Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

После аннексии Британской империей жители Бирмы, носящие саронги, стали называть своих хозяев из метрополии «брючными людьми».

Еще   [X]

 0 

Наука Креста. Исследование о святом Хуане де ла Крусе (Штайн Эдит)

автор: Штайн Эдит

Эдит Штайн – католическая святая еврейского происхождения, погибшая в Освенциме, философ, одна из самых талантливых учениц Эдмунда Гуссерля. «Наука Креста» – последнее произведение Эдит Штайн, посвященное жизни и учению испанского мистика XVI века Хуана де ла Круса.

Для широкого круга интересующихся католической культурой, богословием и духовностью.

Год издания: 2008

Цена: 229 руб.



С книгой «Наука Креста. Исследование о святом Хуане де ла Крусе» также читают:

Предпросмотр книги «Наука Креста. Исследование о святом Хуане де ла Крусе»

Наука Креста. Исследование о святом Хуане де ла Крусе

   Эдит Штайн – католическая святая еврейского происхождения, погибшая в Освенциме, философ, одна из самых талантливых учениц Эдмунда Гуссерля. «Наука Креста» – последнее произведение Эдит Штайн, посвященное жизни и учению испанского мистика XVI века Хуана де ла Круса.
   Для широкого круга интересующихся католической культурой, богословием и духовностью.


Эдит Штайн Наука Креста. Исследование о святом Хуане де ла Крусе

   Переработано Ульрихом Добаном

   Научный совет издания:
   о. Михаил Арранц (SJ) – председатель
   Анатолий Ахутин
   Владимир Бибихин †
   о. Октавио Вильчес-Ландин (SJ)
   Андрей Коваль – ученый секретарь
   о. Рене Маришаль (SJ)
   Николай Мусхелишвили Дмитрий Спивак

   Edith Stein
   Kreuzeswissenschaft – Freiburg-Basel-Wien, Herder, 2003 © Herder, 2003

Предисловие переводчика

   Книга Эдит Штайн «Наука креста» исследует мистические откровения католического святого XVI в. Хуана де ла Круса, однако этим не ограничивается. Это великая книга, как для христиан, так и для евреев. Именно она призвана примирить с тем, что произошло в Освенциме, потому что написана той единственной, кто имеет на это право, – еврейкой-католичкой, в нем погибшей. Это не просто книга о «темной ночи», но она сама – темная ночь, из которой может вывести только Бог.
   Эдит Штайн родилась в 1891 г. в немецком городе Бреслау одиннадцатым ребенком в большой еврейской семье. В 1904 г. Эдит выходит из иудаизма и затем стремительно делает карьеру в науке, защищая докторскую диссертацию у основателя феноменологии Эдмунда Гуссерля и впоследствии становясь у него научным сотрудником – первая женщина-философ в истории Германии, утвердившаяся в академических кругах! Однако, проработав два года сестрой милосердия на фронте, Эдит Штайн открывает в себе интерес к феномену религии, который, постепенно укрепляясь, приводит ее в 1922 г. в лоно Католической церкви, а в 1933 – к принятию монашеских обетов в ордене кармелитов. С этого момента для нее начинается новая «карьера». Путь разума, волевых решений и побед сменяет путь веры, отказа от собственной воли, поражений, который завершается в газовой камере Освенцима в августе 1942 г.
   «Наука Креста» – последняя книга Эдит Штайн. Первые упоминания о ней мы встречаем в письме от 17 ноября 1940 г. матери Иоанне ван Веерст, настоятельнице монастыря кармелиток в Бееке. В этом письме Эдит Штайн упоминает о том, что начинает новую работу, поскольку настоятельница просит ее снова обратиться к научной деятельности. Этот труд должен был стать ее вкладом к 400-летнему юбилею со дня рождения св. Хуана де ла Круса в 1942 г. При этом удивительны совпадения дат: Хуан де ла Крус – 1542–1591 гг., Эдит Штайн – 1891–1942 гг.
   Ее интересовал Хуан де ла Крус много лет. Она столкнулась с ним впервые в 1918 г. задолго до вступления в орден, через того же Гуссерля. В это время Гуссерль открыл для себя книгу Рудольфа Отто «Святое», в которой неоднократно упоминался Хуан де ла Крус и которая сильно потрясла его. Кроме того, в 1926 г. папа Пий XI провозгласил св. Хуана Учителем Церкви, а в 1927 г. Церковь праздновала 200-летний юбилей его канонизации. Не случаен также и выбор монашеского имени Эдит Штайн – Тереза Бенедикта Креста. 14 декабря 1934 г. в одном из писем она писала: «Глубокий смысл орденского имени заключается в том, что у каждого из нас есть личное призвание жить в соответствии с определенными таинствами. Но поскольку все они внутренне связаны, в каждом из них заключена вся полнота Божия». Позднее, в 1938 г., она писала тому же адресату: «Должна Вам сказать, что я, еще будучи послушницей, выбрала себе орденское имя. И получила его таким, каким просила. Под Крестом я понимала судьбу народа Божия, которая тогда уже начинала заявлять о себе. Я думала, те, кто понимают, что это Крест Христов, должны взять его на себя во имя всех остальных. Конечно, сейчас я знаю больше о том, что значит быть обрученной Господу под знаком Креста. Но постичь до конца это все равно невозможно, потому что сие есть тайна».
   Первое впечатление от книги – это наслоение текстов Хуана де ла Круса, нечто вроде суммы, но отнюдь не самостоятельное исследование. Сегодня эта книга кажется даже скорее агиографическим, нежели научным произведением. Но чтобы правильно судить о нем, необходимо помнить, каковы были намерения Эдит Штайн. Ее задачей было, в первую очередь, внести свой вклад в кармелитскую духовность. Наука Креста означала для нее теологию Креста, но также и школу Креста, то есть жизнь под знаком Креста. Поэтому «Наука Креста» – это и современное представление о Хуане де ла Крусе, и личное свидетельство Эдит Штайн. В первых же строках Эдит Штайн пишет о цели своего труда: «На этих страницах будет предпринята попытка понять Хуана де ла Круса в цельности его натуры, как она выразилась в его жизни и трудах, – исходя из того положения, которое делает возможным взгляд на эту цельность. Таким образом, здесь будет дано не жизнеописание или всестороннее представление его учения, но будут привлечены факты биографии и содержание трудов, через которые можно будет дойти до этой цельности».
   Биографию мистика создают не внешние события, но внутренний путь. Эдит Штайн пыталась с помощью Креста воссоздать внутренний путь св. Хуана. Однако интересны некоторые несоответствия: если проследить за ключевыми словами в текстах Хуана де ла Круса и частотой их употребления, то мы обнаружим, что чаще всего у него встречаются слова «Бог» (4522 раза) и «душа» (4464 раза), затем «любовь», «любящий», «любить» (ок. 2500 раз), в то время как слово «крест» встречается всего лишь 41 раз, так же как и «смерть». Основное определение Бога – «Возлюбленный», для Христа – «Жених», и лишь в редких случаях «Спаситель» и «Распятый». Сам Хуан никогда не говорил о «науке Креста», а лишь о «науке любви» (ciencia de amor). Основной смысл учения св. Хуана заключается в уподоблении в любви, в любовном единении души с Богом. Кроме того, важным отличием является то, что для Хуана единение с Богом – это прежде всего путь, постоянный процесс, а не цель, в то время как Эдит Штайн видит в нем далекую и едва ли достижимую в этой жизни цель, как она сама об этом пишет: «Нашей целью является единение с Богом, нашим путем – распятый Христос, единение с Ним через сораспятие». И тут мы видим, как через биографию Хуана де ла Круса проступает внутренний путь самой Эдит Штайн. Она шла на свою Голгофу задолго до того, как ее схватили и бросили в концлагерь. Исследователи до сих пор спорят, закончена или нет эта последняя книга святой. Но имеет ли вообще смысл говорить здесь о книге? Цельность, нераздельность трудов и жизни Хуана де ла Круса, которая так важна для Эдит Штайн, не относится ли и к ней самой и ее последнему труду? Ведь в конечном итоге «у каждого из нас есть личное призвание жить в соответствии с определенными таинствами. Но поскольку все они внутренне связаны, в каждом из них заключена вся полнота Божья». И разве не дописана эта книга в газовой камере и печи Освенцима? Мистики – те, кто более всего стремится отрешиться от жизни, – на самой глубине отрешенности снова находят этот мир и говорят истину о жизни во всей ее полноте. Но и мир в самом крайнем, предельном своем выражении переходит в мистику. Освенцим – это не просто трагедия, это мистика. Последний смысл, последнее откровение его остается такой же тайной, как и любовное единение души с Богом.

От автора

   На этих страницах будет предпринята попытка понять св. Хуана де ла Круса в целостности его натуры, выразившейся в его жизни и трудах, с той точки зрения, с которой автор способен увидеть эту целостность. Таким образом, здесь будет дано не жизнеописание или всестороннее изложение его учения, но будут приведены факты биографии и содержание трудов, через которые можно прийти к пониманию личности святого в целом. Будут также процитированы очень подробные свидетельства о нем и сделаны попытки их истолковать. При этом автор будет опираться на то, что, как ей кажется, она смогла открыть в результате длившегося всю жизнь осмысления законов духовной жизни и бытия. Это касается прежде всего размышлений о «духе, вере и созерцании», которые присутствуют в различных разделах, особенно в главе «Душа в царстве Духа и духов». То, что сказано там о Я, свободе и личности, не является извлечением из трудов св. Хуана де ла Круса. Определенные опорные пункты, несомненно, взяты у него, но выводы идут далеко за рамки его основных идей и образа мыслей. Задачу выработки философии личности в том виде, в котором она представлена в указанных выше главах, впервые поставила философия Нового времени.
   Для подтверждения свидетельств хорошую службу сослужили книги нашего о. Бруно Иисуса-Марии (P. Bruno de J6sus-Marie): Saint Jean de la Croix («Святой Хуан де ла Крус»), Paris, 1929, и Vie d 'Amour de Saint Jean de la Croix («Жизнь в любви св. Хуана де ла Крус»), Paris, 1936, а также: Jean Baruzi, Saint Jean de la Croix et leprobleme de I'experience mystique (Жан Барузи, Святой Хуан де ла Крус и проблема мистического опыта), Paris, 1931. Барузи дал множество импульсов. Но для углубления в эту тему цитат из его труда здесь приведено мало, поскольку на высказывания этого автора невозможно опираться без критического их осмысления, а оно выходило бы за рамки поставленной проблемы. Тот, кто знает Барузи, обнаружит в данной работе следы его влияния, а также основания для критики. Его несомненной заслугой было неутомимое рвение, с которым он занимался раскрытием источников и соответствующей их обработкой; к спорным же моментам его воззрений относится то, что более позднюю из двух рукописных версий, в которых до нас дошли «Духовное песнопение» и «Огонь живой любви», он рассматривает как апокриф. В отношении «Огня живой любви» он считает это вероятным, в отношении же «Песни» – почти точным; он также полагает, что «Восхождение на гору Кармель» и «Темная ночь», дошедшие до нас без разночтений, сохранились только в апокрифической, урезанной версии. (См. в процитированном труде первую книгу: «Тексты», с. 3, и введения к отдельным произведениям в новом испанском собрании сочинений «Творения св. Хуана де ла Круса, Учителя Церкви» (Obras de San Juan de la Cruz, Doctor de la Iglesia, Editadas y Anotadaspor elP. Silverio de Santa Teresia, C.D., Бургос 1929).

Введение

Смысл и происхождение науки Креста

   В сентябре или октябре 1568 г. молодой кармелит Хуан де Йепес, до этого носивший в ордене имя Хуана де Сан Матиа (Хуана святого Матфея), поселился в бедном монастырском домике в Дуруэло, где ему предстояло стать одним из главных инициаторов терезианской реформы. Двадцать восьмого ноября он вместе с двумя собратьями принес обет следовать изначальному уставу и принял имя Хуан де ла Крус (Иоанн Креста). Это имя стало символом того, что он искал, покидая родной монастырь и открыто отрекаясь от его смягченного устава; того, к чему он стремился уже там, по специальному разрешению соблюдая изначальный устав ордена. В то же время в этом выражался важный отличительный признак реформы: жизнь босоногого кармелита должна была стать подражанием Христу на пути Креста, соучастием в Кресте Христовом.
   Как уже было сказано, Хуан не был тогда новичком в науке Креста. Его орденское имя говорит о том, что Бог желает соединить с Собою душу под знаком конкретной тайны. Изменив имя, Хуан показал, что символ его жизни – Крест. Когда мы говорим о «науке Креста», это не следует понимать в общепринятом значении слова «наука»: речь идет не о сухой теории, то есть не просто о конгломерате истинных – или предположительно истинных – высказываний, не об идеальной системе, основанной на почтенных меморандумах. Это познанная истина, теология Креста, но в то же время истина живая, реальная и действенная: подобно зерну, она погружается в душу, укореняется в ней и растет, налагает на душу свой отпечаток и определяет ее действия. Именно в таком смысле говорят о «науке святости», а мы говорим о науке Креста. Из этой живой глубинной силы проистекает мировоззрение человека, то, как он мыслит о Боге и о жизни; оно-то и может быть оформлено в виде интеллектуальной структуры, в «теории». В учении святого отца нашего Хуана де ла Круса мы находим такое отражение. В его биографии и трудах мы попытаемся вычленить то, что определяет их целостность и самобытность. Но прежде зададимся вопросом, как вообще может возникнуть наука в вышеописанном смысле.
   Налицо явные признаки того, что человеческая природа в ее нынешнем состоянии есть природа падшая. К таким признакам относится неспособность воспринимать истинную ценность явлений и реагировать на них. Эта неспособность может корениться во врожденном «тупоумии» (в буквальном смысле), или в общем равнодушии, сформировавшемся на протяжении жизни, или, наконец, в неспособности воспринимать определенные впечатления, порождаемой их частым повторением. Общеизвестные вещи, которые мы часто слышим, оставляют нас равнодушными. К этому нередко добавляется чрезмерная озабоченность собственными проблемами, которая мешает восприятию всего остального. Мы воспринимаем собственную внутреннюю инертность как нечто неподобающее и страдаем от этого. То, что она соответствует «психологическим законам», – слабое утешение. С другой стороны, мы счастливы, на опыте убеждаясь, что все еще способны испытывать настоящую внутреннюю радость; глубокая, подлинная боль – тоже благодать для нас по сравнению с окамененным нечувствием. Равнодушие в религиозной сфере для нас особенно болезненно. Многих верующих огорчает, что события истории Спасения не производят на них должного впечатления и не играют в их жизни той роли, которая им подобает, – роли движущей силы. Пример святых показывает им, как это должно происходить: где вера воистину жива, там истины веры и дела Господни составляют содержание жизни, а все иное отступает перед ними и ими формируется. Таково восприятие святого – изначальная внутренняя восприимчивость возрожденной Святым Духом души. Все, что соприкасается с ней, она воспринимает подобающим образом и с соответствующей серьезностью; все в ней находит живую и подвижную отзывчивость, не ограниченную ложными препятствиями и окамененностью, отзывчивость, которая легко и радостно позволяет воспринятому вести и формировать себя. Когда святая душа воспринимает таким образом истины веры, это становится «наукой святых». Если же ее содержанием делается тайна Креста, она становится наукой Креста.
   Восприятие святого в определенной мере сродни восприятию ребенка, вбирающего в себя впечатления и реагирующего на них с еще не ослабевшей силой и живостью, с ничем не замутненной непредвзятостью. Естественно, его ответ не обязательно будет разумным. Для этого ребенку не хватает зрелости восприятия. Кроме того, как только воспринятое осознается, тут же образуется множество внешних и внутренних источников иллюзий и заблуждений, которые направляют сознание по ложному пути. Соответствующее влияние может оказывать окружающая среда. Душа ребенка мягка и податлива. То, что проникает в нее, легко может оказать формирующее влияние на всю его дальнейшую жизнь. Если уже в раннем детстве ребенок соприкасается со Священной историей, изложенной в доступной ему форме, одно это способно заложить фундамент будущей праведной жизни. Порой встречается и особо раннее благодатное избранничество, когда соединяются детское восприятие и восприятие святого. Так, о св. Бригитте[1] известно, что она в десятилетнем возрасте впервые услышала о страданиях и смерти Христа; в ту же ночь ей явился распятый Спаситель, и с тех пор она не могла без слез взирать на Страсти Господни.
   У Хуана де ла Круса присутствует еще и третий фактор: он был творческой натурой. Среди многочисленных искусств и ремесел, которым он пробовал обучаться в детстве, были резьба по дереву и живопись. Сохранились его рисунки, выполненные позднее (например, известная схема восхождения на гору Кармель). Будучи приором в Гранаде, он сделал чертежи здания монастыря с созерцательным образом жизни. Более того, он был не только художником, но и поэтом. У него была потребность изливать в стихах то, что происходило у него в душе. Лишь задним числом, в своих мистических произведениях, он разъяснял то, что прежде непосредственно выразил в поэзии. Таким образом, в его случае мы должны принимать во внимание присущую творческой личности особую восприимчивость, незамутненная сила которой делает такого человека сродни и ребенку, и святому. Однако – в противоположность восприятию святого – он видит мир в свете определенной системы ценностей, которую мир воспринимает иначе. Этому способствуют особенности его реакций. Для творческой натуры естественно воплощать то, что воздействует на нее внутренне, в образ, требующий внешнего выражения. Понятие «образ» здесь не ограничивается рамками «зримого», то есть изобразительного, искусства: под ним подразумевается любое произведение искусства, в том числе поэтическое или музыкальное. Это и «картина», отображающая что-либо, и в то же время «произведение» как нечто созданное и внутренне завершенное, вписанное в собственный маленький мир. Каждое настоящее произведение искусства, кроме того, является символом, невзирая на то, стремился к этому автор или нет, «реалист» он или «символист». Символ, или «чувственный образ», означает, что он проистекает из бесконечной полноты чувства, куда проникает человеческое познание, так озвучивая схваченную деталь, что в ней таинственно отзывается все необъятное для нас разнообразие чувств. Понятое таким образом, всякое настоящее искусство становится откровением, а всякое творчество – святым служением. Тем не менее верно, что в творческих способностях кроется опасность, причем не только тогда, когда художник не понимает святости своей задачи. Опасность в том, что он может остановиться на создании образа, как если бы от него больше ничего не требовалось. Проще всего показать это как раз на примере образа Креста.
   Едва ли существует верующий художник, которого не тянуло бы изобразить Христа на Кресте или же несущего Крест. Но Распятый требует от художника большего, чем просто образ. Как и от любого человека, Он ждет от него следования Себе: претворения себя самого – и позволения претворить себя – в образ несущего Крест и Распятого. Внешнее изображение может стать препятствием для собственного преображения, но оно отнюдь не должно таковым становиться; напротив, оно может даже служить преображению, если «внутренний образ» полностью формируется и усваивается именно с созданием внешнего. Он становится, если ничто тому не воспрепятствует, внутренней формой, которая побуждает к действенному выражению, то есть к следованию за Христом. Даже внешний, сотворенный самим человеком образ может снова и снова служить стимулом к преобразованию себя в этом направлении.
   У нас есть все основания предполагать, что так обстояло дело с Хуаном де ла Крусом: что в нем соединялись восприятие ребенка, святого и художника, приготовляя плодородную почву для Крестной вести, давая ей возрастать в науку Креста. Уже было сказано, что творческая натура проявилась в нем с детства. Существует немало свидетельств, подтверждающих столь же раннее призвание его к святости. Его мать впоследствии рассказывала босоногим кармелиткам в Медине дель Кампо, что ее сын в детстве вел себя как ангел. Именно его благочестивая матушка внушила ему глубокую любовь к Матери Божьей, и достоверные источники сообщают, что благодаря личному вмешательству Марии мальчик был дважды спасен от гибели в воде. Все другие имеющиеся у нас сведения о его детстве и юности также указывают на то, что он с первых лет жизни был отмечен благодатью.

I. Весть Креста

1. Ранние встречи с Крестом

   Мы можем задаться вопросом, как зерно вести о Кресте упало на эту плодородную почву. У нас нет никаких свидетельств, когда и как Хуан впервые воспринял образ Распятого. Возможно, когда он был еще ребенком, глубоко верующая мать водила его в приходскую церковь в родном Фонтиверосе. Там он мог видеть распятие – Спасителя, пригвожденного ко Кресту, с искаженным от боли лицом и свисающими вдоль щек на исхлестанные плечи прядями настоящих волос. И когда молодая вдова, претерпевшая столько нужды и горя, рассказывала детям о Небесной Матери, она, конечно, говорила и о страдающей Матери у Креста. Мы можем лишь с величайшим благоговением перед таинственным путем благодати высказать предположение, что сама Мария очень рано обучила своего питомца науке Креста. Кто иной мог бы быть более сведущим в ней и глубже проникнуться ее достоинством, чем Премудрая Дева?
   С распятием Хуан встречался и в мастерских, в которых ему приходилось работать. Возможно, уже тогда он впервые пытался сам вырезать кресты, что с удовольствием делал впоследствии. Если здесь мы имеем дело только с предположениями, то серьезное подтверждение ранней встречи с Крестом и его восприятия мы находим в засвидетельствованном очевидцами факте рано возникшей у него любви к покаянию и умерщвлению плоти. Еще будучи девятилетним ребенком, он отказывался спать в своей постели и устраивал себе ложе из хвороста. Через несколько лет он стал позволять себе всего несколько часов отдыха на этом жестком ложе, так как часть ночи тратил на учебу. Будучи младшим учеником, он просил милостыню для своих товарищей, еще более бедных, чем он сам, а позднее – для бедных в больницах. После многих неудачных попыток овладеть другими профессиями он полностью посвящает себя тяжелой работе – уходу за больными. Как свидетельствует его брат Франсиско, Хуану приходилось работать в лазарете, где лежали больные оспой. Существует предположение, что в этой больнице лечили также больных сифилисом. Правда это или нет, – мальчик, несомненно, узнал от своих пациентов, что такое не только боль, физическая болезнь, но и душевные и нравственные страдания. Неукоснительное исполнение своих обязанностей было для чистого, глубокого и тонко чувствующего сердца подчас тяжким и болезненным испытанием. Что давало ему для этого силы? Наверняка не что иное, как любовь к Распятому, за Которым он хотел следовать на Его тяжелом, каменистом и тесном пути. Желание узнать Его ближе и попытаться уподобиться Ему побудило Хуана наряду с работой в больнице обучаться в иезуитском колледже, готовясь принять сан священника. Чтобы лучше слышать весть Креста, он отказывается от прибыльного места больничного капеллана и выбирает нищету монашеского ордена. Это же желание не давало ему покоя и при виде смягченного устава тогдашних кармелитов и привело к мысли о необходимости реформы.

2. Весть Священного Писания

   Вероятно, обучаясь в коллегии иезуитов, Хуан штудировал Священное Писание. Но и раньше – в проповедях, на уроках и на Литургии – он слышал слово Божье, а вместе с ним и слова о Кресте. У кармелитов обращение к Священному Писанию входило в ежедневный распорядок дня. Когда молодой монах был отправлен учиться в Саламанку, изучение Писания под руководством образованных экзегетов стало важной частью его обязательной работы. В более поздние годы, как мы знаем, он жил, полностью погруженный в Писание, и никогда не расставался с ним. Это была одна из немногих книг, которые он хранил в своей келье. Произведения Хуана де ла Круса немыслимы без цитат из Библии. Они стали естественным выражением его внутреннего опыта и, когда он писал, сами просились на бумагу. Брат Хуан Евангелист, его секретарь и близкий друг в последние годы, рассказывает, что в присутствии Хуана де ла Круса едва ли нужно было открывать Библию, поскольку тот знал ее почти наизусть.
   Итак, можно сказать, что весть Креста в Божьем слове звучала в сердце святого всю жизнь, и каждый раз заново. Исчерпывающе исследовать этот (возможно, самый главный) источник его науки о Кресте представляется нереальным. Поэтому следует исходить из того, что все Священное Писание – как Ветхий, так и Новый Завет, – было его хлебом насущным. В работах Хуана де ла Круса такое множество цитат из Писания, что не может быть и речи о том, чтобы обсудить их все. С другой стороны, было бы глупо ограничиться ими и предположить, что другие высказывания, которых он не цитирует в своих трудах, не оказали на него должного воздействия. Нам не остается ничего иного, как на различных примерах показать, каким нам представляется вхождение святого в науку Креста.
   Сам Спаситель в различных ситуациях по-разному говорил о Кресте: когда Он предсказывал Свои страдания и смерть (Мф 20, 18–19; 26, 2), у Него перед глазами был крест в обычном смысле слова – древо позора, на котором Он должен был окончить Свою жизнь. Но когда Он говорит: «…Кто не берет своего креста и не следует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф 10, 38) или «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф 16, 24; ср. Мк 8, 34; Лк 9, 23; 14, 27), то крест здесь – символ всего тяжелого, мучительного и противного человеческой природе, так что он представляется путем к смерти, если человек принимает его. И эту ношу молодому Иисусу нужно было брать на себя ежедневно. Известие о Его смерти явило ученикам образ Распятого – оно являет его и по сей день каждому, кто читает или слушает Евангелие. И в этом кроется безмолвный вызов, требующий соответствующего ответа. Призыв следовать Крестным путем жизни одновременно приоткрывает и смысл Крестной смерти[2], поскольку непосредственно после слов призыва следует предупреждение: «…Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее» (Лк 9, 24; ср. с Мф 10, 39; Лк 17, 33; Ин 12, 25). Христос отдал Свою жизнь, чтобы открыть людям путь к вечной жизни. Но чтобы получить вечную жизнь, и они должны отдать свою земную жизнь. Они должны умереть со Христом, чтобы вместе с Ним воскреснуть, – умереть смертью – страданием длиною в жизнь и повседневным самоотречением, а в случае необходимости и кровавой смертью – свидетельством Христова благовестия.
   Образ Оградающего и Распятого, который лишь намечен в словах-предчувствиях Господа, широко и подробно обрисован в евангельских описаниях Страстей. Чистое и мягкое сердце ребенка плюс фантазия художника – и едва ли можно усомниться в том, что все эти картины глубоко и неистребимо отпечатались в душе юного Хуана. Не забудем и о том, что мальчик присутствовал на торжественной мессе Страстной недели и даже прислуживал на ней в качестве министранта. Ежегодно в Вербное воскресенье, как и во все дни Отрастной недели, в церковной службе перед верующими с драматической живостью предстают последние дни жизни Иисуса, Его смерть и положение во гроб – предстают в проникновенных словах, мелодиях и церемониях, которые непреодолимо влекут к сопереживанию. Если даже бесчувственные, неверующие и погрязшие в светской жизни люди не могут при этом остаться равнодушными, каково же должно было быть влияние их на юношу – будущего святого, который, как мы знаем, в более зрелом возрасте едва ли мог говорить о духовных вещах, не впадая при этом в экстаз, и приходил в восторг, даже просто слушая пение!
   При изучении Писания к евангельским рассказам присоединились пророчества Ветхого Завета, и прежде всего описание страдающего Отрока Господня у пророка Исайи – с этим описанием молодой монах должен был встретиться, читая Бревиарий в Страстную неделю[3]. Здесь можно было не только увидеть страдания, описанные с безжалостным реализмом, но и узнать исторический и спасительный контекст Голгофской мистерии: Бог – всесильный Творец и Господь, Который сокрушает народы, как глиняные сосуды, и в то же время Отец, Который окружает избранный народ Своей верной заботой; нежный и ревнивый влюбленный, столетиями радеющий о Своей Невесте – Израиле и постоянно оказывающийся отвергнутым и оставленным, как описывает Хуан в стихотворении «Младой пастух». Пророки и евангелисты, дополняя друг друга, рисуют образ Мессии, Который в послушании следует за Отцом, чтобы завоевать Свою Невесту, Который принимает на Себя ее бремя, чтобы освободить ее, и не останавливается даже перед смертью, чтобы подарить ей жизнь. Эта тема снова находит отголоски в «Романсе». Если перенести подобное отношение Жениха к Невесте-Израилю на все человечество, то это будет соответствовать словам о Царстве Божьем у пророков и в Евангелиях.
   И еще важное для Хуана в книгах пророков – взаимоотношения пророка и его Господа; призвание и обособление человека, на которого Всемогущий указал Своим перстом. Эти взаимоотношения делают человека другом и доверенным Бога, поверенным и провозвестником вечной Божьей воли; но, с другой стороны, требуют от него абсолютной самоотдачи и безграничной готовности к служению, отделяют его от общества здравомыслящих людей и превращают в символ протеста. На это указывало не только само Священное Писание, но и его толкование, принятое в ордене. В Кармеле, даже при смягченном уставе, жила память о пророке Илии, «вожде и отце кармелитов»[4]. Institutio primorum monachorum[5] представлял его молодым монахам как образец созерцательной жизни. Пророк, которого Господь побудил идти в пустыню, который прячется в потоке Хораф, напротив Иордана, пьет из него и питается тем, что посылает ему Господь (3 Цар 17, 2–3), – вот образец для всех, кто хочет замкнуться в одиночестве, отказаться от греха и всех чувственных наслаждений, и вообще всех земных вещей (так можно трактовать высказывание «напротив Иордана») и укрыться в любви Господа (Хораф трактуется как caritas – любовь милосердная). Источник Божественной благодати напоит их блаженством, а учение Отца даст им твердую пищу для души: хлеб сокрушения и покаяния и плод истинного смирения. Разве не нашел Хуан в этих словах ключ к тому, что Господь совершал в его собственной душе? Планы Божественного спасения распространяются на все человечество, и ради него – на Его избранный народ, но при этом Он заботится и о каждой отдельной душе. Каждая душа, подобно Невесте, опекается Им с равной нежной любовью, и Он заботится о ней с отеческой верностью. То, как эта Божья любовная забота становится жалом, не оставляющим души в покое, в совершенстве описано в Ветхом Завете, в Песни Песней. Ее отголосок звучит в «Духовном песнопении». Ниже будет рассказано подробнее, как в ней же вновь возникает мотив Креста.
   Если мощным стимулом для поэта стали пламенные и красочные картины ветхозаветного псалмопевца, то теолог мог черпать из иного полноводного источника. Им была душа, единая со Христом, живущая Его жизнью, в полной самоотдаче себя Распятому проходящая вместе с Ним весь Крестный путь. Это нигде не выражено яснее и четче, чем в благовестии апостола Павла. У него уже есть сформированная наука Креста, теология Креста, основанная на внутреннем опыте.
   «…Христос послал меня… благовествовать, не в премудрости слова, чтобы не упразднить креста Христова. Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия» (1 Кор 1, 17—1). «…Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость. Потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1 Кор 1, 22–25).
   Весть Креста – Евангелие от Павла, весть, которую он провозглашает иудеям и язычникам. Это простое свидетельство, без всякой пышной риторики, без малейшей попытки убедить доводами разума. Он черпал всю свою силу в том, что проповедовал. Это Крест Христов, то есть Крестная смерть Христа и Сам распятый Христос. Христос – сила Божья и мудрость, и не только как посланник Божий, Сын Божий и Сам Бог, но и как Распятый, так как Крестная смерть – избранное непостижимой Божественной премудростью средство спасения. Чтобы показать, что человеческая сила и мудрость не способны привести ко спасению, Он наделяет спасительной силой Того, Кто по человеческим масштабам кажется слабым и безумным; Кто не хочет быть ничем Сам по Себе, но лишь дает действовать в Себе силе Божьей; кто «опустошил» Самого Себя и стал «послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп 2, 7–8). Спасительная сила – это власть возрождать к жизни тех, в ком Божественная жизнь была уничтожена грехом. Подобным образом спасительная сила Креста вошла в весть Креста и через эту весть переходит на всех, кто принимает ее, кто открывает себя ей, не требуя ни чудес, ни доводов человеческой мудрости. В принявших эту весть она превратится в ту животворящую и жизнеобразующую силу, которую мы назвали наукой Креста[6]. Апостол Павел сам говорит о конечном ее смысле: «Законом я умер для закона, чтобы жить для Бога. Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос. А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал 2, 19–20).
   В те дни, когда вокруг апостола сгустилась ночь, но в его душе был свет, ревнитель закона узнал, что закон был лишь учителем на пути ко Христу. Он мог подготовить к принятию жизни, но не мог даровать жизнь. Христос принял на Себя ношу закона тем, что исполнил его и умер для закона и через закон. Тем самым Он освободил от закона тех, кто хотел принять от Него жизнь. Но они могли принять ее, только отдав свою. Те, кто крещен во Христа, крещены и в Его смерть (Рим. 6, 3). Они погружаются в Его жизнь, чтобы стать членами Его тела, в качестве таковых страдать и вместе с Ним умереть, но также и воскреснуть вместе с Ним для вечной Божественной жизни. Эта жизнь во всей своей полноте наступит для нас в день Воскресения. Но уже теперь, «во плоти», мы принимаем в этом участие, насколько хватает нашей веры: веры в то, что Христос умер из любви к нам, чтобы дать нам жизнь. Эта вера делает нас едиными с Ним, как члены тела едины с его главой, и открывает нас потокам Его жизни. Такая вера в Распятого – живая вера, соединенная с любовной отдачей себя, – это для нас вступление в жизнь и начало будущего величия. Отсюда – Крест в нашем единственном почетном звании: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира» (Гал 6, 14). Кто решил отдать себя Христу, тот умер для мира, а мир – для него. Он носит раны Господа на своем теле (Гал 6, 17), он слаб и презираем людьми, но именно тем и силен, что в слабых проявляется сила Господня (2 Кор 12, 9). Осознав это, ученик Иисуса не только берет предназначенный ему крест, но распинает себя самого: «Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями» (Гал 5, 24), они вели жестокую борьбу против своей природы, чтобы в них умерла жизнь греха и появилось пространство для жизни духа.
   И последнее – самое важное. Крест – не самоцель. Он возвышается и указует вверх. Он не просто знак, но мощное орудие Христа. Это пастуший посох, с которым божественный Давид выходит против дьявольского Голиафа, посох, которым он могущественно стучит в Божьи врата и отверзает их. И тогда оттуда изливаются потоки Божественного света и окутывают всех, кто последовал за Распятым.

3. Пресуществление

   Умереть со Христом, чтобы воскреснуть вместе с Ним, – для каждого верующего, и особенно для священника, это становится реальностью в дароприношении. Согласно вероучению, в этом заключается обновление Крестной Жертвы. Кто с живой верой приносит Жертву или принимает в ней участие, для того в этот момент совершается то же, что совершилось на Голгофе. Хуан еще ребенком прислуживал на Святой Мессе, затем, без сомнения, делал это в ордене вплоть до своего рукоположения. Из свидетельств о его жизни мы знаем, что даже простое созерцание Креста приводило его в экстаз. Как же должна была захватывать его подлинно совершающаяся Бескровная Жертва – сначала как прислуживающего, а позже – как служащего, когда он сам приносил ее! Нам известно о первой совершенной им Евхаристии. Это произошло в монастыре св. Анны в городке Медина дель Кампо в сентябре 1567 г., видимо, в октаву Рождества Пресвятой Богоматери, в присутствии матери и старшего брата Франсиско с семьей. Его объял тогда священный трепет перед достоинством священства, и лишь послушание наставнику заставило преодолеть робость. В самом начале торжественного богослужения мысль о собственном недостоинстве стала особенно ощутимой. В нем проснулось горячее желание стать абсолютно чистым, чтобы прикасаться к Святым Дарам незапятнанными руками. Его сердце вознесло молитву о том, чтобы Господь не позволил ему когда-либо смертельно оскорбить Его. Хуан желал чувствовать муки раскаяния за каждую ошибку, в которую мог впасть без Божьей помощи и не покаяться в ней. И во время Пресуществления он услышал слова: «Я исполню то, о чем ты просишь». С этого момента он был укреплен в вере, и его сердце стало чистым, как у двухлетнего ребенка. Быть не запятнанным виной и все же чувствовать боль – разве это не истинное единство с безгрешным Агнцем, принявшим на себя грехи мира, разве это не Гефсимания и не Голгофа?
   Ощущение величия приносимой Святой Жертвы никогда не оставляло Хуана. Нам известно, что однажды в Баэсе он в экстазе отошел от алтаря, так и не завершив Святую Мессу. Одна из присутствовавших при этом монахинь закричала, что должен прийти ангел Господень, чтобы дослужить Мессу, поскольку святой отец не помнит, что не закончил ее. В Караваке видели, как он служил Мессу в сиянии лучей, исходивших от Святой Гостии. Однажды он доверительно признался, что может иногда по нескольку дней отказываться от Святой Жертвы, так как его природа слишком слаба, чтобы вынести всю полноту небесного утешения. Особенно он любил служить Мессы в честь Святой Троицы. Существует теснейшая связь между возвышенной тайной Троицы и Святой Жертвой, совершаемой по воле Трех Ипостасей Бога и в Их честь и открывающей путь к Их вечно изливающейся жизни. Мы не можем себе представить всей полноты откровений, полученных святым в течение его священнической жизни у алтаря. Как бы то ни было, возрастание в науке Креста и последующее таинственное перевоплощение в Распятого происходило по большей части в служении у алтаря.

4. Видения Креста

   Через слово, образ и литургическое действо весть Креста стучится в сердце каждого человека, живущего в христианской культурной среде, и особенно в сердце священника. Но не всякий способен и готов так принять эту весть и так на нее ответить, как это сделал св. Хуан де ла Крус. У него это произошло в особой форме, не считая исключительной благодати при принесении Святой Жертвы. Распятый несколько раз являлся ему в видениях. О двух из них он подробно поведал нам. Согласно учению Хуана де ла Круса, слышание голосов, видения, так же как и откровения, – незначительная, второстепенная деталь мистической жизни. Он всегда предостерегал от увлечения ими, поскольку человек подвержен опасности впасть в заблуждение и во всяком случае задерживается на пути к единению со Христом, если придает этим вещам особую важность. Кроме того, Хуан всегда был крайне немногословен в рассказах о своей жизни, как внешней, так и внутренней. И если уж он заговорил о двух своих видениях, следовательно, они имели для него большое значение. После них на него обрушилась целая буря преследований и страданий, из чего напрашивается вывод, что их можно считать пророчествами.
   Первое явление было в Авиле, в монастыре Боговоплощения, куда св. Тереза вызвала его в качестве духовника для сестер. Однажды, когда он целиком погрузился в созерцание Крестных страданий, перед ним предстал распятый Спаситель – с открытыми глазами, израненный, истекающий кровью. Это видение было таким четким, что святой смог зарисовать его пером, когда пришел в себя.
   Маленький пожелтевший листочек сохранился в монастыре Боговоплощения до наших дней. Рисунок кажется выполненным в современной манере. Крест и тело изображены некрупно, будто увиденные издали; тело дано в движении, сильно свесившимся с креста, повисшим на руках (пробитые мощными торчащими гвоздями руки особенно выразительны); голова опущена так, что черт лица не разобрать; напротив, хорошо видны шея и верхняя часть спины, покрытые рубцами. Святой подарил свой рисунок сестре Анне Марии Иисуса[7] и ей доверил тайну этого видения. (Что вполне понятно, поскольку Сам Господь доверил душе Хуана нечто из Своих глубочайших тайн: особую благодать, дарованную ему, когда он служил первую Святую Мессу.) Мы не знаем, произносил ли Спаситель какие-либо слова, когда низко склонился с Креста. Но, конечно же, между Ним и святым происходил глубинный разговор – от сердца к сердцу. Это было в то время, когда только начиналась война «обутых» против реформы – война, жертвой которой св. Хуану де ла Крусу суждено было стать более, чем кому бы то ни было.
   Второе явление было даровано святому в Сеговии, уже под конец его жизни. Он вызвал туда своего любимого брата Франсиско, которому мы обязаны следующим свидетельством: «…Пробыв два или три дня, я попросил у него разрешения уехать. Он ответил, что я должен остаться еще на пару дней. Он не знал, когда мы теперь сможем увидеться. Тогда мы виделись в последний раз. Однажды вечером, после ужина, он взял меня за руку и повел в сад. Когда мы остались одни, он сказал: “Я хочу доверить тебе кое-что, связанное со мною и нашим Господом. У нас в монастыре есть распятие. Однажды, когда я стоял перед ним, мне подумалось, что его можно перевесить в более подходящее место. Мне всегда хотелось, чтобы его почитали не только монахи, но и миряне. И я сделал так, как мне хотелось. Установив его в церкви, как мне казалось, наилучшим образом, я однажды молился перед ним – и вдруг Он заговорил со мной: ‘Брат Хуан, чего ты хочешь от Меня за твою службу?’ И я ответил ему: ‘Господи: все, чего я прошу – дай мне пострадать за Тебя, чтобы меня презирали и оскорбляли’”».
   После того как Хуан выразил свое желание, жизненные обстоятельства сложились так, что оно исполнилось само собой. Во главе реформированного Кармеля стал провинциал[8] Николас Дориа, человек горячий и ревностный, желающий переделать все, сделанное св. Терезой. Хуан решительно защищал наследие св. Терезы, а также о. Иеронима Грасиана и сестер-кармелиток, ставших жертвами фанатизма Дориа.
   30 мая 1591 г. открылся капитул босоногих в Мадриде. Перед отъездом туда святой попрощался с кармелитками Сеговии. Настоятельница Мария де Энкарнасьон воскликнула с живейшим воодушевлением: «Кто знает, отец, не вернется ли ваше преподобие оттуда провинциалом нашей провинции!» – «Меня закинут в угол, как старую ветошь, как ненужную кухонную тряпку», – ответил он. Так и произошло. Хуан больше не получил никакого поста и был выслан в Пенуэлу в полном одиночестве. Вслед за ним туда полетели сообщения о гонениях на сестер. Их допрашивали, желая собрать материал против Хуана, искали повод, чтобы удалить его из ордена. Вскоре после этого болезнь заставила его покинуть Пенуэлу, где не было никакой врачебной помощи. Так он достиг последней ступени своего крестного пути – Убеды. Святой добрался туда, покрытый гноящимися ранами, и нашел в тамошнем приоре о. Франсиско Хрисостомо ожесточенного противника, в полной мере отвечавшего стремлению Хуана быть презираемым и оскорбляемым. Вершина Голгофы была достигнута.

5. Весть Креста

   Сохранилось также третье свидетельство того, что образы Креста имели на Хуана особое влияние. И, возможно, это происходило намного чаще, чем нам о том известно. Мы собираем эти впечатления как знаки, которые укрепляли его и готовили к несению Креста. К вести Креста также должно быть присовокуплено все то, что мы называем Крестом в переносном смысле, все тяготы и страдания жизни, поскольку именно отсюда и проистекает глубочайшая наука Креста. Святой познал страдания и зависть уже с первых лет жизни. Ранняя смерть отца, борьба матери за кусок хлеба для детей, его вечно неудачные попытки что-то заработать для семьи – все это должно было оставить глубокий след в нежном сердце ребенка, но нам ничего об этом не известно. Так же мало мы знаем о влиянии на душу св. Хуана де ла Круса кризисов первых лет жизни в ордене. Лишь о более поздних годах есть свидетельства, которые позволяют больше узнать о его внутренней жизни.
   Однажды вечером в Авиле Хуан, закончив исповедовать, вышел из церкви, где звонили к Angelus[9], и пошел по тропинке к дому, где жил вместе с о. Германом. Вдруг на него напал какой-то человек и так избил дубинкой, что Хуан упал на землю. (Это была месть мужчины, которого Хуан лишил любовницы, обратив ее ко Христу.) Повествуя об этом эпизоде, святой добавил, что никогда в жизни не испытывал такого сладкого утешения: с ним обращались, как со Спасителем, и он познал всю сладость Креста.
   Много возможностей для этого предоставило и тюремное заключение в Толедо. Святой начал реформу в Дуруэло, затем с возрастающей церковной общиной перебрался в Мансеру, после этого работал с новициями в Пастране и, наконец, руководил первым колледжем в Алкале. В 1572 г. св. Тереза вызвала его в Авилу, чтобы он помог ей разрешить трудную задачу. Ее избрали настоятельницей монастыря Боговоплощения, где она когда-то была монахиней, и она должна была, сохранив несколько смягченный устав, устранять возникающие проблемы и привести многочисленную общину к подлинной духовной жизни. Она считала, что для этого необходим хороший исповедник, и не смогла найти никого более подходящего, чем Хуан, о большом опыте внутренней жизни которого хорошо знала. С 1572 по 1577 г. он собрал там большой урожай душ. Пока Хуан работал в тишине, реформа за стенами монастыря набирала силу. Мать Тереза ездила от одного женского монастыря к другому; возникали и новые мужские монастыри реформированной ветви. В орден вступили выдающиеся личности, прежде всего о. Иероним Грасиан и о. Авросий Мариано, и приняли на себя внешнее руководство. Не без их вины «обутые» отцы ордена со смягченным уставом почувствовали себя ущемленными и вступили в жестокую оборонительную войну.
   Мы не будем исследовать вопрос, почему Хуан, чья деятельность была исключительно духовной, также подвергся гонениям, причем наиболее суровым. В ночь с 3 на 4 декабря 1577 г. некоторые «обутые» со своими сообщниками ворвались в дом и, взяв в плен обоих исповедников, увели их. Хуан исчез. Св. Тереза узнала, что увез его приор Мальдонадо, но куда увез, стало известно лишь девять месяцев спустя, после освобождения Хуана. С завязанными глазами его привезли в заброшенное предместье Толедо, в монастырь Богоматери Толедской – самый известный в Кастилии кармелитский монастырь нереформированной ветви. Святого допрашивали, и так как он не хотел отказаться от реформы, с ним поступили как с мятежником. Его тюремной камерой было очень узкое помещение в 10 футов длиной и 6 футов шириной, в котором узник, как писала позже св. Тереза, «даже будучи совсем невысоким, едва мог стоять в полный рост». В этой каморке не было ни окон, ни отдушин для воздуха – лишь щель высоко в стене. Чтобы помолиться по Бре-виарию, пленник «должен был взобраться на стул приговоренного и ждать, пока солнечный луч упадет на стену». Дверь запиралась на висячий замок.
   Когда в марте 1578 г. пришла весть, что о. Герман бежал, то тюремную камеру изолировали от смежного с ней помещения. Сначала каждый вечер, затем три раза в неделю и, наконец, лишь иногда по пятницам пленного приводили в рефекторий[10], где он, сидя на полу, принимал пищу – хлеб и воду. В рефектории же узник получал и наказания. Он преклонял колени – обнаженный по пояс, с опущенной головой, – а мимо проходили монахи и били его плетью. И поскольку все это Хуан сносил «с терпением и любовью», его прозвали лицемером. Однако он остался «неколебим, как камень», когда ему предложили отречься от реформы, соблазняя в качестве приманки приоратом. До сей поры молчавший, Хуан заговорил; он сказал, что не свернет с этого пути, «даже если это будет стоить ему жизни». Молодые послушники, бывшие свидетелями издевательств и жестокости по отношению к нему, плакали от жалости и, видя молчаливое терпение его, говорили: «Это святой». От побоев хабит Хуана пропитался кровью – ему приходилось носить его в таком виде, не снимая в течение девяти месяцев заточения. Можно представить, что ему пришлось вынести в жаркие летние дни. Еда, которую приносили узнику, вызывала расстройство желудка, и казалось, что его хотят погубить подобным образом. Каждый проглоченный им кусок был проявлением любви – так он хотел избежать искушения злословия.
   Мы знаем, как тесно был связан Хуан де ла Крус со своим ближайшим окружением. Он был всем сердцем предан реформе, св. Терезе и всем, кто вместе с ним исполнял эту высокую задачу, кто посвятил свою жизнь – в основном под его руководством – идеалу восстановления изначального Кармеля. Позднее, когда ему на несколько лет пришлось задержаться в Андалусии, он откровенно признавался в ностальгии по Кастилии и кругу преданных людей: «С тех пор как меня проглотил кит, а затем извергнул на этот далекий берег, мне больше не выпадала радость видеть вас, а также святых, которые там живут». Он был так далек от них, что все эти месяцы даже не мог послать им весточки о себе. «До сих пор сокрушаюсь при мысли, что меня могут обвинить в том, будто я повернулся к происходящему спиной, и я чувствую боль святой матери-настоятельницы».
   Но Хуану пришлось претерпеть и большие лишения. 14 августа 1578 г. в его узилище вошел приор Мальдонадо с двумя монахами. Пленный был так слаб, что едва мог шевелиться. Он не открыл глаз, подумав, что это надзиратель. Приор пнул его ногой, спросив, почему тот не встает в его присутствии. Когда Хуан попросил прощения, уверяя, что не видел, кто вошел, о. Мальдонадо поинтересовался: «О чем же вы думали, что так низко склонились?» – «Я думал, что завтра день Пресвятой Богоматери, и для меня было бы большим утешением, если бы я мог отслужить Святую Мессу». Как же в течение этих долгих девяти месяцев ему должно было не хватать Святой Жертвы, которую он так ни разу и не смог принести! Праздник Тела Господня, в который он обычно часами преклонял колени перед Святыми Дарами, он вынужден был провести без Литургии и причастия.
   Беспомощный, отданный на растерзание озлобленным врагам, измученный душою и телом, изолированный как от людской жалости, так и от главного источника церковной жизни – Таинства; могла ли быть более суровой школа Креста? И все же это были еще не самые глубокие страдания. Они не могли разлучить святого с Триединым, вера в Которого в нем не поколебалась. Его дух не был в заточении, он мог вознестись к бьющему ключом вечному источнику и погрузиться в его непостижимую глубину, в те воды, которые питают все творение и его собственное сердце. Никакая человеческая сила не могла разлучить Хуана с его Богом – но Сам Господь мог удалиться от него. И эту темнейшую ночь узник познал здесь, в заточении:
Где скрылся ты, Любимый,
Меня в слезах оставив?

   Этот мучительный стон души прозвучал в тюрьме в Толедо. У нас нет никаких свидетельств о том, когда Хуан впервые познал сладость от близости Бога. Но все указывает на то, что мистическая жизнь началась у него очень рано. Чтобы стать свободным для Бога, он расстался со всем, что любил, оставил учебу и покинул родной монастырь. Освобождать души людей для Бога и вести их по пути единения со Христом было его задачей в Авиле, с ней же была связана и вся его деятельность в ордене. За этот идеал реформатор претерпевал муки заключения, с радостью принимая все обиды и унижения ради любимого им Господа. И вот, казалось, свет в сердце святого померк – Господь оставил его. Скорбь Хуана была так глубока, что с ней не могла сравниться никакая человеческая скорбь. И все же она была доказательством избирающей любви Божьей. Казалось, этот путь вел к смерти, однако, то был путь жизни.
   Ни одно человеческое сердце никогда не проходило сквозь такую Темную ночь, как сердце Сына Человеческого в Гефсиманском саду и на Голгофе. Ни один пытливый дух не в состоянии проникнуть в непостижимую тайну Богооставленности умирающего Сына Человеческого. Но Сам Иисус может дать избранным душам хоть немного ощутить эту страшную горечь. Такие души – Его лучшие друзья, и их любви Он посылает последнее испытание. Если они не убоятся и покорно вступят в Темную ночь, Он Сам станет их проводником:
О ночь, что провожатой мне служила!
О ночь, нежней рассвета!
О ночь, соединившая
Любимую с Любимым,
Преобразившая Невесту в Жениха!

   Испытание в Толедо было великим испытанием Креста – глубочайшей Богооставленностью, но именно в ней и заключалось единение с Распятым. По-видимому, этим объясняется противоречивость сообщений Хуана о периоде его плена: он говорил, что редко чувствовал утешение (или вовсе не искал его), страдая душой и телом, но, с другой стороны, говорил и о том, что долгие годы заточения не смогли бы оплатить ту единственную милость, которую Бог оказал ему там. Ниже будет подробно описано, как благодаря опыту собственного ничтожества и бессилия в Темной ночи душа приходит к истинному познанию себя, и благодаря бесконечному величию Божьему и Его святости достигает озарения; как она очищается, украшается добродетелями и готовится к единению с Богом. Все это – драгоценные милости, которым нет цены, а потому нам нетрудно будет понять, почему Хуан после побега из заточения говорил монахиням-кармелиткам в Толедо о своих истязателях как о великих благодетелях. Но хотя он уверяет, что еще никогда не наслаждался такой полнотой сверхъестественного света и утешения, как в узилище, мы не должны забывать, что ему удалось подняться над благодатью страдания. Строфы «Темной ночи» и «Духовного песнопения», возникшие в заточении, также служат свидетельством блаженного единения с Господом. Крест и Ночь – путь к небесному свету: это Благая весть Креста.

6. Содержание вести Креста

   «Как[11] тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф 7, 14). В этом стихе нельзя не увидеть, какой вес и значение придается слову «как». Оно должно нам сказать: путь действительно очень узок, намного уже, чем вы думаете… Ведущий к высотам совершенства, он доступен только тем путникам, у кого нет багажа, тянущего их вниз. А поскольку лишь Господь является целью, достойной того, чтобы ее искать и завоевывать, то искать и завоевывать можно одного только Бога. Поскольку лишь Бог мог указать нам этот путь, Он преподал нам ту удивительную науку, которой религиозные души, как ни странно, тем меньше следуют, чем более она им необходима. «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк 8, 34). О, кто мог бы так верно объяснить содержание этого возвышенного учения, вкусить его и насладиться им! Лишение всей сладости в Боге… сухость, мерзость и тяготы – вот истинно духовный крест, нагота бедности в духе Христовом. Истинный дух ищет в Боге скорее непривлекательного, чем приятного. Он склонен скорее к страданию, чем к утешению, скорее к отказу от всех благ ради Бога, чем к обладанию ими. Сухость и скорбь ему милее сладостного общения, так как он знает, что именно в этом состоит следование за Христом и самоотречение, в то время как все прочее есть не что иное, как поиски в Боге самого себя… Искать Бога в Боге значит быть готовым ради Христа выбирать лишь непривлекательное, исходящее от Бога и мира. Отказ по воле Спасителя «должен быть отмиранием и уничтожением всего того, чем дорожит воля во временных, естественных и духовных отношениях». Кто же понесет таким образом Крест, познает, что это «иго благое» и «бремя легкое» (ср. Мф 11, 30), поскольку «во всех вещах он найдет великую легкость и сладость». «Лишь когда душа в глубочайшем унижении превратится в совершенное ничто, возникнет ее духовное единение с Богом… Оно состоит… исключительно в Крестной смерти при живом теле, как чувственной, так и духовной, внешней и внутренней». Другого пути нет, поскольку, согласно чудесному и спасительному замыслу Божьему, Христос «спасает подобным образом душу и обручается с ней, в силу чего портится и уничтожается человеческая природа. Если человеческая природа была разрушена и подвержена порче в раю из-за наслаждения запретным плодом, то под Крестным древом она будет спасена и восстановлена». Если душа желает разделить Его жизнь, то должна пройти с Ним через Крестную смерть: вместе с Ним распять свою природу умерщвлением и самоотречением и предать себя на распятие в страданиях и смерти, как то угодно будет устроить и попустить Богу. Чем совершеннее будет деятельное и бездеятельное распятие, тем глубже единение с Распятым и тем богаче участие в Божественной жизни.
   Таким образом, мы обозначили основные темы науки Креста. Они будут возникать всякий раз, когда мы будем прислушиваться к слову святого и исследовать его жизненный путь. Здесь будет показано, что эти темы были глубочайшей движущей силой, которая сформировала его жизнь и труды.

II. Учение Креста

Введение
Св. Хуан де ла Крус как писатель

   Поскольку св. Хуан де ла Крус провозглашен Учителем Церкви, к его творениям отсылают каждого, кто ищет ответов на вопросы мистики в рамках католического вероучения. Да и далеко за пределами Католической церкви он признан одним из величайших умов и надежнейших пастырей, мимо произведений которого не может пройти тот, кто со всей серьезностью желает проникнуть в тайное царство внутренней жизни. И все же Хуан де ла Крус не представил никакого систематического изложения мистической доктрины. При написании трактатов у него не было намерения заняться теорией, хотя он был в достаточной степени теоретиком, чтобы увлечься чисто интеллектуальными построениями больше, чем того требовала его изначальная цель. Чего он по-настоящему хотел, так это «вести за руку» (как говорил о себе Псевдо-Дионисий Ареопагит[12]), дополняя трактатами свое духовное пастырство. Из того, что написал св. Хуан де ла Крус, сохранилось далеко не все. Созданное им до заточения было уничтожено либо им самим, либо другими. Второе его преследование (во время реформы) также многое отняло у нас, например, бесценные записи устных поучений святого, сделанные сестрами-кармелитками. Из писем Хуана до нас дошла лишь часть, а крупные сочинения (те, что уцелели) – «Восхождение на гору Кармель», «Темная ночь», «Духовное песнопение», «Огонь живой любви». «Восхождение» и «Ночь» дошли до нас в незаконченном виде. Но, несмотря на эти пробелы и вызванные ими затруднения, в текстах, сохранившихся как бесценное завещание нашего святого отца, основные мысли так ясны, что вполне можно получить ответы на наши вопросы.
   История дошедших до нас сочинений уходит корнями во времена толедского плена. Источник, их породивший, – внутренний опыт святого. Блаженство и страдание избранного Богом раненого сердца находят свое первое выражение в лирической исповеди. Первые тридцать строф «Духовного песнопения» родились в тюрьме, как, возможно, и стихотворение «Темная ночь», лежащее в основе одноименного трактата, и «Восхождение». Св. Хуан вынес их из тюрьмы (то ли помня наизусть, то ли записав в тетрадь – на этот счет существуют разные мнения) и показал близким людям. Лишь благодаря просьбам его духовных сыновей и дочерей у нас есть тексты, поясняющие эти стихи. Опыт, выраженный поэтическим языком, в трактатах переведен на язык искушенного в философии и теологии мыслителя, хотя схоластические термины используются в них очень скудно, а жизненные образы – весьма богато. Далее эмпирическая основа расширяется: пережитое св. Хуаном дополняется тем, что было открыто ему как наставнику в процессе духовного попечительства благодаря глубокому проникновению во внутреннюю жизнь других людей. Это защищает его от односторонних суждений и неверных обобщений. Он всегда считается с огромным разнообразием возможных путей, а также с тем, как тонко и гибко благодать воздействует на души, учитывая особенности каждой из них. В конечном же счете неисчерпаемым источником учения о законах внутренней жизни являлось для него Священное Писание. В Библии он находил точное подтверждение того, что познал на собственном опыте. С другой стороны, собственный опыт раскрывал ему мистический смысл Богодухно-венных книг. Смелый язык символов в псалмах, притчи Господа, истории, рассказанные в Ветхом Завете, – все становится для него прозрачным, обогащая и углубляя проникновение в то единственное, что только и важно: путь души к Господу и действие Господа в душе.
   Господь сотворил человеческие души для Себя. Он хочет соединить их с Собой и даровать им безграничную полноту и непостижимое блаженство Своей Божественной жизни уже сейчас, в жизни земной. Это и есть цель, к которой Он направляет души людей и к которой они сами должны стремиться всеми силами. Но путь этот узок, каменист и труден. Многие так и останавливаются на полпути, редко кому удается выйти из начальной стадии, и совсем немногие достигают цели. В этом виноваты опасности пути – опасности со стороны мира, злого врага и собственной природы, но также и неведение и нехватка соответствующего руководства.
   Души не понимают, что в них происходит, и редко находится тот, кто может открыть им на это глаза. Этим душам и предлагает себя Хуан в качестве опытного проводника. Он снисходителен к ошибающимся, ему жаль Божьи творения, страдающие от стольких препятствий. Он хочет и может помочь, так как в таинственном царстве внутренней жизни ему известны все пути. Однако не обо всем, что знает, св. Хуану следует говорить. Ему постоянно приходится сдерживать себя, чтобы не выйти за пределы того, чего требует его задача.
   Произведения святого предназначены не для всех. Конечно же, он не хотел никого исключать, но знал, что мог рассчитывать на понимание только определенного круга людей: тех, кто обладает некоторым опытом духовной жизни. В первую очередь он думал о кармелитах и кармелитках, чье призвание заключается во внутренней молитве. Но св. Хуан знал, что благодать Божья не связана лишь с орденским облачением и монастырскими стенами. Одной из его духовных дочерей в миру мы обязаны сочинением «Огонь живой любви»[13]. Святой писал для созерцательных душ и протягивал им руку на вполне конкретном отрезке их пути: на распутье, там, где большинство в растерянности останавливается и не знает, куда идти дальше. На пути, которым они шли до сих пор, им встречаются непреодолимые препятствия. Новый же путь, открывающийся перед ними, ведет сквозь непроницаемую тьму. У кого хватит храбрости отважиться на это? Распутье, о котором здесь идет речь, – это путь медитации и созерцания. До сих пор (возможно, св. Хуан использовал метод св. Игнатия Лойолы) в часы медитации обычно включались все силы души – чувства, воображение, память, разум, воля. Теперь они отказываются служить. Все старания напрасны. Духовные упражнения, всегдашний источник душевного покоя, становятся мучением, оказываются невыносимо бесплодными и безотрадными. Но соблазна предаться мирским делам при этом не возникает: больше всего душа хотела бы оставаться в тишине, без движения, прекратив все свои действия. Однако это представляется ей праздностью и бесполезной тратой времени. Примерно так ощущает себя душа, когда Господь начинает вводить ее в Темную ночь. В привычном христианском словоупотреблении это состояние называется Крестом. Мы уже говорили о том, что понятия «Крест» и «Ночь» взаимосвязаны, и все же нам мало поможет столь общее указание на некоторое сходство значений. В отдельных текстах Хуана де ла Круса о значении Креста говорится с такой четкостью, что наше определение его жизни и учения как науки Креста оказывается вполне оправданным. Тем не менее, по сравнению с общим объемом его произведений, подобных текстов не так уж много. Преобладающий символ в его стихах, как и в его трактатах, – это не Крест, а Ночь: в «Восхождении» и «Ночи» образ этот находится в центре, в «Духовных песнях» и «Огне живой любви» (которые преимущественно рассматривают состояние по ту сторону Ночи) звучит ее эхо. А потому, чтобы понять значение символа Креста у св. Хуана, необходимо подробно исследовать отношения Ночи и Креста.

1. КРест и ночь (Ночь чувств)

§ 1. Различия в характере символов: «символ» и «космическое проявление»

   Иногда его понимают очень широко, подразумевая под ним нечто чувственное, когда имеется в виду нечто духовное, или нечто известное из естественного опыта, в то время как указывается на нечто неизвестное, возможно даже, из естественного опыта не выводимое. В этом широком смысле Крест, как и Ночь, может быть назван символом. Но если учитывать разницу значений образа и знака, то противоречие будет очевидно. Образ – понятый как подобие – указывает на то, чему что-либо уподобляется благодаря внутренней близости. Тот, кто смотрит на подобие, будет от него непосредственным образом отослан к первоисточнику, который сумеет узнать в подобии или откроет для себя благодаря сходству подобия с первоисточником. Между знаком же и тем, на что он указывает, не должно быть никакого внутреннего соответствия. Их соотношение устанавливается путем произвольного решения. О решении обозначить нечто таким-то знаком необходимо знать заранее, чтобы знак был понятен.
   Очевидно, что Крест не является образом в собственном смысле слова. (Даже если называть его аллегорией, это в любом случае означает не больше, чем «символ» в вышеописанном широком смысле слова: нечто наглядное, указывающее на некий смысл, находящийся за его пределами.) Между Крестом и страданиями не существует непосредственной близости, но нет также и произвольно установленного знакового отношения. Определенным значением наполняет Крест его история. Это не просто «естественный предмет», но «инструмент», созданный рукой человека и использованный им для конкретной цели. Будучи инструментом, он сыграл в истории роль, значение которой ни с чем не сравнимо. Об этой роли знает каждый живущий в христианском культурном пространстве. Поэтому от своего зримого образа Крест ведет непосредственно к той полноте смыслов, которая с ним связана. Так что это знак, но такой, который не закреплен искусственно за неким смыслом, а истинно подобает этому смыслу, судя по его роли и истории. Видимый образ Креста (пересечение горизонтали и вертикали) указывает на перекрестную связь смыслов, которой он соответствует. И связь эту можно назвать отличительным знаком.
   Напротив, Ночь является чем-то естественным: игрой света, покрывающей нас и все вещи вокруг. Она не «предмет» в собственном смысле: она не находится напротив нас и не стоит сама на себе. Она также не является «образом» в том смысле, в котором под этим словом подразумевают видимый образ. Она невидима и безобразна. И все же мы ее воспринимаем, она нам даже более близка, чем прочие вещи и образы, она намного теснее связана с нашим бытием. Как свет заставляет вещи со всеми их видимыми свойствами проявляться, так ночь «поглощает» их и грозит поглотить и нас вместе с ними. То, что в ней исчезает, не превращается в ничто: оно продолжает существовать, но неясно, невидимо и безобразно, как и сама ночь, или же остается в качестве тени и призрака, а потому таит угрозу. При этом нашему бытию угрожают не только скрытые в ночи внешние опасности – оно внутренне поражено самой ночью. Она отбирает у нас власть над чувствами, тормозит движения, парализует наши силы, изгоняет нас в одиночество, превращает нас самих в привидения и тени. Она как предчувствие смерти. И все это имеет не только жизненное, но и душевно-духовное измерение.
   Космическая ночь действует на нас подобно тому, как действует «ночь» в описанном выше значении. И наоборот: то, что производит в нас такое же действие, как и космическая ночь, называется ночью в описанном выше смысле. Однако прежде, чем мы попытаемся понять это Нечто, нужно уяснить себе, что и у космической ночи двойной лик. Ночи темной и ужасной противостоит «освещенная луной волшебная ночь», залитая мягким нежным светом. Она не поглощает вещи, но высвечивает их ночной облик. Все жесткое, острое, резкое здесь приглушено и смягчено, здесь раскрываются те черты, которые никогда не проступают при дневном свете. Здесь слышны те голоса, что заглушаются дневным шумом. И все же не только лучезарная, но и темная ночь имеет свои преимущества. Она прекращает спешку и шум дня, приносит покой и мир. Все это отражается и на душевно-духовной сфере. Существует ночная мягкая ясность духа, когда он, свободный от ярма дневных забот, расслабленный и одновременно сосредоточенный, оказывается вовлеченным в глубинные взаимосвязи жизни и себя в ней, естественного и сверхъестественного миров. Мирность ночи таит глубокий благодатный покой.
   Обо всем этом необходимо помнить тем, кто хочет понять ночную символику св. Хуана де ла Круса. Из свидетельств о его жизни и из его стихов нам известно, что он был сверхвосприимчив к космической ночи со всеми ее оттенками. Он проводил часы напролет у окна с открывающейся взгляду широкой перспективой или на воздухе под открытым небом. Св. Хуан нашел для ночи такие слова, которых не смог превзойти ни один певец ночи:

   Душа уподобляет возлюбленного:


   Когда мыслитель Хуан говорит в своих творениях о ночи, за этим стоит вся полнота смыслов, которые заключены в слове «ночь» для поэта и всех остальных. Поскольку это символ, мы попытались передать его несколькими чертами, но отнюдь не исчерпали всех значений. Теперь попробуем показать, что, собственно, должно быть выражено с помощью этого образа. Хуан весьма подробно это описывает, и нам еще предстоит к его описанию вернуться. Предварительно, при первом приближении, бросается в глаза своеобразие данных символических отношений. Мистическую Ночь нельзя путать с космической. Она не наступает на нас извне, но имеет свой источник в душе и овладевает только той единственной душой, в которой зарождается. Однако воздействие, оказываемое ею на души, сравнимо с воздействием космической ночи. При ней исчезает внешний мир, как если бы она наступила снаружи при ярком свете дня. Она погружает душу в одиночество, пустыню и ничто, сковывает ее силы, пугает скрывающимися в ней опасностями и ужасами. Но и здесь есть ночной свет, заключающий глубоко внутри новый мир и одновременно освещающий мир внешний, так что он снова возвращается к нам, но в совершенно измененном виде.
   Теперь попробуем показать отношения космической и мистической Ночи, насколько это возможно на основании первых вводных соображений. Очевидно, речь здесь идет не о знаковых отношениях, не о чем-то установленном произвольно и извне, а также не об изначально заданном и развившемся исторически отношении, как в случае с отличительным знаком. Речь, скорее, идет о далеко идущем внутреннем созвучии, позволяющем в обоих случаях использовать одно и то же наименование. Когда говорят о ночи как символе, тем самым хотят сказать, что это понятие, в первую очередь, относится к космической ночи, а с нее может быть перенесено и на мистическую Ночь, чтобы через известное и близкое прийти к неизвестному и труднодоступному, похожему на него. Но речь здесь идет не об отношении подобия: одно не подобно другому. Скорее, имеет смысл говорить об отношении символического выражения, которое существует между чувственным и духовным: как строение лица и смена различных эмоций на нем являются выражением душевного своеобразия и внутренней жизни, так раскрывается в природном духовное и даже Божественное.
   Существуют изначальная общность и объективное единство, которые делают чувственное способным познать и принять духовное. От образного соотношения остается только «близость» – однако та близость, при которой «одинаковое» в природном и духовном не становится очевидным, а лишь обозначается некоторыми схожими чертами. Символическое выражение отличает от образного соотношения не только недостаточное подобие, но и тот факт, что мы имеем дело не с «изображаемым», которое обладает четко обозначенными чертами. В этом же заключается и противоположность символического выражения мимическому: когда определенному изменению лица, которое художник может повторить при помощи карандаша или кисти, соответствует такой же духовный процесс. Ночь же, как космическая, так и мистическая, есть нечто безобразное и неопределенное, что лишь брезжит в полноте смысла этого слова, но им отнюдь не исчерпывается. В ней заключены вся мировая перспектива и состояние бытия. Именно в этом и обнаруживается общее: в факте и самобытности мировой перспективы и состояния бытия. В обоих случаях есть нечто неопределенное и все же достаточно четкое, чтобы одно могло быть замещено другим и служило переходом от одного к другому, не в произвольном выборе или запланированном сравнении, но в символическом опыте, который выходит на исконные связи и благодаря этому находит необходимое образное выражение понятийно невыразимому.
   Теперь мы, наконец, в состоянии вкратце определить различие в символическом характере Креста и Ночи: Крест – это отличительный знак всего того, что изначально и исторически связано с Крестом Христа. Ночь – это необходимое космическое выражение мистической мировой перспективы св. Хуана де ла Круса. Преобладание символа Ночи является знаком того, что в писаниях святого Учителя Церкви главную роль играл не теолог, а поэт и мистик, хотя теолог добросовестно контролировал мысли и выражения поэта.

§ 2. Песнь о Темной ночи

Темная ночь
I
В ночи неизреченной,
сжигаема любовью и тоскою —
о жребий мой блаженный! —
я вышла стороною,
когда мой дом исполнился покоя.

II
Cокрыта ночью и вуалью,
я лестницей спешила потайною —
о жребий мой блаженный! —
во тьме и сокровенна,
когда мой дом исполнился покоя.

III
В ночи блаженной, тайно,
никем не зрима,
и ничто не замечая,
ведомая без провожатого,
без света,
лишь светом тем, что в сердце
у меня пылал.

IV
И он, вернее, чем свет в полдень,
указывал мне путь туда,
где ждал меня мой милый.
Тот, кого я прекрасно знала,
Вдали от всех, там, где уже
Никто не мог нас разлучить.

V
О ночь, что провожатой мне служила!
О ночь, нежней рассвета!
О ночь, соединившая
Любимую с Любимым,
Преобразившая Невесту
в Жениха!

VI
И на моей груди цветущей,
Что для него лишь сберегала,
уснул он кротко,
и нежно я его ласкала.
Нам кедра ветвь прохладу даровала.

VII
Когда же утреннего ветра дуновенье
волос его коснулося игриво,
своей рукою нежной
он шею мне обвил,
и чувства все мои умолкли.

VIII
В тиши, в самозабвенье
главою я к Любимому склонилась,
и все ушло. И страх,
которым я томилась,
средь лилий белоснежных растворился.

I
En una noche oscura,
Con ansias en amores infl amada,
Oh dichosa ventura!
Sali sin ser notada,
Estando ya mi casa sosegada.

II
A oscuras y segura
Por la secreta escala disfrazada,
Oh dichosa ventura!
A oscuras, y en celada,
Estando ya mi casa sosegada.

III
En la noche dichosa
En secreto, que nadie me veia,
Ni yo miraba cosa,
Sin otra luz, ni guia,
Sino la que en el corazon ardia.

IV
Aquesta me guiaba
Mas cierto que la luz de mediodia,
A donde me esparaba,
Quien yo bien me sabia,
En parte, donde nadie parecia.

V
Oh noche, que guiaste,
Oh noche amable mas que el
alborada,
Oh noche, que juntaste
Amado con amada,
Amado en el Amado transformada!

VI
En mi pecho fl orido,
Que entero para el solo se guardaba,
Alli quedo dormido,
Y yo le regalaba,
Y el ventalle de cedros aire daba.

VII
El aire del almena
Cuando ya sus cabellos esparcia,
Con su mano serena
En mi cuello heria,
Y todos mis sentidos suspendia.

VIII
Quedeme, y olvideme,
El rostro recline sobre el Amado,
Ceso todo y dejeme,
Dejando mi cuidado
Entre les azucenas olvidado.

§ 3. Темная ночь чувств

a. Введение в смысл «ночи»
   Душа, поющая песнь, прошла сквозь Ночь, она добралась до цели – единения с Божественным Возлюбленным. И потому это хвалебная песнь Ночи, ставшей путем к блаженному счастью. Ликование – о жребий мой блаженный! – повторяется снова и снова. Но темнота и страх не забыты. Еще возможно оглянуться и снова оказаться среди того, что осталось позади.
   Дом, оставленный Невестой, – это чувственная часть души. Он исполнился покоя, так как все желания в ней умолкли. Душа смогла уйти от них, потому что Сам Господь освободил ее. Собственными силами она не смогла бы этого сделать. В этом коротком объяснении уже содержится важное различие между деятельной и бездеятельной Ночью, а также их отношения между собой, о чем далее мы скажем подробнее. Чтобы освободиться от оков своей чувственной природы, душе приходится трудиться, напрягая все силы, но Господь Своей благодатью должен прийти душе на помощь, вернее, опередить ее: ведь действие Господа вызывает ее действие и завершает его.
   Процесс освобождения святой определяет как Ночь, через которую душе необходимо пройти. Это Ночь сразу в трех значениях: исходный пункт, путь и его цель. Исходный пункт – желание вещей этого мира, от которых душе необходимо отказаться. Этот отказ приводит ее во тьму, подобную Ничто, поэтому она и названа Ночью. Мир, который мы воспринимаем чувствами, – это почва, на которой мы твердо стоим, дом, в котором нам уютно, который питает нас и дает все необходимое для жизни, источник наших радостей и наслаждений. Если у нас отнимают его или приходится его покинуть, то, конечно, нам кажется, что земля уходит у нас из-под ног и кругом воцаряется Ночь. Нам кажется, будто мы растворяемся и исчезаем. Но это не так. В действительности мы становимся на более надежный путь, но путь темный, окутанный Ночью: путь веры. Это действительно путь, потому что он ведет к цели – единению с Богом. Но это путь Ночи, потому что в сравнении с ясной проницательностью естественного разума вера – темное постижение: она сообщает нам нечто, но не дает этого увидеть. Поэтому нужно сразу сказать, что и цель, к которой мы движемся по пути веры, является Ночью. На земле даже в блаженном единении Господь остается сокрытым от нас. Наше духовное око не приспособлено к Его бесконечно яркому свету и смотрит на Него, как в ночную тьму. Но как космическая ночь в различные моменты темна по-разному, так и у мистической Ночи есть свои временные промежутки и свои степени. Исчезновение чувственного мира сравнимо с наступлением Ночи, в которой, однако, от дневной яркости остается сумеречный свет. Вера же, напротив, – полночная тьма, поскольку здесь отсутствует не только деятельность чувств, но и естественные познающие способности разума. Однако когда душа находит Бога, тогда ее Ночь озаряется светом восходящего нового дня вечности.
   Определенное соприкосновение между Ночью и Крестом можно увидеть уже из данного краткого обзора. Но их отношения станут еще ясней после того, как мы проследим все фазы Ночи поочередно.
b. Деятельное вхождение в Ночь как следование Кресту
   Исходный пункт, или первый отрезок пути, святой называет Темною ночью чувств. Речь здесь идет об умерщвлении всякой радости по поводу желанных вещей. При этом речь не идет о том, чтобы перестать воспринимать с помощью чувств. Они являются окошками, и сквозь них проникает свет познания в тюремную тьму, которой уподобляется наша жизнь, скованная телом. Мы не можем отказаться от него, пока живы. Но мы должны научиться видеть, слышать и т. д. так, как если бы не видели и не слышали. Должна измениться основная установка по отношению к чувственному миру. Эта установка у обычного человека, как правило, отнюдь не является познавательной позицией. Его обуревают желания, и в этом мире он пребывает, скорее, как человек действия. Он тысячекратно связан с миром, поскольку тот ему предлагает то, что удовлетворяет его желания, побуждает к действию, и сам является материей для его действий. Как правило, этими действиями и побуждениями управляют инстинкты и вожделения – в том, что касается пищи и одежды, работы и отдыха, игр и развлечений, общения с окружающими. Человек чувствует себя довольным и счастливым, пока не встречается ни с какими необычными препятствиями. Необычными – поскольку абсолютно беспрепятственное выживание в этом мире невозможно, и человек настолько привыкает к этому с ранней молодости, что такое восприятие становится его второй натурой.
   Благодаря своему воспитанию и образованию человек четко знает, что безудержное удовлетворение инстинктов разрушительно для его природы, и поэтому, руководствуясь здравым смыслом, он стремится к определенному добровольному самоограничению и организованности. То же самое касается и внимания к окружающим, которое является неизбежным условием любого общежития, естественным правом и нравственным законом. Но все это не затрагивает естественного права инстинктов, а лишь приводит его к некоторому равновесию с другими правами. С приходом Темной ночи, напротив, начинается нечто совершенно новое. Весь уют пребывания в мире как в собственном доме и обилие удовольствий, которые этот мир предлагает, жажда этих удовольствий и естественное согласие на них – все то, что означает для нормального человека яркий дневной свет, – все это в глазах Божьих «тьма», несовместимая с Божественным светом. Она должна без следа исчезнуть, чтобы освободить Богу место в душе. Соответствовать этому требованию означает вступить в борьбу по всей линии фронта, взять на себя Его Крест и отдать себя на распятие. Св. Хуан приводит в этой связи слова Господа: «Кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк 14, 33). Далее будет обстоятельно доказано, что господство желаний в душе – воистину тьма: влечения утомляют и мучают душу, затемняют, пятнают и ослабляют ее и отнимают у нее Дух Божий, от Которого она отдаляется, отдавшись животному духу. Принять на себя борьбу с этим, или взять на себя Его Крест, и есть деятельно войти в Темную ночь. Святой дает на эту тему краткие и емкие указания, о которых сам говорит: «Кто хочет… со всей серьезностью научиться этому, тому не понадобится ничто иное, поскольку здесь он найдет все необходимое для себя». Указания звучат следующим образом:

   1) Во-первых, неустанно желай во всем подражать Христу, стараясь уподобить свою жизнь Его жизни, над которой ты должен постоянно размышлять, чтобы научиться подражать Ему и поступать во всем, как поступал Он.
   2) Во-вторых, чтобы должным образом исполнять это, надлежит делать следующее. Если чувства предлагают тебе какое-либо наслаждение, которое не служит только чести и славе Божьей, – откажись от него и останься пустым из любви к Христу, который в этой жизни не имел и не желал иного наслаждения, кроме как исполнять волю Отца Своего, называя это Своей пищей. Приведем пример. Если предлагается тебе наслаждение от того, чтобы слушать какие-либо вещи, которые не служат только Богу и славе Божьей, не желай ни наслаждаться ими, ни слушать их… И так во всех чувствах, ни больше ни меньше; и единственное, что может тебя полностью оправдать, – это то, что, если ты не можешь избежать самих этих вещей, довольно и того, что ты не хочешь наслаждаться ими, пусть даже они и проходят через тебя. Этим способом старайся добиться того, чтобы немедля освободиться от чувственных пристрастий и умертвить их, оставшись во тьме. И сие старание вскоре принесет большую пользу.
   Для умерщвления и уничтожения четырех естественных страстей, каковые суть радость, надежда, страх и боль, от успокоения коих и умиротворения проистекают эти и другие блага, помогут следующие советы, и исполнение их поведет к великим добродетелям.
   Старайся всегда склоняться:
   Не к тому, что легче, но к тому, что труднее;
   Не к тому, что слаще, но к тому, что горше;
   Не к тому, что приятнее, но к тому, что неприятнее;
   Не к сулящему отдых, но к требующему труда;
   Не к тому, что утешает, но к скорби;
   Не к тому, что больше, но к тому, что меньше;
   Не к тому, что возвышенно и ценно, но к тому, что низко и ничтожно;
   Не к тому, чтобы желать чего-либо, но к тому, чтобы не желать ничего;
   Не лучшей искать из вещей сотворенных, но худшей, – чтобы достичь ради Христа нищеты, наготы, пустоты во всем, что есть в этом мире. Сии деяния подобает объять сердцем и стараться смирить ими свою волю… Если надлежащим образом исполнять сказанное, то этого вполне хватит, чтобы войти в Ночь чувств…
   То, что деятельное вхождение в Ночь чувств равнозначно готовности принять на себя Крест и нести его, не нуждается ни в каких обоснованиях. Но от одного лишь несения Креста не умирают. А для того, чтобы полностью войти в Ночь, необходимо умереть для греха. Человек может отдать себя на распятие, но не может распять себя сам. Поэтому то, что начато деятельной Ночью, должно быть закончено бездеятельной, то есть Самим Богом. «Как бы душа ни старалась, она все же не может одними своими силами так очиститься, чтобы быть способной хотя бы к самому малому любовному единению с Господом, если Он не возьмет ее в Свои руки и не очистит в том темном пламени…».
c. Бездеятельная Ночь как распятие
   Ранее уже было сказано, что деятельное вхождение души в Темную ночь возможно лишь в том случае, если ему предшествует Божья благодать, которая ведет душу и поддерживает ее на всем пути. Но эта предваряющая и помогающая благодать у новоначальных еще не подобна Темной ночи. Господь обращается с ними, скорее, как нежная мать с малыми детьми, которых она носит на руках и кормит сладким молоком. Во всех духовных упражнениях: молитве, созерцании, умерщвлении плоти – им с избытком будут дарованы радость и утешение. Эта радость побуждает их посвящать себя духовным упражнениям. Они не замечают, сколько в этом несовершенства и какое множество ошибок они допускают, упражняясь в добродетели.
   Св. Хуан де ла Крус приводит множество примеров того, что у начинающих есть все семь смертных грехов, перенесенных на духовную почву: это духовная гордыня, заставляющая гордиться своими благословениями и добродетелями, свысока смотреть на окружающих и скорее поучать, чем принимать поучения. Это духовная алчность, которая никак не позволяет насытиться книгами, крестами, четками и т. д. Чтобы отучиться от всех этих недостатков, начинающие должны отвыкнуть от молока утешения и научиться питаться пищей. «Если вы уже какое-то время упражнялись на пути добродетели, оставались верны в созерцании и молитве и благодаря сладости и наслаждению, испытанным при этом, смогли освободиться от привязанности и любви к вещам этого мира, если вы наконец-то смогли приобрести некоторую духовную силу в Боге, которой можете усмирять влечения к творению и ради Божьей воли переносить затруднения и сухость, не тоскуя по оставшимся позади лучшим временам, когда вы находили больше наслаждения и приятности в духовных упражнениях… тогда Господь затемнит вам этот свет, закроет дверь и запечатает источник сладкой воды духа, из которого вы до сих пор пили, когда вам того хотелось… Теперь… Он перенесет вас во тьму, так что вы уже не будете знать, что делать со своим воображением и размышлениями». Все благочестивые упражнения вдруг теряют свой вкус и даже становятся неприятны. По трем признакам можно увидеть, что это происходит не вследствие грехов и несовершенства, но является очищающей сухостью Темной ночи:
   1) Душа также не находит радости в творениях.
   2) Она «думает о Боге с мучительным страхом и заботой, и ей кажется, что она неверно служит Ему и движется назад, поскольку не ощущает в себе радости от Божественных вещей». Но она не страдала бы, если бы ее сухость была основана на собственной нерешительности. В очищающей сухости, напротив, всегда присутствует желание служить Богу. И дух становится сильней, в то время как чувственная часть души из-за недостатка наслаждений ощущает себя вялой и бессильной. «Господь переносит достоинства и силы чувственной части на дух, и, поскольку чувственность и естественная сила не способны воспринимать эти блага, они начинают томиться жаждой, оставаясь сухими и пустыми. Ибо чувственная часть души не способна воспринимать то, что исходит от духа. Поэтому там, где дух находит себе пищу, плоть чувствует отвращение и оказывается вялой и неспособной к деятельности. Дух же, принимающий в это время пищу, чувствует себя сильней, бдительней и осторожней, чем ранее, чтобы на службе у Господа не было ни в чем недостатка». Но ему еще непривычна духовная сладость, и поэтому первое время он не ощущает ничего, кроме сухости и недовольства.
   3) Очищающую сухость можно узнать по тому, что «душа больше не может созерцать и размышлять и, несмотря на все напряжение, не может более использовать силу своего воображения… В этом состоянии Господь более не сообщает Себя душе через чувства, как Он это делал ранее с помощью размышления… но Он начинает сообщать Себя посредством чистого духа, когда уже не происходит последовательной смены мыслей, а есть лишь чистый акт созерцания, к которому не способны ни внутренние, ни внешние чувства чувственного человека». Это темное и для чувственного человека сухое созерцание есть «нечто сокровенное и таинственное даже для того, кто им обладает…». Обычно оно передает «душе склонность и желание одиночества и покоя, без того чтобы она хотела или могла думать о чем-то определенном». Если души останутся в этом покое, «то совсем скоро смогут обрести в нем, а также в забвении всех прочих вещей бесконечно восхитительную пищу. Она настолько легка, что душа обычно не ощущает, когда у нее возникает страстный голод по ней или же когда она особым образом занята ее потреблением… Она похожа на воздух, который всякий раз ускользает, когда его пытаешься схватить… Господь обращается с душой в этом состоянии особым образом и ведет ее таким необычным путем, что она… если желает действовать собственными силами и способностями, скорее затрудняет действия Бога, чем помогает им». Мир, который Господь хочет даровать ей через сухость чувственного человека, «духовен и очень хрупок», а его действие «спокойно, нежно, тихо, приносит удовлетворение и исполняет миром. Оно совершенно отлично от прочих наслаждений, более ощутимых и чувственных». Это следует понимать в том смысле, что ощутить можно лишь отмирание чувственного человека, а не начало новой жизни, скрывающейся в этой смерти.
   Не будет преувеличением назвать страдания души в этом состоянии распятием. Не способная использовать свои силы, она оказывается как бы пригвожденной, и к сухости добавляются мучение и страх, что она находится на ложном пути. Испытывающие это состояние люди «живут с уверенностью, что потеряли все духовные богатства и оставлены Богом». Они пытаются действовать, как ранее, но из этого ничего не выходит, и они лишь разрушают мир, которым Господь пытается действовать в них. Им не нужно делать ничего иного, кроме как «сохранять терпение и усердствовать в молитве, без какой-либо деятельности; от них здесь требуется только, чтобы они сохраняли свою душу в полном покое, свободной и незамутненной никакими познаниями и размышлениями, не заботясь о том, над чем размышлять и как созерцать. Достаточно того, чтобы их спокойное и любящее внимание покоилось на Господе и исключало любую тревогу, любую деятельность и любое лишнее желание познать и почувствовать Бога». Вместо этого они тщетно трудятся без сведущего руководства и, возможно, мучатся мыслью, что в молитве лишь зря теряют время и лучше было бы совсем оставить ее. Если бы они могли спокойно предаться темному созерцанию, то скоро ощутили бы то, о чем говорит вторая строка стихотворения: сжигаема любовью. «Ведь созерцание есть не что иное, как таинственный, мирный и любящий поток Божий, который, если ему не препятствовать, зажигает душу духом любви». Поначалу подобное любовное воспламенение не бывает воспринято душой. Она чувствует скорее сухость и пустоту, болезненный страх и тревогу. А если что-либо и ощущается, то скорее порыв мучительной тоски по Богу, незаживающая любовная рана. Лишь позднее душа осознает, что Господь хотел очистить ее, проведя через Ночь чувств, и подчинить чувства духу. Тогда она восклицает: «О жребий мой блаженный!» – и лишь теперь понимает, как полезно было для нее «выйти стороною». Это освободило душу от рабства, в котором ее держали чувства, мало-помалу избавило пристрастия от всего тварного и обратило их к вечным ценностям. Ночь чувств была для нее тесными вратами (Мф 7, 14), ведущими к жизни. Теперь ей предстоит пройти узким путем через Ночь духа. Так далеко добираются немногие, но польза от первой Ночи уже достаточно велика. Душа познает себя. Она приходит к пониманию собственной нищеты, не видит более в себе ничего хорошего и тем самым научается представать перед Господом со страхом Божьим. Лишь теперь перед ней раскрывается все величие и могущество Божье. Именно свобода от всякой поддержки со стороны чувств и позволяет принять озарение и открыться истине. Поэтому и говорится в псалме: «…По Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной, чтобы видеть силу Твою и славу Твою, как я видел Тебя во святилище» (Пс 62, 2–3). Этими словами псалмопевец дает понять, что «не духовные радости и бесконечные наслаждения… были условием и способом познания славы Божьей, а сухость и обнажение чувственного человека…». Под «пустой землей» св. Хуан понимает невозможность познать Бога с помощью дискурсивного мышления или же продвинуться вперед при помощи исследующего размышления и воображения.
   В сухости и пустоте душа обретает также смирение. Исчезает прежнее высокомерие, так как человек уже не может найти в себе ничего, что давало бы повод смотреть на окружающих свысока. Скорее, окружающие кажутся ему намного совершеннее, чем он сам, и в его сердце просыпается любовь и почтение к ним. Однако он все еще слишком занят своей нищетой, чтобы быть внимательным к окружающим. Из-за своей беспомощности душа становится покорной и послушной. Она тоскует по наставлению, чтобы направиться по истинному пути. Духовная жадность наконец по-настоящему излечивается: когда человек уже ни в каких упражнениях не находит утешения, он становится воздержанным и делает то, что делает, лишь ради исполнения Божьей воли, не ища в этом удовлетворения для самого себя. Так происходит со всеми несовершенствами. А с ними исчезает и всякое смятение и беспокойство. Вместо этого в душе воцаряются глубокий мир и постоянное памятование о Боге. У нее остается лишь одна забота – ничем не вызвать Его недовольства. Темная ночь – это школа всех добродетелей: в ней упражняются в преданности и терпении и остаются верными в духовной жизни, даже не находя утешения и удовлетворения. Душа достигает чистейшей любви к Богу, в которой она трудится исключительно ради Божьей воли. Умение выстоять во всех превратностях наделяет душу силой и мужеством. Абсолютное очищение от всех чувственных склонностей и влечений ведет к свободе духа, в которой созревают двенадцать плодов духа. Эта свобода защищает душу от трех ее врагов: сатаны, мира и плоти, – которые ничего не могут совершить против духа. Душа прошла стороною, не замеченная ими. И теперь, когда страсти пребывают в покое, а чувственность усыплена сухостью, дом исполнился покоя.
   Душа ускользнула от них и пошла по пути духа, пути развития или пути озарения, на котором ее будет учить Сам Господь, без какой-либо ее деятельности. Она находится пока в переходном состоянии. Созерцание дарит ей чистые духовные радости, в которых принимают участие и очищенные чувства. Но время от времени она еще возвращается к прежнему способу созерцания, и эти радости чередуются с болезненными испытаниями. Перед вхождением в Ночь духа к сухости и пустоте добавляются еще более тяжелые и мучительные испытания и искушения: дух нечистоты и богохульства завладевает ее воображением, и «дух головокружения» обрушивает на нее тысячи сомнений, растерянность и беспомощность. Эти бури испытывают и закаляют души, чтобы они могли созреть для мудрости. Но не все подвергаются одинаково тяжелому испытанию. Многие так и не выходят из переходного состояния. Те же, кто добирается до цели, должны через многое пройти. Чем выше степень любовного единения, к которому хочет привести их Бог, тем основательней и длительней должно быть очищение. Ведь и тех, кто сильно продвинулся вперед, сковывает множество обычных несовершенств, от которых их должна освободить Ночь духа. Только вместе с духом чувства могут совершенно очиститься, поскольку именно в нем находится корень всех несовершенств.
   Данный обзор пути очищения ясно показывает, что эта Ночь не без света, даже если глаза души еще не успели привыкнуть к нему и потому не могут его воспринять. В сравнительно коротких заметках, которые Хуан посвящает Ночи чувств, часто прославляются ее бесценные плоды, и это не противоречит вести Креста. Ранее уже упоминалось о том, что к возвещению о своих Страданиях и смерти на Кресте Спаситель присоединяет радостную весть о Своем Воскресении. В церковной Литургии также происходит движение «per passionem et crucem ad resurrectionis gloriam»[14]. Со смертью чувственного человека делается шаг к становлению человека духовного. Но на это удивительное рождение до сих пор лишь делались намеки. Св. Хуан описал первую Ночь кратко, потому что торопился перейти к Ночи духа. Она – его главный предмет. Поэтому лучше всего осветить отношения смерти и Воскресения после рассмотрения Темной ночи духа.

2. Дух и вера, смерть и Воскресение (Ночь духа)

Введение
Развитие темы

   Ночь духа Хуан называет узким путем. Но прежде она была названа путем веры, а его темнота – полуночной. Вера должна играть в Ночи духа основную роль. И чтобы прояснить это, необходимо проследить, что святой подразумевает под «духом» и под «верой». Это совсем не простая задача. За всем, что он пишет, стоит онтология духа. Однако у нас нет никакой научной разработки на эту тему; возможно, он даже и не пытался выделить в определенную «теорию» то, что жило в нем как привычное знание и определяло при случае его высказывания. Еще меньше, по всей видимости, он задавался вопросом, из какого источника происходит это знание. Для его цели не было никакой необходимости выяснять это, да и нас исследование этого важного в истории духа вопроса может увести далеко от цели. И все же мы не можем обойти стороной существенный для нас вопрос: что Хуан понимал под «духом» и «верой». Ответ на него должен быть дан на основании того, что будет сказано о Ночи духа. Определенная сложность заключается в том, что Темная ночь исследуется святым дважды: в «Восхождении» и «Ночи», и оба эти исследования не согласованы друг с другом. Они дополняют друг друга, поскольку в одном говорится о деятельной, а в другом о бездеятельной Ночи. Тем не менее их нельзя свести воедино, как две части целого. Каждое из них – независимый набросок, и, кроме того, оба они не завершены. Поэтому нам не остается ничего иного, как рассмотреть и проанализировать их по очереди.

§ 1. Обнажение духовных сил во время деятельной Ночи

а. Ночь веры как путь к единению
   «Теологи называют веру надежным, но темным и длительным состоянием (habitus) души». Темным, потому что «в нем передаются душе Самим Богом открытые истины, которые выше любого естественного света и которые превосходят весь человеческий разум без всяких условий. Отсюда и проистекает то, что этот сверхъяркий свет, открывающийся душе в вере, кажется ей кромешной тьмой, ибо великое отнимает и преодолевает малое». «Свет веры поглощает и преодолевает своей бесконечной силой свет нашего разума, который сам по себе распространяется лишь на естественные познания». Разум может стать восприимчив к сверхъестественным познаниям, если Господь захочет поднять его до этого. Но сам по себе он способен воспринимать только естественные знания естественным для него путем: с помощью чувств, которые предлагают ему какой-либо предмет. «Тогда ему нужно удерживать представления и впечатления о вещах или такими, какие они есть, или в аллегориях». Если говорить с человеком о чем-то, чего он никогда не видел и не знает ничего подобного, что могло бы ему помочь, он сможет воспринять только название, но не образ самой вещи: например, слепорожденному трудно получить представление о цвете. Подобно этому происходит и в вере: она сообщает нам о вещах, о которых мы никогда ничего не слышали и не видели, и не знаем ничего, что было бы подобно им. Мы можем лишь принять то, что нам сказано, отключив при этом свет нашего естественного познания. Мы соглашаемся с тем, что слышим, но это не становится нам ближе с помощью какого-либо чувства. Поэтому вера для души – это совершенно Темная ночь. И именно поэтому вера несет душе свет: знание с абсолютной уверенностью, которое превышает любое иное знание, что к истинному представлению о вере можно прийти только через совершенное созерцание. Потому сказано: «Si non credideritis, non intelligetis». «Если вы не верите, то потому, что вы не удостоверены» (Ис 7, 9).
   Из последнего ясно, что вера является не только Темной ночью, но является также и путем – путем к цели, к которой стремится душа; к единению с Богом, поскольку она одна дает знание о Боге. А как иначе прийти к единению с Богом, не зная Его? Чтобы добраться от веры до цели, душа должна вести себя правильным образом. Она должна по собственному выбору и исходя из своих сил войти в Ночь веры. После того как в Ночи чувств душа отказалась от всякого стремления к твари, ей, чтобы прийти к Богу, необходимо умертвить свои естественные силы, чувства, а также разум. Для того чтобы достичь сверхъестественного преобразования, она должна оставить естественное. Да, ей необходимо отказаться от всех сверхъестественных благ, если Господь их посылает. Она должна освободиться от всего, что находится в области ее познавательных способностей. «Ей необходимо остаться, как слепому в темноте, опереться на темную веру и сделать ее своим проводником и источником света. Душа не должна опираться ни на какую вещь, которую она понимает, желает, чувствует или воображает, ибо все это суть потемки, вводящие в заблуждение. Вера же превыше всего, что возможно познать, пожелать, почувствовать или вообразить!» По отношению ко всему этому душа должна стать совершенно слепой и таковой остаться, чтобы достичь того, чему ее учит вера. Потому что тот, кто еще не ослеп до конца, не позволит вести себя слепому и все еще будет доверять тому, что видит сам. «Так и душа, что опирается на какое-либо свое познание или ощущение Бога… идя по этому пути, легко ошибается или задерживается, оттого что не хочет стать воистину слепой в вере, которая есть ее истинный проводник». Чтобы прийти к единению с Богом, нужно «просто верить в бытие Бога, что не является делом ни ума, ни воли, ни воображения или иного какого-либо чувства. В этой жизни невозможно познать Бога, напротив: в ней наивысшее, что возможно ощутить, пожелать и т. д. относительно Бога, бесконечно далеко от Него и от истинного обретения Его». Если душа стремится к тому, чтобы «в этой жизни совершенно соединиться по благодати с Тем, с Кем во славе соединится в жизни грядущей, – с Тем, Кого, как сказал ап. Павел, «не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку…» (1 Кор 2, 9), то тогда ей необходимо «отречься от всего, что может войти через око, и от всего, что может воспринять слух, или представить воображение, или воспринять сердце, которое здесь означает душу». Если она еще опирается на свои собственные силы, то тем самым готовит себе трудности и препятствия. Для ее цели оставить собственный путь означает ступить на путь истинный. Да, «перейти границы и отринуть свой образ действий – значит прийти к цели, не привязанной к образу действий, то есть к Богу. Душа, что достигла этого состояния, не имеет уже ни способов, ни методов, и не привязана, и не может привязаться к ним», не может держаться ни за какой определенный способ понимать, пробовать, ощущать. «Но она обладает сразу всеми способами, как тот, кто ничего не имеет и все же имеет все». Выходя за свои естественные границы, внутренние и внешние, «она входит без всяких ограничений в сверхъестественные пределы, что не имеют никакого метода, включая в себя субстанцию их всех». Душа должна вознестись над всем духовным, что может естественным образом узнать и понять, а также над всем духовным, что в этой жизни можно попробовать и ощутить с помощью чувств. Чем больше она это ценит, тем более удаляется от высшего блага. Если же всему этому она придает небольшое значение по сравнению с высшим благом, тем самым «во тьме душа приближается большими шагами к единению посредством веры».
   В этом месте для лучшего понимания святой дает краткое разъяснение того, что он подразумевает во всех своих писаниях под «единением»: не то сущностное единение души со всеми вещами, благодаря которому они сохраняют свое бытие, но «единение и преображение души в Боге через любовь». Это единение имеет место не всегда, как прочие его виды, а лишь тогда, «когда душа приходит к уподоблению в любви». То единение естественно, это сверхъестественно. Сверхъестественное единение становится возможным тогда, когда воля души и воля Бога сливаются в одну волю и ни одна не противоречит другой. Когда душа полностью отринет все, что может противиться и не соответствовать Божественной воле, она будет преображена в Боге через любовь. Речь идет не только о противлении Богу каким-либо действием, но о самой привычке к сему… Никакое творение и никакие его деяния и возможности не достигнут того, что есть Бог, и посему душе надлежит обнажиться от всего тварного и от своих деяний и возможностей… Только так происходит преображение в Боге». Божественный свет естественным образом уже живет в душе. Но лишь тогда, когда она ради Божьей воли сбросит с себя все то, что не есть Бог, – а это и называется любить! – она осветится и преобразится в Боге. «Бог уделит ей свое сверхъестественное бытие таким образом, что она преобразится в Самого Бога и обретет то, что имеет Он». Так далеко заходит это единение, «что все, свойственное Богу и душе, становится одним в причащающем преображении. Тогда душа более кажется Богом, чем душой». Она становится Богом по причастности, но сохраняет, несмотря на преображение, «свое естественное, отличное от Божьего, бытие».
b. Обнажение духовных сил как крестный путь и крестная смерть
   Обнажение, необходимое для этого преображающего единения, действует в разуме через веру, в памяти через надежду, в воле через любовь. О вере уже было сказано, что она дает разуму надежное, но темное понимание. Она показывает Бога как недоступный свет, как Непостижимо-Бесконечного, перед Кем оказываются несостоятельными все естественные силы, и именно поэтому вера возвращает разум к его абсолютному Ничто: он осознает собственное бессилие и величие Божье. Так и надежда опустошает память, потому что занимает ее тем, чем та еще не владеет. «Надежда же, когда видит, не есть надежда: ибо если кто видит, то чего ему и надеяться?» (Рим 8, 24). Она учит нас ожидать всего от Бога и ничего не ожидать от самих себя или других творений; ожидать от Него блаженства без конца и потому отказаться в этой жизни от всех наслаждений и всякого обладания. И наконец, любовь освобождает волю от всех вещей, поскольку превыше всего для нее становится любовь к Богу. Но это возможно лишь тогда, когда прекращается тоска по всему тварному. Этот путь полного обнажения уже ранее был назван узким путем, который находят немногие (ср. Мф 7, 14). Путь, ведущий на высокую гору совершенства, на которую могут подняться лишь те, кого не тянет вниз никакой груз. Перед вхождением в сухость Ночи духа Господь приглашает учеников: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня… тот сбережет ее» (Мк 8, 34). То, что здесь требуется, – не просто некоторое отстранение и совершенствование в том или ином отношении, не просто небольшое усиление молитвы и необременительное умерщвление, позволяющее наслаждаться утешением и духовными переживаниями. Те, кто хочет удовольствоваться этим, пугаются, «как самой смерти», «когда им встречается то чистое совершенство, что состоит в утрате всякой сладости в Боге, в сухости, отвращении и тяготах. Это и есть чистый духовный крест, обнажение нищеты в Духе Христа». «Иное же есть только поиски себя в Боге… что полностью противоречит любви. Ведь ищущий себя в Боге ищет даров и отдохновения. Искать же Бога в Нем Самом – значит не только отказаться от всего ради любви к Богу, но и избрать ради Христа то, что наиболее неприятно как в мирских вещах, так и в Божьих, – это и есть любовь к Богу». Ненавидеть свою душу – и тем самым сохранять ее – означает ради Христа отказаться от всего, «чего может желать и что ему нравится, избирая то, что более подобает Кресту…». Испить с Господом Его чашу (ср. Мф 20, 22) означает умереть по естеству – чувственному и духовному. Только так можно продвигаться по узкому пути. «На нем есть только отречение… и Крест, который есть посох, величайшим образом облегчающий и ускоряющий путь. И потому говорит Господь в Евангелии от Матфея: “Иго Мое благо, и бремя Мое легко” (Мф 11, 30)». Бремя здесь означает Крест, ибо если человек воистину решается взять этот Крест на себя, то есть «избрать и с радостью принять труднейшие из вещей ради Бога, во всех них он обретет великое утешение и сладость и сможет идти этим путем, от всего обнажась и ничего не желая. Однако если он претендует иметь что-то, будь то от Бога или от человека, – не будет уже обнаженным и отвергнувшим все, и не поместится на этой узкой тропе, и не сможет идти по ней вверх». Духовные души должны понимать, что «путь к Богу состоит не в усердных размышлениях, не в способе или образе действий, не в склонностях… а в одной только необходимой вещи —… в истинном умении отвергнуть все в плане внутреннем и внешнем, быть готовым к страданиям ради Христа и самоуничтожению во всем, ибо тот… кто упражняется в этом, через это обретет и все остальное и больше. Тому же, кто лишен этого упражнения… все иные добродетели будут бесполезной суетой, не помогающей следовать по этому пути, хотя бы он достиг столь же высоких размышлений и общения с Богом, как ангелы».
   Христос – наш путь. И самое главное, что необходимо понять, – это то, как мы должны преобразиться по образу Божьему. «Во-первых, Христос воистину умер: в духовном плане в течение всей Своей жизни Он умирал для всего чувственного, в телесном плане – в Своей смерти. Ибо Он сказал, что “в жизни не имел, где приклонить главу” (ср. Мф 8, 20). В смерти имел и того меньше. Во-вторых, в минуту смерти Он воистину был так же уничижен в душе без какой-либо поддержки и утешения. Отец оставил Его во внутренней сухости, так что Он вынужден был возопить: “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?” (Мф 27, 46). Это была наибольшая беззащитность в Его жизни, и в ней Он совершил Свое наибольшее дело, большее, чем все чудеса… Он примирил и сочетал род человеческий по благодати с Богом. И это было в минуту наибольшего уничижения, когда Господь наш был наиболее унижен во всем… в презрении людей, ибо видевшие, как Он умирал, насмехались над Ним; по естеству, так как оно было уничтожено смер-тию; в помощи и духовном утешении от Отца, Который оставил Его в это время совершенно беззащитным, чтобы Он сполна заплатил долг и сочетал людей с Богом, будучи униженным и как бы превращенным в ничто. Поэтому только воистину духовная душа может понять тайну Христа как врата и путь к единению с Богом и уразуметь, что чем больше она уничтожается ради Бога в этих двух областях, чувственной и духовной, тем больше соединяется с Богом и тем лучшее дело совершает. И когда она придет к превращению в Ничто, то есть к пределу смирения, произойдет единение души с Богом, и это есть наилучшее и наивысшее состояние, которого возможно достичь в сей жизни. Оно состоит не в отдохновении, утехах и ощущениях духовных, но только лишь в Крестной смерти чувства и духа, то есть во внешней и внутренней части».
с. О том, что все сотворенное не может служить средством единения. Недостаточность естественного и сверхъестественного знания
   В этом чувствуется пульс нашего святого отца. Он говорит о величайшей истине, которую познал и провозглашение которой является его задачей: наша цель – единение с Богом, наш путь – распятый Христос, единение с Ним в распятии. Единственно подходящий для этого путь – вера. Это и должно быть теперь доказано с помощью примеров того, что никакая иная, реальная или воображаемая, вещь для этого не подходит. Каждое средство должно соответствовать своей цели. Средством к единению с Богом может быть только то, что «объединяет с Ним и имеет с Ним максимальное сходство». Этого нельзя сказать ни об одном сотворенном существе. Конечно, все так или иначе находятся в определенных отношениях с Богом и несут на себе определенный отпечаток Бога. «Но между Богом и творением нет никакого соответствия и нет сущностного сходства, а скорее – беспредельное различие меж тварным и Божественным бытием. Посему разум не может познать Бога посредством творений, земных или небесных, с коими у него нет ни соответствия, ни сходства…». Даже ангелы и святые так далеки от Божественной сущности, что с одной только их помощью разум не может постичь Бога в совершенстве. Это прежде всего относится к тому, что «воображение может вообразить, а разум воспринять и уразуметь в этой жизни». Естественный мир он постигает с помощью форм и образов, воспринимаемых чувствами. Но они не ведут дальше, к Богу. Так же и то, что доступно разуму из сверхъестественного мира, не может помочь в более полном понимании Бога. Таким образом, разум сам по себе не может составить подобающего представления о Боге, память также не может нарисовать с помощью фантазии необходимые формы и образы, которые могли бы передать представление о Боге, а воля не может вкусить блаженства и сладости, подобные тем, что есть Бог. Поэтому, чтобы прийти к Богу, «надлежит идти, скорее не понимая, нежели желая понять… скорее ослепляясь и погружаясь во тьму… нежели отверзая очи». Потому Ареопагит называет созерцание мистической теологией, то есть таинственным знанием Бога и «лучом тьмы»[15].
   Тьма, ведущая к Богу, как нам уже известно, есть вера. Это единственное средство, ведущее к единению, потому что оно открывает нам Бога таким, каков Он есть: бесконечным, Триединым. Вера сходна с Богом тем, что оба они ослепляют разум и кажутся ему тьмой. «А потому душа тем прочнее объединяется с Богом, чем более наполняется верой». Ее тьму Священное Писание представляет в образе облака, за которым скрывался Бог в ветхозаветных откровениях: от Моисея на горе Синай, в храме Соломона. В этой тьме сокрыт свет истины. Он просияет во всей своей неприкровенной ясности в тот момент, когда вместе с жизнью закончится вера. Пока же мы не можем обойтись без нее. То, что она нам дает – созерцание, есть темное и общее понимание. Вера противоположна не только естественной способности познавать, но и различным способам, которыми разуму могут быть переданы отдельные, доступные ясному пониманию сверхъестественные знания: видения, откровения, слышания и духовные ощущения. Телесным глазам могут являться образы из другого мира – ангелы или святые – или же необычный свет. Можно слышать необычные слова, вдыхать нежные ароматы, ощущать сладостный вкус или же ощущать блаженство. От всего этого необходимо отказаться, не исследуя, хорошо это или плохо. Вполне возможно, что эти вещи исходят от Бога, но невозможно удостовериться в этом. Богу скорее свойственно открывать Себя духу, нежели чувствам, и таким образом душа ощущает большую уверенность и достигает больших успехов, в то время как с чувственными состояниями связана немалая опасность. Чувства пытаются судить о духовных вещах, в то время как они понимают в этом не более, чем вьючное животное – в делах разума. К тому же в этой сфере сатана легко может применить свое искусство, поскольку он имеет влияние на все телесное. Даже если эти образы исходят от Бога, они тем менее полезны для духа, чем более кажутся реальными, они меньше возбуждают дух молитвы и создают видимость, что имеют большее значение и могут служить душе лучшим проводником, чем вера. Они соблазняют душу иметь о себе самой слишком высокое мнение. Недаром сатана с таким удовольствием использует их, чтобы вредить душам. По этой причине лучше всего постоянно отказываться от подобных образов. Если они исходят от Бога, душе не будет от этого вреда, поскольку любое послание, исходящее от Бога, «в тот самый миг, когда является или ощущается, производит свое духовное действие, не давая душе времени размышлять, хотеть сего или нет». В отличие от бесовских видений, которые «могут только заронить в волю первые побуждения, но не касаются ее больше, если она не хочет», Божественные видения «проникают глубоко в душу, подвигают волю к любви и производят свое действие, которому душа не может противиться, даже если хочет». Но, несмотря на это целительное влияние, душа не должна стремиться к подобным видениям, поскольку они:
   1) наносят ущерб вере, которая выше всего воспринимаемого чувственно, и тем самым отвращают душу от единственного средства единения с Богом;
   2) удерживают дух и препятствуют ему подняться к невидимому;
   3) не дают душе прийти к истинному отречению и обнажению духа;
   4) через удержание чувственных вещей душа становится менее чувствительной к духу молитвы;
   5) если она корыстно гонится за видениями, то она теряет все милости, которые Господь посылает ей;
   6) погоня за видениями открывает бесу все двери и врата для того, чтобы обманывать душу подобными явлениями. Если же душа сопротивляется и отвергает их, «бес умаляется, ибо видит, что не может принести вреда, и Бог благодаря такому сопротивлению дарует и умножает Свои милости сей смиренной и самоотверженной душе и ставит ее над многим, как раба, который был верен в малом (ср. Мф 25, 21). Если душа была верна и уединенна, Господь не перестанет Своей милостью возводить ее со ступени на ступень к Божественному единению и преображению».

   Следует отвергать образы, воспринимаемые не только внешними чувствами, но и внутренними – воображением и фантазией. Первое пытается сконструировать образы, вторая – оформляет воображаемое. И то и другое имеет значение для созерцания, которое является размышлением над этими образами (например, можно представить себе Христа на Кресте или у позорного столба или же Бога, восседающего во славе). Все эти образы непригодны в качестве средства единения с Богом, так же как и воспринимаемое внешними чувствами, поскольку «воображение не может ни представить, ни создать ничего вне воспринятого внешними чувствами… самое большее, оно может создать образы, подобные этим виденным, слышанным и прочувствованным вещам». Но они не относятся к более высокой категории, чем воспринятые чувствами. «Поскольку… все сотворенные вещи не имеют никакого отношения к Божественной сущности», никакая подобная им вещь, которую возможно вообразить, не может быть прямым средством единения с Богом. Для начинающих важно представлять себе Бога как великий огонь, или свет, или что-то подобное, чтобы через нечто чувственное воспламенить душу или подвигнуть ее к любви. Но и эти образы являются лишь отдаленным средством. Души обычно «должны пройти через это, чтобы добраться до цели, – обители духовного покоя». Им надлежит «миновать эту стадию, не задерживаясь на ней, иначе они никогда не достигнут цели…».
   Лучшее время для того, чтобы покинуть состояние созерцания, наступает тогда, когда налицо все три признака, о которых нам известно из «Темной ночи чувств»: когда душа уже не находит наслаждения и насыщения в размышляющем созерцании; когда она менее всего склонна заниматься другими вещами и когда ей было бы приятнее всего оставаться с Богом в полном покое, в любящем познании Бога. Это любящее познание, как правило, – плод долгого предшествующего созерцания, приобретенный напряженными размышлениями в виде отдельных разрозненных знаний и благодаря длительным упражнениям ставший постоянным состоянием души. Но иногда в некоторых душах Господь вызывает это состояние без многих предварительных упражнений и «в один момент приводит души в состояние созерцания и любви». Это всеобщее любящее познание не допускает более никаких различий и не вдается в подробности. «Если душа в подобном состоянии погружается в молитву, она похожа на того, кто, находясь близ воды, пьет с наслаждением, без труда, без необходимости добывать воду из колодца тяжких раздумий, форм и образов. Так и душа, представ перед Богом, как только приступает к молитве, тотчас входит в темное, любовное, мирное и покойное познание, в коем вкушает мудрость, любовь и блаженство». Все беспокойство и боль происходят от неспособности понять это состояние и от возвращения к ставшим бесплодными размышлениям.
   В созерцании задействованы все духовные способности: память, разум и воля. В наблюдении и размышлении св. Хуан видит, напротив, действие чувственных способностей. Чем чище, проще и совершенней, духовней и глубже общее познание – а таким оно становится, изливаясь в чистую душу, свободную от иных впечатлений и единичных познавательных актов – тем это общее познание свободней и тоньше, и тем меньше оно подвластно восприятию. Душа будто находится в глубоком забвении и в то же время живет в безвременье. Молитва кажется ей очень краткой, даже если длится часами. И такая молитва «проникает небеса, ибо душа объединяется с познанием небесным». Это познание производит на душу действие, подобное вознесению ее к небесному познанию, но приносит также отчуждение и отрешение от всех вещей, образов и форм. Часто вовлеченной оказывается и воля, погруженная в любовную негу, но не ведающая, что является предметом любви. Деятельность души в этот момент состоит из чистого принятия того, что «сообщается ей Богом в просветлениях, откровениях и вдохновениях». На нее изливается ясный и чистый свет. Ничто не может сравниться с ним, и любое обращение к отдельным предметам или размышлениям «помешало бы чистому и простому общему свету духа, помещая словно бы тучи меж ним и взором… Этого света душа не лишается никогда, но тварные образы и завесы, коими она заслонена и отягощена, мешают свету влиться в душу. Если удалить все эти препятствия, душа остается в наготе и нищете духа и тотчас, уже простая и чистая, преображается в простоту и чистую мудрость, что это и есть Сын Божий». На нее изливаются «Божественный покой и мир с восхитительным и возвышенным познанием Бога, облеченным Божественной любовью». В этом возвышенном состоянии любовного единения Господь более не сообщает Себя душе «посредством каких-либо видений воображения, или подобия, или образа… но… устами к устам… то есть в чистой и обнаженной Божественной сущности. Она есть уста Божьей любви и соединяется с сущностью чистой и обнаженной души через волю, которая есть уста души, любящей Бога». Но прежде душе предстоит пройти длинный путь. Господь ведет ее со ступени на ступень к этой высокой вершине. Он сначала приспосабливается к ее природе, сообщает ей «духовные вещи внешним, ощутимым образом», наставляет ее, используя «формы, образы и пути чувственные… иногда естественные, иногда сверхъестественные, и далее, используя разум, постепенно поднимает ее до высшего Духа Божьего». В этот Божий план обучения души входят также и воображаемые видения. Но при этом необходимо помнить, «в чем состоят намерение и воля Бога, а именно – в молитвенном духе преклонения. Видения посылаются именно с этой целью. От того, чего Он не посылал бы, если бы было возможно познать то духовно, без помощи… чувств», следует отказаться.
   В Ветхом Завете было разрешено в соответствии с государственным порядком требовать видений и откровений и следовать их указаниям, потому что таким образом Господь открывал тайны веры и сообщал Свою волю. То, что «Он лишь частями говорил пророкам», Он «сказал нам уже целиком, дав нам все, то есть Своего Сына». Раньше Господь говорил, пророчествуя о Христе. Теперь же Он дал нам в Нем все и сказал: «Его слушайте!» (Мф 17, 5). Требовать после этого еще каких-либо откровений значит обнаруживать недостаток веры. В Нем «сокрыты все сокровища премудрости и ведения» (Кол 2, 3). «Нам надлежит во всем руководствоваться Законом Христа-Человека и Церкви Его и служителей людских и видимых и этим путем исцелять наше невежество и духовную немощь… Не следует верить приходящему сверхъестественным путем, но только учению Христа-Человека и Его служителей человеческих… Остальное же есть ничто, и его можно принимать с верой лишь тогда, когда оно соответствует учению Христа». И в Ветхом Завете не всякому было позволено вопрошать Бога, и не всем Он давал ответ, а лишь священникам и пророкам. «Богу угодно общаться с людьми через них самих, и чтобы человек управлялся и руководствовался естественным рассудком. В общем, Бог хотел, чтобы люди не доверяли полностью сообщаемому им сверхъестественно… доколе не пройдут через человеческий суд. И потому, что-либо влагая в душу или открывая нечто душе», Он вместе с тем вкладывал в нее «желание поведать об этом, кому подобает». «Ибо всюду, где несколько человек соберутся говорить об истине, Он присоединяется к ним, освещая и утверждая их в истине…».
   К тому, что воспринимает разум с помощью внешних или внутренних чувств, добавляются чисто духовные сообщения. Они входят в разум без посредничества внешних или внутренних чувств и без его собственного участия, «ясно и отчетливо, сверхъестественным путем, в чистом приятии. Это означает, что душа не совершает ничего – по крайней мере, самостоятельно – и пребывает в бездействии». Св. Хуан различает духовные видения, откровения, речения и ощущения, но объединяет их все под названием умные видения, поскольку в основе их всех лежит духовное зрение. В более узком смысле слова «видение» означает то, что можно увидеть в духе подобием телесного зрения. Соответственно, откровением называется то, что подобно неслышимому гласу, но воспринимается разумом. Воспринимаемое духовным слухом называется речением, а воспринимаемое прочими чувствами – духовным ощущением. При этом форма, образ или облик не играют никакой роли. Все это сообщается душе сверхъестественным действием и сверхъестественными способами. Хотя эти видения, откровения и ощущения намного выше и пользы от них больше, чем от тех, которые воспринимаются с помощью телесных чувств и воображения, все же не следует к ним слишком привязываться. К тому же из-за них «разум теряет свою остроту, что… мешает идти путем одиночества и обнажения…». Видения могут являть нашему взору как телесные, так и бестелесные сущности. В определенном сверхъестественном свете душа может видеть все телесные вещи, которые есть на небе и на земле. Бестелесные вещи (Бога, ангелов, души) можно увидеть лишь в свете славы, то есть не в этой жизни. «Если Бог захочет явить их душе субстанциально… она тотчас выйдет из плоти и разрешит узы смертной жизни». Эти видения могут быть восприняты кем-либо лишь в том исключительном случае, если «Бог Своей милостью сохраняет естественную жизнь человека, полностью отрешая от нее дух, и Его милостью душа перемещается, покидая тело; так, например, апостол Павел при взгляде на третье небо был отрешен от естественной жизни» (ср. 2 Кор 12, 2). Но такие видения случаются крайне редко и только у таких людей, как Моисей, Илия или апостол Павел, которые «являются источником духа Церкви и Закона Божьего». Согласно обычному ходу вещей, «разум не может обнаженно и ясно зреть сии духовные видения, но они могут ощущаться субстанцией души, в любовном познании связанные с нежными прикосновениями и единением с Богом». Это «темное любовное познание, то есть вера, служит в этой жизни средством Божественного единения, подобно тому как свет славы служит в другой жизни средством ясно видеть Бога».
   Это высказывание предвосхищает то, о чем будет говориться позднее. Пока достаточно ясного понимания того, что такое духовное видение телесных вещей. Их можно увидеть внутренним зрением с помощью разума в сверхъестественном свете, подобно тому как глаза видят вещи в естественном свете. Но духовное зрение намного яснее и четче, чем телесное. Оно подобно сверканию молнии, которая на мгновение озаряет собой все предметы в темной ночи. Под воздействием духовного света увиденное запечатлевается в душе так глубоко, что всякий раз, вспоминая об этом при помощи Божьей благодати, душа видит все это в себе, как видела раньше. Духовное зрение дарует душе покой и ясность, небесную радость, чистую любовь, смирение и желание возвысить дух к Богу. Этими воздействиями духовные видения отличаются от обезьяньих подделок сатаны. И все же надлежит отказываться и от них. Если душа желает хранить их в себе, как сокровища, эти впечатления и образы заполняют ее и становятся препятствием на пути к Богу, ведущем через отказ от всех сотворенных вещей. Конечно, воспоминанием о подобных видениях можно достичь некоторой степени Божественной любви. Но намного большей степени ее можно достичь чистой верой. Если она укоренится в душе через обнажение, тьму и нищету духа, в нее изольются надежда и любовь – не та любовь, которая выражается в нежности, а та, которая раскрывается в душе, даруя ей силу, великое мужество и небывалую смелость. К Богу непостижимому, господствующему надо всем, «следует идти через отрицание всего».
   Под словом «откровения» св. Хуан понимает два различных вида духовных сообщений: открытия разума, в которых раскрываются скрытые истины – они могут относиться как к материальным, так и к духовным вещам, – и откровения в строгом смысле этого слова, через которые раскрываются тайны. Умопостижения чистых истин совершенно отличны от видения телесных вещей, о котором говорилось ранее. В них раскрываются истины о Творце и творении. С этим связано ни с чем не сравнимое и невыразимое блаженство. «Эти познания напрямую касаются Бога, самым возвышенным образом давая воспринять какой-либо из Его аспектов… и всякий раз, как это происходит, то, что ощущает душа, запечатлевается в ней. И поскольку это есть чистое созерцание, душа ясно видит, что не может сказать ничего об этом, разве что в самых общих определениях… Их же совершенно недостаточно для полного понимания того, что душа вкусила и ощутила». Если речь идет о постижении Самого Бога, детали и отдельные познания при этом невозможно различить. «Эти высокие постижения может воспринять только душа, пришедшая к единению с Богом, ибо они самые и суть единение… соприкосновение души с Божеством», проникающее в «сущность» души. Достаточно одного из «умопостижений и прикосновений, совершаемых Божеством в душе… чтобы не только устранить все несовершенства души, которые она не могла устранить за всю жизнь, но и оставить ее исполненной добродетелей и благ от Бога». Эти прикосновения даруют такую внутреннюю сладость, что одно из них «является для нее достаточной наградой за все труды, понесенные ею в жизни, пусть даже они были бесчисленны». Собственными силами душа не может дойти до таких возвышенных умопостижений. Один Господь может сотворить в ней это при ее бездействии, и часто в тот момент, когда она менее всего думает об этом или желает этого. И поскольку подобные постижения нисходят на душу совершенно неожиданно и без всякого действия с ее стороны, «она не может хотеть или не хотеть их, но может только стать смиренной и покорной, а Бог сотворит Свое дело, как и когда Он захочет».
   Св. Хуан не советует отвергать эти акты познания, в отличие от тех, о которых говорилось ранее. Они являются частью единения, к которому святой помогает прийти. Ради них душе необходимо избавиться от всего остального и принять все страдания «смиренно и покорно, не заботясь о воздаянии, из чистой любви к Богу… Эти милости… являются доказательством особой любви, питаемой Богом именно к этой душе, поскольку и она по отношению к Нему совершенно бескорыстна… Бог являет Себя душе, пришедшей к Нему и воистину любящей Его».
   От этих умопостижений совершенно отличаются иные формы познания, относящиеся к тому, что происходит среди людей. Они скорее сродни пророчествам и тому, что Павел называет «различением духов» (1 Кор 12, 10). Они глубоко запечатлеваются в душе, создавая в ней непоколебимую уверенность в своей истинности. И все же ей следует слушаться своего духовного наставника, поскольку к единению с Богом ведет скорее путь веры, чем дух познания. Некоторым людям удается сверхъестественным образом познать телесную природу и ее действия. У некоторых случаются лишь отдельные и преходящие озарения такого рода, а далеко продвинувшиеся на этом пути порой имеют общие и обширные познания. Духовные люди в силу сверхъестественных озарений часто могут по совсем незначительным внешним признакам определить, что происходит в душе других людей. Кроме этого, им может быть дано знание о действиях и судьбах людей отсутствующих. Они получают эти знания, ничего не предпринимая. Может случиться, что, даже не задумываясь над этим, человек обретает ясное понимание того, что он только что прочел или услышал, и оно намного яснее, чем возможно объяснить словами. Иногда случается даже, что человек слышит речи на неизвестном ему языке и все понимает. В области подобных явлений (в отличие от описанных выше) у сатаны снова оказывается большая свобода действий. К тому же, данный род познаний не слишком важен для конечной цели – Божественного единения, и в нем таятся свои опасности. Поэтому лучше всего отклонять их, сообщая об этом только духовному наставнику, и следовать его совету. Эти вещи передаются душе только при ее безучастности и «всегда производят на нее то воздействие, которого хочет Бог, без каких бы то ни было ее стараний».
   Откровения в узком смысле этого слова связаны с таинствами веры, с сущностью Божества и Его триединством, а также с Божественным действием на творения. К этому второму виду откровений относятся предсказания и угрозы Бога, реченные устами пророков, а также то, что «Бог обычно открывает относительно мироздания в целом или отдельных вещей – царств, провинций, состояний, семей и отдельных людей». Когда тайны веры сближаются с духом, то это является не откровением в строгом смысле слова, поскольку эти тайны уже открыты, а лишь новым представлением и объяснением ранее открытой истины. Так как подобные откровения сообщаются посредством слов и знаков, сатана легко может их подделать. Поэтому, если откровение являет нечто уводящее от веры, ни в коем случае не следует принимать его. И даже при новом представлении уже открытых истин душа должна принимать их «не потому, что они снова предлагаются ей, но потому, что откровения эти уже достаточно явлены Церкви». Для нее намного лучше, «если она не будет желать ясно видеть то, что касается веры. Так она сможет чисто и верно сохранить добродетель веры и прийти через Ночь понимания к свету Божественного единения». Душа поступает мудро, когда остерегается этих сообщений. «Только так, в чистоте и без ошибок, следует идти через Ночь веры к Божественному единению».
   В третью группу духовных сообщений св. Хуан выделяет речения, которые разум воспринимает без посредства телесных чувств. Он подразделяет их на последовательные, формальные и субстанциальные. К первым относятся слова и выводы, которые формулирует углубленный в себя дух. Это происходит, «когда разум сосредоточен и в то же время целиком растворен в созерцании». «Размышляя, разум переходит от одного пункта к другому, свободно и уверенно формулируя соответствующие слова и выводы о вещах, доселе ему совершенно не известных». Ему кажется, что кто-то другой внутри него учит его и дает ему ответы. На самом деле он говорит сам с собой, сам задает вопросы и отвечает на них, при этом являясь инструментом в руках Святого Духа, под чьим действием размышляет. «В этом состоянии разум сосредоточен и объединен с истиной, о которой размышляет, и Святой Дух также объединен с ним в этой истине, как всегда и во всякой истине. Отсюда следует, что разум общается со Святым Духом через эту истину. Они вместе формулируют в душе остальные истины, связанные с этой истиной; открывает же разуму дверь и одаривает светом Святой Дух, Учитель». Несмотря на это просвещение, душа все же не полностью свободна от ошибок. Во-первых, этот свет слишком тонок и духовен, так что разум не может хорошо ориентироваться в нем. Во-вторых, разум сам формулирует выводы и в этом может ошибиться. Поначалу «он крепко держит в руках нить истины, но затем тут же добавляет к ней нечто свое: изворотливость и беспомощность своего неглубокого ума…». Случается, что от природы живой и острый разум даже без сверхъестественной помощи достигает подобной духовной деятельности, и тогда ему кажется, что он просвещен Богом. К этим опасностям добавляется еще одна: душе кажется, что через эти мнимые Божественные речения на нее снизошло нечто великое, и из-за этого она удаляется от пропасти веры. Поэтому следует остерегаться подобных речений, даже если они дарованы разуму просвещением Святого Духа. Святой Дух просвещает разум в зависимости от степени его сосредоточенности. Но разум нигде не достигнет такой сосредоточенности, как в вере. «Чем более душа чиста и усердна в вере, тем больше одаряет ее Господь своей любовью, и чем больше любви она обретает, тем больше ее освещает и наделяет дарами Святой Дух». Свет, который она получает в вере, соотносится со светом, который она обретает через познание отдельных истин, как чистое золото – с простым металлом и как океан – с каплей воды. «Ибо первым способом разуму сообщается мудрость об одной, или двух, или трех истинах и т. д., а вторым – вся Премудрость Господня, то есть Сын Божий, познаваемый душой через веру». Этой полноте вредят всякие попытки добиться сверхъестественных сообщений. Напротив, следует во всей чистоте и простоте сердечной «устремить свою волю на любовь к Богу», «основывать свою волю на смиренной любви и упражняться в истинных добродетелях», то есть «подражать Сыну Божьему в Его жизни и страданиях и умерщвлять себя во всем. Ибо это есть единственный путь, ведущий ко всем духовным благам, а не огромное количество внутренних речений». Они могут возникнуть не только благодаря действию собственной природы, но и через нашептывания сатаны. Они производят на душу различное действие, в зависимости от источника, из которого исходят, и все же научиться с уверенностью различать их можно, только имея большой опыт внутренней жизни. Поэтому лучше всего не придавать им никакой ценности. Мы должны быть довольны, «познавая тайны и истины веры в простоте и истине, как нас учит Церковь…».
   Формальные речения отличаются от последовательных тем, что дух получает их, не действуя самостоятельно, не будучи сосредоточенным и не думая о том, что он воспринимает. Иногда они слышны весьма отчетливо, иногда лишь как мысли, через которые что-то сообщается. Иногда это одно-единственное слово, иногда несколько. Иногда это могут быть длинные поучения. Они не оставляют глубокого впечатления, поскольку зачастую преследуют цель наставить или просветить душу в одном каком-либо вопросе. В большинстве случаев они вкладывают в нее и желание сделать то, чему поучают. Но иногда в душе может возникнуть сопротивление тому, что от нее требуется. Господь допускает это, как правило, в тех случаях, когда речь идет о важных вещах, достойных награды. Для обычных и низких вещей Он, напротив, наделяет душу легкой готовностью к действию. Совершенно обратное случается, когда речения исходят от сатаны. Тогда душа проявляет рвение в больших и необычных вещах и чувствует неприязнь к обычным. Но и здесь трудно различить, что идет от доброго, а что от злого духа. Поэтому «душе следует так же не обращать внимания на эти формальные речения, как и на последовательные». Не следует и сразу пытаться выполнить то, чего требуют речения, а нужно сперва посоветоваться с опытным духовным человеком и последовать его совету. Если же не найдется никого, кто обладал бы достаточным опытом, то лучше всего положиться на то, что в речениях есть существенного и надежного, не заботясь далее ни о чем и никому об этом не рассказывая.
   Субстанциальные речения, как и формальные, отчетливо запечатлеваются в душе, но отличаются от последних сильным и существенным действием. Они запечатлевают в душе то, о чем сообщают. Если Господь говорит ей: «Люби Меня!» – и если это субстанциальные слова, то душа тут же обретет и почувствует истинную любовь к Богу. Слова «не бойся!» в боязливой душе тотчас пробудят мужество и спокойствие. Такие речения для души суть «жизнь, сила и несравненное благо. Ибо одно такое слово творит ей больше добра, чем душа могла обрести за всю свою жизнь». Ей тогда нечего делать, нечего желать, нечего бояться. Неважно также, желает ли она этих речений или отвергает их. Ей также не следует беспокоиться о том, чтобы воплотить услышанное в действие, поскольку Господь Сам все делает. Речения приходят к душе без ее усилий. «Ей следует только принять их с уважением и смирением. Ей нечего отвергать, ибо их действие остается субстанциальным и полным Божественной благодати и воспринимается бездеятельно, и потому ее работа – самая меньшая из всех». Здесь можно не бояться обмана со стороны разума или сатаны, поскольку оба они не способны на такие субстанциальные воздействия. Только если душа сама заключила добровольное соглашение с сатаной, он может запечатлевать в ней свои мысли и слова. Но то были бы дурные воздействия, поскольку он не способен запечатлеть в ней действия, подобные Божьим.
   Итак, эти субстанциальные слова служат соединению души с Богом, и чем они более внутренние, тем более проникают в самую сущность и содействуют большему развитию души.
   Четвертым и последним видом сообщений названы духовные ощущения. Некоторые из них относятся к воле, некоторые – к сущности души. Даже первые, если они проистекают от Бога, бывают очень возвышенны. Вторые же «превосходят все остальные и полны великого блага и пользы». Они не зависят от трудов души и ее размышлений, хотя эти труды и размышления служат для них хорошей подготовкой. Но Бог дарует духовные ощущения, «когда хочет, как хочет и для чего хочет». Некоторым душам, прошедшим испытание многими трудами, эти прикосновения так и не бывают дарованы. Другим, которые не могут похвалиться таким обилием хороших дел, эти ощущения ниспосылаются в изобилии и полноте. Некоторые из этих прикосновений легко распознать, но они быстро проходят. Другие менее определенны, но длятся дольше. «Эти ощущения души, как те, что от воли, так и те, что в субстанции, вливаются в разум в качестве познаний и понятий, которые обычно становятся единым высочайшим и сладчайшим ощущением Бога. Этим ощущениям также невозможно подобрать имени, как и умопостижениям, из коих они излились». Иногда эти познания бывают более высокими и ясными, иногда менее, согласно порождающим их прикосновениям Бога, из которых происходят эти ощущения и, как следствие, познания. Познания, как и ощущения, сообщаются бездеятельной душе. «Посему, чтобы не ошибиться в них и не помешать им приносить пользу, разуму также нужно ничего не делать, но бездействовать… поскольку своим вмешательством он легко может разрушить сии деликатные слышания… Они суть сладостное сверхъестественное познание, которое не постичь естественным разумом… Не следует жаждать воспринять их… чтобы разум не начал формировать ничего от себя и через это не внедрился бес с поддельными речениями». «Душа должна стать смиренной, отрешенной и бездеятельной», и Господь дарует ей эту благодать, «если найдет ее смиренной и отринувшей себя».
d. Обнажение памяти
   Св. Хуана де ла Круса интересовало прежде всего соотношение познания и веры на пути к единению с Богом. Здесь перед нами открывается бесконечное царство духа. Величайшее многообразие душевных процессов, о которых обычный опыт даже не подозревает, было раскрыто, описано и исследовано мастерским пером в связи с значением этих процессов для духовной жизни. Невозможно даже кратко перечислить здесь все поставленные вопросы и открывающиеся перспективы. Мы будем отбирать только то, что важно для решения нашей задачи. Но перед этим проследим далее за размышлениями Хуана де ла Круса. Выше он уже подчеркивал, что путь веры проходит через Темную ночь и что это и есть Крестный путь. Однако там так много было сказано о свете и блаженстве, что иногда казалось, будто тема Ночи и Креста оставлена. Но все это богатство озарений и благодати было описано лишь для того, чтобы показать необходимость отказаться от него; описано лишь в той мере, в какой оно имеет отношение к конечной цели, о которой не следует забывать, если мы хотим осмыслить этот путь. Лишь тот, кто обладал этим богатством, может понять, как болезненно такое обнажение – как темно станет, если при ярком свете внезапно закрыть глаза; может понять, что это и есть истинное распятие – пресечь жизнь духа, отняв у него все, что служило ему пищей. Уже упоминалось, что это обнажение касается не только разума, но и других духовных сил: памяти и воли. Их подготовке к Божественному единению посвящена последняя книга «Восхождения».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →