Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Торт на свадьбе Королевы-матери в 1923 году весил полтонны.

Еще   [X]

 0 

Крадущиеся на глубине. Боевые действия английских подводников во Второй мировой войне. 1940–1945 гг. (Янг Эдвард)

В книге Эдварда Янга, морского офицера-подводника, рассказывается о боевых действиях британских субмарин во Второй мировой войне. Янг прошел сложный путь от новичка до одного из лучших и опытных капитанов Королевских ВМФ. Он служил на Дальнем Востоке, Красном море, на Крайнем Севере и в Средиземноморье, а три последних года командовал субмариной «Шторм». Вы узнаете о боевых патрулях и участии подводных лодок в спецоперациях, о героизме, победах и поражениях моряков-подводников.

Год издания: 2003

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Крадущиеся на глубине. Боевые действия английских подводников во Второй мировой войне. 1940–1945 гг.» также читают:

Предпросмотр книги «Крадущиеся на глубине. Боевые действия английских подводников во Второй мировой войне. 1940–1945 гг.»

Крадущиеся на глубине. Боевые действия английских подводников во Второй мировой войне. 1940–1945 гг.

   В книге Эдварда Янга, морского офицера-подводника, рассказывается о боевых действиях британских субмарин во Второй мировой войне. Янг прошел сложный путь от новичка до одного из лучших и опытных капитанов Королевских ВМФ. Он служил на Дальнем Востоке, Красном море, на Крайнем Севере и в Средиземноморье, а три последних года командовал субмариной «Шторм». Вы узнаете о боевых патрулях и участии подводных лодок в спецоперациях, о героизме, победах и поражениях моряков-подводников.


Эдвард Янг Крадущиеся на глубине. Боевые действия английских подводников во Второй мировой войне. 1940–1945 гг

Предисловие

   До начала Второй мировой войны наш подводный флот был изолированным подразделением, где служили только избранные. Мой заслуженный предшественник, будущий адмирал Макс Хортон, кавалер ордена Бани 1-й степени и ордена «За боевые заслуги», уже тогда предвидел, что вскоре предстоит неизбежное увеличение численности подводников, и настоял на привлечении на подводный флот офицеров резерва. Такую же политику осуществлял его последователь, мой непосредственный предшественник, позже адмирал Клод Бэрри, кавалер ордена Британской империи 1-й степени, ордена Бани 3-й степени, ордена «За боевые заслуги».
   По этой причине, приняв командование, я обнаружил, что больше половины офицеров наших субмарин – бывшие резервисты. Причем среди них немало командиров субмарин.
   Эта книга дает некоторое представление о тех трудностях, с которыми сталкивались эти офицеры, пройдя путь от новичка (уверен, они простят мне это слово) до настоящего профессионала. Читатели сумеют ясно представить, каким нелегким и тернистым был этот путь.
   Одним из таких резервистов был автор этой книги, впоследствии ставший одним из лучших капитанов нашего подводного флота.
   Я всегда получал большое удовольствие, читая его отчеты. Они всегда содержали информацию об отлично выполненной работе и заслуженном успехе, при этом были написаны легким и доступным языком. Поэтому я не был удивлен, когда узнал, что коммандер Янг по профессии является издателем. Когда мы встретились после того, как он ушел в отставку, я предложил ему написать книгу о службе на субмарине. Он дал не слишком определенное согласие, пообещав «когда-нибудь в будущем» этим заняться. Он выполнил свое обещание, и теперь читатель имеет возможность познакомиться с разными судьбами людей, служивших на подводных лодках. Автор ничего не приукрасил, его рассказ честен, искренен и правдив. В конце книги он привел список экипажа подводной лодки «Шторм», в котором указал все звания и награды, полученные им и его командой. Это тоже наглядная иллюстрация к рассказу о мужестве, опыте, профессионализме моряков.
   Надеюсь, эта книга будет интересна самому широкому кругу читателей, которые не смогут не восхищаться судьбами подводников.
   Корабль «Авангард», Джордж Кризи,
   адмирал, кавалер ордена Бани 2-й степени,
   ордена Британской империи 3-й степени,
   ордена «За боевые заслуги» и ордена Королевы Виктории.
   Портленд, 22.05.1952
СХЕМАТИЧЕСКОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ СУБМАРИНЫ «ШТОРМ»
   На этой схеме носовой перископ показан поднятым, кормовой – убранным.
   Жирными линиями показан прочный корпус субмарины. Все, что находится вне его (кроме торпедных труб), при погружении субмарины оказывается затопленным.
   Двойными вертикальными линиями показаны водонепроницаемые переборки между отсеками, рассчитанные на такое же давление, как и прочный корпус субмарины.
   Сетеотводный трос обеспечивает субмарине возможность прохождения под противолодочными сетями и прочими подводными препятствиями. Когда оба перископа и антенна радара убраны, ни одна деталь не выступает за этот трос.

Введение

   Несведущий человек обычно испытывает почти суеверный страх перед подводными лодками, и это происходит потому, что он почти ничего не знает о них. Одной из причин, побудивших меня написать эту книгу, было желание ликвидировать это невежество и показать, какой эмоциональной может быть жизнь на субмарине. Одни люди на самом деле страдают от клаустрофобии, другие уверены, что непременно заболеют ею на субмарине, но спокойно путешествуют в поездах метро и на самолетах. Думаю, что все зависит от человеческого темперамента. Несмотря на наличие некоторых неудобств, я считаю, что во время войны значительно лучше находиться на субмарине, чем укрываться в грязном окопе от летящих со всех сторон снарядов, или в разгар жестокого боя глохнуть в железной утробе танка, или каждую ночь вылетать на бомбежки, или сутками не вылезать из машинного отделения большого надводного корабля.
   Однажды я слышал, как один из младших офицеров-подводников в присутствии своего командира заявил, что им платят надбавку за опасность. «Опасность? – взревел командир. – Кто тут говорит об опасности? Ты, мальчишка, получаешь дополнительную плату за опыт, высокую квалификацию и большую ответственность. Какая к черту опасность?»
   В мирное время о субмаринах очень редко пишут в газетах: только когда происходит что-то неладное. Но если субмарина тонет, тогда любой обыватель, никогда в жизни не видевший в моря, везде предлагает поднять ее со дна моря и извлечь оттуда тела людей. К сожалению, именно этот аспект службы подводников является определяющим при формировании общественного мнения. Всякий раз, когда в море происходит трагедия, со всех сторон звучат голоса доброжелателей, требующих увеличения количества и усовершенствования средств спасения. Надо сказать, что эти требования никогда не исходят от самих подводников. Подводная лодка является военным судном, в котором наличие определенных средств обеспечения безопасности является необходимым, причем все они постоянно обновляются. Но безопасность не должна доминировать над боевой мощью субмарины. Железнодорожные катастрофы, к примеру, можно ликвидировать, если ограничить скорость всех поездов пятью милями в час. А самой безопасной субмариной в мирное время (подчеркиваю, в мирное, а не в военное) явилась бы та, которой вообще не приходилось бы опускаться под воду. Целью организации работы подводного флота является повышение эффективности кораблей и их команд до такой степени, чтобы свести к минимуму вероятность несчастных случаев. И хотя субмарины ежегодно проходят под водой и на ее поверхности тысячи миль, катастрофы случаются крайне редко. В моей книге вы найдете описание одной из редких трагедий, но я искренне надеюсь, что случившееся будет истолковано правильно.
   Хочу поблагодарить моего старого друга и коллегу Майка Уиллоби, который дал мне хорошие советы по некоторым сложным техническим и историческим аспектам, а также сделал несколько черно-белых рисунков, которые вы найдете в книге. Майк обладал многочисленными достоинствами и к тому же был изобретателем. Во время войны именно он изобрел новый способ стрельбы торпедами с субмарин, к которому с большим вниманием отнеслись в адмиралтействе. Он также усовершенствовал маскировку субмарин; это было впервые опробовано на «Морском льве», а позже широко применялось на наших лодках на Дальнем Востоке.
   Я также признателен моему другу Барнетту Фридмену и галерее «Тейт» за любезное разрешение сделать фотографию картины с изображением поста управления подводной лодки. Я был представлен Барнетту, когда он работал над этой картиной. «Тот самый Барнетт Фридмен!» – воскликнул я и получил верного друга на всю жизнь. Художник не стал, подобно большинству коллег, скрывать сложность изображаемого предмета завесой импрессионизма. Он провел на субмарине несколько месяцев, несколько раз выходил в море, участвовал в погружениях и добился того, что знал назначение каждого рычага, каждой кнопки. В результате он не просто создал хорошую картину, а дал точное изображение поста управления подводной лодки, сделав уникальную работу.
   Выражаю свою искреннюю признательность всем, кто оказывал мне помощь в создании книги, предоставил материалы и ценные фотографии. Я также очень благодарен своей жене, отпечатавшей текст книги и проявившей необыкновенное терпение, пока создавалась моя книга.
   Э. Я.

Часть первая
УЧЕНИЧЕСТВО

Моби Дик

Глава 1
МОЕ ПЕРВОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

   В начале 1940 года в адмиралтействе решили пойти на рискованный эксперимент и пригласить офицеров Королевского военно-морского добровольческого резерва для службы на подводных лодках. В апреле на корабль его величества «Король Альфред», новую тренировочную базу резервистов в Хове, был отправлен запрос на двух добровольцев. После тщательных поисков был найден офицер, имевший опыт водолаза-любителя. Он сразу согласился на это потрясающее предложение и получил задание найти второго добровольца. После недолгих размышлений он выбрал моего близкого друга Гарольда. В тот же вечер Гарольд по секрету признался мне, что решил согласиться. Я заметил, что он, скорее всего, сошел с ума. Служба подводника чревата многочисленными опасностями, а подводные лодки мы видели только на картинках. Но втайне я преисполнился черной завистью. Эти два добровольца должны были сразу приступить к учебе на специальных навигаторских курсах, которые начинались через несколько дней, а меня туда не брали. Я всегда мечтал получить знания по астронавигации.
КАК СУБМАРИНА ПОГРУЖАЕТСЯ
   Субмарина погружается, заполняя водой свои балластные танки. На приведенном выше рисунке (вид сбоку и вид сверху) главные балластные танки заштрихованы. Они расположены вне прочного корпуса лодки. Когда субмарина находится на поверхности, балластные танки заполнены воздухом. Если воздух начинает выходить через воздушные клапаны в верхней части танков, через отверстия в их нижней части поступает забортная вода, и субмарина начинает погружаться. Под водой положение корабля поддерживается с помощью внутренних дифферентных танков и горизонтальных рулей. Горизонтальные рули, которые можно видеть на приведенном выше виде сверху, являются внешними стабилизаторами, положение которых можно изменять из поста управления: одна пара находится в носовой части лодки, другая – в кормовой.
   На схеме внизу показано поперечное сечение погружающейся субмарины: 1 – лодка находится на поверхности, в балластных танках – воздух; 2 – лодка начинает погружаться, главные клапаны открыты, воздух выходит из танков, они постепенно заполняются водой; 3 – лодка полностью погрузилась, в балластных танках – вода, главные клапаны закрыты. При всплытии в балластные танки начнет подаваться сжатый воздух, который вытеснит воду через отверстия в нижней части танков.

   На следующее утро в перерыве между лекциями я отыскал офицера, ответственного за обучение, и сказал ему о своем страстном желании учиться на навигаторских курсах. Он объяснил, что контингент учащихся уже полностью сформирован, к тому же я еще не прошел обязательный трехнедельный курс начальной подготовки. Но я продолжал настаивать. Вздохнув, он внимательно посмотрел на меня и поинтересовался возрастом. Я ответил, что мне двадцать шесть. Женат ли я? Нет. Имею ли морской опыт? Да (за моими плечами было недельное плавание на яхте). Тогда он предложил мне пройти за ним в кабинет. Я двинулся вслед за ним, чувствуя, как сильно колотится сердце. Неужели мое безрассудство принесет плоды? Командир пояснил, что адмиралтейство запросило двух добровольцев, но меня пошлют третьим при таком сильном желании.
   – Вы можете ничего не решать немедленно. Подумайте и дайте мне знать завтра утром.
   – А если я соглашусь, меня отправят на навигаторские курсы?
   – Да.
   – Тогда я готов ответить прямо сейчас. Я согласен, сэр.
   Должен признаться, что кабинет командира я покинул в изрядном смятении. Я всячески пытался убедить себя, что поступил правильно, можно сказать, совершил героический поступок. Но воображение тут же рисовало мне субмарину: ее темный, холодный и мокрый корпус, угрюмые внутренности, набитые непонятными приборами. При этом шансы выжить казались ничтожными, а почти неизбежная смерть – холодной и мучительной. Разыгравшемуся воображению помогали воспоминания о недавней гибели «Фетиды» в бухте Ливерпуля во время ходовых испытаний. Но было уже поздно. Я ни за что не осмелился бы пойти на попятный.
   После завершения обучения на «Короле Альфреде» наша троица получила назначение на разные эсминцы – морские охотники, базировавшиеся в Скапа-Флоу. Мы должны были получить хотя бы небольшой опыт плавания на надводных военных кораблях. В конце мая мы должны были отправиться на север, но перед этим для нас было организовано однодневное учебное плавание на субмарине. По дороге мы заблудились и прибыли на «Дельфин», базовый корабль подводного флота в форте Блокхауз, Госпорт, на пять минут позже назначенного времени. Когда мы подбежали к стоящей неподалеку подводной лодке «Отвей», капитан, стоящий на мостике, был весьма недоволен задержкой трех младших лейтенантов.
   Впервые взглянув на субмарину вблизи, я был изрядно разочарован. Она показалась мне хрупкой, непрезентабельной и очень отличалась от картинки, нарисованной моим воображением. Откуда мне было знать, что я вижу только внешнюю оболочку, которая при погружении заполняется водой. Вся длинная узкая палуба и большая часть надстройки была покрыта бесчисленными отверстиями, через которые при погружении субмарины поступала вода, а при всплытии – вытекала, оставляя поверхности сухими. Собственно корпус лодки почти не был виден. Когда нас провели в носовую часть лодки и приказали спуститься через круглый люк внутрь этого странного чудовища, наши чувства вряд ли можно было назвать счастьем.
   Во время пребывания на «Короле Альфреде» мы узнали кое-что о субмаринах. Раньше мы знали, что корпус лодки по форме напоминает длинную сигару, имеет круглое поперечное сечение и слегка сужается на концах. Также для нас не было секретом, что в его нижней части расположены дифферентные танки, топливные цистерны, гигантские электрические батареи и т. д. Мы также знали, что субмарина имеет дизельные двигатели для движения по поверхности воды и для зарядки батарей, под водой она приводится в движение электродвигателями. Но уже в первые минуты пребывания внутри лодки, когда мы шли по длинному проходу к кают-компании, на нас обрушилось столько новых впечатлений, что нужно было скрыть растерянность. Первое, что меня потрясло, – размеры лодки. Конечно, нам приходилось иногда пригибаться, чтобы пройти через двери в водонепроницаемых переборках, уклоняться от препятствий, но почти везде можно было пройти в полный рост, не опасаясь удариться головой. Корпус был шире, чем поезд лондонской подземки. Удивило меня и то, что все внутренние помещения были ярко освещены. В столовой команды стояли деревянные скамьи, шкафы для посуды и столы, покрытые зелеными бязевыми скатертями. Я даже глазам своим не поверил, настолько здесь было удобно и уютно. Только одно удручало: хитросплетение проводов и трубопроводов над нашими головами, щедро снабженных выключателями, клапанами, датчиками давления, соединительными коробками и прочими непонятными вещами. Они были везде, насколько хватало взгляда, и скрывались вдалеке. Как может человек, настолько далекий от техники, как я, надеяться когда-нибудь освоить все это?
   В кают-компании было очень тесно. Ее размеры не превышали размера салона 20-тонной яхты. Зато здесь был использован буквально каждый сантиметр пространства. Здесь нас передали высокому симпатичному младшему лейтенанту, который сообщил, что его зовут Джевелл. Он предложил нам подняться на мостик и оттуда наблюдать за ходом. Мы прошли в помещение поста управления, где увидели изобилие рычагов, клапанов, вентилей, датчиков и неведомых приборов, затем вскарабкались по вертикальному трапу, который вел из поста управления через небольшой люк прямо в боевую рубку. Потом был еще один вертикальный трап, и через верхний люк мы выбрались на мостик. Там остановились возле стойки перископа, попытались собраться с мыслями и разобраться, что происходит в настоящий момент.
   Мы медленно двигались из Хазлар-Крик к выходу из гавани Портсмута. Моряки на палубе убирали тросы, использовавшиеся при швартовке. Скоро мы вышли в море. Капитан, который, казалось, пребывал в дурном настроении (возможно, из-за нашего опоздания), громко отдавал приказы. Через некоторое время мы догадались, что запущены дизели. Наконец позади остался форт Блокхауз, и перед нами открылась изумительная панорама Солента, где я уже плавал до войны. Сейчас вокруг кипела работа. Повсюду сновали большие и маленькие суда, яхты, лодки. Морская вода блестела, словно улыбаясь яркому утреннему солнцу.
   Стоя на мостике, мы наблюдали, как ленивые волны бьются о борт нашего корабля. Джевелл объяснил, что на поверхности воды нас удерживает воздух в главных балластных танках. Можно сказать, что мы плывем по воздуху, потому что отверстия в днищах балластных танков открыты, а вода не попадает внутрь благодаря давлению находящегося внутри воздуха. Когда мы захотим нырнуть, воздух будет выпущен через вентили, которые мы могли видеть в верхней части танков.
   В конце канала мы повернули направо и взяли курс на запад к Нидлс. Остров Уайт выглядел зеленым и очень мирным. В небе показался самолет, летевший на юг.
   – У нас все ослепли? – заорал капитан. – Почему не доложили о самолете?
   Упрек был адресован впередсмотрящим, но мы сразу почувствовали себя виноватыми и совершенно несчастными. Когда Джевелл предложил нам снова спуститься вниз и осмотреть кормовую часть лодки, мы были ему искренне признательны. Теперь мы оказались в машинном отделении. Я не инженер, а в то время даже не умел водить машину, поэтому самое сильное впечатление на меня произвел шум. Думаю, что те дизельные двигатели шумели не больше, чем обычно, но в ограниченном пространстве (хотя они стояли в самом большом помещении субмарины) грохот был воистину ужасным. Мы попали в сумасшедший дом из меди, стали и беспрестанно двигавшихся непонятных деталей машин. Затем мы прошли через отсек, где стояли электродвигатели, окруженные панелями с бесчисленными выключателями, амперметрами и вольтметрами, и попали в служебное помещение машинистов – не самое приятное место на лодке. В конце концов Джевелл повернул обратно, мы еще раз прошли мимо грохочущих дизелей, чувствуя, что в голове все смешалось от непривычного шума и огромного количества новых впечатлений, и оказались в атмосфере относительной тишины и спокойствия поста управления.
   – Скоро будем погружаться, – сказал Джевелл.
   Он еще не успел договорить, когда раздался приказ приготовиться к погружению. Разные голоса передавали его из отсека в отсек по всей длине субмарины. Пост управления постепенно заполнялся подводниками. Люди занимали свои места. А мне вдруг показалось странным, даже невероятным, что этот грохочущий металлический монстр вдруг опустится под воду. На что это будет похоже? Может быть, мы почувствуем то же самое, что ощущаем в движущемся лифте? Или это будет больше похоже на пикирующий самолет? И еще я не сомневался, что на глубине непременно почувствую давление воды, что меня немного беспокоило.
   Стараясь никому не мешать и не путаться под ногами у занятых людей, я отошел в сторону и стал прямо под рубкой. Задрав голову, я мог видеть в рамке верхнего люка голубое небо и покачивающееся из стороны в сторону облако. Затем в люке неожиданно показались две ноги и начали быстро спускаться по трапу, заслонив обзор и мешая мне любоваться небесной голубизной. А последовавший за этим звук корабельного ревуна заставил меня схватиться за уши и испуганно оглядеться по сторонам. Краем глаза я успел заметить добродушную ухмылку Джевелла, который со своего места наблюдал за нашими потрясенными физиономиями. Вокруг нас было так много нового и необычного, что мы никак не могли разобраться в происходящем. Поворачивались какие-то маховики, поднимались и опускались рычаги, что-то стучало и щелкало, громко отдавались приказы, поступали доклады об их выполнении. По трапу спустились впередсмотрящие, за ними – вахтенный офицер. Я почувствовал легкое головокружение и тошноту. Над нашими головами послышался шум – это задраивали люк. Сразу после этого вниз спустился капитан. Он снял висевший на шее бинокль, передал его сигнальщику и сказал:
   – Закрыть нижний люк. – Затем он повернулся к старшему помощнику и приказал: – Тридцать два фута, номер один.
   Я взглянул на два больших датчика глубины, расположенные по левому борту. Стрелки приборов, ранее указывавшие на ноль, теперь ожили и пришли в движение. Они уже прошли цифру 10 и двигались дальше! 15, 17, 20… Только тогда я понял, что мы действительно погружаемся, но почему-то не почувствовал никакого волнения. Все происходило совершенно обыденно. Я предположил, что, когда прозвучал ревун, дизели остановились и теперь лодка двигалась на электродвигателях, хотя их и не слышно. Угол погружения был небольшим – градусов пять, не больше. Избыточное давление не ощущалось. А почему, собственно говоря, оно должно чувствоваться? Прочный корпус выдерживает давление, а мы находимся внутри. Лодку больше не качало. Даже на такой небольшой глубине волнение уже не чувствовалось. Меня необыкновенно взволновал столь быстрый переход от шумного и беспокойного мира на поверхности к подводной тишине и спокойствию. Мой желудок как-то незаметно успокоился и больше не давал о себе знать.

   Капитан внимательно наблюдал за датчиком глубины. Когда стрелка прибора достигла 30 футов[2], он приказал:
   – Поднять перископ!
   Бронзовая колонна медленно пошла вверх. Когда из глубокого колодца показалось ее основание, он наклонился, взялся за рукоятки и приник к окулярам. Перископ все еще продолжал подниматься. Когда движение прекратилось, капитан мог стоять выпрямившись. Первым делом он быстро повернул перископ по кругу, при этом его тело также двигалось по кругу, а ноги делали мелкие шажки по самому краю колодца. После этого он замер и принялся внимательно изучать что-то на поверхности. Я подумал, позволят ли нам взглянуть в перископ, но не осмелился спросить. Я стоял рядом и видел, как в его зрачок проникает луч света. Казалось, луч из внешнего мира, многократно преломившись в линзах перископа, попал в его глаза, чтобы создать четкую и ясную картину в его мозгу.
   – Так, – пробормотал он, – а где наши салажата из Хова? Хотите взглянуть?
   Сначала я не увидел вообще ничего. И только приспособившись, отыскав нужный угол, я неожиданно увидел море, причем значительно отчетливее, чем ожидал. Оно было серо-зеленым и выглядело более неспокойным, чем в действительности, поскольку я наблюдал с очень близкого расстояния. Неожиданно накатившая волна оставила за собой клочья белой пены, которые на несколько секунд ухудшили видимость. Но очень быстро их смыла вода, и видимость снова стала нормальной. Меня очень удивила широта обзора. Повернув перископ, я увидел остров Уайт и даже узнал Нидлс.
   – Сейчас я вам кое-что покажу, – сказал капитан. – Следите внимательно. Вы видите Нидлс? Сейчас увеличение небольшое. А теперь смотрите.
   Он положил руку на мою правую руку, сжимавшую рукоятку перископа, и резко повернул рукоятку на пол-оборота. Нидлс словно прыгнул на меня и оказался совсем близко. Поле зрения резко сузилось, зато теперь я мог видеть каждый изгиб скал, каждый камень, будто они находились на расстоянии не больше мили.
   – Теперь увеличение максимальное, – объяснил капитан. – Все увеличивается в четыре раза. Попробуйте сами.
   Я снова повернул рукоятку, и Нидлс вернулся на свое место.
   – Поверните другую рукоятку и понаблюдайте, что будет происходить, – сказал он.
   Последовав его указаниям, я с удивлением понял, что могу перемещать море, землю и небо вверх и вниз. Я мог наблюдать за морем возле лодки или за облаками над землей. Можно было повернуть верхние линзы таким образом, чтобы видеть небо прямо над нашими головами.
   – Это необходимо, – объяснил капитан, – чтобы иметь возможность вовремя заметить вражеский самолет. – Ну, а теперь уступите свое место товарищу.
   С большой неохотой я отошел от перископа. Это была восхитительная игрушка, и, если бы мне позволили, я не выпускал бы ее из рук весь день. Никогда бы не подумал, что с находящейся под водой субмарины можно увидеть так много и так отчетливо. Мне было интересно узнать, как ведет себя перископ под водой и как далеко можно рассмотреть окружающие глубины, можно ли увидеть рыбу или другую субмарину. Ведь перископ – единственная возможность выглянуть из-за стальных стен подводной лодки. Чтобы корпус был более прочным, в нем не предусмотрены иллюминаторы, а значит, нельзя, как я втайне надеялся, заглянуть в темно-зеленые морские глубины, увидеть их обитателей.
   В тот день мне больше не довелось подойти к перископу. Мы провели под водой только один час, который пролетел незаметно. Мне очень понравилось под водой: там тишина и величественный покой, корабль остается невидимым для обитателей внешнего мира, а его вес так точно рассчитан с учетом положительной и отрицательной плавучести, что он может двигаться в жидкой среде так же легко и плавно, как самолет в воздухе. Большое впечатление на меня произвело спокойствие подводников; быстрота исполнения приказов, в которой не было и намека на суетливость; свободные, неформальные отношения между людьми и вместе с тем жесткая дисциплина. К тому же в помещениях было светло, тепло, уютно, везде легко дышалось и не чувствовалось никаких неудобств.
   Очень скоро капитан приказал:
   – Готовиться к всплытию!
   За этим последовала команда старшего помощника:
   – Закрыть главные вентили!
   Матрос у панели управления по правому борту передвинул несколько маленьких рычажков. Раздавшийся глухой стук, надо полагать, означал, что вентили закрыты; однако старший помощник дождался подтверждения из отсеков и только потом доложил капитану:
   – Главные вентили закрыты, сэр. Сигнальщик уже открыл люк в боевую рубку.
   Капитан еще раз оглядел поверхность моря в перископ, повернул рукоятки до упора и приказал:
   – Убрать перископ! – и, уже поднимаясь по трапу, добавил: – Всплываем.
   – Продуть балластные танки!
   Один за другим были открыты клапаны на панели управления, послышалось шипение воздуха, подаваемого в балластные танки. Операторы горизонтальных рулей установили их плоскости в положение «подъем». Корабль слегка задрал нос и начал движение к поверхности. Номер один стоял у подножия трапа и выкрикивал данные об изменении глубины капитану, который открывал задрайки верхнего люка.
   – Двадцать пять футов, сэр, пятнадцать футов, сэр…
   И вот капитан резким движением руки распахнул крышку люка. Впередсмотрящие споро полезли вверх. Лодку резко качнуло – волнение на поверхности снова дало себя знать, и я был вынужден схватиться за один из тросов перископа, чтобы устоять на ногах.
   – Прекратить продувку! – громко сказал номер один, стараясь перекричать шум.
   Из переговорного устройства доносились отрывистые команды капитана. Очень скоро загрохотали дизели, и лодка начала быстро набирать скорость. Я стоял под боевой рубкой и чувствовал, как лицо обдувает прохладный ветерок. Воздух со свистом проникал в лодку, обеспечивая бесперебойную работу дизелей. Мы выбрались на мостик и некоторое время стояли там, вдыхая свежий морской воздух, подставляя лица солнцу. Лодка шла домой.
   Когда мы обменялись впечатлениями, выяснилось, что товарищи не разделяли мой восторг. Гарольд признался, что испытал сильнейший приступ клаустрофобии, хотя и надеялся, что это скоро пройдет. Что касается меня, я находился на вершине счастья. Я выходил в море на субмарине, погружался в ней, смотрел в перископ. Немногие мои современники могли похвастать тем же. Идея служить на этих необыкновенных судах начала мне положительно нравиться.

   Но для начала мы должны были два месяца прослужить на эсминцах. Поэтому через несколько дней я покинул Лондон и ночным поездом отправился на север. Мне необходимо было разыскать в Скапа-Флоу корабль «Атерстон». После утомительного путешествия на поезде из Эдинбурга в Скрабстон, за которым последовал богатый впечатлениями переход на лодке через неспокойный Пентланд-Ферт в Оркленд, я добрался до Скапа-Флоу и узнал, что «Атерстон» два дня назад отбыл в Розит. Мне пришлось срочно возвращаться и пережить изнурительное путешествие еще раз. Когда я добрался до Розита, выяснилось, что «Атерстон» там был, но уже ушел; ожидалось, что он скоро вернется. Через два дня он действительно вернулся, и я сумел доложить о своем прибытии к месту службы. А через час мы уже снова были в море. В те дни служба на эсминцах не была спокойной.
   Так началась моя служба на море. «Атерстон» (командир Браунинг, кавалер ордена «За боевые заслуги») был первым эсминцем нового класса морских охотников, размерами несколько больше обычного шлюпа. Он базировался в Скапа-Флоу и занимался сопровождением конвоев или бесплодными поисками вражеских подводных лодок, сообщения о которых поступали от авиации. Мы находились слишком далеко на севере, чтобы оказаться полезными в Дюнкерке во время известных событий в июне. Когда стала известна правда об эвакуации, нам оставалось только развести руками. Иногда мы сопровождали крупные корабли флота метрополии, а однажды удостоились чести стать частью эскорта корабля его величества «Худ», направлявшегося в Атлантику. Это произошло примерно за год до его гибели в столкновении с «Бисмарком». В то время я очень страдал от морской болезни, но, даже ощущая постоянное недомогание, увидел, как красив этот корабль, насколько совершенны его формы. На вахтах я дублировал старшего помощника Майка Тафнелла, а по боевому расписанию являлся командиром кормового 4-дюймового орудия «Б». Мне повезло, что нам ни разу не пришлось стрелять: честно говоря, я совершенно не представлял принцип действия этого оружия. На деле я большую часть времени занимался всевозможной писаниной, именно это обычно поручают самому молодому младшему лейтенанту на корабле. Это не страшно, если такой офицер – кадровый моряк и знает порядки и иерархию на корабле. Но за шесть недель, проведенных на «Короле Альфреде» (из которых три были посвящены изучению навигации), я не успел постичь эти премудрости и даже толком не знал, кто из офицеров чем занимается. Когда на меня обрушилась лавина разной документации, выяснилось, что во многих случаях я даже не могу прочитать бумаги. Откуда мне было знать, что АФП – это приказ адмиралтейства по флоту, а ВТО – ведущий торпедный оператор, при этом имеется в виду низший чин, занимающийся электрооборудованием? А что я должен был делать, когда ко мне пришел матрос и заявил, что ему выплатили жалованье не полностью?! Оказалось, что я отвечаю и за выплату денежного довольствия, а уже это было чревато бесчисленными проблемами. Столкнувшись с множеством вещей, к которым я даже не знал, как подступиться, я уверовал, что шутки и анекдоты о канцелярской волоките на военной службе лишь в ничтожной степени отражают действительность. Позже, когда я приобрел некоторый опыт, то преисполнился глубочайшим уважением к организации работы всех без исключения служб на флоте. В такой масштабной организации, имеющей сложную внутреннюю структуру, объем канцелярской работы мог быть намного больше.
   Занимаясь повседневной работой, я с нетерпением ждал того дня, когда меня начнут готовить к подводной службе. И здесь мне очень повезло. Мой капитан и старший помощник были бывшими подводниками и могли мне помочь. К примеру, Майк Тафнелл отдал мне все свои старые записи, а потом проявил удивительное терпение, отвечая на мои бесконечные вопросы. В результате на учебу я отправился, обладая некоторыми элементарными знаниями, что было немаловажно.
   В конце июля поступил долгожданный приказ явиться на корабль его величества «Дельфин». Но из нашей троицы с «Короля Альфреда» в форт Блокхауз прибыл только я один. Гарольд решил, что правильнее отказаться от службы на подводных лодках, поскольку все чаще ощущал приступы клаустрофобии, а третий член нашей небольшой команды обладал «темпераментом, делающим его непригодным для службы на подводных лодках», как сообщил командир эсминца, на котором он набирался морского опыта, сам бывший подводник.

   Учебный курс, который я начал слушать в августе 1940 года, как и все учебные программы во время войны, длился шесть недель. Шла война, поэтому наши занятия, как и сон, часто прерывались визитами в бомбоубежище. Мне удалось скрыть свое невежество в элементарных вопросах электрооборудования корабля и устройства двигателя внутреннего сгорания, и я с грехом пополам закончил обучение. При этом я отлично понимал, что обязан этим предварительной подготовке, которую получил на «Атерстоне», ну и, разумеется, тому факту, что на растущем подводном флоте была катастрофическая нехватка офицеров.
   После завершения обучения мы получили назначения на разные субмарины. Три человека – Дерден, Тейт и я – были назначены на лодки класса Н, базировавшиеся в Харвике и осуществлявшие действия против немецкого судоходства вдоль побережья Голландии. Дерден нашел «Н-49» в Харвике и сразу же вышел в море, Джок Тейт и я отправились в Ширнесс, где заканчивался ремонт «Н-28».
   Я даже рад, что тогда не знал о субмаринах так много, как знаю сейчас. «Н-28» была самой старой и одной из самых маленьких субмарин на королевском флоте: она была построена в 1918 году. Нет нужды говорить, что Джок и я получили знания о более современных субмаринах, и хотя основные принципы не изменились, но мы были вынуждены забыть немалую часть того, чему нас учили, и начинать все заново. Наш капитан лейтенант М. Вингфилд выглядел старше и суровее, чем был на самом деле. Он только что закончил курсы командиров, и следующий боевой поход на «Н-28» должен был стать для него первым в этой должности. Старший помощник Челлис уже имел за плечами несколько боевых походов, а подавляющая часть команды, как и мы, только что закончила курсы, причем многие из матросов никогда не выходили в море. Что поделать, шел второй год войны, и в стране отчаянно не хватало опытных кадров.
   Джок и я решили держаться вместе, чтобы при необходимости прийти друг другу на помощь. Джок был шотландским резервистом. Он обладал вздернутым носом и агрессивно выступающим подбородком. Он, как и все моряки торгового флота, с трудом мирился с требованиями строжайшей дисциплины, свойственной военному флоту, и совершенно не выносил критики со стороны капитана. Получая очередной выговор, ему приходилось слегка прикрывать глаза, чтобы скрыть горящий в них огонь негодования. Но его злость и возмущение никогда не длились долго, и в целом он неплохо уживался с Вингфилдом. Джок легко забывал обиду и, главное, был очень увлечен новой работой.
   Примерно через неделю все ремонтные работы завершились, и мы вышли на «Н-28» в Харвик. База для субмарин была оборудована на причале Паркстон; здесь же находилась железнодорожная станция. Пока мы были заняты подготовкой к первому боевому походу: заказывали припасы, учились расшифровывать сигналы, наносили на карты данные о новых минных полях, нас осаждали почтовые служащие, требовавшие, чтобы мы забрали почту на континент.
   Через несколько дней нам пришлось спешно завершить приготовления, на базу возвращалась «Н-49». Мы имели возможность наблюдать за ее подходом. Погода стояла отвратительная, люди на мостике выглядели усталыми и промокшими. Мы радостно приветствовали Дердена, но в ответ получили лишь слабую улыбку. Вечером мы попытались по старой памяти – все-таки мы учились вместе! – узнать о его первых впечатлениях, но оказалось, что между нами пролегла глубокая пропасть: он побывал в боевом походе, а мы – нет.

Глава 2
МОЙ ПЕРВЫЙ ПОХОД

   Серым октябрьским утром мы стояли на мостике «Н-28» и махали нашим друзьям, пришедшим на причал Паркстон пожелать нам удачи. Мы спустились по реке в море и заняли позицию за кормой адмиралтейского траулера, который должен был нас вывести. Его задачей была защита субмарины не столько от врагов, сколько от собственных судов и самолетов. Субмарина без сопровождения у нас считалась вражеской со всеми вытекающими отсюда последствиями. И хотя береговую авиацию всегда предупреждали о движении наших субмарин, вид одинокой подводной лодки на поверхности мог спровоцировать жаждавших деятельности летчиков на нападение. И такие случаи в действительности имели место.
   Видимость была плохой, свежий восточный ветер усиливал обычную для Северного моря зыбь. Весь день мы шли зигзагом и поздно ночью достигли начала секретного прохода через минное заграждение вдоль восточного побережья. Здесь траулер просигналил нам: «Хорошей охоты!», повернул назад и вскоре скрылся в темноте. Мы остались одни и взяли курс на восток.
   Сначала все шло нормально, и вскоре мы достигли нужного района. Здесь нам пришлось столкнуться с первой трудностью – определением собственного местоположения. Мы погрузились незадолго до рассвета неподалеку от голландского побережья и все утро двигались по направлению к нему. Море было спокойным, небо – серым, а видимость вполне приличной. К полудню мы, наконец, увидели землю, и всю вторую половину дня капитан и Джок занимались взятием пеленгов через перископ и пытались установить соответствие между белыми постройками на безликом берегу и отметками на карте. В конце концов, они установили наше местонахождение и принялись курсировать вдоль берега на участке длиной примерно пять миль, внимательно осматривая пустынную поверхность моря. Но только на третьи сутки произошло нечто, нарушившее монотонность нашего «подводного дежурства».
   За четыре следующих года мы привыкли к рутинным обязанностям. Когда субмарина погружается, всплывает или выполняет атакующий маневр, всем членам экипажа находится дело. Но во время долгих часов ожидания, когда мы «несем дежурство», экипаж делится на три вахты: красную, белую и синюю; по два часа вахты, четыре отдыха.
   Каждая вахта состояла из необходимого числа людей, чтобы поддерживать заданную глубину и обеспечить работу на перископе. Два оператора горизонтальных рулей сидели по левому борту перед панелью с приборами и периодически поворачивали находящиеся перед ними маховики. В левом переднем углу возле гирокомпаса располагался рулевой, неподалеку от него – механик, отвечающий за работу приборов, управляющих процессами вентиляции и продувки и установленных на панели по правому борту, а также за подъем и опускание перископов. Подводники несли вахту не только в посту управления, но и в машинном отделении. В кормовом отсеке находился торпедный оператор, который подчинялся командам машинного телеграфа из поста управления (все было устроено так же, как и на наземных кораблях: диск с делениями, соответствующими нужной скорости – малой, средней, полной, и направлению – вперед, назад. Он управлялся вручную. В машинных отделениях стояли репитеры). Кроме того, вахту нес акустик, который с помощью установленных с наружной стороны корпуса гидрофонов мог услышать шум приближающегося судна. А в крошечном закутке, расположенном под постом управления, помещался трюмный машинист, манипулировавший по команде старшего помощника или вахтенного насосами и разными клапанами. Он мог заполнить водой или, наоборот, продуть любой из танков на субмарине для погружения или всплытия.
   Теперь мне пришлось овладеть хитрой наукой наблюдения через перископ. Когда я впервые пришел на пост управления, чтобы принять вахту у номера один, меня просто распирало от гордости, сознания собственной важности и любопытства. Первым делом он подвел меня к столу для прокладки, показал на карте, где мы находимся, и наземные ориентиры, по которым я должен определяться каждые полчаса. Затем он показал мне, как выглядят эти ориентиры в перископ, и убедился, что я могу распознать их. После этого он жизнерадостно улыбнулся, сказал: «Она[3] вся твоя, парень» – и ушел, оставив меня ответственным за корабль.
   – Поднять перископ! – пробормотал я, старясь показать, что такие приказы для меня привычны.
   Первым делом я, как положено, произвел беглый круговой осмотр местности на малом увеличении. Убедившись, что вблизи нет вражеских судов и самолетов, я приступил к тщательному изучению каждой четверти горизонта на большом увеличении. Иногда картинка начинала тускнеть и расплываться, это набежавшая волна заливала верхние линзы, расположенные всего лишь в нескольких дюймах над поверхностью воды. А я продолжал внимательно всматриваться в даль, пытаясь разглядеть верхушку мачты или едва уловимый дымок, которые могли означать приближение цели. В завершение процедуры я произвел еще один круговой обзор, следовало убедиться, что к нам никто не подкрался сзади, и приказал убрать перископ. Через некоторое время снова последовало «Поднять перископ!», потом «Убрать перископ!», и так на протяжении всей вахты. Внимательно осматривая покрытый легкой дымкой берег, я не мог не чувствовать пикантность ситуации: мы, англичане, живем: спим, едим, общаемся друг с другом – так близко от врага, но остаемся для него невидимыми.
   Во всяком случае, мы надеялись, что нас никто не замечает. Все время, когда ведется перископное наблюдение, следует принимать меры, чтобы он поднимался над водой не более чем на несколько дюймов[4]. Если операторы горизонтальных рулей по невнимательности или из-за отсутствия опыта не удержат перископную глубину тридцать футов или если лодка плохо дифферентована, может оказаться, что перископ поднимется над водой на несколько футов. Тогда его нетрудно обнаружить с берега. Это легко поправить, немного опустив перископ, но тогда наблюдение приходится вести согнувшись, что не слишком удобно и довольно утомительно. Лучше следить за дифферентом.
   Исходя из сказанного представляется очевидным, что, кроме наблюдения и определения местоположения корабля, вахтенный офицер обязан постоянно следить за глубиной. За дифферент в первую очередь отвечает старший помощник. Именно он руководит закачиванием в балластные танки нужного количества воды, чтобы корабль двигался горизонтально и обеспечивалась нейтральная плавучесть. По кораблю постоянно перемещаются люди, плотность забортной воды подвержена колебаниям, поэтому в течение дня периодически появляется необходимость корректировки дифферента. Это тоже входит в обязанность вахтенного офицера. Понятно, что неопытному человеку, каким я был в те дни, непросто угадать по поведению лодки, что у нее дифферент на корму или нос. Если дифферент нарушен так, что горизонтальные рули не могут удержать корабль на нужной глубине, восстановить управляемость можно увеличением скорости, повысив эффективность рулей. Но при большом нарушении дифферента увеличение скорости уже не поможет, и вам придется стать главным действующим лицом неприятного и постыдного спектакля, когда лодка вынырнет на поверхность в непосредственной близости от неприятельского берега. Следствием этого явится незамедлительное появление в посту управления разгневанного капитана. Может произойти обратное: слишком тяжелая субмарина начнет тонуть и будет продолжать погружаться до тех пор, пока вы не сумеете восстановить управляемость. Следствием всего перечисленного является еще и истощение ресурса батарей. Так что, как ни крути, а лучше постоянно следить за дифферентом.
   Два часа перископного наблюдения – это не мало и требует большего напряжения, чем кажется на первый взгляд. Особенно это ощущается в первое время, когда с непривычки глаза начинают болеть и слезиться. К тому же работа на перископе требует большого внимания. Всякий раз приходится повторять себе: «В этот момент вражеский корабль может приближаться к линии горизонта и сейчас окажется в пределах видимости. Чем раньше я его обнаружу, тем больше времени будет у капитана для подготовки атаки, если это наша потенциальная мишень, или чтобы убраться подальше, если он охотится за нами». Когда период вынужденного безделья затягивается, очень легко расслабиться и потерять бдительность. Чувство опасности притупляется, ослабляется внимание, и однажды, лениво оглядывая ставший привычным морской пейзаж, можно не заметить тонкую иголку мачты, появившуюся на горизонте. Когда через несколько минут ты снова поворачиваешь перископ в этом направлении – боже мой! – оказывается, что на тебя надвигается огромный корабль, который подошел совсем близко, и отчетливо видны мачты, дымовые трубы, надстройка и даже люди на палубе.

   Джоку выпало первым заметить в перископ потенциального противника. Шел третий день похода. После ленча я клевал носом в кают-компании. Неожиданно меня разбудил крик: «Капитана в пост!» В мгновение ока Вингфилд уже стоял возле перископа. Номер один и я подошли ближе, чтобы ничего не пропустить.
   – В чем дело, штурман? – поинтересовался капитан у Джока.
   – Мне кажется, мачта, сэр.
   – Ах, вот она… – сказал капитан после небольшой паузы. – Хорошая работа, штурман. А вот и еще одна… Приготовиться к погружению!
   Приказ передали в носовые и кормовые отсеки, и субмарина ожила. По проходам поспешно шагали люди, торопясь занять свои места. Номер один занял пост за спинами операторов горизонтальных рулей, наблюдая за показаниями глубиномеров. Несколько негромких команд – и дифферент, нарушенный беготней людей по кораблю, был восстановлен.
   Будучи «третьей рукой», при атаке я должен был обеспечивать работу вычислительного прибора, в просторечье именуемого «фруктовой машинкой»[5]. Но пока капитан не собирался атаковать, и я имел возможность наблюдать за ним у перископа. От возбуждения меня была дрожь. Невозможность видеть своими глазами, что происходит на поверхности, буквально сводила с ума. Нам оставалось только строить предположения, следя за выражением лица капитана. Некоторое время он молчал. Мы думали, что он пытается определить, с какими кораблями мы встретились. В его глазах играли лучи света.
   В конце концов он повернул ручки перископа и приказал:
   – Убрать перископ, право руля 15, курс 285. – Обернувшись к старшему помощнику, он пояснил: – Думаю, это два минных тральщика. Проверяют безопасность судоходных путей. Атаковать нет смысла. Мы только упустим возможность выбрать лучшую цель. Уйдем с дороги и продолжим наблюдение.
   Царившее в посту управления напряжение сразу ослабело. Новость о том, что мы повстречались с минными тральщиками, быстро распространилась по лодке. Мы решили затаиться, пока они пройдут, и медленно поползли в сторону под прямым углом к направлению движения вражеских кораблей. Капитан продолжал вести за ними наблюдение и постоянно брал пеленги и расстояния, чтобы Джок мог нанести их курс и скорость на карту. Когда они скрылись из виду, мы снова вернулись к прерванному дежурству.
   В этот день больше ничего не произошло, но первая встреча с врагом заставила нас почувствовать, что неожиданность может произойти в любой момент, поэтому к наступлению ночи все были настороже.
   В боевом походе самым опасным для субмарины является ночное всплытие. Нужно дождаться наступления полной темноты (за полчаса до этого в перископ уже ничего не видно), а чтобы избежать случайного столкновения, приходится погружаться на большую глубину. Примерно на полчаса мы совершенно ослепли и шли вперед, полагаясь только на гидрофоны, которые должны были услышать приближающуюся опасность. Воздух в лодке стал тяжелым, и дышать стало тяжело. Летом дни длинные, поэтому мы погружались около четырех часов утра и всплывали после девяти вечера. А нехватка воздуха и связанный с этим дискомфорт ощущался даже в конце значительно более короткого зимнего дня. Ночью видимость плохая, а после всплытия нам еще требовалось время, чтобы легкие и кровь снова приспособились к свежему морскому воздуху, только после этого острота зрения восстанавливалась полностью.
   За двадцать минут до всплытия последовал приказ: «Отключить освещение!» Яркий свет в посту управления и носовых отсеках погас, вместо этого были включены едва заметные тусклые лампочки, чтобы капитан, вахтенный офицер и впередсмотрящие могли приспособиться к темноте. Когда человек смотрит в темноте, он использует совсем другой набор мышц, чем при свете. Для полной перестройки требуется не меньше пятнадцати минут. Обычное освещение производит такой же эффект на эти мышцы, как прикосновение к рогу улитки.
   Подготовка к всплытию происходит в полутьме, поэтому эта сцена выглядит несколько зловещей. Подводники считают момент всплытия самым опасным. Наверху ночь, возможно, нас успел обнаружить эсминец и терпеливо ждет, когда мы появимся на поверхности рядом с ним. Поэтому все вахтенные выполняют свои обязанности с повышенным вниманием. Капитан ни на минуту не покидает пост управления. Акустик до боли в ушах вслушивается в звуки моря. Дождавшись сообщения, что вокруг все чисто, капитан приказывает всплыть на перископную глубину и медленно обозревает поверхность воды. Из-за отсутствия света он ничего не может разглядеть, но надеется угадать силуэт опасности, если она находится поблизости. Кроме того, было бы верхом глупости всплывать, если, к примеру, заметишь на поверхности луч прожектора. Но капитан не видит ничего. Акустик докладывает об отсутствии подозрительных шумов.
   – Всплываем, – решает капитан.
   Связист встает со своего места и открывает крышку нижнего люка боевой рубки. Номер один докладывает капитану:
   – К всплытию готовы, сэр.
   – Убрать перископ, – командует капитан, – всплываем.
   Он быстро направляется к трапу в боевую рубку. За ним следует сигнальщик, а у трапа уже ждут впередсмотрящие. Мы всплываем, сопровождаемые свистом сжатого воздуха, заполняющего балластные танки. Капитан распахивает верхний люк. Воздух с шумом вырывается из лодки, создавая в рубке эффект небольшого урагана, неся с собой запахи мазута от сточных вод и капустного супа из камбуза, где кок уже приступил к приготовлению ужина. Впередсмотрящие следовали за капитаном. Мы прекратили продувку цистерн и ждали первого приказа. Лодка плавно покачивалась на волнах. Стоя внизу, я задрал голову и заглянул в открытый люк. Небо было чистым, и я отчетливо видел яркую звездочку, качающуюся в рамке верхнего люка. Мы медленно двигались вперед на электродвигателях. На мостике капитан и впередсмотрящие пристально вглядывались в темноту: мы не могли запустить дизели, не убедившись, что нас никто не услышит.
   – Пост управления! – раздался голос капитана из переговорного устройства.
   – Пост управления слушает, – ответил рулевой.
   – Запустить главные двигатели.
   Стало ясно, что наверху все в порядке. Машинный телеграф звякнул, передавая приказы в машинное отделение, и очень скоро ожили дизели. По помещениям пронесся приятный свежий ветерок, выдувая из наших сонных мозгов остатки сна. Во время пребывания на поверхности моря курить запрещалось. Все погасили сигареты. Я отправился в кают-компанию, надеясь получить горячий ужин, а потом подняться на мостик.

   Минные тральщики встречались нам почти каждый день. В условиях плохой видимости мы использовали их в качестве ориентиров. А на девятый день они появились вместе с большой, тяжело загруженной баржей. Это была не слишком хорошая цель, но при отсутствии другой капитан решил атаковать ее, чтобы поддержать боевой дух. Планировалось выпустить две торпеды.
   Приказ начать атаку заставил мое сердце биться быстрее. Но внешне спокойно я подошел к своей машине, включил ее и приготовился вводить исходные данные в точном соответствии с тем, как меня учили. Игра началась.
   – Поднять перископ! Пеленг… Дистанция… Я нахожусь от цели справа по носу… Курсовой 10 градусов…
   Данные о пеленге и дистанции сообщал старшина, стоявший за спиной капитана. Я должен был ввести исходные данные в машину и получить от нее ответ, который поможет капитану выйти на атакующую позицию и нажать кнопку, чтобы выпустить торпеду, в нужный момент.
   Некоторые из полученных мной цифр передавались Джоку, который наносил их на карту. Перед ним стояла задача первостепенной важности – оценить скорость противника.
   Атака развивалась медленно. Если верить нашим расчетам, вражеские суда двигались со скоростью 6–8 узлов. Согласно моим вычислениям, момент атаки приближался. Теперь я должен был получить от машины угол наведения. Иными словами, торпеда должна выйти в тот момент и под таким углом, чтобы, учитывая скорости и направления движения цели и самой торпеды, они обязательно встретились. К счастью, это была несложная атака, и, когда капитан спросил: «Угол наведения?» – «Пять, красный, сэр», – с готовностью ответил я.
   (Следует отметить, что пеленги и углы атаки «привязываются» к борту: красный – левый, зеленый – правый.)
   – Первую и вторую трубу к выстрелу! Поднять перископ! Убрать перископ! Поднять перископ! Пять, красный! Приготовиться! Первая пошла, вторая пошла… Убрать перископ!
   Когда из носовых труб вышли торпеды, я почувствовал увеличение давления на барабанные перепонки. Лодка содрогнулась, словно внезапно налетела на что-то очень большое и мягкое. В напряженном молчании мы ждали взрывов, мысленно представляя, как торпеды на скорости сорок узлов направляются к жертве. А тем временем лодка отвернула вправо и капитан несколько раз взглянул в перископ. Секунды казались часами.
   Увы, взрывов не последовало.
   – Извините, парни, боюсь, мы промазали, – сказал явно раздосадованный капитан.
   Мы были так разочарованы, что об этом даже не хочется писать. К тому же теперь следовало ожидать ответного удара. В очередной раз приникнув к окулярам перископа, капитан увидел, что оба минных тральщика изменили курс и идут к нам. Очевидно, они заметили следы торпед в воде, и это им не понравилось.
   – Погружаемся на 100 футов, номер один. Приготовиться к бомбежке. Соблюдать полную тишину в отсеках.
   Стрелка глубиномера вздрогнула и поползла по шкале: 40 футов, 50, 90… Здесь операторы горизонтальных рулей уменьшили угол погружения и на глубине 100 футов выровняли лодку. Мы снова ждали взрывов, но теперь с несколько другим чувством.
   Акустик сообщил, что слышит шум винтов за кормой, и почти сразу лодка резко вздрогнула, как от удара гигантского молотка; послышался пугающий громкий реверберирующий звук, который, по моему мнению, должен был разнестись по океанским просторам всей нашей планеты. К моему немалому удивлению, освещение даже не мигнуло.
   – Не слишком близко, – заметил капитан.
   И это называется не близко?! Он еще не успел договорить, как лодку потряс еще один удар, сопровождавшийся грохотом, потревожившим обитателей морского дна на много миль вокруг. Но у нас не было никаких повреждений.
   – Слабый контакт, 160 градусов, красный, – доложил акустик. – Ведет поиск гидролокаторами.
   – Кажется, я слышу его гидролокатор, – сказал капитан.
   Прислушавшись, я тоже уловил слабый звук, словно снаружи кто-то постукивал по корпусу лодки. Почему-то мне пришло в голову, что так же постукивала палка Пью из «Острова сокровищ» по дорожке. Было такое чувство, что ты заперт в темной комнате, а рядом находится слепой маньяк, который ищет тебя, протягивая свои скрюченные пальцы. Возможно, враг уже услышал наше эхо и теперь приближается, чтобы убить.
   Однако взрывов больше не было, и мое боевое крещение прошло достаточно легко. Еще час мы провели в напряженном ожидании, но ничего не произошло. Волны гидролокаторов больше не ударяли по корпусу лодки, акустик доложил, что шум винтов быстро удаляется. В конце концов капитан принял решение всплыть на перископную глубину и посмотреть, что происходит наверху. С большим облегчением мы услышали, что вражеские корабли находятся далеко за кормой и, судя по всему, уходят.
   До окончания похода мы их больше не видели. А через три дня мы получили приказ возвращаться на базу. Нас предупредили, что на обратном пути мы можем встретить «Н-49», которая пойдет нам на смену, но мы никого не увидели. При возвращении домой нам довелось еще раз встретиться с врагом. Мы подходили к побережью Суффолка, когда неожиданно над нашими головами из низко плывущих облаков вынырнул немецкий истребитель. Я скомандовал срочное погружение, впередсмотрящие быстро скатились вниз по трапу, но стало ясно, что немец нас заметил. Самолет сделал разворот и пошел прямо на нас. Я уже закрывал крышку люка, когда по палубе застучали пули: немец открыл огонь из пулеметов. Я задраил люк и так торопился в пост управления, что не удержался на трапе и мешком шлепнулся на пол, изрядно поцарапавшись. Пулеметные очереди не могут повредить прочный корпус лодки, поэтому мы выждали некоторое время и продолжили путь домой.
   В условиях плохой видимости нам потребовалось некоторое время, чтобы обнаружить ожидающий нас корабль сопровождения. Мы благополучно прибыли в Харвик, получив возможность вдоволь помокнуть в горячей ванне, отведать свежей пищи и насладиться приятным чувством того, что мы благополучно вернулись из своего первого боевого похода и приобрели серьезный опыт. Половина команды получила краткосрочные отпуска. Я был в числе счастливчиков. Съездив на четыре дня в Лондон, я вернулся в Харвик и начал готовиться к следующему походу.
   Мы должны были выйти в море на следующий день после возвращения «Н-49». В день, когда ожидался подход «Н-49», я пришел в штаб за таблицами опознавательных сигналов. В комнате, кроме меня, находился штабной офицер, который вел себя как-то странно. Несколько раз я пытался с ним заговорить, но получал невразумительные ответы и понял, что произошло нечто серьезное. Судя по его внешнему виду, предыдущую ночь он даже не ложился спать. Я невинно поинтересовался, когда ожидается подход «Н-49». После продолжительной паузы он вздохнул и, не глядя мне в глаза, пробормотал, что «Н-49» не пришла в точку встречи с сопровождающим кораблем и не отвечает на вызовы по радио. Конечно, нельзя исключить возможность того, что лодка получила повреждения и ее радиоаппаратура вышла из строя, но… В завершение он сказал, что надежда еще есть, и предупредил, чтобы я до поры до времени не болтал.
   К вечеру стало ясно, что случилось непоправимое. Всем служащим базы и подводникам с «Н-28» было приказано собраться в помещении одной из береговых служб. К нам обратился капитан Филлипс, кавалер ордена «За боевые заслуги». Этот кадровый моряк отличился еще в 1939 году, когда, будучи командиром субмарины «Урсула», потопил крейсер класса «Кельн», прорвав охранение из шести эсминцев. А было это на мелководье в районе эстуария[6] Эльбы. Капитан Филлипс сказал, что субмарина «Н-49» пропала без вести и считается погибшей. Эта информация из уст человека, недавно активно действовавшего и покрывшего себя славой в тех же водах, звучала особенно значительно. Еще он попросил не упоминать о гибели лодки за пределами базы и сказал, что сам сообщит печальную новость семьям подводников, живущим в Харвике и окрестностях. Затем капитан, к всеобщему удивлению, сообщил, что выход в море «Н-28» откладывается на неопределенное время, поскольку ожидается получение приказа из адмиралтейства, который решит нашу судьбу. В заключение он поблагодарил нас за службу и предложил разойтись. Мне было искренне жаль этого большого и мужественного человека. Теперь перед ним стояла тяжелая и неблагодарная задача. К тому же командир «Н-49» был его близким другом.
   Мы с Джоком отправились на прогулку. Нам обоим было холодно и страшно. Мысли о Дердене, с которым мы вместе учились, не давали нам покоя. Теперь он был от нас так далеко, что об этом не хотелось даже думать. Я вспомнил его усталую улыбку, которой он нас приветствовал, вернувшись из прошлого похода. Он первым из нас отправился в свое последнее плавание. Немного позже за ним последовал Джок, а меньше чем через год я тоже был близок к тому, чтобы присоединиться к ним[7].
   Следующие несколько дней прошли в атмосфере всеобщей расслабленности, но затем пришел приказ, по которому все субмарины класса Н должны были прекратить боевые выходы в море и войти в состав 7-й подводной флотилии, укомплектованной только учебными субмаринами и базировавшейся в Ротси – в эстуарии реки Клайд. База подводного флота в Харвике ликвидировалась. Мы довольно быстро собрались и вышли в море. Наш путь лежал вдоль восточного побережья вокруг северной части Шотландии к Клайду. В начале декабря мы прибыли в Ротси и пришвартовались к борту корабля его величества «Циклоп».
   В мирное время Ротси был популярным летним курортом. А сейчас в прекрасной бухте, откуда открывалась замечательная панорама на Лох-Страйвн и голубые холмы Арджилла, отчаянно дымил старый грязный пароход, наспех переоборудованный в очень неудобную плавбазу подводных лодок. Только нехватка судов, остро ощущавшаяся в военное время, спасла старину «Циклопа» от судьбы металлолома. Правда, подводники относились к старому пароходику с приязнью и называли «нашей малолитражкой». Один раз в год «Циклоп» выходил в море, главным образом для того, чтобы опровергнуть слухи о том, что его днище уже давно покоится на дне, вернее, на искусственном рифе из пустых консервных банок. Но в промежутках между этими ежегодными испытаниями корабль спокойно покачивался на якоре с пришвартованными у обоих бортов субмаринами, как наседка с малыми цыплятами. Этот покой нарушали частые шквальные ветра, которые часто налетали с холмов и превращали спокойную бухту в бурлящий котел. Тогда субмаринам приходилось отходить, чтобы не нанести повреждения маме-курице.
   7-я флотилия была создана для выполнения следующих функций: во-первых, для обучения офицеров и нижних чинов, готовящихся к службе на подводном флоте, во-вторых, для тренировки эсминцев и других кораблей эскорта. Поэтому многие лодки этой флотилии были рассеяны по разным базам, где тренировались морские охотники. Зимние месяцы мы провели, курсируя взад-вперед вдоль западного побережья Шотландии. Мы проводили время в Ротси, Кемпбелтауне, Ардришаге и Тобермори, работая «заводной мышкой» для экипажей эсминцев и корветов, которые учились пользоваться гидролокаторами. Каждое утро мы выходили в район учений вместе с надводными кораблями, затем ныряли на глубину 80 футов и начинали двигаться по заранее обусловленному курсу, а корабельные акустики должны были нас обнаружить и провести учебную атаку.
   Это было ужасно скучно. Все время, свободное от вахты, мы главным образом спали, но так привыкли к субмарине, что операции погружения и всплытия выполняли автоматически.
   Команда постоянно менялась, как обычно бывает в учебных флотилиях. К началу февраля я остался один из четырех офицеров, которые вели «Н-28» в последний боевой поход. Джок очень скоро был переведен на действующую подлодку, после этого наши пути пересекались лишь один или два раза, а потом я услышал, что его субмарина не вернулась из боевого похода. Теперь я выполнял функции штурмана. Наш старший помощник тоже сменился довольно быстро, а вслед за ним и Вингфилд принял командование новой лодкой класса U под названием «Посредник». На его место пришел лейтенант Л. Беннингтон.
   Беннингтон к тому времени успел заработать крест «За выдающиеся заслуги», долгое время был старшим помощником на подлодке «Триумф». Однажды Беннингтон стоял на вахте, когда лодка, как обычно, ночью всплыла на поверхность для подзарядки батарей. Дело происходило в Скагерраке. Стоя на мостике, он неожиданно увидел на гребне набегавшей волны рогатую мину. Было слишком поздно, чтобы что-то предпринять, оставалось только защитить лицо. Раздался чудовищный взрыв, и в первый момент Беннингтон решил, что с лодкой все кончено. Но к его удивлению, субмарина осталась на поверхности моря. Осмотр повреждений показал, что носовая часть прочного корпуса разворочена на протяжении 18 футов, а носовая переборка каким-то чудом держалась, хотя в ней появились трещины. Торпеды не сдетонировали (на лодках класса Т в носовых трубах находится восемь подготовленных к пуску торпед), но одну взрывом снесло вместе с трубой, от другой осталась только хвостовая часть, а у третьей была повреждена боеголовка. В средней части судна появилась десятифутовая вертикальная трещина в прочном корпусе. А в десяти ярдах от эпицентра взрыва обнаружили матроса, продолжавшего спокойно спать в своем гамаке. В целом состояние лодки было весьма плачевным. Погрузиться она не могла, а постоянно работавшие насосы едва справились с откачкой воды, поступавшей через многочисленные трещины и пробоины. Капитан «Триумфа» Дж. Маккой передал по радио просьбу о помощи, после чего покалеченная субмарина двинулась домой по Северному морю. На следующее утро лодку заметил немецкий самолет, но атаковать не успел, поскольку на помощь подоспели эсминцы и воздушный эскорт. Поздно ночью «Триумф» вошел в Фертоф-Форт.
   Беннингтон был коренастым парнем небольшого роста, обладал светлой шевелюрой, румяной физиономией и неистребимой верой в превосходство подводного флота над всеми другими родами войск. О подводных лодках он мог говорить часами, они были его религией. Он всегда уважительно называл подводные корабли субмаринами. Казалось, его не интересовали даже женщины. Сходя на берег, он обосновывался в ближайшей забегаловке, долго пил пиво и продолжал говорить о субмаринах. Особенно тяжело с ним было общаться по утрам. Когда мы выходили в море, он всегда лежал на койке, курил одну за другой сигареты и пил чай – чашку за чашкой. Но когда берег оставался позади, он неизменно появлялся на мостике и начинал четко отдавать приказы. Я ни разу не видел, чтобы этот человек завтракал.

   Он был прекрасным учителем. От него я узнал очень много полезного, что сослужило мне отличную службу, когда я получил под командование собственную субмарину. Мы отлично ладили. Но в апреле, ровно через шесть месяцев после моего первого появления на борту «Н-28», я получил приказ явиться в Чатем. Вингфилд предложил мне должность третьего помощника на «Посреднике».

Глава 3
КАТАСТРОФА

   Мервин Вингфилд был очень доволен новой командой, хотя старался это скрыть под маской невозмутимости и строгости. Старшим помощником был Питер Баннистер, раньше мне не доводилось с ним встречаться. Это был высокий и очень энергичный человек, обладавший чувством юмора, что делало его легким в общении. Штурман Тони Годден учился вместе со мной в форте Блокхауз. Я был очень рад, что мы попали на одну лодку, потому что он был очень милый и приятный человек. Во время пребывания в Чатеме мы часто проводили вместе время на берегу.
   В конце июля «Посредник» наконец вышел в реку Медуэй и взял курс на север к Клайду, где должны были пройти ходовые испытания, а также учебные маневры совместно с 3-й флотилией, базировавшейся в Дануне. После этого нам предстоял пробный выход в Северное море, а затем мы должны были отправиться в Средиземноморье.
   На ночь мы остановились в Ширнессе, чтобы дождаться конвоя торговых судов, на следующий день уходившего с Темзы. Утром мы обнаружили сформированный конвой с эскортом из катеров и адмиралтейских траулеров и заняли свое место замыкающего.
   Весь день мы двигались вдоль восточного побережья, в районе Олдебурга в небе появился немецкий бомбардировщик и начал атаковать головные суда конвоя. Я был в это время на вахте и, в соответствии с инструкциями, приказал погружаться.
   Мы еще ни разу не ныряли в море на ходу. Обычно новая субмарина выполняет многочисленные учебные погружения при небольшой скорости, прежде чем приступить к погружениям на полной скорости. Нам пришлось выполнять наше первое погружение по сигналу ревуна, и оно прошло успешно! Это произошло благодаря чатемским кораблестроителям, капитану Вингфилду, который хорошо обучил своих офицеров, старшему помощнику Баннистеру, сумевшему добиться того, чтобы каждый член команды знал свои обязанности. В течение двух минут Баннистер выровнял лодку, и капитан смог сосредоточиться на наблюдении. Для нас было очень важно не оставаться под водой дольше, чем необходимо, потому что конвой мог уйти далеко вперед. Через пять минут «хейнкель» исчез, мы всплыли на поверхность и увеличили скорость, чтобы догнать конвой, который не пострадал от атаки.
   Мы были очень довольны и по-мальчишески гордились лодкой, которая вела себя безукоризненно и не подвела в ответственный момент. Однако к ночи обнаружились неполадки в одном из дизелей, и его пришлось остановить. Сначала это не влияло на нашу скорость, поскольку наша силовая установка была дизель-электрической, и мы занимали свое место в конвойном ордере. К вечеру выяснилось, что механики не могут устранить поломку и запустить двигатель. Один дизель производил недостаточно энергии, чтобы вращать оба винта и компенсировать потерю мощности батарей, поэтому нам пришлось снизить скорость. Мы доложили о случившемся коммодору конвоя. Был выделен специальный катер, который должен был нас сопровождать. Нам было приказано принять все меры, чтобы присоединиться к конвою как можно быстрее.
   Из радиосообщений мы знали, что в двадцати милях к северу находится еще один конвой, двигающийся нам навстречу к огражденному буями судоходному каналу. Около полуночи два конвоя должны были встретиться.
   В соответствии с действующими международными правилами в узких местах суда должны придерживаться правой стороны и расходиться левыми бортами. Позже было установлено, что, когда конвои встретились, мы находились в нескольких милях позади, а они разошлись правыми бортами. Поэтому, когда вахтенный офицер Тони Годден сообщил, что встречный конвой приближается, капитан Вингфилд, поднявшись на мостик, с удивлением обнаружил, что он находится не слева по курсу, как ожидалось, а прямо перед нами, причем некоторые суда даже оказались с правой стороны. Ночь была тихой и очень темной, но видимость была вполне удовлетворительной, так что судовые огни можно было бы разглядеть с достаточно большого расстояния. Но было хорошо известно, что в этих местах частенько появляются вражеские подлодки, поэтому суда шли без огней. Сопровождающий нас катер потерялся, мы остались одни и были почти невидимы для проходящих судов, даже если они находились на небольшом расстоянии.
   В нормальной ситуации мы поступили бы просто: изменили курс и резко ушли вправо. Но справа к нам приближались идущие встречным курсом торговые суда, и вероятность того, что мы не успеем с ними разминуться, была весьма велика. Вингфилд изменил курс, и мы отвернули на несколько градусов влево. Первые шесть судов конвоя благополучно прошли мимо нас примерно в двухстах ярдах справа по борту. Тогда мы не знали, что наш конвой, находившийся в нескольких милях впереди, выполнил такой же маневр.
   Неожиданно перед нами появился темный силуэт, отделившийся от ближайшей колонны конвоя. Ни на минуту не опускавший бинокль Вингфилд увидел, что это траулер, являвшийся, скорее всего, частью эскорта, а мы находимся у него на курсе. В следующую секунду капитан осознал, что траулер совсем рядом и, судя по всему, впередсмотрящие на нем не видят лодку. Ему пришлось очень быстро решать, что делать, поскольку траулер должен был пройти в опасной близости. В соответствии с действующими правилами мы были обязаны уступить дорогу. Эти же правила предписывали Вингфилду отвернуть вправо, но всего лишь в двухстах ярдах справа от нас тянулась бесконечная колонна торговых судов встречного конвоя, представляя для нас непреодолимый барьер. Авторы правил предупреждения столкновения судов в море как-то не предусмотрели возможности передвижения судов ночью без огней. Вингфилд наконец принял решение и приказал:
   – Клади руль налево!
   Но едва мы начали поворот, на траулере нас заметили. Увидев перед собой в воде нечто большое, низкое и темное, капитан траулера, очевидно, инстинктивно повернул направо. В результате столкновение стало неизбежным. Последнее, что успел крикнуть в переговорное устройство Вингфилд, был приказ «Полный назад!», но, прежде чем он был выполнен, форштевень траулера врезался в правый борт нашей лодки. Раздался страшный удар, сопровождаемый отвратительным треском сминаемого металла. На несколько секунд два корабля словно сцепились в смертельном объятии. Едва устоявший на ногах Вингфилд в отчаянии стукнул кулаком по нависшему над ним борту траулера и заорал:
   – Ублюдок! Ты потопил британскую подлодку! Потом траулер отпрянул назад, и Вингфилд почувствовал, что палуба уходит из-под ног. Прошло едва ли больше тридцати секунд, и капитан, Тони Годден и два впередсмотрящих уже барахтались в воде. Сначала все четверо старались держаться вместе. Первыми сдались один за другим впередсмотрящие; через какое-то время Тони Годден сказал, что никак не может избавиться от высоких сапог, которые тянут его ко дну. Капитан, сколько мог, помогал ему держаться на плаву, но его силы были не безграничны. Когда появилась спасательная шлюпка с траулера, матросы обнаружили на воде только капитана Вингфилда, который был без сознания. Его подняли на борт. Не надо обладать слишком развитым воображением, чтобы представить, какие он испытал чувства, когда очнулся и понял, что, скорее всего, остался в живых один из всего экипажа.
   Когда капитан, получив сообщение Тони о приближающемся конвое, поднялся на мостик, Питер Баннистер и я сидели в кают-компании за столом и расшифровывали переданное нам радистом сообщение.
   Кают-компанию отделяла от поста управления тонкая стальная перегородка, а от прохода – обычная занавеска. В море занавески никогда не задергивали, поэтому мы отлично слышали, как рулевой повторяет команды, полученные с мостика от капитана.
   Услышав приказ «Клади руль налево!», мы вскочили и с тревогой взглянули друг на друга. Выбежав в проход, Питер сразу же приказал закрыть водонепроницаемые двери. Почти тут же мы услышали из переговорного устройства последнюю команду капитана, и, прежде чем ее успел повторить рулевой, раздался удар, который пришелся в носовой части лодки по отсеку резервных торпед. Он сопровождался бело-голубой вспышкой и глухим звуком взрыва. Лодка резко завалилась на левый борт и, помедлив несколько секунд, начала тонуть. Мы хорошо понимали, что, если здесь большие глубины, то скоро корпус лодки будет раздавлен многотонными массами воды, как яичная скорлупа. Свет погас, мимо нас бежали люди из соседнего отсека.
   – Закрой дверь! – заорал мне Питер.
   Хотя моя рука лежала на двери, я не сразу подчинился, пропуская людей. Разве можно было отказать им в шансе на спасение? Тем более, что дверь в поврежденный отсек оказалась закрытой. То ли ее захлопнуло взрывом, то ли кто-то из моряков пожертвовал жизнью и закрыл ее изнутри, правду мы так никогда и не узнали.
   – Да закрой же ты эту чертову дверь! – взревел Питер.
   К этому времени люди из соседнего отсека уже прошли, и я с трудом, поскольку лодка получила большой крен, закрыл дверь.
   Затем я поспешил по сильно накренившейся палубе в пост управления. Лодка получила дифферент и теперь опускалась на дно под углом примерно десять градусов. Вода, казалось, поступала отовсюду. Питер пытался закрыть клапан вентиляции батарей, одновременно стараясь выяснить, откуда поступает вода, и отчетливо понимая, что, если вода попадет на батареи под палубой, помещения лодки заполнятся едким газом и все будет кончено. Я ринулся ему на помощь, обрадовавшись, что могу сделать что-то полезное, но все уже было сделано. Мы огляделись по сторонам, стараясь разглядеть возможную брешь в нашей обороне. Мой мозг, казалось, был парализован страхом. Мне представлялось, что в результате удара корпус лодки разворочен по всей длине, и было удивительно, что сверху не льется вода. Очевидно, верхний люк при ударе захлопнулся.
   В темноте я слышал голос Питера, требовавший, чтобы наладили освещение. Все были заняты поисками фонарей. Я вспомнил, что у меня тоже где-то был фонарик, и пошел по мокрой и покатой палубе, по пути стараясь сообразить, где он лежит. В проходе воды было уже по колено. Я с трудом пробрался в кают-компанию. Там все было залито водой. Ледяные струи текли откуда-то сверху, превращая в тряпки новые красивые занавески, ломая мебель. К сожалению, тогда мне не хватало знаний, и я даже примерно не представлял, откуда этот водопад, а значит, ничего не мог предпринять. И только когда все кончилось, я понял, что вода поступала через вентиляционную шахту, которая оказалась затопленной из-за повреждения отсека резервных торпед. Я мог просто протянуть руку к вентилю, расположенному на переборке над местом капитана, и закрыть его, тем самым перекрыв водопад. Но катастрофа привела меня в состояние ступора, и я был неспособен ясно мыслить и принимать конструктивные решения.
   Я отыскал фонарик и вернулся в пост управления, освещая себе дорогу. По дороге мне стало очень интересно узнать, на какой глубине мы находимся. Я направил луч фонарика на глубиномеры и с удивлением обнаружил, что оба показывают чуть больше 60 футов. Это означало, что мы находимся на мелководье. Скорее всего, лодка уткнулась носом в дно на глубине 80 футов. Я спросил у Питера, не сможем ли мы продуть все танки и всплыть. Это представлялось маловероятным, поскольку в момент столкновения мы находились на поверхности, то есть имели максимальную плавучесть. Если лодка так быстро пошла ко дну, то это означало, что в носовые отсеки попало слишком большое количество воды. Было ясно, что в прочном корпусе имеется внушительная пробоина, и отсек был затоплен в течение нескольких секунд. Мы никогда не сумеем поднять лодку, «под завязку» наполненную водой, на поверхность. Правда, Питер решил, что попытка в любом случае не принесет вреда. Поэтому он открыл один за другим клапаны, регулирующие подачу в танки сжатого воздуха. Мы продули пять балластных танков и два главных внутренних, но это не дало эффекта. Стрелки глубиномеров даже не дрогнули.
   Вода продолжала поступать во внутренние помещения, издавая при этом ужасные звуки. Ее уровень постепенно поднимался. Вскоре вода добралась до электрических проводов, расположенных по правому борту, и темнота начала освещаться яркими вспышками. Я подумал, что так мы все очень скоро погибнем от удара электрического тока.
   В помещениях постоянно сновали человеческие фигуры, но в полутьме было невозможно разобрать, кто есть кто. Паники не было, но, по-моему, люди находились, как и я, в ступоре. Я заметил, что какой-то человек пытается открыть дверь в водонепроницаемой переборке, которую я незадолго до этого закрыл.
   – Там мой друг, – тупо твердил он, – там остался мой друг.
   – Ты ему не поможешь, – сказал я, – носовые отсеки затоплены, там никто не выжил.
   Парень отошел, всхлипывая.
   Почему-то нам казалось очень важным найти как можно больше фонарей. Я знал, что в кают-компании наверняка есть еще несколько штук, поэтому решил совершить еще одну вылазку. Там уже было по пояс воды. Дрожа от холода и страха, я рылся во всех еще доступных шкафах и рундуках в поисках фонарей. Попадавшиеся под руку личные вещи – белье, бритвы, трубки, фотографии – я безжалостно отбрасывал в сторону. К сожалению, после долгих поисков мне удалось найти только один сухой и работающий фонарь, который я гордо понес в пост управления, подняв его высоко над водой. Когда я вернулся в пост, там никого не было.
   Дверь в машинное отделение была закрыта. Неужели я был в кают-компании слишком долго и все выбрались через спасательный люк в машинном отделении, не заметив, что меня нет? Даже если люди еще не покинули субмарину, они вполне могли начать затопление отсека, чтобы подготовиться к выходу из лодки. А если затопление продолжается достаточно долго, открыть эту дверь будет уже невозможно. Я прислушался, но не услышал ничего, кроме монотонного звука текущей воды. В этот жуткий момент я был очень близок к панике.
   Но я мог, по крайней мере, попытаться дать знать о себе, а это значило, что надо постучать чем-нибудь тяжелым в дверь. Оглянувшись, я заметил разводной ключ, схватил его и с максимально возможной в моем положении скоростью устремился к закрытой двери. И в этот момент я услышал совсем рядом голос:
   – Боже правый, кто там?
   Я взглянул вверх и понял, что стою под боевой рубкой, а из люка выглядывает Питер. Судя по доносившимся оттуда звукам, с ним было еще несколько человек.
   – Откуда ты явился? – воскликнул он.
   – А куда все подевались? – спросил я. – У вас там найдется для меня местечко?
   – Втиснем как-нибудь. Остальные попытаются выбраться через машинное отделение.
   Я мигом взлетел по трапу и протиснулся в люк, страшно довольный, что теперь не один. Нас было четверо. На верхних ступеньках трапа висел Питер, упираясь головой в верхний люк, чуть ниже примостился один из механиков, еще ниже – я и электрик. Электрику было очень плохо, его все время рвало, бедняга почти не мог стоять. В центре верхнего люка имелось небольшое отверстие, круглое окошко, закрытое толстым стеклом, рассчитанным на высокое давление воды. Питер сказал, что видит сквозь него пятно света и считает, что какой-то из надводных кораблей освещает поверхность прожектором. Это воодушевило нас. Может быть, нам удастся выплыть на поверхность! Мы знали, что глубиномеры в посту управления показывали 60 футов, верхний люк боевой рубки расположен примерно на 15 футов выше ватерлинии (уровень отсчета для глубиномеров), значит, нас отделяет от спасения около 45 футов – высота восьми человек, стоящих друг у друга на головах. Ерунда!
   Питер приказал закрыть крышку нижнего люка, что я не замедлил сделать, и мы начали обсуждать план действий. Одна из очевидных опасностей заключалась в том, что по пути наверх мы могли разбить головы о поперечину между стойками перископов, но вероятность этого сочли небольшой из-за сильного крена на правый борт. Мы надеялись (как оказалось, напрасно), что нам поможет подняться на поверхность пузырь воздуха, который появится из боевой рубки, когда мы откроем люк. Собственно говоря, задача была несложной. Питер откроет люк, а когда вода начнет поступать в рубку, каждый из нас наберет в легкие побольше воздуха и поплывет вверх с максимально возможной скоростью. Мы были вполне спокойны, за исключением несчастного электрика, который с каждой минутой чувствовал себя все хуже.
   Не помню, сколько времени мы потратили на обсуждения, но потом Питер сказал.
   – Теперь осталось выяснить, сумеем ли мы открыть люк. Давление воды на этой глубине немалое.
   Он изо всех сил толкнул крышку люка, но она осталась неподвижной. Следовало каким-то образом увеличить давление в башне.
   Мне пришло в голову, что, пока мы разговариваем, внизу, в посту управления, давление увеличивается из-за постоянного поступления туда забортной воды. Я приподнял нижний люк, и воздух со свистом рванулся в башню. Через несколько минут я почувствовал резкий неприятный запах. Возможно, это был запах страха, однако я тут же решил, что забортная вода все-таки добралась до батарей.
   – Ох! – воскликнул я. – По-моему, я чувствую запах хлора.
   – Ладно, – быстро отреагировал Питер, – тогда закрывай свою крышку, я попробую сделать еще одну попытку.
   На этот раз ему удалось слегка приподнять крышку. Через образовавшуюся щель внутрь просочился тоненький ручеек.
   – Порядок, парни, – сказал Питер, – но не будем торопиться. Скажете, когда будете готовы.
   Я сказал, что нужно выбираться как можно скорее, прежде чем мы окончательно ослабеем, вдыхая отравленный воздух. Никто не возражал. Мы разделись, оставив на себе только нижнее белье и носки.
   – Готовы? – спросил Питер.
   – Готовы! – дружно ответили мы.
   Бедный электрик, по-моему, находился в таком состоянии, что хотел только одного – умереть.
   – Тогда приготовиться, – жизнерадостно провозгласил Питер, – пошли! – И он распахнул крышку люка.
   Я сделал глубокий вдох, и в ту же минуту на нас обрушились потоки воды. Вокруг все стало черным-черно, в ушах стоял грохот, но надо было бороться за жизнь. Я принялся шустро карабкаться вверх по лестнице, но вскоре уперся головой во что-то мягкое. Оказалось, что это был зад застрявшего в люке матроса. С отчаянием человека, которому уже нечего терять, я пытался вытолкнуть его из люка. Он несколько раз дернулся и стукнул меня пяткой по лицу. Я еще раз изо всех сил подтолкнул его, и мы оба вывалились из люка. Я быстро поплыл вверх. Расстояние казалось совершенно непреодолимым. В тот момент, когда я понял, что мои легкие больше не выдержат и взорвутся, неожиданно выяснилось, что моя голова уже высунулась из воды, и я вполне могу дышать. Я долго кашлял, чихал и плевался, но с наслаждением вдыхал сладкий морской воздух, упивался видом звезд и темного ночного неба.
   Море было спокойным, поверхность воды слегка рябила от легкой зыби. Присмотревшись, я увидел двух человек, плавающих неподалеку, и окликнул их. Это был Питер и матрос, которого я вытолкнул из лодки; оба в добром здравии. Несчастного электрика нигде не было видно. Мы заметили силуэты судов вокруг нас и начали кричать, стараясь привлечь к себе внимание. Некоторые из них освещали темную поверхность воды прожекторами. Мне показалось, что одно судно находится ближе к нам, чем остальные.
   – Давайте поплывем к нему, – предложил я и немедленно претворил свое намерение в жизнь.
   Почему-то я не сомневался, что мои товарищи последуют за мной. Несколько минут я плыл, после чего обнаружил, что за мной никого нет. Я слышал в отдалении голоса моих товарищей, но не видел их. Судно, к которому я направлялся, оказалось значительно дальше, чем мне показалось вначале. Я не слишком хороший пловец, поэтому довольно скоро я перевернулся на спину, так плыть было значительно легче, и принялся звать на помощь. Иногда меня захлестывала волна, поэтому я изрядно наглотался воды. Я плыл довольно долго, но судно почему-то не приближалось. Неужели мне суждено погибнуть, когда спасение совсем близко? Я чувствовал, что силы быстро покидают меня. Неожиданно я услышал голоса совсем близко, и прямо мне в глаза ударил луч прожектора. Повертев головой, я увидел подошедший катер, с борта которого свисала сеть. Я даже разглядел снующих по палубе людей. Тут же рядом со мной в воду шлепнулся конец каната, я вцепился в него мертвой хваткой и очень скоро оказался на борту. Я находился в полном изнеможении и почти не мог говорить, только тяжело и шумно дышал. Меня завернули в одеяло и повели вниз. Обретя способность к членораздельной речи, я первым делом сказал, что несколько человек еще плавают в воде, а кроме того, люди остались в лодке. Очевидно, что-то мешает им выбраться через машинное отделение.
   В каюте мне помогли раздеться и уложили на койку, где я остался, дрожа от запоздалого шока. Через полчаса мне сообщили, что из лодки начали выбираться люди. Больше я не мог оставаться в неведении и, завернувшись в одеяло, потащился на палубу. Люди выныривали на поверхность через равные промежутки времени, все покрытые черной нефтью, которая покрыла поверхность воды после затопления машинного отделения. При них были спасательные аппараты Дэвиса и кислородные баллоны. Они были чрезвычайно возбуждены, вернувшись к жизни, когда многие уже потеряли на это надежду. Все были преисполнены признательности стармеху и торпедному офицеру, которые организовали выход людей из лодки. Спасательных аппаратов хватило на всех, кроме двух человек. Два матроса добровольно вызвались выходить из лодки без них: они должны были держаться за ноги одного из обладателей спасательных аппаратов. Один из смельчаков утонул. После переклички выяснилось, что в команде машинного отделения, насчитывавшей двадцать человек, была еще одна жертва – гражданский инженер с чатемской верфи, который оказался на лодке в качестве пассажира, – ему срочно было необходимо попасть на север. Человеку выдали спасательный аппарат и объяснили, как им пользоваться. Однако катастрофа произвела на него такое впечатление, что он потерял контроль над собой и хотя сумел выбраться из лодки, но так и не добрался до поверхности. Но в целом операция по спасению людей из машинного отделения была проведена на высшем уровне.
   Значительно позже я узнал, что в самый разгар спасательной операции старший механик решил убедиться, что в лодке никого не осталось. Он лично обошел все доступные незатопленные помещения, внимательно осмотрел закоулки машинного отделения, после чего продолжил наблюдение за выходом людей из лодки. Сам он покинул затопленную субмарину последним. Позже за эту операцию старший механик Киллен был награжден медалью.
   Только когда мой катер пришвартовался в Ярмуте, выяснилось, что среди спасенных нет Питера Баннистера. Мне сказали, что нескольких человек подобрал другой корабль, и я успокоился, решив, что Питер и матрос, который все время был с ним, находятся именно там. Позже оказалось, что того матроса действительно подобрали, он рассказал, что долго плыл вместе с Питером, а когда их вытаскивали из воды, не сомневался, что Питер рядом. Но в последний момент он куда-то исчез, и долгие поиски ни к чему не привели. Известие о гибели Питера меня потрясло. Он был превосходным пловцом и, когда мы плавали рядом, казался полным сил. Он преодолел так много трудностей и погиб в самом конце, когда спасение было совсем близко!
   В Ярмут мы прибыли в середине дня. На причале нас встретил лейтенант-коммандер Браун, который прилетел из штаба подводного флота в Лондоне, чтобы на месте выяснить детали происшествия. Оставшуюся часть дня мы отвечали на бесконечные вопросы и в промежутках наслаждались гостеприимством служащих военно-морской базы.
   Вечером я вышел немного погулять. Моросил дождь, и в другое время я счел бы погоду совершенно неподходящей для прогулки. Но сейчас мягкий шорох дождевых капель, падающих на траву, казался мне сладкой и грустной музыкой. Жизнь казалась мне восхитительно прекрасной, и я поклялся впредь ценить ее во всех проявлениях и никогда не высказывать недовольства. Так мне довелось впервые почувствовать, какая это радость – быть живым.
   В то же время я понимал, что в экстремальных обстоятельствах действовал совсем не так, как должен был вести себя настоящий офицер-подводник. Я снова и снова перебирал в памяти все события, последовавшие за столкновением, прикидывал, что должен был сделать. Меня терзали две мысли. Первая – как мне не хватило ума сообразить, что вода в пост управления поступает через вентиляционную систему. Вторая – я должен был перейти в машинное отделение вместе с остальными.
   Следовало подумать и о будущем. Сначала я решил, что никогда в жизни близко не подойду к субмарине. Но со временем понял, что если напишу рапорт об уходе из подводного флота, то признаю свое полное поражение и больше не смогу себя уважать. Поэтому я решил остаться, если, конечно, мне позволят. Вспомнив о том, что лошадь, которая тебя сбросила, следует тут же оседлать снова, я принял решение попросить направить меня в боевой поход как можно быстрее.
   В таком настроении меня застал Вингфилд. Он пришел ко мне незадолго до полуночи, поскольку до последней минуты оставался на месте столкновения. Мне показалось, что он постарел на десять лет, – таким хмурым и изможденным он выглядел. Он рассказал о гибели Тони Годдена и спросил о Питере. Я поведал ему все, что знал. Капитан сказал, что мы потеряли половину команды, – общее число погибших составляет двадцать два человека, из них два офицера.
   На следующий день мы ответили еще на ряд вопросов, после чего получили двухнедельный отпуск, в середине которого нас вызвали в следственную комиссию в Чатеме. (Адмиралтейство не было склонно возложить вину за столкновение на Вингфилда. Очень скоро он получил под командование новую лодку и оставался командиром действующих субмарин до конца 1944 года, заработав орден «За боевые заслуги» и два креста «За выдающиеся заслуги».) А я после окончания отпуска явился на «Дельфин» в Госпорте и, в ответ на мою просьбу вернуться на море, получил приказ сменить Фредди Шервуда в должности торпедного офицера субмарины «Морской лев», базировавшейся в форте Блокхауз и действовавшей у побережья Франции. Ее командиром был небезызвестный бородач Бен Бриан.

Глава 4
БИСКАЙСКИЙ ЗАЛИВ И СЕВЕРНАЯ РОССИЯ


   Одним из самых замечательных людей на «Морском льве» был его старший механик Мэриотт – высокий мрачный мужчина, подводник старой школы, обладавший необыкновенно развитым сардоническим чувством юмора. В море он постоянно носил весьма своеобразный головной убор собственного изобретения. Это был продолговатый кусок картона, причудливо изогнутый и втиснутый в старый и грязный подшлемник, когда-то бывший нежно-голубым. Когда он шел через пост управления в машинное отделение в своем неизменном головном уборе и с невозмутимым выражением лица, на котором, казалось, жили только глаза, его вполне можно было принять за старого монаха, сошедшего со страниц Боккаччо и по недоразумению попавшего к нам в субмарину. В порту я часто приходил к механикам, чтобы послушать его захватывающие истории, рассказчиком он был великолепным. Я принял решение упомянуть о нем на страницах этой книги, потому что много месяцев спустя, просматривая журнал машинного отделения, я нашел там несколько стихотворений, написанных его твердой рукой на перепачканных маслом страницах. В частности, он в стихотворной форме поведал миру о судьбе лодок класса S в первые месяцы войны, причем сделал это значительно лучше, чем смогу сделать я.
   Двенадцать маленьких лодок S однажды вышли в море,
   «Морская звезда» ушла вперед – и их осталось одиннадцать.
   Одиннадцать осторожных лодок S старались держаться вместе,
   «Морской конек» не ответил на вызов – и их осталось десять.

   Десять упрямых лодок S шли вперед,
   «Стерлядь» утонула – и их осталось девять.

   Девять смелых лодок S искушали судьбу,
   «Акула» не победила – и их осталось восемь.

   Восемь стойких лодок S – с людьми из Ханта и Девона,
   «Акула» опоздала – и их осталось семь.

   Семь храбрых лодок S испытывали разные приемы,
   «Меч-рыба» испытала самый новый – и их осталось шесть.

   Шесть неутомимых лодок S боролись за жизнь.
   «Молот-рыба» внезапно замолчала – и их осталось пять.

   Пять потрепанных лодок S несли дозор у берега,
   «Грубиян» подошел слишком близко – и их осталось четыре.

   Четыре бесстрашные лодки S вышли в открытое море,
   «Рыба-луна» попала под бомбы – и нас осталось трое.

   Три потрепанные лодки S вышли в боевой дозор,
   …………………………………..

   Две усталые лодки S………………….
   …………………………………..

   Одинокая лодка S………………..
   …………………………………..
   Он оставил пустые места, чтобы завершить свое стихотворение позже. Я очень рад сообщить, что это не понадобилось. «Морской лев», «Морской волк» и «Осетр» дожили до конца войны. Это пример своеобразного чувства юмора, которым обладал этот человек. Он, безусловно, был фаталистом, склонным к черному юмору, но его настроения были далеки от пораженческих, напротив, он неизменно воодушевлял команду. Общение с людьми, побывавшими в тяжелых боях и многое повидавшими, в то время было для меня чрезвычайно полезным.
   Офицеры на новой лодке были мне незнакомы. Старшим помощником был Маквай – очень спокойный шотландец, обычно казавшийся немного робким и застенчивым, но быстро становившийся настойчивым, даже агрессивным, если этого требовала обстановка. Штурмана Страуда все окружающие звали Васко. Это был чрезвычайно шумный человек, имевший золотое сердце и абсолютно лишенный такта. Нашим инженером был Фрэнсис – толстый и смешливый коротышка, знавший свое дело как бог. Все они были боевыми офицерами, но приняли меня как равного и помогли решить мои многие проблемы. Должен признать, что назначение на «Морского льва» было для меня во всех отношениях большой удачей, и в первую очередь потому, что я и мечтать не мог о лучшем командире, чем лейтенант-коммандер Бен Бриан.
   Он принадлежал к числу тех командиров, которые доверяют подчиненным, не контролируют каждый их шаг и с самого начала заставляют тебя поверить в собственные силы, обрести уверенность в себе. Почему-то с ним война всегда казалась игрой, хотя к этой игре он относился очень серьезно. Он старался использовать каждую минуту, чтобы усовершенствовать свои навыки, повысить квалификацию офицеров. Бриан всегда был готов нанести удар по врагу, но делал это с такой легкостью и веселой бравадой, что большую часть времени у нас было странное чувство, что мы играем в пиратов. Он был высокого роста, обладал густой бородой настоящего морского волка и надменным взглядом, то есть имел типичную внешность бывалого моряка. Он был необыкновенно начитанным человеком, всегда что-то рассказывал, иногда даже сочинял длинные баллады, неизменно вызывавшие интерес у окружающих. Он обладал редким даром легко перевоплощаться из строгого командира в веселого товарища, не теряя при этом достоинства.
   Вечером 12 сентября мы вышли из Портсмута в двухнедельный поход в Бискайский залив. Минный тральщик проводил нас до начала подходного канала, после чего мы расстались. Нашей задачей было проверить дифферент, после чего дождаться темноты. Первое погружение я перенес очень тяжело, но, когда мы потом всплыли на поверхность, стало еще хуже. Мы шли по Каналу в кромешной тьме. Что бы я ни делал – сидел в кают-компании или лежал на своей койке, я каждую минуту боялся услышать звон машинного телеграфа, означавшего команду «Полный назад», за которым непременно должно последовать столкновение. Я никак не мог отделаться от уверенности, что это непременно произойдет. Два часа моей первой вахты на мостике я провел в состоянии, близком к панике. Было так темно, что в бинокль я едва мог рассмотреть линию горизонта; мне казалось, что со всех сторон к нам приближаются корабли, готовые протаранить лодку. Где-то в середине вахты я уверился, что зря вернулся на подводный флот, поскольку никогда не смогу стать здесь полезным. К счастью, моя вторая вахта пришлась на раннее утро, видимость значительно улучшилась, и я смог успокоиться. Но все же, когда на небе появились первые лучи восходящего солнца и капитан принял решение погружаться, я почувствовал облегчение. Под водой я чувствовал себя в большей безопасности. Меня слишком тревожила мысль о возможности повторения ночного столкновения.
   На второй день мы достигли заданной позиции в районе Лориана. Одной из наших задач была встреча с французским рыболовным судном, с которого нам должны были передать секретные документы, тайно вывезенные из оккупированной Франции. Мы планировали идентифицировать рыболовное судно по следующим предварительно оговоренным признакам: паруса на нем должны были биться о мачту; кроме того, на мачту периодически должен был залезать человек. В назначенный день, как назло, ветер стих. Мы подошли к небольшой рыболовной флотилии. Небольшие суда стояли почти неподвижно на спокойной зеркальной глади, на всех без исключения паруса лениво повисли и лишь изредка чуть покачивались на слабом ветру, но вовсе не думали биться о мачты. Капитан не отходил от перископа. Нужно сказать, что использование перископа при полном штиле, чтобы при этом его еще никто не заметил, – весьма нелегкая задача. А ведь нам приходилось проходить между судами, чтобы попытаться обнаружить нужное. Только поздно вечером капитан заметил, как на одном из судов на мачту карабкается человек. Конечно, на любом судне может возникнуть множество причин, по которым на мачту следует послать человека, но мы не могли не воспользоваться случаем. Поэтому, когда стемнело, мы подошли вплотную к этому судну.
   Ночью мы всплыли. Расстояние до судна было совсем небольшим, в пределах слышимости. С нами был молодой француз, который уже несколько раз совершал путешествия на оккупированную территорию Франции и обратно. Он отправился к судну на небольшом каноэ, чтобы убедиться, что мы не ошиблись с выбором. На случай, если все-таки произошла ошибка, наш орудийный расчет был наготове. Каноэ скрылось в темноте, оттуда послышалась непонятная речь, после чего наш француз крикнул:
   – Все в порядке, это свои!
   С рыболовного судна спустили шлюпку, и через несколько минут нам передали два чемодана, набитых бумагами, и бутылку вина – сувенир для капитана. Он не остался в долгу и в качестве ответного подарка послал капитану французов бутылку шотландского виски. Пока шел обмен любезностями, наблюдатели заметили еще одно судно без огней, которое подошло к нам подозрительно близко. Мы спешно прервали разговор, выловили из воды нашего француза вместе с каноэ и поспешили прочь.
   Кроме этого небольшого приключения, а также нескольких ложных тревог, во время этого похода не произошло ничего интересного. К концу похода мне удалось привести нервы в относительный порядок, но до самого конца службы я чувствовал себя неуютно ночью на поверхности. Окончательно избавиться от этого ощущения я так и не смог. Мне всегда казалось, что под водой безопаснее.
   Наконец мы вернулись в форт Блокхауз, где нас ожидали две новости. Во-первых, Бен Бриан покидал «Морского льва» и принимал под командование «Сафари» – новую, усовершенствованную лодку класса S, постройка которой завершалась на верфи Кэммел-Лэрдс. Его место должен был занять Джордж Колвин, которого никто из нас не знал. А во-вторых, «Морской лев» отправлялся зимовать за полярный круг в русский порт недалеко от Мурманска.

   Лейтенант Джордж Колвин командовал «Рыбой-луной», которая была повреждена немецкой бомбой во время стоянки в доке. А незадолго до этого он привел из Исландии первую немецкую подводную лодку, захваченную в плен во время войны. (Это была первая и единственная немецкая подводная лодка, взятая в плен самолетом. Во время своего первого рейса «U-570» была обнаружена на поверхности воды «хадсоном», который сбросил на нее четыре глубинные бомбы, причем настолько точно, что экипаж лодки вышел на палубу и поднял белый флаг. «Хадсон» кружил над лодкой до подхода надводных кораблей, которые отбуксировали сдавшуюся субмарину в Исландию. Позже ее отремонтировали и ввели в эксплуатацию под именем «График».) Наш новый командир имел очень белую кожу и ярко-рыжую бороду. Улыбаясь, он всегда смешно морщил нос. Со временем мы очень привязались к этому человеку.
   В следующий поход мы вышли поздней осенью и направились к полярным широтам. По пути мы сделали остановку в Дануне, чтобы принять на борт специальные припасы и арктическую одежду. После этого мы зашли для дозаправки в Скапа-Флоу. Той же ночью мы вышли из Скапа. Нам предстояло пройти полторы тысячи миль. Дул порывистый северный ветер, который в открытом море перешел в настоящий ураган. Такой яростной непогоды мне еще не доводилось видеть. В общем, начало похода было весьма многообещающим. Мне пришлось привыкать к нелегкой работе подводника в северных широтах. Ночью – ревущий ветер, взбесившееся море, приготовленная на скорую руку еда и повсюду влага: из боевой рубки вода попадала в пост управления, а оттуда находила себе дорогу во все уголки. Одежда постоянно была мокрой, и не было никакой возможности ее просушить. Но для меня самой большой пыткой было пробуждение на ночные вахты.
   – С десяти часов ваша вахта, сэр. Кстати, старший помощник просил передать, что наверху суше не стало.
   Кто-то трясет тебя за плечо, но ты отказываешься верить в неизбежность подъема и всеми силами стараешься вернуться в уютное тепло сна. Но грубиян не отстает и начинает трясти тебя настойчивее, не давая досмотреть сон об очаровательных блондинках.
   – Через пять минут вы должны быть на мостике, сэр.
   Сделав над собой титаническое усилие, ты приподнимаешься на локте и сонным взглядом всматриваешься в полутьму, отчаянно завидуя тем, кто может продолжать мирно храпеть за своими занавесками, и стараясь уверить себя, что корабль швыряет на волнах уже не так сильно, как четыре часа назад, когда ты ложился спать. Но лампа, висящая над столом, все так же мотается во все стороны, и ты понимаешь, что ничего не изменилось и море не укротило свою свирепость. Стеная и охая, ты опускаешь ноги на ходящую ходуном палубу, прислушиваясь к своим ощущениям. При такой болтанке стошнить может в любой момент. Проклиная все на свете, ты влезаешь в «урсуловский» костюм[8] и сапоги и плетешься по проходу к трапу. Когда ты карабкаешься вверх по трапу боевой рубки, лодку окатывает очередная волна, и тебя обдает ледяными брызгами, а заодно и тех, кто сидит в посту управления. Ты с проклятиями выбираешься из люка на мостик и оглядываешься по сторонам. Ночь темным-темна, оглушительно завывает ветер. Еще одна волна с грохотом обрушивается на палубу, и ты судорожно цепляешься обеими руками за ограждение мостика, чтобы не смыло за борт. Вода схлынула, ты подходишь к старшему помощнику, опоздав на три минуты, и он всем видом выражает свое неудовольствие. Он ждет, пока твои глаза привыкнут к темноте, сдает тебе вахту и, не задерживаясь, покидает мостик. Как ты ему завидуешь! Ты стараешься устроиться поудобнее, чтобы с минимальными потерями пережить два часа, но понимаешь, что ничего хорошего тебя не ждет. Ты напряженно всматриваешься в темноту шторма, инстинктивно втягивая голову в плечи, когда лодку окатывает очередной порцией ледяной воды. Причем ты втайне подозреваешь, что море метит специально в тебя. Бинокль при такой погоде бесполезен. Ты смотришь по сторонам и чувствуешь, как вода хлюпает в ботинках, ледяными струйками стекает по шее, проникает в перчатки и леденит пальцы, делая их деревянными. Ты всматриваешься в море, стараясь уловить какие-нибудь признаки приближающегося затишья, но понимаешь тщетность этих попыток. Прямо перед тобой виднеется носовая часть субмарины. Она то выныривает на поверхность, то зарывается в воду, подпрыгивая и дергаясь, как раненый кит на пути в преисподнюю. Ты стискиваешь зубы, отгоняя от себя остатки сна. Любопытная закономерность: чем ближе конец вахты, тем дольше тянется время. Если тот, кто должен тебя сменить, опаздывает, ты начинаешь ненавидеть его со страстью, на которую никогда не считал себя способным. Когда он наконец выползает из люка, произнося подобающие извинения, ты боишься раскрыть рот, чтобы не наговорить лишнего. Но когда ты сходишь с мостика и делаешь первые шаги вниз по трапу, то думаешь только о теплой койке и четырех часах блаженного сна.

   Васко всегда опаздывал на вахту. Старший помощник наотрез отказался от чести быть сменяемым капитаном, и эта тяжкая доля выпала мне. Поэтому мои вахты всегда длились на десять – пятнадцать минут дольше. Потом нам пришла в голову великолепная идея: сдвинуть время начала каждой вахты на десять минут, не сообщая об этом Васко. Все прошло нормально, но теперь Васко не переставал жаловаться, что старший помощник всегда является на вахту с опозданием. У нас появилась привычка, сдавая и принимая вахту, говорить на искаженном немецком языке, изображая двух чопорных немецких офицеров. Процедура всегда завершалась фразой «Боже, храни Англию» и нелепым нацистским приветствием. Иногда мы старались все это пропеть, превращая комедию в отдаленное подобие вагнеровской оперы. Впередсмотрящие, наверное, считали, что у нас от холода повредился рассудок.
   При такой погоде у нас не было покоя и днем, когда мы шли под водой. Волны часто были такими высокими, что даже на перископной глубине лодка качалась, как взбесившийся маятник; приходилось изрядно потрудиться, чтобы удержаться на нужной глубине. В перископ мы видели только бешеную пляску волн, а горизонт, если его удавалось разглядеть, прыгал так быстро, что за ним почти невозможно было уследить. Зеленые волны окатывали перископ, оставляя на линзах клочья пены. Иногда, чтобы окончательно не выдохлись батареи, нам приходилось уходить на большую глубину, обрекая себя тогда на полную слепоту. Следует отметить, что в открытом море движение волн ощущается даже на глубине 80 футов.
   Всплытие в условиях сильного шторма – тоже непростое дело. До того как вода вытечет из негерметичных частей надстройки и лодка достигнет полной плавучести, она очень неустойчива, и, если всплыть так, что волна будет бить в борт, при ее ударе есть опасность опрокидывания. Первые лодки класса S были несовершенны именно в этом отношении, и считается, что одна из них была потеряна именно по причине опрокидывания. Поэтому мы всегда проявляли при всплытии повышенную осторожность: лодку ставили носом к волне. При погружении, наоборот, ставили лодку бортом к волне, чтобы подъемная сила не препятствовала погружению.
   По мере приближения к Северному полярному кругу ветер начал понемногу стихать, небо прояснилось, и мы наконец смогли определить свое местоположение по небесным светилам. По ночам небо окрашивалось разноцветными сполохами полярного сияния, с каждым днем луна и солнце все ниже поднимались над горизонтом. Мы немного пришли в себя после длительных штормов, высушили одежду, стали есть нормальную пищу и даже, по мере возможности, развлекаться.
   Мы часто играли в самые разные игры: очко, триктрак, шахматы, крибидж. Лично мне больше всего нравился покер. Но самой популярной у нас на лодке была игра в лудо[9] – в нее играли каждый день и даже устраивали соревнования.
   Как-то раз капитан немного смущенно извлек из своего ящика несколько клубков цветных ниток, иглу, кусок полотна и начал вышивать крестиком какой-то сложный рисунок на уже наполовину законченной наволочке. Он сообщил, что, по его мнению, такое хобби является творческим занятием, хорошо отвлекает и успокаивает нервы. Он сам придумывал рисунки и, когда приступал к новой работе, всегда внимательно выслушивал сыпавшиеся со всех сторон советы относительно выбора цвета. Некоторые из нас вырезали деревянные модели «Морского льва». Механики, имевшие значительно больше возможностей, делали свои модели из меди. Помощник торпедного офицера делал скрипки. В свободное время он находил для себя укромное местечко где-то в закутке между трубами и чувствовал себя совершенно счастливым, вырезая и обрабатывая деревянные дощечки. Одну скрипку он, кажется, даже закончил, но чаще бывал недоволен формой отдельных частей, на изготовление которых тратил долгие недели, и ломал их. Он был старше всех на нашей субмарине и имел единственное заветное желание: убить как можно больше немцев. Когда звучал сигнал тревоги, он замирал у торпедных аппаратов, держа пальцы на триггерах, и обычно был разочарован, если тревога оказывалась ложной. Он виртуозно играл на аккордеоне, и часто вечерами в переполненном отсеке резервных торпед долго звучала музыка, заставляя подводников забывать о горестях и тяготах морской службы.

   И вот настал день, когда мы пересекли полярный круг. Дни стали еще короче и холоднее. Мы обогнули Норвегию, прошли между мысом Нордкап и островом Медвежий, после чего принялись спускаться к Кольскому заливу, где нас должен был встретить советский эсминец. Мы ожидали в ночь накануне условленной даты встречи увидеть береговую линию, но горизонт был пустынен, и мы не смогли разглядеть ничего, кроме облаков. Можно было усомниться в точности наших навигационных приборов. Однако, когда перед рассветом мы нырнули, Васко не сомневался, что все правильно, и, когда рассвело, выяснилось, что земля совсем близко. Высокие утесы были белыми от снега и, освещенные лунным светом, создавали иллюзию необыкновенной чистоты.
   За пятнадцать минут до назначенного часа старший помощник доложил капитану, что видит в перископ приближающийся эсминец. Капитан дождался, когда между нами осталось несколько кабельтовых[10], и всплыл в точно назначенное время. После обмена опознавательными сигналами мы заняли позицию за кормой эсминца и последовали к входу в Кольский залив. Моряки жадно всматривались в открывающиеся перед ними снежно-белые берега: это была новая, неизвестная нам земля. Вскоре мы подошли к Полярному – небольшому порту, который должен был стать нашей базой. Мурманск – место назначения британских конвоев, которые начали приходить в Россию, – находился в нескольких милях вверх по реке.
   Уходя из Англии, мы были совершенно уверены, что у всех русских есть бороды, и решили воспользоваться долгим переходом, чтобы отрастить свои собственные. Как выяснилось, все русские в Полярном были чисто выбриты, а бородачами оказались только мы. Прибывший в Полярный представитель британского командования был шокирован повышенной волосатостью представителей британского королевского флота. Впрочем, в Полярном очень многое ужасало чопорного адмирала. Он даже не потрудился скрыть от наших советских союзников свое неодобрение существующим в стране режимом и крайне подозрительно относился к любым их предложениям. Его недовольство многократно усиливалось тем, что его передвижение по Полярному ограничили определенными маршрутами. Один раз его даже арестовали, когда он зашел в одну из запретных зон. Русские тоже отнеслись к нам с изрядной долей подозрительности, их охранники были настроены враждебно и всегда держали оружие наготове. Должен признать, что ходить мимо них было весьма неприятно. Возможно, их нервозность была вполне оправданной: мы находились всего в тридцати милях от Финляндии и оккупированной немцами Норвегии. Иногда ночью мы видели безмолвные фигуры, одетые в белое. Это солдаты Красной армии шли на фронт – самый северный фронт в истории войн.
   Этот фронт был чрезвычайно важен, поскольку Мурманск – единственный незамерзающий северный советский порт, а грузы, доставляемые сюда нашими конвоями, отправлялись по железной дороге в глубину Советского Союза. Авиаторы уже отправили сюда эскадрилью «спитфайеров» для обеспечения превосходства в воздухе. Целью прибытия нашей субмарины была помощь русским подводным лодкам, действующих на морских путях вдоль побережья Норвегии, у портов Киркенес и Петсамо, через которые немцы снабжали свою армию на севере. Атаки подводных лодок в этих районах могли отвлечь внимание немцев от прохождения британских конвоев. «Морской лев» был третьей по счету британской субмариной, пришедшей в Полярный. Первым здесь появился «Тигрис» под командованием Богги Боуна. Эта лодка совершила много успешных боевых походов и вернулась в Англию, прихватив с собой в качестве пассажира живого северного оленя. «Трезубец» под командованием Слейдена еще находился здесь. До появления в Полярном англичан русские лодки были не очень эффективными, но впоследствии русские моряки усовершенствовали свою тактику и стали действовать намного успешнее.
   Все вокруг нам казалось чрезвычайно странным. Наше дыхание замерзало и становилось паром – с этим явлением мы столкнулись впервые. Воздух был хрустально чист и удивительно прозрачен, море и небо на фоне снежной белизны казались одинаково серо-голубыми. Мы по-мальчишески наслаждались, шагая по хрустящему, нетронутому снегу и проваливаясь в пушистые сугробы. Первое время мы удивлялись, но скоро привыкли к тому, что лыжи и сани, которые тянет усталая кляча, здесь обычные средства передвижения. Высокие здания из красного кирпича издали выглядели очень внушительными, но вблизи оказывались облупленными от мороза. Но зато у русских всегда работало центральное отопление и была вкусная и сытная горячая еда. Возвращаясь из похода, мы жили на берегу. К нам прикрепили русского повара и двух официанток. Они подавали нам отменные овощные супы, на столе всегда стояли миски с икрой и тарелки с толстыми ломтями копченого лосося. Из окна столовой открывался прекрасный вид на бухту, а на стене висела огромная карта Европы, где флажками обозначалось местонахождение субмарин. Под самым потолком, возле точки, обозначавшей Полярный, торчал одинокий флажок Великобритании. Штаб подводного флота располагался в том же здании. Старшим офицером был коммандер Дэвис, а штабистом – чернобородый резервист по имени Брей. У Брея было невероятное множество обязанностей, и его всегда кто-то искал. Мы часто слышали, как по гулким коридорам проносилось эхо возмущенного вопля: «Брей-ей-ей!» Переводчицей была усталая русская женщина, которую звали Галина. Она не обладала женственностью и чувством юмора, но без устали спорила о политике и при удобном случае снабжала нас избитыми лозунгами коммунистической пропаганды. В отместку мы нередко начинали подшучивать над чудесной жизнью в Советской России. Заканчивалось это обычно тем, что она, красная от злости, вылетала из комнаты, не забыв как следует хлопнуть дверью. По-моему, она ни минуты не сомневалась, что мы все, как один, являемся капиталистами и империалистами.
   Мы именовались союзниками, но довольно редко видели наших советских собратьев по оружию. Конечно, свою роль играл и языковой барьер, но главной причиной все-таки было отсутствие взаимного доверия в верхах. Британцы – не воинственная нация, поэтому быстро забывали о войнах, в которых им доводилось участвовать. Но русские, как мне казалось, до сих пор помнили, что мы сражались против большевиков в начале революции.
   Так получилось, что больше всего русских мы видели в вечер нашего прибытия. Нас пригласили на концерт. Вместе с многочисленными командирами Северного флота мы заняли свои места в роскошно украшенном зале. Следует отметить, что мы, без сомнения, являлись объектом всеобщего любопытства. До смерти уставшие после долгого и трудного перехода, мы искренне надеялись, что концерт долго не продлится, и были крайне раздосадованы, когда выяснилось, что перед концертом будет политический митинг. Торжественные речи тянулись целый час. Их содержание осталось для нас загадкой, мы только смогли уловить, что все ораторы периодически упоминали имя Сталина. При этом всякий раз раздавались продолжительные аплодисменты, а оркестр исполнял один куплет «Интернационала». Все это повторилось по меньшей мере пятнадцать раз за час. Наконец начался концерт. Он состоял из самых разнообразных номеров, причем артистами были моряки стоящих в гавани судов. Сомневаюсь, что во всем Королевском военно-морском флоте нашлось бы столько талантов. Моряки отлично танцевали, а когда начали петь традиционные морские песни, я отчетливо понял, что означает выражение «кровь стынет в жилах». После этого на сцене появился помощник торпедного офицера с нашего «Морского льва». Мы так и не узнали, как он попал в программу. Он с чувством исполнил несколько песен из своего аккордеонного репертуара, а завершил выступление романсом «Очи черные», который сопровождался долгими аплодисментами. Затем все собравшиеся дружно спели «Интернационал», и концерт окончился. Мы снова вышли в снег.
   Однажды вечером мы пригласили в гости офицеров стоящей рядом с «Морским львом» русской субмарины. Была договоренность, что с ними придет переводчик, но в последний момент оказалось, что он занят чем-то другим. Учитывая, что гости и хозяева не имели возможности понять друг друга, вечер обещал стать весьма своеобразным. Русские пришли, пожали нам руки и чинно расселись в кают-компании. Мы поставили на стол джин, виски, бренди, ром и шерри и знаками предложили им выбирать. Они всем коллективом остановились на виски и выпили свои порции быстро, аккуратно и, главное, все одновременно. Затем они решили попробовать шерри. Мы постарались не показать свое удивление, удовлетворили просьбу гостей, а сами налегли на виски. Тут выяснилось, что один из гостей немного говорит по-немецки. Припомнив, что я тоже учил его в школе, мы кое-как начали разговор на языке нашего общего врага. Надо сказать, алкоголь оказался отличным переводчиком. К тому времени, когда наши гости добрались до джина (который понравился им больше, чем водка), беседа уже текла весьма оживленно. Мы притащили географический атлас и стали показывать им наши родные города. Они сказали, что вряд ли сумеют побывать в других странах, поскольку заграничные поездки не поощряются советским руководством. К сожалению, этот очень удачный опыт общения союзников не был повторен.

   Покидая Англию, мы предполагали, что будем плавать между айсбергами и паковыми льдами. Но на этом участке Северного Ледовитого океана вода не замерзает, согреваемая теплым течением Гольфстрима. Во время патрулирования между Кольским заливом и мысом Нордкап мы ни разу не встретили плавающие льдины, зато часто сталкивались с другим неприятным явлением: в погожий ясный день видимость значительно снижалась, если вообще не пропадала, из-за намораживания ледяной корки на линзах перископа. Если же шел снег, разглядеть что-нибудь вокруг было невозможно. Во время долгих ночных бдений на поверхности водяная пыль, замерзая, покрывала ледяной коркой наши лица, одевала в ледяные панцири палубное орудие и башни перископов, а заодно и переговорное устройство на мостике. Крупные сосульки свисали с сетеотводного троса, иногда они достигали таких размеров, что капитан всерьез беспокоился о нашей остойчивости. В этих условиях существовала вероятность замерзания главных воздушных клапанов, что в случае чрезвычайной ситуации помешало бы нам осуществить срочное погружение. Поэтому в течение ночи их приходилось часто проверять. Водяная пыль покрывала тонкой ледяной пленкой края люка боевой рубки, поэтому их приходилось вытирать каждые пятнадцать минут. Однажды утром, когда заканчивалась моя вахта и мы начинали очередное погружение, я неожиданно обнаружил, что не могу плотно закрыть люк из-за намерзшего льда. Лодка уже погружалась, и через мгновение вода должна была залить мостик. Я крикнул вниз Колвину, что не могу закрыть люк. Его круглая рыжебородая физиономия появилась в рамке нижнего люка.
   – А ты повисни на нем, – спокойно посоветовал он, – от твоей тяжести он наверняка закроется.
   И я действительно повис на люке, страшно разозлившись на капитана, не проникшегося опасностью момента. Через щель мне на голову вылилось никак не меньше половины Северного Ледовитого океана. Как тут не вспомнить другой случай, когда я тоже находился в боевой рубке, а на голову рушилась вода? Но, судя по всему, Колвин знал, что говорил. Вода растопила лед, к тому же значительно возросло давление на люк, и к тому моменту, когда мы достигли перископной глубины, я смог его задраить. Лишившись дара речи от холода и злости, я сполз вниз и отправился переодеваться. И только немного успокоившись, я сумел оценить забавную сторону ситуации.
   Патрулирование в арктических водах оказалось достаточно скучным и однообразным. Целей почти не было, возможно благодаря успешным действиям «Тигриса» и «Трезубца» или из-за погоды. Мне запомнились два эпизода.
   Как-то утром недалеко от Нордкапа мы заметили маленькое судно. Его водоизмещение было не больше 1000 тонн. Мы дали предупредительный выстрел «перед носом», но оно не остановилось. Лишь после второго выстрела, попадавшего в машинное отделение, судно остановилось, с него спустили шлюпку. Выяснилось, что нашей жертвой стало норвежское судно. Это было не слишком удачно, но норвежцы по принуждению перевозили немецкие грузы, и этот поток следовало остановить. Меня послали на носовую палубу, чтобы оказать норвежцам необходимую помощь, а Колвин продолжал расстреливать судно из палубной трехдюймовки, установленной под углом всего пять градусов к горизонтальной плоскости. Палубное орудие вообще установка громогласная, а когда снаряды свистят над головой, испытываемые при этом ощущения приятными не назовешь. Когда надо мной пролетел первый снаряд, я от неожиданности подпрыгнул, обернулся в сторону мостика и замахал руками, выражая так свой протест, но Колвин только ухмыльнулся в бороду и продолжил свое занятие. Он все еще стрелял, когда мы заметили летящий вдоль береговой линии немецкий самолет. Он находился не более чем в четырех милях от нас. Момент был очень неприятный, поскольку у нас на палубе все еще находились норвежские моряки, один из которых был тяжело ранен. К счастью, немец нас не заметил. В конце концов, наши снаряды проделали достаточное количество пробоин в корпусе норвежского судна, и оно отправилось ко дну. Мы благополучно погрузили на борт пленных и удалились на перископную глубину. Нам всем очень понравился норвежский капитан, который был дружелюбен, прост и приятен в общении.
   Через некоторое время норвежцев отправили в Англию. А месяцем позже мать Колвина столкнулась с неординарной ситуацией. В письме она писала, что совершенно растерялась, когда к ней явился незнакомец и сообщил, что он капитан судна, потопленного ее сыном. Немного поколебавшись, она пригласила его войти и очень скоро обнаружила, что это очаровательный молодой человек, который не собирается ей мстить.
   Колвин был более чувствительным, чем большинство известных мне военно-морских офицеров, и никогда не относился с безразличием к своим жертвам, что было бы естественно для человека, чьей профессией стала война. Нельзя сказать, что он не понимал необходимости разрушений и гибели людей, что было неизбежно в процессе войны. Но мне всегда казалось, что, когда посланная им торпеда попадала в цель, он всегда живо представлял покореженную сталь, разорванную плоть, потоки воды, задыхающиеся легкие. Помню случай, происшедший в другом походе, когда мы атаковали торговое судно, направлявшееся в Киркенес. Он долго смотрел в перископ, а потом быстро отвернулся и воскликнул:
   – Видит Бог, как я ненавижу эту работу!
   Он видел, как торпеда пробила внушительное отверстие в борту судна под капитанским мостиком, и не захотел больше смотреть. У подбитого нами судна не было кораблей сопровождения, и опасность нам не угрожала, поэтому все желающие могли смотреть в перископ. Так я в первый раз увидел, как тонет судно. Оно уходило под воду медленно, оседая на нос. По накренившейся палубе в панике бегали люди. Мы вздохнули с облегчением, заметив, что они спустили шлюпку. Шлюпка успела отойти довольно далеко, прежде чем судно резко зарылось носом в воду и как бы спикировало на дно. Мы увидели, что лодка уверенно направилась к видневшейся неподалеку земле, поэтому у нас не было необходимости себя обнаруживать. Этот успех Колвина совсем не порадовал.

   Мы были очень рады, когда перед Рождеством нам пришел приказ возвращаться домой. «Трезубец» уже давно ушел, его сменил «Морской волк». Нельзя не признать, что мы уже устали от окружающей нас новизны, соскучились по дому, теплу и общению. Бесконечная арктическая ночь, однообразный пейзаж и надоевший снег вселили в наши души уныние, к тому же недружелюбие и подозрительность союзников, ради помощи которым мы преодолели так много миль, тоже не способствовали поднятию тонуса.
   Восторг по поводу возвращения домой был слегка омрачен поступившим приказом на обратном пути совершить рейд среди Лофотенских островов. В Рождество мы еще были в Полярном и с тоской взирали на покрытые снегом вершины гор. Но вскоре вышли в море и совершили переход до Шетландских островов. В Лервик мы прибыли очень уставшими и почти без топлива. Уже на следующий день мы пошли дальше, очень скоро позади осталось Ирландское море, и мы оказались в родном Портсмуте, а лодка заняла свое место в форте Блокхауз.
   После возвращения из отпуска нас ожидали большие перемены. Маквай и Васко получили новые назначения. Я был страшно горд, когда узнал, что Колвин (уже ставший лейтенантом-коммандером) предложил мою кандидатуру на пост старшего помощника. Торпедным офицером вместо меня стал младший лейтенант Айвен Рейке, а штурманом вместо Васко был назначен лейтенант Майк Уиллоби.

Глава 5
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК

   Старший помощник (коллеги-офицеры называют его номер один, а матросы – Джимми) отвечает перед капитаном за то, чтобы корабль работал. Он организует вахты, распределяет обязанности между матросами, обучает их, следит за здоровьем экипажа; иными словами, отвечает за все, что прямо или косвенно влияет на эффективную эксплуатацию корабля. На субмаринах у старшего помощника имеется еще одна обязанность, от надлежащего исполнения которой в полном смысле слова зависит жизнь и смерть корабля, – дифферентовка.
   Все вахтенные офицеры на субмарине при необходимости во время вахты могут скорректировать дифферент. Но первоначальная дифферентовка – обязанность старшего помощника. В начале каждого похода вес субмарины претерпевает изменения по сравнению с ее весом во время предыдущего погружения. Это связано с погрузкой торпед, боеприпасов, продовольствия, пресной воды, иногда – пассажиров. Старший помощник обязан компенсировать все изменения путем корректировки количества воды в дифферентных танках. Он должен знать не только численную величину дополнительного веса, но и как он распределяется по длине подлодки. Все это требует проведения довольно сложных математических расчетов, и, если в них будет допущена серьезная ошибка, субмарина может запросто отправиться на дно при первом же погружении. Во время учебы нам показывали и рассказывали, как проводить дифферентовку. Но я никогда не был силен в математике, поэтому, став старшим помощником и столкнувшись с необходимостью регулярно заниматься сложными и громоздкими расчетами, я немедленно стал ломать голову, как упростить решение задачи. Все расчеты были идентичными: момент – это вес, умноженный на расстояние до центра корабля. Очень быстро я обнаружил, что для их выполнения идеально подходит обычная логарифмическая линейка. Я аккуратно нанес на свою линейку все имеющиеся на лодке танки и стал рассчитывать дифферент всего за несколько минут, причем с гораздо меньшей вероятностью ошибки.
   Мне не пришлось долго ждать возможности применить свои знания на практике. Через несколько дней после возвращения из отпуска нам приказали готовиться к срочному выходу в Бискайский залив. Ходили слухи, что немецкие военные корабли «Шарнхорст» и «Гнейзенау», которые почти год простояли в Бресте, будут прорываться в немецкий порт. Мы должны были войти в состав большой флотилии субмарин, патрулирующих Брест. С тех пор, как в марте прошлого года воздушная разведка впервые обнаружила в Бресте вражеские корабли, наши субмарины постоянно находились в этом районе. Их даже стали называть «железным кольцом», правда значительно преувеличивая их заслуги. Для того чтобы образовать действительно непроходимый барьер, требовалось очень большое количество подводных лодок, которых не было в наличии. К тому же у субмарин постоянно появлялась новая работа. Особенно ощутимо это стало после вступления в войну Италии, поражения Франции и необходимости присутствия нашего подводного флота на Средиземноморье. К тому же нельзя забывать, что во время норвежской кампании наш подводный флот понес немалые потери. Тем не менее, все субмарины, которые можно было высвободить, отправлялись в Бискайский залив. Там они часто проводили время непродуктивно, если видели чужие корабли, то это была заблудившаяся немецкая подводная лодка или случайное судно, решившее на свой страх и риск прорвать блокадное кольцо. Вот и теперь, хотя «Морской лев» нуждался в ремонте и переоснащении, его спешно отправили на укрепление «железного кольца». Мы не имели понятия, куда направятся немецкие крейсеры – по Английскому каналу или будут прорываться в Атлантику, чтобы обойти Шотландию и зайти в один из норвежских портов.
   Ночью б февраля мы вышли в заданную нам точку в нескольких милях к западу от Уэссана. В следующие сорок восемь часов ничего не произошло, зато 8 февраля мы получили радиограмму, принесшую нам немало волнений:
   «Ожидается, что основные силы немцев перед выходом в открытое море проведут ходовые испытания. Немедленно следуйте в точку с координатами 48°05′ северной широты, 5°11′ западной долготы; если позволят течения, войдите в залив Ируаз и проведите разведку. При возможности атакуйте».
   Как не заволноваться! Такое дело! Однако, как следует изучив карту, мы поняли, что задача перед нами стоит нелегкая, если не сказать – вообще невыполнимая. Там наверняка ведут патрулирование противолодочные корабли, имеются противолодочные заграждения и минные поля. Но кроме того, большую проблему для плывущей под водой субмарины представляют сильные течения между скалами и рифами Шоссе-де-Сен. Когда мы ночью всплыли на поверхность и медленно пошли вдоль французского берега, подзаряжая батареи, в кают-компании живо обсуждалась другая проблема.
   В тот период войны на подводном флоте катастрофически не хватало торпед. С началом войны на Средиземноморье их расход многократно возрос, а массовое производство новых торпед «Марк-VIII» еще не было налажено. На «Морском льве» находилось двенадцать торпед: шесть – в аппаратах и шесть – в отсеке резервных торпед. Когда мы перед выходом в море грузились в форте Блокхауз, там было в наличии только шесть торпед «Марк-VIII», и остальные шесть мы получили в виде гибридов: у них было тело от «Марк-VIII», но боеголовка от «Марк-IV», которая была немного длиннее, чем у «Марк-VIII». К сожалению, у нас не было информации, как ведут себя эти гибридные торпеды, их даже никто не испытывал; но, поскольку они были слишком длинными и не помещались на стеллажах, пришлось зарядить их в торпедные аппараты, а нормальные торпеды «Марк-VIII» оставить для перезарядки.
   Даже в открытом море, где достаточно пространства для любых маневров, было опасно использовать неизвестные торпеды. А в нашем случае ситуация была противоположная: нам предстояло действовать в ограниченном пространстве при наличии вражеских эсминцев, когда любой сбой в торпедных аппаратах выдаст нашу позицию и с большой вероятностью приведет к гибели лодки. Более того, у нас был новый и необстрелянный старший помощник (то есть я), который не имел опыта управления лодкой в момент залпа, даже если торпеды вполне нормальные. И нас были новыми торпедный офицер и его помощник.
   Исходя из изложенного Колвин счел ситуацию неблагоприятной и решил, что глупо атаковать такие важные цели, используя сомнительные торпеды. Но как долго их будут извлекать из аппаратов и заменять обычными торпедами «Марк-VIII»? Из-за избыточной длины комбинированные торпеды не поместятся на стеллажах, поэтому перед укладкой с них придется снять боеголовки. Замечу, что процесс извлечения даже нормальной торпеды из трубы, если при этом стеллаж занят, весьма непрост, что уж говорить о наших. Вдобавок ко всему возник вопрос: где хранить боеголовки от «Марк-IV»? Проблем много, но ничего невозможного в перечисленных операциях не было. Проанализировав ситуацию, мы пришли к выводу, что работы можно выполнить за восемнадцать часов. Однако перезарядка торпедных аппаратов в море производится только тогда, когда лодка находится под водой, где она меньше подвергается внешним воздействиям. Следовательно, на всю работу нам потребуется две ночи. А атака планируется на завтра.
   И Колвин принял беспрецедентное решение:
   – Тогда мы выстрелим эти штуковины в океан.
   Чиф[11] Фрэнсис сделал глубокую затяжку и выпустил облако дыма, которое потянулось вверх и окутало раскачивающуюся над нашими головами лампу. Мы сидели молча и следили, как подрагивает дымовая завеса в вибрирующем от работающих дизелей воздухе.
   – Если бы эти заразы не были такие дорогие… – вздохнул капитан, натянул на голову капюшон «урсуловского» костюма и пошел на мостик.
   Как бы там ни было, решение было принято и его следовало претворить в жизнь, не теряя времени. Перед рассветом мы погрузились, провели учебную атаку и выстрелили все торпеды предположительно в сторону Америки. Мы не могли проследить за их движением, потому что было слишком темно. Одно обстоятельство оказалось очень важным: при залпе «Морской лев» выскочил на поверхность. И хотя учения получились дорогостоящими, но я приобрел воистину бесценный опыт. Теперь я точно знал, как при выстреле удержать лодку на глубине.
   Загрузка торпед «Марк-VIII» в освободившиеся трубы была задачей несложной, и уже в начале дня мы снова были готовы при необходимости произвести залп.
   Наступило утро 9 февраля. Днем мы обнаружили сигнальный буй, которым была отмечена морская оконечность Шоссе-де-Сен – опасного в навигационном отношении участка морского дна, состоящего сплошь из скал и отмелей. По форме он напоминает язык, выдающийся в океан на пятнадцать миль от материка. Эта гряда скал проходит по южной стороне водного пространства, носящего название Ируаз – широкого залива, где ожидались ходовые испытания немецких крейсеров. Мы имели приказ проникнуть в этот залив как можно дальше при свете дня. Чтобы лодку не выбросило на скалы, мы должны были войти в залив с приливом и выйти до окончания отлива.
   До наступления следующего утра мы ничего не могли предпринять, а значит, возникла еще одна проблема: куда деваться ночью для подзарядки батарей. Представлялось очевидным, что вражеские корабли появятся в северо-западной части залива, если они пойдут по Каналу, или в юго-западной части, где мы сейчас находимся, если выберут обходной маршрут. «Как говорят ирландцы, – бормотал капитан, колдуя над картой, – я не птица и не могу быть одновременно в двух местах». Он предположил, что у адмиралтейства имелись основания ожидать прорыв на юго-западном участке, поэтому нам было предписано занять эту позицию, и решил остаться в пределах видимости сигнального буя.
   «Ночь была темной, море – спокойным, – писал Колвин в отчете. – Мы наблюдали повышенную активность на воде и в воздухе. Видны огни к северу от сигнального буя. Судя по их количеству, там находится не менее двух патрульных кораблей».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →