последней сцены с Фентоном. Бассет говорит, что Фентон отправился в музей, пока он оставался возле двери на сцену. Но он вполне мог пойти с Фентоном, проломить ему голову и вернуться назад – в течение минуты. И видеть его было бы некому.
   – Кроме Джорджа Лемминга, – заметил Дэвид, подвинув стул поближе и тоже посмотрев в заметки.
   – Он говорит, что был на передней подъездной аллее перед домом, – возразил Митчелл. – Оттуда он бы ничего не увидел и не услышал.
   – А этот молодой красавец?
   – По его словам, после ухода со сцены он оставался с Бассетом на ступенях. Тут их показания согласуются, но не в этом дело. Я бы ожидал, что Бассет будет там в момент ухода Трента, то есть через некоторое время после собственного ухода. У него хватило бы времени заняться Фентоном до того, как Трент уйдет со сцены.
   – А Гэш?
   – Вот и вы его назвали. На мой взгляд, в этом мистере Эдуарде Гэше есть что-то очень неприятное.
   – Помимо его характера?
   – Так, не надо выпускать на меня вашу пафосную психологию. Может, у молодого Гэша и есть комплексы, но, на мой взгляд, это самая обыкновенная нечистая совесть. Он говорит, будто не может точно вспомнить, что делал, когда ушел из музея к концу второго антракта и до своего последнего выхода. Полагает, где-то бродил в одиночестве, пока Лемминг пел в конце спектакля. Остальные утверждают, что вернулся он как раз на поклоны. Бассет не помнит, чтобы его видел, и никто не помнит, что видел его в это время. Удобная память, так я это называю. И стоит вспомнить его поведение, когда Фентона уже нашли. Если мистер Гэш не воспользовался этим временем, чтобы избавиться от орудия убийства, то что он тогда делал?
   – Я думаю, плохо себя чувствовал, – ответил Дэвид. – Все-таки вы предубеждены. Но я, видите ли, восхищен игрой Гэша, так что и обо мне можно сказать то же самое. Мне бы очень не хотелось, чтобы театр потерял такого перспективного актера. Думаю, его поведение полностью соответствует его переживаниям по поводу Фентона и горячему желанию избежать дальнейших с ним стычек в этот вечер.
   – И из-за этого желания он удрал, когда Фентон был не в состоянии продолжать ссору?
   – Конечно, из-за этого. Вероятно, он от всего сердца желал Фентону провалиться к дьяволу. И вдруг увидеть, что Фентон как раз по этой дороге и направился, – огромное потрясение для человека столь чувствительного. Кроме того, мы согласились, кажется, что убийца – это и есть вор. Разве Гэш не сообщил, что у него украли жалованье?
   – До сегодняшнего дня он не удосужился доложить, – презрительно сказал Митчелл. – Когда у него оказалось время подумать. Старый трюк, сами понимаете.
   Они замолчали, погруженные в свои мысли.
   – Не вижу, куда тут приткнуть показания Джоан, – наконец произнес Дэвид. – Фентон сказал Иксу: «Так это ты?»
   – Кто такой Икс?
   – Дорогой мой Митчелл, знал бы я, кто это, не назвал бы его Иксом. Это же не дело о шантаже.
   – Говорите дальше.
   – Неизвестный ничего не ответил – по крайней мере, Джоан ответа не слышала. Она вернулась на сцену, а через некоторое время туда пришел Фентон. Почему Икс его так спокойно отпустил?
   – Может быть, оцепенел, когда его обнаружили? А подумав, решил, что лучше бы избавиться от Фентона побыстрее, пока он никому больше не сказал.
   – Но Фентон мог сказать сразу же.
   Инспектор поморщился:
   – Конечно. Но эта реплика могла ничего особенного не означать. Я выясню конкретнее, если узнаю, кто был с Фентоном в музее, когда она прозвучала.
   – А если никто не сознается, что был с ним в музее в этот момент?
   – Тогда я буду знать, что лжец в этой труппе добавил в свой репертуар еще один номер.
   – Проникаетесь атмосферой театра? – осведомился Дэвид. – Но это будет отрицательный результат. Согласно вашим данным, кто мог там быть?
   – Бассет, Гэш и очень небольшой шанс, что Лемминг.
   – Так. – Дэвид откинулся на стуле. – Это несколько сужает поиск. Найдем орудие убийства – и он сузится еще больше.
   Инспектор Митчелл встал и положил перед собой булаву.
   – Я с вами говорил пока только о труппе, – сказал он. – А теперь расскажу про школьного учителя.

Глава 8

   Матч разворачивался захватывающий. Говард сделал двадцать три рана и был выбит мистером Кокером, по беспечности забыв держаться внутри криза. После его катастрофического выбывания отбивать вышел Алистер Уинтрингем, и они с Кокером-старшим, отлично игравшим, довольно быстро довели счет до шестидесяти девяти. Отцы помрачнели, а зрительницы-матери разрывались между гордостью за сыновей и состраданием к мужьям.
   Сильнее всех страдал полковник Флиндерс-Кроуфорд. Вес и размеры определили ему место на границе, и он был поставлен на позицию лонг-он, слева от калитки. Но к несчастью, наиболее успешные драйвы Алистера находили брешь между полковником Кроуфордом и филдером сквер-лег, слева напротив калитки. После двух столкновений с неосмотрительным филдером, в которых последнему пришлось несладко, полковник решил изо всех сил блокировать эти отбивы, что и стал делать, бросаясь под них с вытянутой ногой. Несколько раз у него получилось, и он соответственно пострадал, тем более что мяч всегда попадал в одно и то же место, так что в контакт с ним входила правая лодыжка. Конечно, полковник мог бы нагнуться к мячу, но армейская муштра рано заставила его вступить в ряды несгибаемых, и он готов был лучше пожертвовать одним суставом, чем собственными принципами.
   «Бедный мой Таппи, – думала миссис Флиндерс-Кроуфорд, очаровательная в полотняном костюме и милой шляпке, – как он страдает, бедняжка. А эти сопливые мальчишки каждый раз ухмыляются, когда он перехватывает мяч, идущий за границу поля».
   Когда мяч снова ударился в ногу полковника и отскочил к калитке, жена сочувственно отвела глаза и со скучающим любопытством оглядела собрание. Кто этот молодой человек, разговаривающий с медсестрой? Она его точно где-то видела, такое лицо невозможно забыть: смазливый до крайности, что юноше не подобает. Не ее тип, конечно, ей нравится нечто более забавное, но все же…
   – Марк! – обратилась она к сыну, сидевшему возле нее на земле. – Что за учитель беседует с мисс Фосетт?
   – Где? А, это не учитель, мам. Ты же знаешь, кто это.
   – Если бы я знала, я бы тебя не спрашивала.
   – Это герцог.
   – Кто?
   Это слово пробудило в миссис Флиндерс-Кроуфорд весь ее небольшой снобизм.
   – Во вчерашней пьесе. Актер, изображавший герцога.
   – А! – Миссис Кроуфорд тут же преисполнилась неприязнью к молодому человеку, который мог быть преподавателем в волшебном колледже ее мечты, но не стал им. – Непонятно, что он делает здесь сегодня.
   – Они все здесь. Смотри, вон еще артисты, вон в том углу!
   – Не показывай пальцем, Марк. Я совершенно этого не понимаю.
   – Уинтрингем говорит, им пришлось остаться тут из-за убийства.
   – Марк, не болтай глупостей, – утомленно попросила миссис Флиндерс-Кроуфорд, и Марк воздержался от дальнейших объяснений.
   Мать смотрела на него хмуро, и вид у нее был озадаченный. Она надеялась, что Марк перерастет манеру ляпать первое, что придет в голову, есть в этом смысл или нет. Говорят, маленькие дети не знают различия между правдой и вымыслом, но она думала, что в возрасте Марка какое-то понятие об этом должно быть. Надо бы обсудить это с Таппи.
   Взрыв аплодисментов снова вернул ее внимание к игре. Ее муж, уязвленный очередным ударом в раненую ногу, бросил мяч прямо и чуть не положил конец удачному партнерству у калитки. Счет достиг уже восьмидесяти одного, но время начинало поджимать.
   В другом конце зрительского ряда Джудит Ридсдейл присела рядом с миссис Кокер.
   – Чувствуете мучительное раздвоение? – спросила она улыбаясь.
   – Ужасное. Стараюсь оставаться нейтральной.
   – А где другие ваши сыновья? Обычно вся семья к вам прилипает как пиявки, когда вы приезжаете.
   Миссис Кокер ответила не сразу.
   – Наверное, я предатель, – наконец произнесла она, – но вам можно доверять и вы меня мальчикам не выдадите, а знать это, мне кажется, вам следует. Очевидно, ученики проведали об этом ужасном деле в странствующей труппе.
   – Ученики?
   Джудит была неприятно поражена.
   – Конечно, я не думаю, что они все рассказали родителям, – продолжила миссис Кокер. – Это мне мои мальчики все рассказывают о своих делах.
   – Но как они узнали?
   – Мне точно неизвестно. Предполагаю, благодаря юному Уинтрингему. Нам всегда сообщают о его знаменитом дяде. И все они считают, что доктор Уинтрингем занимается этим расследованием.
   – Ну, – ответила Джудит, – он помогает чем может. Но, разумеется, тут работает полиция. Может быть, вы заметили здесь незнакомых людей, которые очень стараются действовать незаметно. Скорее всего, они ищут предмет, использованный в качестве оружия. Как все это ужасно! – вздохнула она.
   – Я вам очень сочувствую, – сказала миссис Кокер, кладя ладонь на руку Джудит. – Это действительно ужасно: в такой момент такая трагедия, вторгшаяся извне, совершенно неожиданно – и вы никак не могли ее предотвратить.
   – Слава богу, что есть родители, которые так на это смотрят! – ответила тронутая Джудит. – Вы себе представить не можете, как я рада слышать ваши слова. Наверное, поэтому ребята сегодня такие тихие. Во все глаза смотрят на полицию.
   – Скорее всего.
   Джудит вздохнула и пошла искать мистера Ридсдейла. Если бы все матери были такие, как миссис Кокер!
   Она миновала миссис Биллингтон-Смит с сыном, полностью оправившимся после излишеств с лимонадом. Он сидел между матерью и отцом, скучая и вертясь. Кажется, им совершенно не о чем было с ним говорить, как и ему с ними. Она прошла мимо своего зятя: он стоял, прислонившись к дереву, и вел серьезный разговор с профессором Притчардом. Зять улыбнулся ей, когда она проходила, но тут же повернулся к собеседнику.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →