Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Пишущие правой рукой люди, как правило, жуют пищу на правой стороне, а те, кто пишет левой жуют на левой.

Еще   [X]

 0 

Неживая вода (Ершова Елена)

Мир постапокалипсиса. Затерянная деревенька в таежных лесах. Сюда, на малую родину, возвращается молодой парень Игнат, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. Вскоре ему придется столкнуться с таинственной злой силой, наводящей ужас на северные регионы Сумеречного мира…. Но деревня хранит еще много секретов, да и на что только не пойдут жители, чтобы сохранить привычный жизненный уклад…

Год издания: 0000

Цена: 100 руб.



С книгой «Неживая вода» также читают:

Предпросмотр книги «Неживая вода»

Неживая вода

   Мир постапокалипсиса. Затерянная деревенька в таежных лесах. Сюда, на малую родину, возвращается молодой парень Игнат, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. Вскоре ему придется столкнуться с таинственной злой силой, наводящей ужас на северные регионы Сумеречного мира…. Но деревня хранит еще много секретов, да и на что только не пойдут жители, чтобы сохранить привычный жизненный уклад…


Неживая вода Елена Александровна Ершова

   © Елена Александровна Ершова, 2015
   © Елизавета Метлинова, иллюстрации, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть 1
Деревенский дурачок

   Звала меня к последнему забытью
Ф. Сологуб

1

   Сквозь переплетение ветвей Игнат пытался разглядеть набухающее снежной тяжестью небо. Красноватые стволы сосен темнели, словно кто-то медленно закрашивал лес черной акварельной краской. Северный ветер перебирал хвою, и лес наполнялся сухим шорохом – так могли шуршать жуки в спичечном коробке, или крысы в сыром и темном погребе.
   Игнат прислушался, пытаясь уловить в стылом осеннем воздухе далекий перестук дятла, или шорох встревоженной куницы, или треск сухостоя под тяжелой поступью лося.
   Ничего. Только мерное дуновение ветра, только шуршание сосновой хвои.
   Мальчик знал, отчего лесные жители попрятались в свои убежища: они тоже чувствовали приближение нави.
   – Бу!
   Раздавшийся прямо над ухом голос заставил его отпрянуть. Сердце тревожно стукнуло в грудную клетку, глаза стали большими и темными, как у настороженного зверька.
   А Званка – эта невыносимая резвушка Званка, – заливисто хохотала и приговаривала:
   – Испугался, Игнашка-дурашка! Испугался, Игнашка-замарашка!
   В ее голосе не было злобы, и мальчик не обижался. Может, потому, что был у Званки веселый нрав. А, может, потому, что она всегда защищала Игната от местных хулиганов, которые считали своим долгом сопровождать мальчика свистами и обидными выкриками: «Дурак! Дурак пошел!»
   Отсмеявшись, девочка положила на его плечо теплую ладонь и произнесла примирительно:
   – Обиделся? Не обижайся, но видел бы ты себя со стороны!
   Она усмехнулась снова, и на ее щеках появились ямочки. В глубине глаз, похожих на лесные озера, мутили воду бесенята.
   – О чем задумался-то?
   Игнат снова задрал подбородок и ткнул пальцем в вышину.
   – Там. Навь грядет.
   Званка проследила за его жестом. Искрящиеся глаза погасли, налились темной тревогой.
   – Брось. Это только снежная буря, – ответила она, но голос прозвучал неуверенно.
   – С первой снежной бурей могут прийти навьи, – упрямо возразил Игнат. – Так бабушка говорит.
   Он почувствовал, как рука девочки стиснула его плечо, и удивленно посмотрел на подругу. Званка теперь выглядела немного испуганной. Две тугие косы лежали на ее плечах, как подрубленные серпом пшеничные колосья. В пшеничных волосах стеклянными гранями поблескивала голубая заколка-бабочка, подаренная Игнатом на прошлый Званкин день рождения.
   – А твоя бабушка когда-нибудь видала их? – шепотом спросила девочка.
   Игнат покачал головой.
   – Не, не видала. Да и как бы она тогда до своих лет дожила? Навьи никого в живых не оставляют. Зато рассказывала мне, как рассказывали ей, что навьи в прошлом году Красножары дотла спалили, а ребятишек с собой забрали.
   – Ой, – Званка подняла на мальчика взгляд, полный страха и любопытства. – А мертвяков? Видала?
   – Мертвяков видала, – подтвердил Игнат. – Рассказывала, собирала однажды бруснику на болотах, да замешкалась. День на убыль пошел. Тут-то на болоте огни и зажглись…
   Званка пискнула, прижалась к его плечу.
   – Выбираться начала, вот и вечер, – продолжил Игнат. – А как из болота выходила, тогда и увидела мертвяка. Рассказывала: поднялся он из трясины, как высохшая коряга. Зеленые волосы лицо закрывают, руки скрючены, к ней тянутся. И запах такой, словно яйцо протухло.
   – Фи! – Званка сморщила курносый нос. – Не хотела бы я с таким встретиться. А девушек болотных видала?
   – И девушек видала. Все молодые, тела насквозь просвечивают. Говорит, жалуются они очень. Тяжко, мол, под гнетом болотной трясины спать. А ходят они по миру, потому что душегубов своих ищут. Найдут – и зацелуют до смерти, утянут с собой в болота.
   – И какую только пакость в наших краях не встретишь! – воскликнула Званка и обвела притихший лес настороженным взглядом, будто ожидая, что из-за ближайшей сосны к ней потянутся скрюченные руки мертвяка.
   – Идем домой, Игнаш, а?
   Он согласно кивнул. Тишина леса и шорох ветра в сухих кронах тяготили его. При ходьбе из-под подошв ботинок доносились сухие щелчки хвороста и сброшенной хвои.
   «Будто жуков давишь, – подумалось мальчику. – Жуков-мертвеглавцев, что водятся глубоко под землей и питаются гнилым мясом…»
   Игнат повернулся к надвигающейся стихии спиной, и это немного успокаивало его. Это давало надежду, что навь не дойдет до его родной деревеньки. Может быть, разродится снегом где-то в тайге, распоров брюхо об острые иглы исполинских сосен. Или свернет на запад и осядет туманом в бескрайних болотах.
   – А ну, как дойдет?
   Игнат понял, что задал свой вопрос вслух. Званка метнула на него недовольный взгляд.
   – Ну что ты, в самом деле? – прикрикнула она. – Хватит пугать! Нет никаких чертей и навий, ясно? Зима наступает, просто зима! Так каждый год бывает!
   – Бабушка говорит, навьи…
   – Даже если есть, – перебила Званка. – Тебе-то что бояться? Они тебя не тронут, дурачка. А я вот расскажу бабушке Стеше, как ты сегодня к Жуженьскому бучилу ходил, она, небось, тебя ремнем пониже спины приласкает.
   – Тебя саму родители ремнем приласкают, – ответно буркнул Игнат.
   – Кто ж тебе поверит? – усмехнулась Званкаоте.
   Игнат опасливо оглянулся через плечо. Ему теперь казалось, что тучи на горизонте сливаются в одну исполинскую шевелящуюся пелену. Она подрагивала, будто шкура раненого зверя.
   – Ой, – сказала Званка.
   Она остановилась, поджала ногу.
   – Да помоги же!
   Игнат послушно подал ей руку. Девочка оперлась о его плечо, начала стягивать с ноги стоптанный башмак.
   – Иголка попала, – виновато сказала она. – Батя все обещал мне новые пимы купить, только ярмарки все поразъехались. Наверное, так и придется в этих стоптышах еще одну зиму проходить.
   Она принялась вытряхивать попавшую в ботинок хвою, шмыгая от усердия носом. Подтянула сползший носок, аккуратно заправила в ботинок выбившиеся шерстяные гетры.
   – В одном ты прав, вредный Игнашка-букашка, – сказала Званка. – Становится чертовски холодно!
   – Возьми мою парку, – предложил Игнат.
   Он взялся за пуговицы и принялся расстегивать свою старенькую оленью курточку, но Званка остановила его.
   – Заболеешь – а мне снова черничное варенье тебе носи? Вот уж дудки!
   Она пригладила растрепавшиеся косы, вздохнула. Игнат заметил, как ее взгляд скользнул за его плечо, туда, где шевелилась темная пелена туч.
   – Пережить бы зиму, – строго, совсем по-взрослому сказала она. – Пока дома тепло – никакие черти не страшны. Протянем до марта, а там новая буря придет.
   – Это какая такая буря? – переспросил Игнат.
   – Известно какая: весенняя. Помнишь, что старшие говорили? Прилетит с востока птица вещая, голова человечья, принесет с собой весну. И где она взмахнет левым крылом – там потечет вода мертвая. А где взмахнет правым – живая.
   – Выдумали они это, поди, – без уверенности проворчал Игнат.
   – Куда им! Ты ведь у нас – великий сказочник!
   Званка рассмеялась, но потом вдруг посерьезнела снова. Склонила на бок голову.
   – Игнаш, а Игнаш? А я тебе нравлюсь?
   Мальчик озадаченно нахмурился. Исподлобья глянул на подругу. В голубых озерных омутах ее глаз снова заплясали бесовские огоньки.
   – Только честно, ну?
   Он неловко передернул плечами, опустил взгляд.
   – Нравишься…
   И почувствовал, как на его плечи легли девичьи ладони.
   – Тогда поцелуй меня? Прямо сейчас.
   Игнат попытался отпрянуть.
   – Ты чего это? Чего смеешься, а?
   – Вовсе я не смеюсь, – голос Званки был серьезен и решителен. – А вдруг мы с тобой последний раз видимся? Вдруг меня навь заберет, что тогда? Я ж ни разу в жизни не целовалась. А ты… ты не расскажешь никому. А если и расскажешь – кто поверит?
   – Что ты ерунду-то говоришь? – Игнат почувствовал, как от ее прикосновений начинают разливаться теплые волны.
   – И совсем не ерунду! – Званка еще сильнее впилась пальцами в его плечи. – Сам же сказал, что нравлюсь я тебе? Сказал! Ну, так целуй!
   Она зажмурилась, вытянула обветренные на морозе губы, дохнув на Игната молоком и сладостью. И теплая волна в этот же миг достигла Игнатова сердца. Обернула его жаркой, влажной рукавицей. В животе тотчас же возникла ноющая тяжесть.
   Званка ждала.
   Тогда Игнат зажмурился. Неумело ткнулся своими растрескавшимися губами в ее ждущий рот. Больно ударились зубы. На языке сейчас же появился ржавый привкус чужой крови.
   – Ай! Дурак! – Званка толкнула его в грудь, отпрянула.
   Игнат тоже отступил и только виновато повторял:
   – Прости, прости…
   – Смотри, губу мне разбил! – она несколько раз провела пальцами по рту, сердито глянула на оторопевшего мальчика. – Да что с тебя взять? Дурак и есть дурак!
   А потом почему-то расхохоталась.
   Игнат растерялся совершенно, и только искоса наблюдал, как смеется его подруга, встряхивая пшеничными косами. Потом Званка смахнула выступившие от смеха слезы, вытерла рукавом рот и уже совсем без злобы дружелюбно сказала:
   – Ладно, пойдем домой. А то вправду родные ремня всыпят.
   Все еще чувствуя неловкость, Игнат послушно поплелся следом. Его губы горели, будто прикоснулись к раскаленной головне. Но жар в животе спадал. Потому что чувствовал спиной наступающий холод. Потому что сзади, подминая под себя почерневшие стволы сосен, катился набухающий тьмою вал.
   «Пережить бы зиму, – подумал Игнат. – А там придет новая буря – весенняя…»
   Но до весны Званка не дожила: на закате навь достигла деревни.

2

   За несколько лет, что Игнат провел в интернате, он совершенно утвердился в мысли, что трагические моменты изгладились из его памяти. Прочие дети поначалу пытались подтрунивать над ним, но на глупые дразнилки Игнат не обижался. Когда же один из самых несносных воспитанников интерната довел его своими придирками, тычками и подзатыльниками, терпение Игната лопнуло. Он отвесил задире такого тумака, что тот полдня прохныкал в медицинском боксе, изведя пачку салфеток на свой расквашенный нос. Больше к Игнату никто лезть не отважился.
   Со временем он превратился из нескладного подростка в крепкого юношу с копной темных кудрей и наивным, по-детски растерянным взглядом. Наверное, именно из-за этого взгляда потерявшегося щенка, а еще из-за врожденного простодушия, Игнат ходил в любимчиках у воспитательницы Пелагеи. И, когда настал срок прощания, провожала его тепло, с материнской заботой.
   – Чем займешься-то? – спрашивала в день отъезда Пелагея, помогая утрамбовывать в чемодан растянутые свитера, полинявшие брюки и прочий Игнатов скарб.
   – Поначалу дом надо в порядок привести, – со знанием дела отвечал Игнат. – А там и видно будет. Руки у меня есть, прилежание тоже. Вашими стараниями, теть Паш, я и грамоте обучен. Неужто работу не найду?
   – Найдешь, найдешь, – улыбалась Пелагея. – Не дури только да от пьянства берегись.
   – Не пью я, теть Паш, – возражал ей Игнат. – Да и не курю. Зачем мне это?
   – Вот и правильно, вот и хорошо, – Пелагея кивала, заворачивала в дорогу только что испеченные, с пылу, с жару ватрушки. – Работу найди, девушку работящую, и живи себе с Богом.
   Игнат вздыхал, улыбался виновато.
   – Кто ж за меня, теть Паш, пойдет?
   «А Званка? Пошла бы?»
   Эта мысль, вспыхнувшая в его голове спустя столько лет, будто свеча в темной кладовке, в первый момент испугала его.
   Но тогда Игнат не придал этому большого значения. Ему предстояла самостоятельная, взрослая жизнь. И, попрощавшись с Пелагеей, Игнат отправился на вокзал. И поезд, медленной гусеницей отползающий от станции, снова делил на куски Игнатову судьбу, отрывая его от прошлого, как щенка отрывают от кормящей суки, чтобы передать в руки новому хозяину.
   И вот теперь, поставив старенький чемодан на грязный бетон перрона родной Солони, Игнат почувствовал легкий укус беспокойства. Словно резкий морозный воздух родной земли, войдя в его легкие, разорвал застарелый шов.
   Вот тогда-то перед его внутренним взором всплыло светлое и строгое лицо Званки.
   Той Званки, которую Игнат запомнил в сосновом лесу – голубые омуты глаз и пшеничные косы, спадающие на плечи.
   (…не той, что осталась лежать обездвиженной грудой изломанной плоти на вымерзшей земле, под опустившейся гробовой крышкой свинцового неба…)
   Званка улыбнулась Игнату знакомой и теплой улыбкой, и шепнула:
   «С возвращением домой…»
   Игнат почувствовал, будто воздух вокруг прогрелся сразу градусов на двадцать, не меньше. Он погрузился в жар, как когда-то в детстве головой нырял с деревянных мостков в стоячую воду пруда. Животный инстинкт подсказал ему задержать дыхание.
   Игнат надул щеки, и даже зажмурился, чувствуя, как ужас смыкается над его головой, будто толща воды. И когда, казалось, легкие должно было разорвать от невыносимого давления, рядом прозвучал обычный, человеческий и вполне реальный голос:
   – Игнашка! Ты ли это, щучий сын?
   Игнат удивленно распахнул глаза и жадно глотнул морозного воздуха.
   Званки не было. И страх, на мгновенье смявший его тело, исчез тоже.
   Вместо этого ему навстречу приближался долговязый мужчина в овечьем тулупе.
   – Ну, что рот разинул, дурень этакий? Дядьку Касьяна не признал?
   Мужчина улыбался радостной, немного пьяной улыбкой сквозь заросли запущенной бороды. Крупный, покрасневший от мороза (или, что вернее, от излишних возлияний) нос, разбегающиеся от уголков глаз морщинки и размашистая походка человека, большую часть жизни привыкшего стоять на лыжах, всколыхнули в памяти Игната давно забытые картины.
   – Дядя Касьян! – рот Игната разъехался в простодушной улыбке. – А как же не помнить-то? Кто ж меня лесному промыслу обучал да на лыжи ставил?
   Поравнявшись с Игнатом, мужчина в охапку сграбастал паренька, захлопал широкими ладонями по плечам.
   – Охо-хо! Совсем заматерел! Залохмател-то как! Был-то куренком, на один ноготь положить, другим придавить. Надолго ли к нам?
   – Насовсем, дядя Касьян.
   Игнат высвободился из медвежьей хватки Касьяна, заморгал слезящимися глазами. Сивушный дух, исходящий от мужчины, валил с ног.
   – Неужто, совершеннолетний стал? – спросил тот. – Сколько же годков прошло?
   – Лет пять, – с улыбкой ответил Игнат. – А вы как поживаете? Все ли в Солони по-прежнему?
   – Поживаем-то мы известно, как… ни шатко, ни валко, – Касьян махнул рукой в драной рукавице. – Сегодня работа есть, завтра ее нету. Землица совсем неживая стала, урожая родит мало. Да и зверья в лесах поубавилось… А все после той беды…
   Касьян вдруг понизил голос и пугливо огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его могут подслушать непрошенные свидетели. Но никого рядом не было. Поезд давно покатил дальше, болезненно чихая и выбрасывая в воздух столбы черного едкого дыма. Платформа была тиха и безлюдна. И ноющее чувство беспокойства снова зашевелилось где-то глубоко в Игнатовой утробе.
   «Жуки-метрвеглавцы в спичечном коробке», – пришло на ум.
   – Где ж ты жить будешь? – Касьян решил переменить тему. – В бабкином доме, что ль?
   – В нем, – подтвердил Игнат. – Цел ли?
   – Цел, что ему будет. Как бабка Стеша померла, так и пустует он, а посторонние к нам не суются. Вымирает деревня-то.
   Они немного помолчали. Потом Касьян вздохнул, снова обдав Игната запахом перегара.
   – Да что лясы точить, – сказал он. – Поехали, сам посмотришь. Колымага-то вон моя – Касьян махнул в сторону стоянки, где стоял побитый, подлатанный, но все еще на ходу, внедорожник.
   – Думал, куниц или белок настрелять в бывших егерских угодьях, – продолжил Касьян и виновато потряс небрежно перекинутой через плечо двустволкой. – Да только совсем опустели леса. Эх, жизнь…
   Он не договорил, покачал косматой головой.
   Игнат промолчал. Он понимал, что хотел сказать Касьян: там, где проходит навь – жизнь умирает.
   Несмотря на работающую печку, в кабине было довольно холодо, Игнату пришлось обхватить себя руками за плечи, поднять ворот парки и сильнее надвинуть на уши беличью шапку, чтобы не замерзнуть совершенно. Пар вырывался изо рта белыми облачками, оседал на стеклах и замерзал на них, образовывая сплетение морозных узоров. Касьян, время от времени, тоже протирал лобовое стекло, матерился, пересыпал мат прибаутками и байками из жизни деревни. Игнат узнал, что старый Михей поссорился со своей женой и выгнал ее из дома. Что семнадцатилетний Фимка обрюхатил девчонку в соседнем селе Малые Топи, за что его приходили бить рогатинами малотопинские мужики. Что работа есть только на лесозаготовках или в карьерах, где добывают уголь и молибден.
   Игнат слушал, иногда дыша на заиндевевшее стекло, протирал в нем круглые оконца. В них он мог видеть, как по бокам узкоколейки мелькают красноватые стволы сосен.
   «Будто облитые кровью», – думал Игнат.
   И старательно гнал из головы дурные мысли.
   Из-за сосновых стволов потянуло дымком. И совсем скоро показались дома – бревенчатые срубы, кажущиеся черными на фоне серого полотна неба. Из печных труб валили дымные клубы. До Игната донеслось приглушенное мычание коров. Под ребрами тотчас заныло, заворчало, словно старый пес, дождавшийся возвращения любимого хозяина. Волнение Игната заметил и Касьян.
   – Узнаешь родные места? – с ухмылкой спросил он.
   Юноша только кивнул согласно.
   На самом деле, деревня казалась ему чужой. То ли за прошедшие годы он успел совершенно позабыть облик покинутой Солони, то ли за эти же годы деревня одряхлела, съежилась, и полуразваленные дома, как согбенные годами старухи, вкривь да вкось горбато жались у обочин.
   «После сошествия нави, вестимо», – подумал Игнат, и прикусил язык, будто боялся, что произнес тревожное слово вслух.
   Касьян убавил скорость, и, тяжело подпрыгивая на ухабах, повел внедорожник мимо изб. Игнат видел, как на крыльцо одного из домиков вышла пожилая женщина, укутанная шалью. В руках она держала корыто с просом, видно, вышла покормить кур. Касьян припустил окно и крикнул:
   – Здорово, Матрен! А я Игнашку везу! Бабы Стешиного внука, помнишь? Вот, тут теперь жить будет!
   Баба перехватила корыто одной рукой, другую прижала к груди и заголосила высоким, резким голосом:
   – Ах ты боже мой! Да неужто Игнашку Лесеня? А мы уж думал, вовсе парень пропал! Сгинул! Ах ты…
   Ее причитания становились все глуше, пока не превратились в невнятное бормотание, оставшееся далеко позади. Касьян подмигнул своему пассажиру:
   – Видишь? Помнят тебя земляки.
   Игнат не мог сказать, рад ли он этому. Волновала его далеко не встреча с селянами, и не сплетни, которые, он знал наверняка, будут распускать за его спиной. Не теперь – так через день, другой (да и что еще делать деревенским людям, отрезанным от большого мира и не имеющих разнообразия в досуге, кроме пьянства да пересудов?). Волновал Игната один-единственный дом, чья покосившаяся крыша показалась в конце деревенской улицы.
   Дом бабушки Стеши. Родной дом его детства.
   Правый бок дома был совсем черным, опаленным огнем. Окна, заколоченные досками крест-накрест, почему-то навевали на Игната тревожное и мрачное чувство.
   «Словно кресты на могилах», – подумал он.
   Внедорожник подкатил к заваленному плетню и остановился.
   – Приехали, парень, – прокомментировал Касьян, и достал из-за пазухи кисет с махоркой. – Да не бойся, не трогал его никто. Так все это время заколоченным и простоял.
   – Спасибо, дядя Касьян, – поблагодарил Игнат, и принялся вылезать из кабины.
   Ноги почему-то подгибались. Наверное, так действовало волнение. Или напряженная тишина, которая почему-то воцарилась в окружающем его воздухе, ставшем плотным и наполненным ожиданием.
   Игнат сглотнул вставший в горле комок. Чемодан грузом пригибал его к земле, хотя почти все припасы были съедены в дороге, а дополнительная пара шерстяных брюк надета еще до прибытия на станцию Солонь.
   И он вздрогнул, когда на его плечо легла твердая рука.
   – Боишься? – это был Касьян, который тоже выбрался из кабины и теперь стоял рядом, втягивая морозный воздух, словно учуявшая след гончая.
   В голосе его не было насмешки, а только серьезное понимание. Сочувствие даже.
   – Давай, я провожу тебя? – предложил он. – Вдвоем не так страшно.
   Игнат молча кивнул. Ответить что-либо он сейчас был не в состоянии – рот склеило липкой слюной, а глаза защипало, словно северный ветер кинул в лицо пригоршни снега.
   Он сделал пару неверных шагов. Под ногами захрустел нетронутый снег. Но Игнату показалось, что не он приблизился к дому, а бревенчатая, почерневшая изба прыгнула навстречу, перегородила путь. Черная дверь на заржавленных петлях напоминала плотно сомкнутые челюсти людоеда, готовые вот-вот раскрыться и проглотить целиком двух нежданных гостей.
   – Тяжело возвращаться в прошлое, – сказал Касьян, и его голос прозвучал глухо, будто со дна деревянного бочонка. – Особенно, когда прошлое столь неприглядно.
   – Ничего, – через силу выдавил Игнат. – Бабушка Стеша говорила, что рано или поздно приходится выходить на бой со своими бесами. И побеждать их.
   Он взялся за ручку двери и потянул.
   Сначала рассохшаяся дверь не хотела поддаваться. На помощь Игнату пришел дядя Касьян. Ржавые петли протяжно заскрипели, дверь застонала, словно мучающаяся ревматизмом старуха. На Игната дохнуло запахом сырости и пыли.
   – Не бойся, – повторил Касьян, и юноше показалось, что он больше успокаивает самого себя. – Бабка Стеша добрая была. Даром что знахарка.
   «Добрая, – подумал Игнат. – Она спасла деревню. Спасла всех, кроме…»
   Рядом чиркнул колесиком зажигалки Касьян. Он успел свернуть самокрутку и теперь поджег ее, затянулся горьковатым дымом.
   – Работы здесь, конечно, непочатый край, – резюмировал Касьян, подняв повыше руку с горящей зажигалкой. – Ну да ты парень крепкий. Выправишь со временем.
   Тусклый свет почти не пробивался сквозь забитые окна, и помещение освещал только огонек Касьяновой зажигалки. Игнат разглядел белый, будто выпавший зуб великана, облупившийся бок печи, железную кровать с набросанными на ней истлевшими тряпками. В темном углу, на неумело сколоченной дощечке, стояли образа. И Игнат вспомнил, как своими руками выстругивал этот импровизированный киот.
   «Всего за два месяца до пришествия нави…»
   Он снова сглотнул появившийся в горле ком, дважды вытер слезящиеся глаза (от махорочного дыма – верилось Игнату). Страх, когтями хищника схвативший за горло возле самого порога, теперь отступил. Вместо него появилась щемящая грусть.
   – Ты хоть дров набери, – донесся будто издалека сочувствующий голос Касьяна. – Какое-никакое тепло будет, да и свет.
   – Наберу, – не стал спорить парень. – Только сначала еще одно дело сделать надо.
   – Какое такое дело?
   Игнат еще ниже опустил голову, и почувствовал, как ресницы набрякли горячей влагой, но не делал больше попытки утереться рукавом. Он хлюпнул носом, проглотив первую обжигающую слезу, и произнес:
   – Я бы хотел попрощаться с бабушкой… Дядя Касьян, вы ведь знаете, где она похоронена?

3

   Из-за темных сосновых стволов взирали кресты, такие же черные, безликие – совсем старые, но еще не истлевшие в труху. Изгородей не было, и Игнату приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить на чью-нибудь осевшую могилу.
   – Стой, – тем временем сказал Касьян. – Прошли, кажись.
   Он развернулся и забрал чуть левее, мимо обломанного можжевельника. Игнат двинулся следом, и высохшая, будто рука скелета, узловатая ветка кустарника зацепилась за рукав Игнатовой парки.
   «Игнаш-шш…» – выдохнул пробежавший по кронам ветер.
   Парень вздрогнул, высвободился из цепкого захвата можжевельника и поспешил за Касьяном. Щемящее беспокойство, зародившееся еще на перроне, вернулось снова.
   – Дядя Касьян, – Игнат окликнул впереди идущего мужчину. – А она… тоже здесь похоронена?
   Ему показалось, что широкие плечи Касьяна вздрогнули.
   – Здесь, – эхом отозвался он, и добавил, почему-то понизив голос:
   – То, что осталось…
   Спину Игната снова будто опалило жаром.
   «То, что осталось лежать на остывшей земле после того, как навь покинула деревню…»
   – Пришли.
   Касьян остановился так резко, что Игнат едва не влетел в его пахнущий соляркой и прелой овчиной тулуп. Мужчина посторонился, пропуская парня вперед. Но тот не смог сделать и шага.
   Вдруг навалилась такая тяжесть, словно весь небесный свод обрушился на его плечи. Игнат даже почувствовал, как подломились его колени. Под локоть предупредительно нырнула шершавая ладонь Касьяна.
   – Ну, ну! – донесся откуда-то издалека голос. – Ну что ты, парень? Держись-ка! Держись…
   Игнат только смотрел вперед. Туда, где из серой пелены зимнего дня выступил покосившийся деревянный крест. Имя. Дата.
   «Два года назад, – вспыхнула запоздалая мысль. – Два года…»
   В правый висок вошла раскаленная игла. От ее жара Игнату показалось, что внутри его головы все начало плавиться. Размягченная лава горя не умещалась в замкнутом пространстве черепной коробки, и горячими ручьями выплескивалась наружу. И только потом, слизнув языком соленую влагу, Игнат понял, что плачет.
   – Два года не дождалась… – прошептал он. – Что ж ты, баба Стеша?
   Потом повернул к своему спутнику совсем уж чумазое, перепачканное слезами и грязью, лицо. Попросил:
   – Подождите меня в машине, дядя Касьян? Попрощаться наедине хочу…
   Касьян понимающе кивнул. Хотел что-то сказать, но передумал. Несильно, по-отечески хлопнул Игната по спине, будто понимая, что негоже постороннему видеть чужие слезы.
   Уже и запах овчинного тулупа истаял в морозном свежем воздухе, уже и стихли тяжелые шаги, а Игнат все стоял у покосившегося креста, и плакал тихо, беззвучно, горько. Поэтому он не видел, как над головой постепенно начали сгущаться тучи. Как в полях поднялась поземка, вздымая крученые снежные вьюны. Как с сосновых лап посыпался иней. Ветер швырнул за воротник щедрую пригоршню снега. Тогда только парень ойкнул, принялся вытряхивать набившийся снег, а, вытряхнув, выпрямился и огляделся.
   Он находился на кладбище один-одинешенек. Кресты и темнеющие стволы сосен обступили его, будто собирались взять в оцепление. Новый порыв ветра пронесся по лесу, как тяжкий вздох мертвеца, придавленного непосильной тяжестью смерзшейся земли.
   Игнат отступил. Под ногу некстати подвернулась сухая ветка. Ее хруст прозвучал в замороженном кладбищенском воздухе, словно выстрел.
   «Вдруг мы видимся в последний раз? – всплыли в голове слова. – Вдруг меня заберет навь? Заберет навь… заберет…»
   Тонкий, девичий голос эхом отдавался в ушах. Знакомый голос. Голос Званки.
   И вот тогда, с новым глотком морозного воздуха, в легкие Игната ворвался страх.
   Он круто повернулся на пятках и бросился прочь, не разбирая дороги. Ветер подталкивал в спину, швырялся хвоей и снегом. Ветки кустарников хлестали наотмашь. Еще один можжевеловый куст, внезапно выросший на пути, больно стегнул Игната по правой щеке. Парень отшатнулся, споткнулся о сплетение узловатых корней. Потом потерял равновесие и с размаху хлопнулся наземь. Ватные штаны не дали разбить колени в кровь. Но вовсе не это сейчас заботило Игната.
   Он лежал на могиле.
   Руки упирались в покатый бок холмика. Наспех сколоченный крест перечеркивал небо грубыми косыми штрихами. А еще к кресту был приколочен керамический портрет. От времени глазурь потемнела и вытерлась, сверху вниз фарфоровую заготовку пересекала трещина, но все же Игнат узнал это лицо.
   Круглые щеки. Курносый нос. Две тугие косы, спадающие на плечи.
   Внизу по фарфору вилась надпись:
   «Званка Добуш».
   Снова появилось чувство, будто Игнат с головой ныряет в прорубь деревенского пруда. В животе стало холодно и пусто, мир закачался и поплыл, расходясь концентрическими кругами.
   «Имя-то какое – Званка, – подумалось Игнату. – Она всегда на помощь приходила, только позови…»
   Веселая, отзывчивая девочка…
   Не поэтому ли ее выбрала навь?
   Мир теперь окончательно подернулся сгустившейся мглой. Исчезли изломанные свечи сосен, и осевшие бугорки могил, и черные кресты. Ничего этого Игнат не видел больше.
   А видел пламя…

   …Сначала пришел низкий, протяжный гул, от которого мгновенно заложило уши. Игнату показалось, что пол в избе задрожал, словно деревянные мостки после прыжка в воду. И он не сразу понял: звук пришел с воздуха.
   Утробный рев расколол надвое небо. Полыхнуло короткой вспышкой, как бывало во время грозы.
   «Молния, – подумалось Игнату. – Откуда бы ей взяться зимой?»
   И сразу же вслед за молнией в небо ударил крученый огненный столб.
   – Сколько тебе повторять, неслух ты этакий?
   Окрик прозвучал надрывно, но не грозно. Скорее, испуганно. Паренек послушно отпрянул от окна. Изба расплывалась оранжевыми пятнами, и в этом огненном мареве Игнат видел бабу Стешу, испуганно машущую ему рукой.
   – Живее, Игнашка! Залезай же, лихо мое!
   Он юркнул мимо бабки в пахнущую сушеными травами и землей раскрытую утробу погреба. Внизу, возле дальнего угла, нахохлившимся совенком сидела Званка.
   – И носа не смейте казать, пока не позову, слышите? – строго прокричала бабка.
   Она опустила крышку погреба, и Игната окутала непроглядная тьма. Он вздрогнул, когда что-то теплое коснулось его руки.
   «Мыши?» – сразу же пронеслось в голове.
   Но это была всего лишь Званка. Ее встревоженный шепот раздался возле самого уха:
   – Что это такое, Игнаш, а?
   Он сжал ее мокрую ладошку, ответил уверенно и серьезно:
   – Навь.
   Они замолчали, и некоторое время сидели, плотно прижавшись друг к дружке. Было тихо-тихо. Так тихо, что собственный пульс казался Игнату неправдоподобно громким, будто какой-то крохотный гном бил в барабаны в глубине его головы.
   Званка первой нарушила молчание:
   – А, может, и нету ничего?
   – То есть как? – недоуменно переспросил Игнат. – Нави нету?
   – Ничего нету, – повторила Званка.
   Она убрала руку. Привыкший к темноте Игнат видел, как ее силуэт выпрямился во весь рост.
   «А как же взрыв?» – хотел спросить он, и не спросил.
   Угловатый званкин силуэт качнулся в сторону. Послышался грохот посуды, как если б кто-то с размаху влетел в кухонный шкаф.
   – Осторожно! – негромко вскрикнул Игнат.
   Званка что-то сердито прошипела. Снова послышался звук сдвигаемого стекла.
   – Тьма – хоть глаз коли. Что тут у вас за банки? Варенье?
   – Варенье, – убитым голосом подтвердил Игнат. – Разбила?
   – Не…
   Силуэт качнулся обратно. Шаги теперь были осторожными, выверенными.
   – Ты как хочешь, а я пошла наверх, – снова подала голос Званка.
   Под подошвой скрипнула ступенька.
   – Баба Стеша велела сидеть тут.
   Игнат тоже подался вперед и ухватился рукой за край деревянной лестницы.
   – Сиди, сиди, – отозвалась Званка.
   Ступеньки продолжали поскрипывать в такт ее осторожным шагам.
   – А как же навь? – страшное слово упало во тьму, как камень в разинутый зев колодца.
   – Вот и посмотрим, какая такая навь.
   Голос Званки звучал теперь от низкого подвального потолка. Кажется, она достигла верхней ступени. Тут же, в подтверждение этого, протяжно заскрипели несмазанные петли – это Званка пыталась приподнять тяжелую крышку погреба.
   – Да помоги же, дуралей! – зашипела она на мальчика.
   Игнат снова не обиделся на дуралея – в исполнении Званки это звучало почти ласково. Бесшабашная храбрость девочки подкупала, так что Игнату показалось, что действительно нет никакой нави, и бояться им нечего. Кроме того, его губы еще помнили прикосновение к влажным губам Званки, и при одном воспоминании об этом Игнатово сердце обволакивала приятная истома.
   Осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, Игнат тоже добрался до верха. Вдвоем они принялись толкать деревянную крышку, и старые петли поддались. В глаза тотчас брызнул свет – всего лишь сумрак затененной комнаты, но после кромешной темноты подвала и он показался нестерпимо ярким.
   «А если баба Стеша рядом? – запоздало подумал Игнат. – Велела ведь сидеть и не высовываться. Увидит – такого ремня всыплет…»
   Он не успел дофантазировать все положенные ему наказания, как бревенчатые стены избы заходили ходуном. Снаружи слышался нарастающий рев и треск, от окна полыхнуло, и сквозь рамы начал просачиваться тошнотворный запах гари.
   Проворная Званка первой метнулась к окну. Выглянула в самый краешек стекла, но сейчас же отпрянула.
   – Ох! – сказала она, и повторила. – Ох…
   «Что там?» – хотел спросить Игнат.
   И, как водится, не спросил. Лишь осторожно, молча залез на скамейку рядом с девочкой и тоже глянул.
   Первым, что бросилась Игнату в глаза, было пламя.
   Оно полыхало теперь в полнеба, окрашивая деревенские крыши пурпурным глянцем. Игнату казалось, что даже от стекла исходит жар плавильной печи, таким близким и ощутимым казался ему разбушевавшийся огонь. Над алым полотнищем стлался черный дым – густой и жирный, как кисель. И Игнат услышал, как где-то далеко, за этой ревущей огненной стихией, мучительно и страшно замычали коровы.
   У плетня, кажущегося теперь угольно-черным, словно собранным из обгоревших веток, спиной к избе стояла бабка Стеша. Ее жидкие волосы, всегда аккуратно собранные в пучок, теперь беспорядочно развевались по ветру. Ветер трепал и подол цветастой юбки, измазанной чем-то маслянистым и жирным. А прямо перед бабкой стояли они…
   Игнату показалось, что все его внутренности скрутило в один тугой узел. Какое-то саднящее чувство (предчувствие беды) заскреблось изнутри кошачьими коготками.
   «Беги, – шептало оно. – Прячься…»
   Но Игнат не побежал, а только стиснул мокрыми пальцами край подоконника и продолжил смотреть.
   Он никогда раньше не видел их, только слышал сказки да обрывки баек от других, видевших. Но сразу понял, кто стоит по ту сторону плетня.
   Навьи.
   Их было четверо. Один впереди, трое чуть поодаль. Не люди, только тени. Угловатые, вымазанные пеплом и сажей, грязно-серые, будто сказочные жуки-мертвеглавцы. Их неподвижность была искусственной, неживой.
   «Пугала, – подумал Игнат. – Сбежавшие огородные пугала с соседского участка».
   Бабка Стеша вздымала сухие старческие руки, и они напряженно подрагивали, ветер вздымал подол юбки, оголяя ноги в аккуратно заштопанных чулках. Тени молчали, и бушующая стихия разворачивала за их спинами огненные крылья.
   – Игнаш!
   За рукав настойчиво дернули.
   Игнат моргнул, опустил взгляд. Лицо Званки было испуганным, глаза широко распахнуты.
   – Игнаш, не смотри! Сам же говорил, что если долго на них глядеть, то увидят и заберут…
   Мальчик отпрянул от окна. Сгорбился на лавке настороженным воробьем.
   – Стало быть, веришь теперь? – прошептал он.
   Званка закивала. Голубая заколка-бабочка съехала с ее челки, и девочка вернула ее на место дрожащими побелевшими пальцами.
   – Верю, верю… Да и как не верить? Черные совсем, неживые…
   – О чем с ними баба Стеша говорит? – растерянно спросил мальчик.
   – Не знаю, – Званка покачала головой. – Но бабка твоя ведунья. Что-то да придумает…
   Они помолчали, вслушиваясь в треск и рев пламени снаружи.
   – Может, вернемся в подпол? – шепотом предложил Игнат.
   На этот раз Званка не стала спорить. Кивнула согласно, принялась слезать с лавки.
   В это же время за окном полыхнуло новым заревом. Изба задрожала, будто сказочный богатырь ударил по ней многопудовой палицей.
   «Баба Стеша!» – пронеслась в голове запоздалая мысль.
   В животе разом похолодело. Игнат не удержался, и глянул в окно. Вслед за ним глянула и Званка.
   У плетня не было больше ни бабки, ни черных, вросших в землю, теней. Зато теперь горел другой край деревни. Веретенообразный жгут из пламени и дыма вырастал совсем близко от Игнатовой избы, всего через каких-то три дома к лесу. И Званка закричала – высоко, громко:
   – Мамка! Папка!
   Потому что теперь горел ее собственный дом.
   Она скатилась с лавки кубарем, метнулась в сени.
   – Не ходи! – крикнул Игнат вслед. – Там же…
   «..навьи», – хотел договорить он.
   И не договорил. Потому что ворвавшийся уличный ветер принес с собой запахи гари и дыма. И еще чего-то приторно-сладкого, неуловимо знакомого, как могло бы пахнуть из банки со старым, засахарившимся вареньем.
   «Откуда бы взяться этакой сладости?» – подумал Игнат.
   И понял: это Званка распахнула дверь…

4

   Игнат моргнул несколько раз, пытаясь отогнать морок. Но огонь разгорался все жарче, все быстрее разбегались ломкие морщины трещин. Лицо Званки перекосило, нижняя его часть начала оползать, как подтаявший воск. Губы искривились, разошлись, приоткрыв зияющую рану рта, словно она хотела сказать что-то, докричаться до Игната с темной стороны, куда ее утащила навь.
   Вот тогда Игнат собрал все свои силы и побежал прочь.
   Он не оглядывался, чтобы не увидеть, как Званкино лицо кривится и дергается от смертной муки. И зажимал ладонями уши, чтоб не услышать хрипящий, разрывающий барабанные перепонки вой.
   Только оказавшись дома и закрыв за собой рассохшуюся дверь, Игнат вспомнил клочки тех нескольких минут своей жизни.
   Назад его довез дядька Касьян, смиренно поджидавший парня возле кладбища и немало удивленный Игнатовой прыти. Он же поделился с Игнатом дровами и оставил обживать обезлюдевший дом. Дальнейшие же события как-то сами собой смялись в бесформенный бумажный ком. Может, от излишнего потрясения, а, может, от едкого дыма, наполнившего избу при долгом розжиге печи, но в ту ночь Игнат не мог заснуть. Он крутился на старой бабкиной постели, чувствуя разрастающийся жар в районе груди. Дышать было трудно, сознание туманилось и плыло, но не давало провалиться в спасительный сон.
   Промучившись на постели до утра, Игнат, разбитый и обессилевший, поплелся к соседскому дому.
   Дверь ему открыла полная пожилая женщина, и ахнула, всплеснула руками.
   – Господи святый! Да неужто это Игнат Лесень вернулся? Да как вырос! Натуральный жених! Что ж ты на пороге стоишь? Входи, входи…
   Она отступила от двери, пропуская паренька в дом. Игнат, однако, не спешил входить и стоял на пороге, низко опустив голову.
   – Мне бы молока немного, теть Рада?
   Вместе со словами из его груди доносились свистящие хрипы.
   Дородная Рада закивала согласно, засуетилась.
   – Конечно, сыночек. Нешто молока пожалею? Мы ведь с твоей бабкой Стешкой век вековали, тебя еще вот таким помню, – она выставила пухлый мизинец. – Ах, ты ж святый боже! Да ты входи!
   – Спасибо, тетя Рада, я тут подожду. Нездоровится мне…
   Игнат привалился плечом к двери и прикрыл глаза. Реальность расползалась клочьями тумана – того неживого, белесого тумана, что наползает под утро на деревенское кладбище. Он только почувствовал, как на лоб его легли мясистые и потные ладони.
   – Да ты горишь весь! – раздалось изумленное аханье тетки Рады. – Жаром так и пышешь!
   – Простыл на ветру, поди, – пролепетал Игнат, не разлепляя склеенных ресниц.
   А потом не стало ничего.
   Мрак, идущий по следу Игната от самого приюта, теперь настиг его и лег на плечи тяжелой медвежьей шубой. Кажется, его довели до дома. Кажется, уложили в кровать и что-то насильно вливали в изъеденное палящим зноем горло. Прошедшие события переплелись в сознании Игната. И он уже не мог сказать, где заканчивается сон и начинается явь.
   Вот тогда к нему впервые пришла мертвая Званка.
   Сначала в дверь легонько заскреблись. Будто загулявшая кошка просилась обратно, в тепло и негу хозяйского дома.
   Игнат хотел открыть глаза, но не мог. Слабость намертво пригвоздила его к постели. Но в горячечном бреду ему чудилось, что рядом раздаются мягкие, шаркающие шаги бабки Стеши.
   Как обычно, она с кряхтением пройдет в сени, неспешно отодвинет проржавевшую щеколду.
   – Ну, иди, иди домой, Муся, – ласковым голосом скажет бабка Стеша. – Иди, вот я тебе молочка налью…
   И губы Игната шевельнулись, эхом повторяя за бабкой:
   – Иди домой, Муся…
   Но вместо слов из его горла вырвались только надсадные хрипы. В горле было горячо и сухо, легкие превращались в раскаленную от зноя пустыню.
   Тогда шаги возобновились снова.
   Так мог идти очень старый или очень больной человек – шаркая и подволакивая ноги. Старый дощатый пол отзывался на каждый шаг легким поскрипыванием.
   «Вот я тебе молочка налью…»
   Игнату представилось, как в глиняную миску льется парное молоко. Легкий, журчащий звук. И запах свежести, скошенного луга, сырой земли…
   Игнат вздохнул, закашлялся. Запах земли стал отчетливее, к нему почему-то примешивался другой – удушающий, гнилой запах разложения.
   «Разве так пахнет молоко?» – подумал Игнат.
   Он сделал над собой усилие и открыл глаза.
   Комната была наполнена туманом. Стены качались и таяли, будто были сотканы из невесомых паутинных нитей. И все предметы вокруг – облупившаяся печь, платяной шкаф и стол, – дрожали и расплывались в туманной мгле. Но тем отчетливее из этого колышущегося марева выступала надломленная фигура Званки.
   Игнат сразу узнал ее и понял, что она всегда ждала его. Она всегда была здесь – молчаливая, неподвижная (как те неподвижные тени у плетня). Мертвая.
   «…– А она тоже здесь похоронена?
   – Здесь. То, что осталось…»
   А осталась от Званки груда переломанных костей и изуродованной плоти. Кукла, которой позабавились, сломали и выбросили за ненадобностью.
   Только теперь кто-то завел эту куклу снова.
   Званка была облачена в белый погребальный наряд – длинную, до пола льняную рубаху. Ткань, уже подернутая тлением, по краям темнела и рассыпалась. Косы – эти солнечные, пышные косы Званки, – лежали на худых плечах, будто мертвые змеи. В них были вплетены бутоны искусственных роз.
   Званка сделала еще один шаг. Ее острые ключицы, выступающие в широкий вырез рубахи, заходили ходуном. До Игната долетел еле слышимый звук ломающегося хвороста.
   Покойница шагнула снова. Шаг получился скользящим, неровным. Тело мотнуло в сторону, и Игнат с ужасом увидел, как верхняя часть Званки сместилась вперед с протяжным мокрым хрустом. По ткани погребальной рубахи где-то в районе Званкиного живота начали расплываться темные гнилые пятна.
   «Я сплю, – подумал Игнат. – Я сплю и вижу плохой сон».
   Он хотел открыть рот. Может быть, позвать кого-то на помощь. Но язык прилип к высохшему небу.
   Мертвая девушка теперь стояла в ногах. Провисшая рубаха лежала на ее груди изломанными, неправильными складками. Вывернутые из суставов руки свисали, будто усохшие ветки.
   Потом ее лицо стало кривиться и мелко подергиваться. Черты смазались и поплыли, как оплывает воск с горящей свечи. Углы губ дернуло в стороны, и между ними прорезалась косая щель.
   – М… м… – протяжно застонала мертвячка.
   На Игната дохнуло смрадом болотной тины и прелой земли. От страха показалось, что и он сам омертвел. Что его душа отделилась и теперь едва крепится к его телу на каких-то невидимых тончайших нитях.
   – Мм… – снова выдохнула Званка.
   Черная щель ее рта округлилась. С посиневших губ на подбородок выплеснулась густая и темная жижа.
   – Мм.. м-мер… тва… – просипела покойница.
   Ее голос прозвучал глухо, словно рот был забит землей и грязью. Слова давались с видимым трудом, но Игнат уже понял, что хотела сказать ему Званка.
   «Мертвая», – вот, что силилась произнести она.
   От мучительных усилий синие губы исказились, и рот теперь был похож на округлую дыру колодца.
   – В… в-во… – с новым выдохом на покрывало упало что-то извивающееся, белое.
   «Черви», – понял Игнат.
   И желудок спазматически сжался.
   Тем временем тело Званки мелко задрожало, изнутри послышались сухие щелчки крошащихся костей. Верхняя сломанная часть стала крениться, соскальзывать с гниющего остова, как соскальзывает подтаявший снежный шар с фигуры снеговика.
   Вот тогда Игнат нашел в себе силы и закричал.
   Он кричал долго, надрывно, срывая и без того сорванное болезнью горло. Кричал на одной ноте и извивался на постели, чувствуя прикосновение чьих-то рук (холодных, окостенелых рук Званки).
   – Ну, тихо, тихо, тихо! – голос был мужским, басовитым, знакомым.
   Не тот сиплый голос, пробивающийся сквозь комья прелой земли и тины.
   – На вот, Игнасик. Выпей, сынок.
   Другой голос – грудной голос дородной женщины, – прозвучал ближе, реальнее.
   Игнат заморгал, дрожащей мокрой ладонью вытер лицо раз, другой.
   Комната выступила из липкого тумана, приобрела очертания. И не было больше шатающейся фигуры мертвой Званки. А были только встревоженные лица дяди Касьяна и соседки Рады. И еще одно, не знакомое, серьезное лицо молодой женщины.
   Она ловко выдернула из-под руки Игната градусник, проверила температуру.
   – Ничего, уже гораздо лучше, – сказала она. – Отменяй вызов, дядь Касьян.
   – Вот и хорошо, – загудел Касьян, поднимаясь. – Дороги-то все замело, теперь не то, что на моей развалюхе, на черте не доедешь!
   Его грузная медвежья фигура, пошатываясь, двинулась к выходу. В губы Игнату снова ткнулся горячий край глиняной кружки.
   – Выпей, сынок, чай с липой при воспалении хорошо, – заботливо приговаривала Рада. – Вот и доктор подтвердит.
   – Подтверждаю, – с улыбкой произнесла девушка.
   Теперь Игнат видел, что она не намного старше него. Девушка улыбалась, но серые глаза оставались сосредоточенными, серьезными. Взглядом она словно ощупывала Игната, проверяя – действительно ли опасность миновала?
   Игнат послушно отхлебнул ароматного напитка, закашлялся.
   – А что со мной было-то? – прохрипел он.
   Говорить еще было трудно, но теплая и мягкая влага уже обволакивала саднящее горло, успокаивала ноющую боль в груди.
   – Пневмонию подхватил, – ответила девушка, и пояснила, – воспаление легких. Если б сегодня не оправился, повезли бы в город, в больницу.
   – Скажи спасибо нашей Марьяне, – закивала тетя Рада так, что ее двойной подбородок заколыхался. – Вот уж Господь лекаря прислал, дай ей Бог здоровья.
   Она перекрестилась сама, перекрестила девушку, потом Игната. Вздохнула.
   Игнат отвел взгляд. Колыхание дородного тела тетки Рады вызвали в памяти трясущуюся, осыпающуюся фигуру мертвячки.
   – Да и соседям спасибо надо сказать, – отозвалась тем временем Марьяна. – Хорошие тут люди, добрые. Тетя Рада все ночи с тобой сидела. Компрессы да уколы мне ставить помогала.
   – Спасибо вам, – послушно прошептал Игнат. – И долго ли я в беспамятстве провел?
   – Две ночи считай, – ответила Рада. – Бредил, горемыка. Говорил что-то во сне.
   Она протянула руку и погладила паренька по мокрым спутанным кудрям. От ее прикосновения внутри Игната все сжалось, похолодело. Показалось, что в комнате снова пахнуло сыростью погреба. Но очертания предметов больше не расплывались в белесом тумане, и покойница не явилась к его постели, чтобы сказать ему что-то важное, ради чего восстала из могилы.
   – А… что я говорил, теть Рада? – спросил Игнат, и голос его оборвался.
   Та пожала плечами, ответила беспечно:
   – Нехорошее что-то… да что хорошего в болезни-то придет? Позади это теперь.
   – А все же, что именно? – Игнат поднял пытливые глаза, и ответ заставил его внутренне содрогнуться.
   – Что-то про воду, – ответила Рада. – Ты повторял «мертвая вода».

5

   Несмотря на окончательное выздоровление, несколько ночей после явления мертвой Званки Игнат спал плохо: вскакивал на любые шорохи, будь то шелест шин по скрипучему снегу, или треск угля в печи, или мышиный писк где-то под полом. Прислушивался, вглядывался в темноту тревожным взглядом. Игнат пробовал спать при свечах, но вскоре отказался и от этой затеи: любая тень в колеблющемся свете вырастала до потолка, шевелилась и дышала, вызывая в памяти то надломанную фигуру мертвячки, то неподвижные тени у плетня из далекого прошлого. Но вскоре призраки вовсе перестали беспокоить Игната, и он принялся потихоньку отлаживать собственный дом, а дядька Касьян помог наладить электрическую проводку.
   – А парень ты рукастый, – одобрительно гудел Касьян, глядя на то, как Игнат ловко выпиливает стропила для крыши. – Где таким премудростям выучился? Неужто, в приюте?
   – В приюте, где же еще? – добродушно улыбался Игнат. – Нас всех кого плотницкому, кого сапожному, кого токарному ремеслу обучали.
   – Ну, молодец! Я всегда говорил твоей бабке, что толк из тебя выйдет! Зря только дурачком называли.
   На это Игнат не нашелся, что ответить.
   Следующие несколько недель ушли на то, чтоб законопатить щели и начерно перекрыть прохудившуюся крышу. Вместе с деревенскими мужиками Игнат ездил в лес запасаться древесиной. Дело продвигалось медленно, но верно, чему Игнат был даже рад – так оставалось меньше времени на невеселые раздумья, да и постепенно он сдружился со многими жителями деревни.
   Игнатовых ровесников в Солони осталось мало. Трофим и Севка уехали искать лучшей жизни в большом городе, Степка по пьяни утонул в Жуженьском бучиле, да тело так и не нашли. Поговаривали, болотники забрали, да только нужен был болотникам этот нахальный верзила. Еще трое из знакомой Игнату компании переженились, и у двоих уже и народились дети. Но говорить с ними Игнату было не о чем, а потому он предпочитал общество более взрослых мужиков, таких, как Касьян, или хромой, подстреленный на охоте браконьер Матвей, или Солоньский долгожитель Ермолка, который после полштофа умел выдавать такие затейливые истории, что слушатели за животы от смеха хватались. А бабы сплевывали через плечо с непременной присказкой: «Тьфу! Седина в бороду – бес в ребро».
   У него-то, этого смешливого деда, замшелого, как лесной пень и разомлевшего после очередного возлияния, Игнат и спросил однажды, а слышал ли тот про мертвую воду.
   – Про мертвую, говоришь? – дед положил свои узловатые артритные руки на самодельную клюку, прищурился, выискивая в памяти нужные слова. – Слышал, а как же. Да нешто тебе бабка Стеша не рассказывала?
   – Может, и рассказывала, – осторожно ответил Игнат. – Да сколько лет прошло…
   Он присел рядом на покосившуюся лавчонку. От натопленной печи исходило тепло, от деда веяло овчиной и брагой. И эти запахи успокаивали Игната. Это был ему понятный и знакомый мир, где нет места встающим из гроба покойникам.
   – Да зачем тебе мертвая вода, когда есть огненная? – дед Ермолка встряхнул початую бутыль с мутной желтоватой жидкостью. – На вот, испей!
   – Не пью я, деда, – отнекивался Игнат. – Ты мне все ж про мертвую расскажи.
   Дед снова приложился к горлышку, крякнул, занюхал рукавом. Старческие глаза наполнились слезами.
   – Хороша бражка, – проговорил он. – Значит, про мертвую…
   Дед подбросил в печь несколько чурочек, покряхтел, присаживаясь снова.
   – Есть такое поверье, – размеренно начал говорить Ермола. – Что в конце зимы с востока прилетает вещая птица. Крылья у нее соколиные, лапы совиные, а голова человечья. И так она летит, что вслед за ней приходит черная буря. Видел буреломы, те, что к западу от Жуженьского бучила находятся?
   Игнат кивнул головой. Туда, в далеком детстве, бегал он со Званкой за голубикой. Да только не доходил до бурелома – страшно было идти между высохшими остовами рыжих сосен, утопая по самую щиколотку в хлюпающей вязкой воде. А впереди, насколько хватало глаз, простирались искореженные, изломанные, нагроможденные друг на друга деревья. Их сваленные в кучу стволы образовывали крепкую, высокую стену, словно она была выстроена не природой, а руками человека. Словно оберегала людей от чего-то таинственного… но не уберегла от нави.
   – Разве это не после войны осталось? – спросил Игнат.
   – Может, и после войны, – согласился дед. – Только когда я сам пацаненком был, бегали мы туда в поисках штыков, солдатских касок, да военной техники. Только не всегда находили.
   – Так ведь все, что после войны осталось, чистильщики убирали да всю грязь вывозили, – заметил Игнат, и уж в чем в чем, а в истории последних столетий он понимал толк, и память имел крепкую.
   – Чистильщиков я и сам видел, – снова не стал спорить дед Ермола.
   Он снова прервался на полуслове, откупорил бутыль, сделал глоток. По комнате начал разливаться стойкий сивушный аромат.
   – Видел, – продолжил Ермола потом, как ни в чем не бывало. – Приходили в серых скафандрах, в шлемах. Все измеряли что-то, да по лесам шастали. Последние из них, должно быть, ведь сколько лет после войны наши Южноудельские земли в Божеский вид приводили. Только не дошли они до бурелома. Даже до бучила не дошли.
   – Как не дошли? – удивился Игнат. – А что же случилось?
   – А кто их знает, – пожал плечами дед. – Может, приказ от командования получили. Может, решили, что нет тут никакой опасности. Только быстро они лагерь свой свернули да за один день убрались от этих мест подальше.
   Игнат удивленно покрутил головой. То, о чем сейчас рассказывал дед Ермола, шло в разрез с тем, о чем говорили на уроках истории в интернате.
   Первая война, случившаяся больше века назад, принесла с собой холод и смерть. Зима, длящаяся годами, сделала непригодными для жизни самые крайние северные области, вызвав гибель урожая и голод. Люди бежали на юг, отвоевывая территории, не зараженные радиацией и ядовитым пеплом. Поэтому вскоре за первой войной случилась вторая, но длилась недолго, всего два года и закончилась победой Южноуделья над северо-западным Эгерским королевством. Потом наступило затишье, а лет через десять после окончания войн заново началось освоение севера, что принесло с собой надежду на возрождение и новую жизнь. По миру пошли специально обученные отряды чистильщиков, уничтожающие все, что могло угрожать человеку. Были проверены каждый кустик, каждый камешек по всей территории Южноудельных земель.
   Так было написано в книжках.
   – Не читал я книжек твоих, – отмахнулся дед. – Да и ты б поменьше себе голову всякой ерундой забивал. Слыхал ведь поговорку? Горе-то отсюда, – он постучал обломанным черным ногтем по своему выпуклому лбу. – От ума. Те, умные, тоже о себе много возомнили. А как с необъяснимым столкнулись – так сразу и дали деру. И не приходили больше на эти земли ни чистильщики, ни военные. Относительно спокойно жили…
   Дед замолчал снова, но Игнат понял, что вертелось у него на языке.
   Жили спокойно до явления нави.
   – Так что же птица? – нетерпеливо спросил Игнат.
   – Да, птица, – дед закряхтел, удобнее устраиваясь на лавке. – Вот и получается, что пролетела она тут еще до нашего с тобой рождения. Пролетела – как языком лес подчистила. Остались одни голые сосны да бурелом по эту сторону. Говорят, и по другую такой же есть, а между ними будто дорога проложена – это место, где она правым крылом махнула. Да только и я, сколько живу тут, никогда дальше бучила не ходил.
   «И никто не ходил, – подумал Игнат. – Даже чистильщики назад повернули, вот что странно…»
   А вслух спросил:
   – Что ж это за дорога, деда?
   – Да поговаривают, что не дорога это, – ответил Ермола. – А высохшее русло ручья. Ведь известно, где птица вещая, голова человечья, правым крылом по земле махнет – там живая вода потечет. А где махнет левым – там и потечет мертвая вода.
   – Так если она здесь правым крылом махнула, то где ж тогда левым? – растерялся парень.
   – А вот этого я тебе никогда не скажу, – ответил дед. – Потому что и сам не знаю. Может, не в наших землях это. А где-то дальше, к северу. Может, в другой стране, за семью морями, на острове Буяне, на хрустальной горе. Прилетает туда птица эта на все лето и вьет гнездо, и по левое крыло от нее бьет мертвой воды ключ, а по правое – воды живой.
   Снова воцарилось молчание. Игнат следил, как огонь пляшет в жерле печи, перекрашивая сосновые поленья в ровный угольно-черный цвет.
   – Почему же русло пересохло? – снова первым нарушил молчание Игнат. – Если здесь вода живая текла, то она и должна была весь лес оживить, разве не так?
   – Так, да не так, – ухмыльнулся в бороду дед Ермола. – Чтобы мертвый лес оживить, его сначала надо неживой водой сбрызнуть. От мертвой воды все раны срастаются, и все неуспокоенные души свой покой находят. Тогда уже их оживлять можно. Только нет у нас мертвой воды, да и живой теперь нет. Забрали живую воду-то.
   – Кто забрал? – почему-то шепотом переспросил Игнат.
   – Да уж известно кто, – ответил Ермола, и наклонился к парню, дохнул в его лицо свежей сивухой и чесноком. – Навь это была, понял? Вот оттого и окрепла она. Вот оттого и возвратилась сюда. И еще вернется…
   – Ах, ты ж старый хрыч! Ты опять за свое!
   Игнат вздрогнул и натуральным образом подскочил на лавчонке. Взвился и дед Ермолка, пряча за спиной пузатую бутыль.
   Его жена, приземистая, крепкая бабка Агафья налетела, как ворон на добычу.
   – Опять пьянствуешь да парню голову морочишь? – в ее руках взмыл мокрый рушник и со звонким шлепком опустился на дедову лысину. – Вот я тебе покажу сейчас, как сивуху хлестать! – с каждым новым шлепком дед приседал, не выпуская, однако ж, бутыль из рук, а бабка Агафья повторяла размеренно и яростно:
   – Вот тебе водица-огневица! Вот тебе сказочная птица! Вот тебе бес в ребро!
   – Не надо, баб Агафья! Ну, хватит, а? – упросил Игнат, хотя его так и разбирал смех, глядя на ужимки старого пьянчуги. – Да мы просто разговаривали, чего уж там!
   – Ты бы поменьше с хрычами старыми время проводил, – бабка Агафья, наконец, отобрала у деда бутылку и встала в позу победителя, уперев в бока крепкие кулаки. – Что ты ко всем пьяницам деревенским льнешь? Когда такие молодухи по домам сидят и только и ждут, пока их добрый молодец за околицу пригласит.
   – У Кривцевых старшая-то так похорошела, – масляным голосом отозвался с лавки дед Ермолка.
   – Молчи! – Агафья снова замахнулась рушником.
   Игнат разулыбался. Чем-то эта боевая старуха напоминала бабушку Стешу.
   – Да какой же я добрый молодец? Дурачок я.
   – Был дурачок, да весь вышел, – отрезала Агафья. – Хотя, коли еще с пьяницами о ерунде речи вести будешь, то и совсем поглупеешь.
   – Гонишь, баба Агафья?
   – Гоню, – подтвердила бабка, сердито отбросила прилипшую на лоб прядь. – Я вон пирог испекла. В сенях остывает. Поди, возьми.
   – Зачем же так? Расстарались для меня…
   – Да не для тебя, дурень, – махнула рукой Агафья. – Ты, поди, спасительницу свою так и не отблагодарил?
   – Это кого же? – удивился Игнат. – Так я только намедни тете Раде плетень починил.
   – Плете-ень, – передразнила бабка. – Все ж дурень ты, как есть дурень. А докторица-то? Марьяна Одинец? Ей ты что сделал?
   – Ничего, – убитым голосом признался Игнат.
   Совесть вдруг поднялась в нем приливной волной. Щеки налились румянцем.
   «А ведь и правда, – сконфуженно подумал он. – Только спасибо и сказал… Только что ей это мое спасибо?»
   – Вот красней теперь, красней, ирод, – беззлобно журила Агафья. – Стыдно, да?
   Игнат только вздохнул тяжко. Принялся вставать с лавки.
   – Вот я за тебя побеспокоилась, – более примирительным тоном сказала бабка. – Пирог возьми.
   – Что ж… пойду я тогда, баба Агафья, – вздохнул Игнат. – Тебе за заботу спасибо.
   – Иди, иди. Да смотри, не вырони по пути. Все вы, мужики, как дети малые.
   Уже находясь в дверях, Игнат услышал тоненькое блеянье деда Ермолы:
   – И заботливая же ты у меня, Агафьюшка…
   – Молчи, окаянный! – прикрикнула бабка.
   Последующий за этим звонкий шлепок заверил Игната в том, что экзекуция деда на этом не закончилась.

6

   «Совсем как в детстве», – подумал Игнат.
   Бабка Стеша не часто баловала его пирогами, в основном, на большие праздники вроде Рождества или Пасхи. Но уж если бралась за дело – то со всей серьезностью. Потому и пироги ее славились по всей Солони. Видать, перед смертью науку передала…
   Игнат почувствовал, как к горлу подступает комок, и мотнул головой.
   «Негоже себя грустными воспоминаниями изводить».
   Он немного потоптался перед избой Марьяны Одинец. Фонарик, раскачивающийся над ее дверью, освещал двор мягким золотистым светом, и в наступивших сумерках казалось, что это зацепился за крюк отколовшийся кусочек луны.
   Звонок почему-то не работал. Игнат несколько раз нажал черный западающий кругляш кнопки, но вместо резких переливов слышались только сухие щелчки.
   Вздохнул и постучался в крепкую, обитую дубовыми рейками дверь. Раз. Другой.
   «Если после третьего раза не откроет, не буду надоедать», – загадал Игнат.
   Но в сенях послышались шаги.
   – Кто там?
   Приглушенный голос казался немного настороженным, усталым, но не злым.
   – Это Игнат Лесень, бабы Стеши внук! – отозвался парень, как привык представляться. И вспомнил – Одинец была чужачкой, а потому могла не знать его умершую бабку.
   Тем не менее, замок повернулся на два щелчка, дверь раскрылась, выпустив из недр избы желтую полоску света.
   – Ах, привет!
   Марьяна была одета в махровый теплый халат. Тяжелая коса перекинута через плечо, на губах улыбка.
   – Никак снова температура поднялась? – спросила она заботливо.
   И голос ее был теплым, как парное молоко.
   Игнат смущенно заулыбался, выставил неумело пирог, будто предлагал подаяние древним языческим богам.
   – Вот… за заботу поблагодарить хочу…
   Он глядел исподлобья, немного настороженно, ожидая, что строгая лекарница отчитает его то ли за позднее появление, то ли за неуместный подарок. Но Марьяна только рассмеялась легко и радостно, как прозвенело серебряное монисто.
   – Ну что ж, входи, Игнат, бабки Стеши внук, – в ее голосе была лукавинка.
   И те же лукавые огоньки зажглись в серых, умных глазах. Это напомнило Игнату ту, другую, оставшуюся далеко в прошлом, провалившуюся в туман небытия, в черную могильную землю…
   Игнат мотнул головой, чувствуя, как по его плечам рассыпаются бисеринками мурашки.
   – Да я что же… время-то позднее, – смущенно проговорил он.
   – Входи, говорю, раз пришел! – Марьяна засмеялась снова, показав ровные белые зубы. – Что ж, мне с тобою тут до полуночи мерзнуть? Не лето на дворе!
   – Не лето, – согласился Игнат.
   Он неуклюже обогнул девушку, и долго топтался в сенях, стряхивая с залатанных пим налипший снег. Марьяна наблюдала за ним все с той же лукавой улыбкой. Наконец, подступила решительно, взялась за расписанный под хохлому поднос.
   – Давай-ка сюда пирог, быстрее будет!
   Игнат послушно передал подношение в руки девушки, и почувствовал прикосновение ее теплых рук к своим, задубевшим и грубым от мороза.
   – Согрею-ка я нам обоим чаю, – сказала Марьяна, и удалилась в недра избы, пока гость с сопением стягивал пимы.
   Игнат думал, что в доме врача ему тотчас ударят в нос запахи лекарств, как пахло в приютском медицинском блоке, или сушеных трав, как пахло в избе у бабки. Но его ожидания не оправдались. В доме пахло теплом, душистым чаем и свежей сдобой. Наконец, избавившись от обуви и верхней одежды, Игнат прошел дальше, в гостиную, где на круглом столике была аккуратно расстелена кружевная салфетка. Там же стояли две чашки, плетеная корзинка с конфетами и уже знакомый Игнату поднос с яблочным пирогом.
   Он скромно присел на краешек дивана, оглядывая аккуратную комнатку с минимумом мебели, но оттого еще более светлую и чистую. В углу тихонько тикали ходики, резной маятник, изображающий солнечный диск, мерно покачивался из стороны в сторону. На краю дивана лежала толстая книга, на обложке которой Игнат прочел название «Клиническая фармакология». Рядом с нею лежали пяльцы, меж которыми была натянута канва с еще незаконченной работой. Не решаясь взять ее в руки, Игнат вытянул шею, разглядывая вышивку. И сердце в одночасье рухнуло вниз.
   Голубыми и черными нитками по белому была вышита сидящая на одиноком побеге птица с человеческой головой. Перья и волосы будто растрепал налетевший порыв ветра. Глаза волшебной птицы были серьезны и черны.
   «Вьет она гнездо за семью морями, на острове Буяне, на хрустальной горе, и по левое крыло бьет мертвой воды ключ, а по правое – воды живой…»
   – Нравится?
   Игнат вздрогнул, поднял встревоженные глаза на вошедшую Марьяну. Она успела переодеться в флисовый домашний костюм с аппликацией смешного плюшевого медведя на сорочке.
   – Кто это? – спросил Игнат, снова переводя на вышивку завороженный взгляд.
   – Репродукция с картины, – девушка поставила принесенный чайник на деревянную подставку. – Вышиваю вот на досуге… Нравится?
   – Нравится, – честно ответил Игнат. – Искусница же Вы, Марьяна.
   Та усмехнулась.
   – Да уж можешь мне не «выкать», не намного тебя старше-то. Двадцать мне.
   – И уже лекарница? – не поверил Игнат.
   Он немного отодвинулся, словно боялся, что вышитая птица оживет и утянет его с собой в неизведанное и темное небытие.
   – Фельдшер я. Сюда по распределению направлена.
   Марьяна разлила по кружкам золотистую заварку, выложила на блюдца по куску пирога.
   – Сама-то я не здешняя, – пояснила она. – Из Новой Плиски. Слыхал?
   – Не, – Игнат качнул головой. Подхватил заваливающийся с блюдца кусочек. Край ложечки с хрустом проломил упругий глазированный бок пирога.
   – Да я и сам приехал недавно, – сказал он. – Бабушка Стеша меня на учебу в интернат направила. Говорит, хоть какое образование получу, да профессию. А здесь – какое образование?
   Он вздохнул, глядя, как изящные пальцы Марьяны помешивают посеребренной ложечкой чай, потом просил:
   – И надолго ты к нам врачом-то?
   – Вот уж не думаю, – усмехнулась девушка.
   Она отхлебнула чая, смахнула упавшие на лоб темные волосы. Игнат вдруг поймал себя на мысли, что в открытую любуется ее красотой – не той идеальной красотой, что он не единожды видел в журналах, которые друзья прятали под матрасами. Красота Марьяны была другой – спокойной, чистой, естественной. Нарядить ее в сарафан – и будет вылитая лесная богиня-берегиня.
   – Хочу набраться опыта как практик, – продолжила она, звонко тренькая серебряной ложечкой о край чашки. – А там, может, в большой город подамся. В Кобжен или Славен.
   Игнат слегка нахмурился. Он вдруг почувствовал укол ревности ко всем большим городам мира. Еще не анализируя свои чувства, но, поддавшись импульсу, он понял, что никуда не хочет отпускать эту открытую и добрую лекарницу.
   – Хорошо жить и у нас можно, – возразил он. – Даст Бог, земство отстроим. Нешто у нас хороших людей нет?
   – Хорошие люди есть, да возможностей мало, – вздохнула Марьяна. – Но до лета, а то и до следующей осени мне все равно придется у вас пожить. Ты-то сам в большой город не думал перебраться?
   Игнат не думал, и врать девушке не хотел, а потому отрицательно мотнул взъерошенной гривой.
   – Тут моя родина, тут бабушка Стеша жила, тут и похоронена. Да и куда мне в город-то? Премудростям я не обучен.
   – Так в городе не только ученые с докторами нужны, – хитро улыбнулась Марьяна. – Плотники тоже пригодятся. А я слышала, что вся деревня тебя хвалит. Только и разговоров: «ах, наш Игнат!», да «наш Игнат!».
   – Ну, уж…
   Парень смутился и не заметил, как проглотил последний кусок пирога.
   – Еще будешь? – тут же спросила Марьяна.
   Игнат подумал, повздыхал и согласился.
   – А все равно, – сказал он. – Где родился, там и пригодился.
   – А родители твои где? – спросила девушка. – Сирота, поди, раз бабкой воспитывался?
   – Сирота, – подтвердил Игнат. – Отца на зимовке волки порвали. А мать умерла, когда я совсем мальцом был. Так я их и не помню толком…
   Он вздохнул снова и подумал, что в следующий раз надо бы навестить и родительские могилы. Только похоронены они не тут, а на старом кладбище, до которого еще несколько верст надо по бездорожью ехать, а зимой, верно, не проедешь и вовсе. И сердце стянуло острыми нитями – резануло больно, по живому, и Игнат отвернулся, чтобы девушка, не дай Бог, не заметила его повлажневших глаз.
   Давно это было, уже и не упомнить – когда…
   – Прости.
   Руку накрыла теплая узкая ладонь девушки. Ее пальцы были длинными и тонкими – пальцы швеи или музыканта. В голосе слышалось искреннее участие.
   – Что уж, – со вздохом повторил Игнат и быстро обтер лицо рукавом. – А твои-то родные живы?
   – Живы, слава те Господи, – перекрестилась Марьяна. – В Новой Плиске остались. Мама у меня приемщицей товаров работает. Отец – токарь.
   – Добрые профессии, – похвалил Игнат. – Вышивке тебя матушка научила?
   Он снова покосился в сторону оставленной работы.
   – Она, – подтвердила Марьяна. – А хочешь, доделаю и тебе подарю? Вижу, глаз ты с птицы моей волшебной не сводишь.
   Она засмеялась, и щеки Игната загорелись стыдливым румянцем.
   – Ты мне и так жизнь подарила, считай, – просто сказал он. – В долгу я у тебя.
   – О! Какие громкие слова! – Марьяна откинула косу на спину, театрально закатила глаза. – Этак у меня в должниках вся деревня скоро ходить будет! Кому антибиотиков дам, кому градусник поставлю.
   – А что, и будет, – уверенно проговорил Игнат. – Хорошие доктора всюду нужны. А кто бы меня на ноги поставил, как не ты? И младшему Ковальчуку кто крапивницу вылечил? А когда Авдотья Милош на сук глазом накололась? А дядя Назар ногу подвернул? А?
   – Ну, будет. Будет! – Марьяна смеялась и выставляла ладони, будто защищаясь от излишне настойчивых нападок Игната. – Захвалил ты меня! Убедил! Глядишь, и останусь…
   Она подмигнула ему, и в серых глазах снова проскочила бесовская искорка. В груди у Игната почему-то потеплело, а улыбка сама собой стала расползаться по его простодушному лицу.
   – Оставайся! – пылко попросил он. – Ты не смотри, что глухомань. Дорога весной расчистится, до станции тут рукой подать. А знаешь, красота летом какая? Просторы какие? Карпов можно наловить, что вот этот стол!
   – Так уж и стол! – притворно ахнула Марьяна. – Ну что ты будешь делать? Останусь.
   Она засмеялась снова, и Игнат вместе с ней.
   На душе у него заметно посветлело. И в следующие несколько дней Игната не беспокоили ни мысли об умершей Званке, ни вещая птица с ее живой и мертвой водой.

7

   «Надо мышеловки ставить», – подумал Игнат.
   Но мышеловок в доме не было, не обзавелся еще. Поэтому и пришлось снова идти на поклон к соседям.
   – Дам, отчего ж не дать? – живо откликнулась тетка Рада. – Да и ты сделай милость, Игнатушка. Крыша на бане прохудилась, не посмотришь ли? – ее голос стал просящим, ласковым. – Муженек мой там с самого утра торчит, да разве ж с тобой в плотницком умении сравнится?
   – Посмотрю, – не стал отказываться парень. – Мне не в тягость.
   – А мы уж отблагодарим! – обрадовалась Рада и во всю силу своих легких принялась звать мужа.
   Игнат привык подходить к работе со всей ответственностью, поэтому задержался у соседей до обеда. Добрая Рада накормила его своими знаменитыми щами, приговаривая, какой же Игнат тощий да как бы ему хорошую невесту найти.
   – Ты бы к фельдшерице нашей присмотрелся, что ли, – под конец сказала она. – Такая девушка! И красавица, и умница!
   – Вот потому, что умница да красавица, на меня-то и не поглядит, – вздохнул Игнат. – Да и не видно ее сейчас в Солони. Здесь ли?
   – Здесь, у Боревичей младшенький скарлатину подхватил, так от него не отходит, – Рада одобрительно покачала головой. – Вишь, добрая какая? Не девка – сказка!
   Игнат почему-то заулыбался. Потом, смутившись этим, снова полез на крышу.
   «Добрая, – думал он. – Надо бы ей звонок починить. Попрошу помощи у дяди Касьяна, он в электричестве поболе меня разбирается».
   На душе стало весело и тепло. Серые облака над головой истончились, посветлели. Игнату даже показалось, что сквозь их плотную завесу проглянула плоское блюдце солнца.
   «А ведь весна скоро», – понял он.
   И пусть еще злятся холодные ветра, пусть снегопады до крыш заваливают дома, одно оставалось неизбежным – февраль медленно и неуклонно близился к концу. А, значит, все страхи останутся в прошлом.
   Игнат так заработался, что от усердия с его носа скользнула вниз прозрачная капля. Он сконфуженно утерся рукавом и огляделся испуганно – не заметил ли кто?
   Но на крыше он был один – тетка Рада ушла в избу готовить ужин, ее муж Егор выстругивал во дворе стропила.
   Как раз в это время в конце улицы показался внедорожник.
   Он несся на предельной скорости, и рев двигателя взрезал воздух, будто тревожная сирена.
   «Как будто черти за ним несутся», – сказала бы бабка Стеша.
   Поравнявшись с забором, автомобиль резко затормозил. Из кабины, подхватив с сиденья ружье, выпрыгнул местный егерь, Мирон Севрук, и таким его никогда еще не видел Игнат. Егерская шапка с длинным лисьим хвостом заломлена на затылок, рукав фуфайки перечеркивали рваные прорехи, будто Мирон в спешке продирался сквозь кустарник.
   – Ну, Егор! Дождались! – еще от забора закричал Мирон, потрясая ружьем. И даже с крыши Игнат видел, как побелели костяшки его пальцев.
   Лицо у егеря так же было белым от напряжения, в голосе слышались визгливые нотки. Игнат на крыше замер, и предчувствие недоброго вдруг кольнуло его под ребра.
   – Что такое? – флегматично отозвался Егор, не отрываясь от рубанка. – Черти за тобой гонятся, что ли?
   Он ухмыльнулся в усы.
   – Черти, как есть, – закивал Мирон. – Знак я увидел, Егор. Вот что.
   – Это какой такой знак? – Егор, наконец, поднял голову, и ухмылка сползла с его лица.
   – Тот самый знак, – с нажимом произнес егерь.
   Он понизил голос и нервно огляделся по сторонам, словно ожидая, что преследующие его черти сейчас выпрыгнут из-за забора.
   – Обходил я капканы с утра, – вполголоса заговорил Мирон, – на опушке леса и увидел. На сосновом суку черный вепрь висит. Пузо до самого паха разрезано, и потроха вывалены, к земле свисают.
   Игнат почувствовал, как к его горлу подступил комок. Гвозди из руки просыпались в прореху, но их паденье заглушил толстый слой теплоизоляции.
   – Балуется ребятня. В соседних Малых Топях недавно хулиганили, избы поджигали, потом в лесах куролесили, – отмахнулся Егор, но уверенности в его голосе не было.
   А Игнат вспомнил, как рассказывал дед Ермола, будто в прошлом году Матвею, одному из Солоньских охотников, вепрь бедро клыками исполосовал, даже в уездный госпиталь возить пришлось.
   – Говорю тебе, не ребятня это, – егерь взмахнул руками, и ружье описало в воздухе дугу. Егор инстинктивно отпрянул.
   – Самое жуткое знаешь что? – продолжил Мирон. – От потрохов еще пар шел. Стало быть, совсем недавно его вздернули. Знали они, что я там пройду, понимаешь? Знали, и уж расстарались на славу!
   Он тихо захихикал.
   В этот момент Игнат совершенно разжал руки, и молоток выскользнул из ослабевших пальцев. Ударившись о балку, он с грохотом скатился по кровле. Сам Игнат подпрыгнул от неожиданности, а вместе с ним подпрыгнули и мужики.
   – А там еще кто? – заорал Мирон, вскидывая ружье. – Вылезай, мать-перемать! Не посмотрю, черт ты, или леший, или дьявол сам!
   Он выругался снова. Щелкнули взведенные курки.
   – Не стреляй, дядя Мирон!
   – Не стреляй!
   Игнат и дядя Егор крикнули одновременно. А Егор еще и добавил:
   – Совсем со страха рассудка лишился? Это ж Игнашка Лесень мне крышу латает!
   И прокричал уже Игнату:
   – Слезай, хватит! Наработался!
   Игнат не стал спорить и послушно полез вниз.
   «Знали они, что я там пройду», – почему-то без остановки крутилось в голове.
   Знали – кто?
   Игнат представил, как на зимнем ветру покачиваются туда-сюда красноватые ветки сосен. И вместе с ними покачивается на толстой двойной веревке грузная туша вепря. Морда оскалена в последнем болезненном рыке, желтеют закрученные кверху клыки – грозное, но теперь совершенно бесполезное оружие, так и не уберегшее своего хозяина от смерти. Черная шерсть, должно быть, лоснится от крови, а вытащенные внутренности болтаются перекрученными канатами…
   Игнат со свистом втянул в себя воздух, помотал взъерошенными вихрами, отгоняя наваждение. Мужики терпеливо ждали его. Только егерь все не выпускал ружья и дышал шумно, будто пробежал весь путь от леса на своих двоих.
   – Все слыхал, что ли? – осведомился он у Игната, едва тот подошел к мужчинам.
   – Слыхал, – признался тот (врать он не умел). – Кто же это сделал, дядя Мирон?
   – Браконьеры, я думаю, – вместо него ответил Егор. – В последнее время тут их много ходит. Или беглый каторжанин. Я слышал намедни, что с Увильских рудников каторжник сбежал.
   – И верно, – закивал вслед за ним Мирон. – Слыхал и я такое. Надо мужиков подымать. Устроим злодеям веселую жизнь, а?
   Он засмеялся, и смех показался Игнату искусственным.
   – Значит, я к Касьяну пойду, – продолжил егерь. – И еще к Ипату Рябому заскочу по дороге. А ты уж, Егорка, по своим соседям пройдись.
   – Пройдусь, ты в этом не сомневайся, – поддакнул тот.
   – Может, и я чем сгожусь? – спросил Игнат. – Руки у меня крепкие, сила тоже имеется.
   Мужики переглянулись.
   – Дело-то серьезное уж больно, – строго сказал Егор. – Руки-то у тебя есть, да только молоко на губах едва обсохло. Останешься дома, и даже носа не моги высовывать, понял?
   – Понял, дядя Егор, – удрученно ответил Игнат.
   – То-то. И еще, – вспомнил мужчина. – Бабам не моги проболтаться! Узнают – визг на всю округу будет. Понял?
   – И это понял, – Игнат вздохнул.
   – Ну, вот и иди с Богом, отдыхай, – Егор хлопнул его по плечу своей крепкой лапой. – Крышу я уж сам доделаю. А инструменты тебе потом жена занесет.
   Игнат кивнул и побрел домой.
   Уже отойдя на приличное расстояние, он услышал, как Мирон спросил у приятеля:
   – Радке-то своей когда расскажешь?
   – Опосля, – после некоторой паузы откликнулся Егор. – Неча раньше времени панику наводить.
   В голову Игната снова скакнул образ свисающего с сосны зверя. Теперь морозец наверняка подернул его влажные потроха сероватым инеем, глаза остекленели. Скоро на запах свежатинки выйдут из леса волки…
   «… или кто похуже», – подумал Игнат.
   Браконьеры или беглые каторжане…
   Только зачем браконьерам тушу на сосновые суки нанизывать? Да и беглым каторжникам, затравленным собаками да погоней, не так просто будет с лесным вепрем разделаться.
   «С лесным черным вепрем, – сказал про себя Игнат. – Вот что главное! Вепрь-то был черный…»
   Он вспомнил, как в далеком детстве бабка рассказывала ему сказки о колдунах, оборачивающихся черными вепрями. Был ли это оборотень? И кто подвесил его на лесной виселице?
   «Знали они, что я там пройду…» – снова вспомнились слова егеря Мирона.
   В эту ночь Игнат спал плохо.
   В растревоженном мозгу проносились видения то черного вепря с вытащенными потрохами, то пролетающей над лесом гигантской птицы, и слева от нее вся земля покрывалась льдом, а справа – пламенем. Приходила во сне к Игнату и мертвая Званка – но не гниющим трупом, а бесплотной голубоватой тенью. Повздыхала рядом с кроватью, погладила по волосам невесомой ладонью, да так и ушла, невидимая, в предрассветную синь. Только последний ее шаг, отозвавшийся скрипом половицы, и расслышал Игнат. Открыл заспанные веки, обвел взглядом комнату. И тут же взвился с постели, потому что рядом с его изголовьем сидела толстая серая мышь и тянула воздух своим подрагивающим влажным носом.
   – Кыш, окаянная! – Игнат запустил в наглого грызуна подушкой.
   Мышь метнулась в сторону серой молнией, исчезла где-то в недрах сруба. Но сон уже как рукой сняло.
   Ежась от холода, Игнат прошлепал босыми ногами к шкафам. Проверил мышеловки. Пара из них сработала, но ни в одной не было даже кусочка мышиного хвоста.
   – Ну, это уже ни в какие ворота! – развел руками Игнат.
   Он понял: пришла пора готовиться к войне, возможно, долгой и кровопролитной.
   «А я предупреждал, – подумал он. – Но сами напросились. Что ж! Теперь пеняйте на себя!»
   Он снова постучался к соседям, и попросил у тетки Рады крысиной отравы. Та отраву принесла, но выглядела уж очень нервной, и вздрагивала на каждый шум, доносившийся с улицы.
   – Вы уж простите, что в такую рань, – сказал Игнат. – Но спасу от тварей нету.
   – Ничего, ничего, бери, – замахала руками тетка Рада, словно хотела побыстрей избавиться от нежданного гостя. – Ты бы сразу в подвал сыпал, там их гнезда.
   – Спасибо за…
   «… науку», – хотел докончить Игнат.
   Но дверь перед его носом захлопнулась так быстро, что Игнату пришлось только подивиться.
   «Наверное, рассказал дядя Егор про вепря-то», – подумал он.
   Но тревожить соседей снова не осмелился.

8

   Занявшись обустройством бабкиной избы, Игнат так и не дошел до подпола, и, как оказалось, зря. Паутина тут висела густыми кружевными хлопьями, и рыжие Игнатовы ботинки сразу стали грязно-серыми от пыли. Он даже чихнул раз, другой. Вытер нос рукавом.
   «Надо было сюда в первую очередь сунуться, – сказал себе парень. – Немудрено, что мыши расплодились».
   Пахло затхлостью и прелью. В полумраке Игнат разглядел покосившиеся стеллажи, на которых раньше стояли банки с засолками и вареньем. Несколько банок и теперь стояли там, но были заплесневелые, пыльные. Внизу среди груды щепок валялись осколки – видимо, слишком шустрые мыши все-таки умудрились столкнуть несколько банок вниз.
   Игнат подумал, что если бы заглянул в подвал чуть позже, то вместе с мышами ему пришлось бы травить и тараканов.
   «А ведь только успел вывести», – хмыкнул он про себя.
   Игнат шагнул вперед, вынул из кармана кулек с отравой. Подержал в руке. Сунул обратно.
   «Прибраться бы сначала надо…»
   Игнат вздохнул. Уборка никак не входила в его планы. Потому что перво-наперво ему хотелось узнать, удалось ли мужикам изловить браконьеров (или беглых каторжан?). Потом он хотел бы пройтись мимо окон Марьяны Одинец, и если бы она была дома, набраться смелости и напроситься на чашку чая.
   Звать девушку к себе Игнат все еще не решался.
   – А теперь-то куда вести? – вслух сказал он, обводя подвал понурым взглядом.
   Работы тут было непочатый край. Но разве Игнат когда-нибудь боялся черной работы?
   Он повернулся лицом к хлипкой лестнице. На щеку тотчас мягко легла невесомая лента паутины.
   – Тьфу на тебя, проклятая! – сердито вскрикнул Игнат.
   Он ударил рукой наотмашь, принялся с ожесточением сдирать с лица липкую дрянь. Оторвав, с омерзением вытер ладонь о штаны несколько раз.
   – Погоди мне! – пригрозил Игнат пауку, сжавшемуся в черный комок на лестничных перилах. – Недолго тебе тут хозяйничать!
   Он сделал шаг к лестнице, и под ногой что-то хрустнуло.
   «Стекло?»
   Игнат осторожно сдвинул ногу, опасаясь, как бы не поранить подошву. Но это не был осколок. Наклонившись, Игнат поднял с пола заколку – бабочку с голубыми стеклянными крылышками.
   «Игнаш-шш…»
   Разнесся в воздухе призрачный вздох. Из дальнего угла пахнуло сыростью и прелью земной утробы. В углу завозились, заиграли паутинными накидками тени. Пальцы Игната сжались вокруг заколки, погнутая застежка впилась в кожу, но парень даже не почувствовал этого. Он смотрел на свою находку.
   Одно из крылышек теперь раскрошилось в стеклянную труху, металлический скелет погнулся. Но Игнат все равно узнал ее.
   Заколка принадлежала Званке.
   Тогда светлое пятно подвального люка наверху поблекло. К запаху гнили примешался другой – резкий запах гари и приторной сладости…

   …открыв дверь, Званка застыла на пороге. И сначала Игнат не понял, почему – от окна не было видно, что происходило в сенях. Но он услышал, как воздух со свистом вырывается из Званкиного рта. Потом она начала отступать – пятиться назад, медленно и размеренно, как заведенная кукла. Ее плечи опустились, спина сгорбилась, будто девочка хотела уменьшиться, стать незаметнее. Широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой.
   Игнат проследил за ее взглядом и окаменел.
   Через широко распахнутую дверь в избу проникал густой красноватый свет бушующего снаружи пожара. Тени от предметов вытянулись, почернели. По мере того, как Званка отступала назад, отступала и ее тень, пока не наплыла на дубовый стол и расщепилась надвое. Теперь казалось, что фигура девочки разрублена пополам – нижняя часть находилась на досках пола, другая, верхняя, струилась по гладкой поверхности стола.
   И следом за отступающей Званкиной тенью в комнату втекла еще одна – гуще и чернее прочих.
   – И… гнат! – прошептала Званка.
   Слово сорвалось с губ вместе с каким-то мучительным вздохом. Девочка ткнулась спиной в край стола и остановилась – дальше отступать было некуда.
   Густая, будто болотная грязь, тень лизнула Званкины башмаки. Девочка вздрогнула, поджала одну ногу. Может, она думала, что начнет сейчас же растворяться в этой непроглядной, неживой тьме, и тогда спасения уже не будет. Но ничего не случилось.
   Лишь вслед за тенью дверной проем заслонила фигура.
   Уже потом, спустя несколько часов (а, может, и лет), Игнат корил себя, что не подбежал к подруге, не схватил ее за руку, не потащил – в бабкин погреб, на чердак, за печь, да куда угодно. Возможно, это могло если и не спасти, то хотя бы отсрочить неминуемое. Вместо этого Игнат остался сидеть неподвижно, и только побелевшими от страха глазами смотрел на вошедшего.
   «Пугало с соседского огорода…» – вспомнилось ему.
   Теперь Игнату казалось, что вошедший больше напоминал мертвяка.
   Его ноги врастали в пол, будто корни деревьев. Будто он сам только что восстал из земной утробы – неподвижный, безликий, не имеющий ничего общего с человеком.
   Мертвый.
   «Да и каким еще может быть навий?» – подумал Игнат.
   Силуэт вошедшего уже не казался таким грязно-серым, как возле плетня, и мальчик понял: чужак был с головы до ног покрыт не пеплом, а кровью. Зарево пожара подсвечивало его фигуру, и Игнат видел, как вспыхивают и гаснут за его спиной золотисто-оранжевые искры.
   – Заме… чательно.
   Слово прозвучало глухо, надломилось посередине, словно его с трудом вытолкнули из окостеневшей гортани. Казалось, существо давно разучилось говорить, и теперь еле ворочало омертвелым языком.
   Игнат услышал, как испуганно захныкала Званка. Тогда фигура качнулась, начала крениться вперед, словно силилась сделать шаг. Где-то вверху, в туманной мгле, где должно было находиться лицо, жадно сверкнул болотный огонек зрачка.
   – Не надо, пан…
   Новый голос заставил Игната вздрогнуть и еще сильнее вжаться спиной в бревенчатую стену. Но это была всего лишь бабка Стеша, которая тоже возникла на пороге, но казалась постаревшей на добрый десяток лет.
   – Не надо, – повторила она. – Это только дети. Что вам до них?
   Существо молчало. Белая, как льняное полотно, Званка все также стояла у стола. Но Игнат уже видел, как напряглись ее колени, и понял: Званка готовится бежать.
   – Мальчик-то мой внук, – продолжила говорить бабка, стараясь, чтобы ее голос звучал убедительно и ровно. – Да только прока с него не будет, пан. Дурачок он.
   Фигура качнулась снова.
   – Не… интересует, – снова раздался глухой голос, будто ветер дохнул в печную трубу. – Только… она…
   Голова наклонилась вперед, со свистом вошел в мертвые легкие пропитанный гарью воздух – существо принюхивалось.
   – Сла… адкая…
   Вот тогда Званка закричала – так могла взвыть попавшая в западню лисица.
   Она оттолкнулась от стола, бросилась головой вперед, как летом ныряла в стоячую теплую воду. Ее худенькое гибкое тело вильнуло в сторону – Званка хотела обогнуть вставшую на пути фигуру. Но сейчас же этот неподвижный, вросший в землю силуэт с удивительной ловкостью скользнул ей навстречу. Игнат увидел, как выхлестнула вбок сухая рука, тускло и страшно блеснули металлические когти. И Званка забилась в них, будто попавший в силок зимородок.
   – Нет, пожалуйста! Нет! – истошно кричала она. – Мама! Па…
   Черная лапа легла на ее лицо, и крики превратились в неразборчивые всхлипы. Со своего места Игнат видел, какими обреченными и остекленевшими вдруг стали ее глаза —будучи живой, она уже принадлежала нави, иному миру, откуда нет возврата.
   Это поняла и бабка Стеша, которая вдруг ухватилась за текучую, кровяную мглу, за это неживое существо, и заговорила просяще:
   – Может, пустите ее, пан? С нее все-таки прока не будет, мала еще. Нешто вы себе кого получше не выберете, пан? Пустите…
   – Довольно, – в голосе существа все также не было эмоций. Багряные отблески обтекали его силуэт, и казалось, что чудовище само создано из мрака и пламени. – Забираю ее… и договор заключен.
   – Пан, да как же… – плаксиво начала бабка.
   – Забираю ее, – жестко выдохнула тьма. – Или каждого…
   Бабка Стеша замолчала и отошла. Игнат видел, как лапы существа начали закручиваться вокруг Званкиного тела. Она вдруг стала чернеть, заваливаться назад, пока не обмякла тряпичной куклой. Чернильная вязкая тьма соскользнула с ее лица, и мальчику показалось, что под тонкой кожей некогда румяных щек налились чернотой трещинки капилляров.
   – И… г… наш… ш-ш…
   В последний раз тихо вздохнула она.
   От этого мучительного, просящего вздоха Игната подбросило с лавки, будто силы снова вернулись к нему.
   – Званка! – закричал он.
   И кинулся к дверям. Он успел вытянуть руку, ухватился за соскальзывающую во тьму подругу, разлохмаченная коса скользнула по запястью. Но трещина, отделившая мир живых от мира мертвых, становилась все шире.
   – Ты куда, дурень? – визгливо закричала на него бабка Стеша. – В подпол, в подпол лезь! Лезь, дурак! Ну?
   Игната поразило не то, что она назвала его «дураком», а то, как прозвучал ее голос – испуганно, озлобленно, но и в то же время с такой смертельной усталостью, что Игнат послушно отпрянул.
   Он не помнил, как снова вкатился в темный подвал, не помнил, куда подевалась потом бабка Стеша. Перед глазами маячил один-единственный образ – тонущая в густой кровавой реке Званка, ее широко раскрытые, помертвевшие глаза.
   Только теперь мальчик заметил, что до боли сжимает что-то в кулаке. Он ослабил хватку, поднес руку к глазам – на ладони лежала Званкина заколка.
   Знакомый голос эхом отозвался внутри его головы: «… Игна-аш-шш…»
   Его рука качнулась, и заколка скользнула вниз, в непроглядный мрак, где отныне было суждено вечно лежать ее юной хозяйке…

9

   Зима не собиралась оставлять измученную землю, как прошлое не собиралось оставлять измученную душу Игната. Званкина заколка в его руке казалась обжигающе горячей, и в ушах стоял далекий шепот его мертвой подруги, пальцы еще чувствовали прикосновение к ее ускользающему телу. Поэтому Игнат торопился, и не заметил, как на улицу выгнала рыжих коров бабка Агафья, как дядька Касьян вошел в калитку Марьяны Одинец. Все сейчас казалось Игнату туманным, нереальным, несущественным. И причиной была Званка – мертвая Званка, которая кричала ему с той стороны небытия, из подземных глубин поглотившей ее нави.
   Дорогу на кладбище замело недавним снегопадом, отчего следы, оставленные Игнатом, напоминали открытые язвы. Угрюмые сосны равнодушно поглядывали на бредущего по бездорожью паренька с высоты своего величия, но не были заинтересованы в нем – они подсчитывали годовые кольца и грезили о теплых временах. Где-то неподалеку, на опушке покачивалась заиндевевшая туша черного вепря – его вытащенные потроха были подъедены волками. Дальше простирались Жуженьские болота, теперь тоже покрытые толстым панцирем льда. А чуть западнее от них высился запретный бурелом. Именно там, где поваленные бревна и сучья переплетались, образовывая что-то вроде крепостной стены, поднимались снежные смерчи, и по лесу разносился призрачный шорох, словно сама природа испуганно вздыхала в ожидании…
   Но ничего этого не знал и не видел Игнат. А видел только занесенный снегом холмик, да покосившийся крест на нем.
   – Вот я, Званка. Вот я, пришел… – Игнат опустился на колени прямо в снег, вынул из кармана плотно сжатый кулак. Рука его дрожала на весу от напряжения.
   – Вот, самое дорогое, что я мог дать тебе. И что я могу тебе вернуть…
   Пальцы разжались. Стеклянная бабочка выпала из его руки, и не было больше в ней ни легкости, ни жизни – камнем повалилась она в снег. Мертвая вещь мертвой хозяйки.
   – Помнишь? Дарил я ее на твой день рождения, – забормотал Игнат, рукавицей утирая покрасневший нос. – А теперь возвращаю на смерть твою…
   Порыв ветра взъерошил волосы ледяной рукой. Трещина на керамическом фото стала шире, и от этого казалось, что девочка насмешливо ухмыляется.
   – Ты прости меня. Прости меня, Званка, что не спас тебя тогда… Да и как я мог спасти? Тринадцатилетний парень-то… да от самой нави… вот теперь ты с ними, да и мне покоя не даешь…
   Глаза щипало не то от ветра, не то от слез. Званка с фотографии продолжала ухмыляться, и на мгновенье Игнат испугался, что глазурь снова пойдет извилистыми трещинами, лицо девочки перекосит, превратится в мертвую оскаленную маску, и Игнат опустил взгляд.
   – Любил я тебя тогда, – торопливо проговорил он. – Все эти годы только о тебе были мысли, да и теперь не могу выкинуть из головы. Виноват я перед тобой… Так виноват…
   Игнат шмыгнул носом, исподлобья глянул на фото. Званка продолжала улыбаться скорбно и обреченно.
   – Только прости ты меня! – выкрикнул Игнат. – Прости дурака, Званка! И отпусти…
   Он сглотнул слюну, сам удивился своему порыву. Но все же продолжил:
   – Отпусти, богом тебя прошу. Жизни мне нет с тобой, с думами о тебе. И не будет.
   По вымороженному лесу пронесся вздох – глубокий, недовольный вздох потревоженного во сне исполина. С сосновых лап ветер стряхнул налипший снег, который накрыл Званкину заколку, словно белой рукавицей. Остался торчать только край изломанного крыла.
   – Нет у меня живой воды, чтоб воскресить тебя. Нет у меня воды и мертвой, чтоб успокоить, – прошептал Игнат. – Так что же мне делать теперь?
   Ветер по-прежнему гудел высоко в ветвях, тучи над соснами сгущались и темнели. Лес молчал. Молчала и Званка. Игнат посидел еще немного, но вскоре холод стал пробирать до костей. Тогда он поднялся с колен, отряхнул налипший снег и нежно, кончиками пальцев, погладил Званку по лаковой щеке.
   – Прощай, – одними губами произнес Игнат.
   Он дал последнее, что мог отдать своей мертвой подруге, как будто принес жертву той древней силе, которая навсегда забирает человека в вечную темноту и холод. Но его собственный час еще не настал, и за пределами кладбища разворачивала дорожные ленты жизнь со всеми ее надеждами, и бедами, и радостями…
   Игнат выходил с опушки на проселочную дорогу, когда услышал крик.
   Высокий, отчаянный, он взлетел к низкому февральскому небу и вспугнул стаю ворон, которая с раздраженным карканьем понеслась над лесом.
   Игнат остановился.
   На миг ему почудилось, что мертвая Званка зовет его вернуться. Бестелесная, холодная она налетела сзади, жадно обвила Игната руками-крыльями. Но это просто ветер подхлестнул его в спину да забрался под ворот.
   Игнат вздохнул, плотнее нахлобучил сдернутую ветром шапку. И тут до него донеслось отдаленное, испуганное мычание.
   «Коровы? И в лесу?»
   Игнат удивился и принялся озираться по сторонам. Но сосны стояли плотными рядами, надвигающийся сумрак скрадывал последние краски земли. Тогда Игнат принялся осторожно, медленно прокладывать в снегу тропинку на северо-запад, откуда доносились и крики, и мычание коров. Идти было не слишком тяжело – здесь давно проложили свои тропы охотники, и пимы Игната лишь слегка утопали в ноздреватом насте, подтаявшим во время недавней оттепели.
   Как любой человек, Игнат немного забирал вправо, а потому несколько отклонился от заданного самому себе курса. Ни коров, ни людей на своем пути он не встретил, но зато очень скоро наткнулся на свежие следы автомобильных шин.
   «Наверное, егерь Мирон капканы проверяет», – подумал Игнат.
   И совсем некстати вспомнил о найденной на опушке выпотрошенной туше.
   «…совсем недавно его вздернули. Знали, что я там пройду».
   Игнат поежился, пугливо обернулся, высматривая, не качнется ли между стволами тело мертвого вепря. Но вместо этого снова услышал истошный женский вопль, раздавшийся совсем неподалеку, так что можно было разобрать слова:
   – Помогите! Помогите! Кто-нибудь!
   Крик завершился каким-то болезненным хрипом. Потом донеслась явственно различимая ругань.
   Всего несколько мгновений Игнат стоял на месте, как вкопанный. А потом кинулся вперед, не разбирая дороги, но руководствуясь только одним желанием – успеть.
   Стволы сосен расступились, между ними тускло блеснул бок крытого брезентом грузовика. Сам он грузно просел в сугробе, а рядом нервно переругивались мужики. Игнат сразу узнал их.
   – Говорил тебе, влево надо! Влево! – орал дядя Касьян, пригибаясь возле грузовика и заглядывая под днище.
   – Брал бы сам, когда эта стерва меня за руку тяпнула! – огрызался Егор. – Говорил, надо было опоить.
   – Слышал я, опоенных они не шибко жалуют! Лучше скажи, как теперь, твою-то в душу, выгребать будем?
   – Коров надо вывести, а тогда уж и выгребать!
   – Ну, так и выводи! До темени провозиться хочешь?
   Егор сплюнул в снег и принялся с раздраженным ворчанием отстегивать брезентовый верх. Под брезентом Игнат разглядел бело-рыжие коровьи морды. Снова послышалось испуганное мычание. Потом в кабине грузовика что-то грохнуло, чьи-то башмаки с размаху ударили в боковое стекло. Оно лопнуло с натужным звуком, и следом послышался гневный окрик:
   – Ах ты, лярва этакая! Тихо, кому говорю!
   В окне появился чей-то трепещущий силуэт, до Игната донеслись приглушенные всхлипы. Вторя им, мучительно и долго промычала корова.
   Более не медля, Игнат бросился к грузовику, рванул дверную ручку. Замок поддался со второго раза, и дверь с грохотом откинулась на петлях. В образовавшемся проеме мелькнули ноги. Подошвы башмаков едва не ударили Игната по лицу, и он еле успел отклониться в сторону.
   – Кого там еще нелегкая несет? – прорычал все тот же голос.
   В бранящемся мужчине Игнат узнал егеря Мирона. Лицо у него было раскрасневшимся, потным от усилия. В крепком медвежьем захвате он держал брыкающуюся, связанную по рукам и ногам девушку.
   – Да брось ты ее, помоги лучше! – от кузова донесся раздраженный голос Касьяна. – Куда она убежит-то, связанная, да еще по снегу.
   – Да пусть бежит, – отозвался Егор. – Недолго бегать-то. Ну? Раз, два…
   Грузовик покачнулся, видимо, чьи-то руки попытались вытолкнуть его из сугроба на проторенную колею. Девушка махнула головой, темная коса хлестнула Мирона по щеке. Тот зашипел злобно, скрутил извивающееся тело. Бросил на сиденье, словно куль картошки, и сам навалился следом.
   – Ну, сейчас ты у меня…
   – Дядя Мирон! – прокричал Игнат. – Да что ж вы делаете-то?
   Девушка приподнялась за спиной Мирона, повернула к Игнату заплаканное лицо, и в груди у парня похолодело – он узнал Марьяну Одинец.
   – Вы зачем это, а? – растерянно произнес Игнат.
   Марьяна снова мотнула головой, и растрепанные пряди налипли на лоб. Из глаз брызнули слезы, она что-то промычала, но слов было не разобрать – рот был туго завязан пестрым бабьим платком.
   – Ты-то откуда нарисовался на нашу голову? – просипел Мирон.
   Марьяна попробовала пнуть его ногами в грудь, но Мирон отодвинулся на край сиденья и ловко перехватил ее за стянутые толстой веревкой щиколотки.
   – Ну, ну… будет!
   Тогда Игнат вскочил на подножку, схватил егеря за фуфайку и дернул на себя.
   – Отпусти ее, сейчас же! – гневно прокричал он. – Что ты удумал-то, ирод?
   Мирон завалился назад, и Игнат откачнулся. Но егерь не упал, вовремя вцепился за руль и ударился о край кабины боком, втянул воздух сквозь сжатые зубы.
   – Кто там у вас еще? – снова крикнул Касьян из-за кузова.
   – Я вам сейчас покажу, кто здесь! – Игнат занес кулак, но ударить не успел.
   Мирон локтем ударил Игната в грудь, и тот не удержал равновесия, полетел из кабины в снег. Шапка откатилась в сторону, и ветер сразу же разворошил Игнатовы кудри, будто воронье гнездо.
   – Куда полез-то, сопляк? – сверху прорычал Мирон.
   Снова донеслись приглушенные всхлипы, затем звук оплеухи.
   – Да замолчи ты, дрянь!
   Отплевываясь, Игнат поднялся из сугроба. В его внутреннем котле теперь вскипало настоящее варево чувств: гнев, непонимание, обида… Перед глазами маячила бьющаяся, как плотва в сетях, лекарница Марьяна.
   – За что вы так с ней?
   Игнат снова полез в кабину, но чьи-то грубые руки развернули его за плечи, прижали спиной к кузову. Затылком Игнат стукнулся о борт, вдохнул нахлынувший на него запах перегара и пота.
   – Тихо! Тихо ты, тихо! – Касьян снова ударил его спиной о борт грузовика. Плотная оленья парка смягчила удар, но все равно Игнат почувствовал, как от лопаток по всему позвоночнику рассыпались болевые искры.
   – Откуда тебя черти принесли? Отвечай! – в прокуренном голосе Касьяна теперь не слышалось привычных добродушных ноток, а были только раздражение и усталость.
   – Я сам пришел! – Игнат попытался вырваться, но Касьян был куда сильнее и крепче.
   – Сам пришел! – повторил парень. – Крики услышал… За что вы лекарницу связали? Что она вам сделала?
   – Дурак ты! – зашипел Касьян, еще сильнее придавив Игната к грузовику. – Как есть дурак! Твое ли это дело? Сидел бы в избе, мышей ловил. Тебе ли сюда влезать?
   Касьян стал оттаскивать Игната от кабины, откуда уже не доносилось никаких криков и ругани, а только лишь редкие шорохи, будто старательно укладывали на сиденье обмякшее тело.
   – Что она вам сделала? – повторил Игнат.
   Веки защипало, и он зажмурился, стараясь совладать с нахлынувшим вдруг на него страхом.
   – Ничего не сделала, – ответил Касьян и добавил. – Откуп она, вот что.
   – Да что толку дураку объяснять, – донесся из кабины усталый голос Мирона. – Пусти его, пусть идет на все четыре стороны. А в драку снова полезет – так мы ему быстро пыл остудим.
   – Ты погоди там! – прикрикнул на него Касьян. – Игнашка парень толковый! Поймет!
   Он потащил Игната в сторону, наклонился к самому ему уху.
   – Ты вот что, парень, не дури-ка! – Касьян понизил голос и заговорил тихо, доверительно, как хорошему другу. – Знаю я, что ты на Марьянку глаз положил. Да и вся деревня не против была, нам-то что? Живите, коли хотите. Только не от нас все теперь зависит! И не от тебя тоже. Ну, посуди сам! – Касьян встряхнул Игната за плечи, и тот краем глаза увидел, как дядька Егор вывел из грузовика двух рыжих коров. Те мотали головами и неуверенно переступали копытами по снегу.
   Из кабины не доносилось ни звука.
   – Мы же тут все, как на ладони! Свои все, Игнаш! – продолжил Касьян. – Кого отдавать-то? Натка Кривец крестница моя. Божанка уже брюхатая. А у Маревых да Рябых девчушки вовсе малолетки… неужто их на растерзание отсудить?
   Он кашлянул, отхаркался в снег. Игнат больше не делал попытки вырваться – страх ходил по его коже колючими бурунами.
   – А Марьянка нам чужачка, – губы Касьяна искривила извиняющаяся усмешка. – А уж кому, как не тебе, Игнатушка, нас понять. Бабка твоя хитра была, один раз беду от деревни отвела, а потом и нас научила. Да только думали мы, не придет этот час…
   Он вздохнул, снова обдав Игната застарелым запахом сивухи, огляделся пугливо.
   – Вепрь-то, – зашептал он. – Черный-то… Это знак их, чуешь? Так и было сказано тогда: прежде, чем явятся за откупом, тушу черного вепря на опушке вывесят.
   – Да кто они-то? – закричал Игнат.
   Его склеенные, обветренные губы треснули, по краям выступила сукровица. В животе будто разом надулся ледяной пузырь.
   – Навьи, конечно, – ответил Касьян. – Кто же еще?
   Пузырь в животе беззвучно лопнул. Игнат почувствовал, как его внутренности обдает ледяной волной животного ужаса. Снег, и небо, и стволы почерневших сосен мигом смазались в одну дрожащую пелену, и из нее четко проступил знакомый образ – большие девичьи глаза, курносый нос, спадающие на плечи косы…
   Она никогда не отпустит его. Не отпустит, пока он не оживит ее или не успокоит.
   – Да что мне рассказывать. Сам видел, небось. Помнишь Званку Добуш, горемычную, страдалицу? – донеся до Игната хриплый голос Касьяна, и сам он тоже выступил из дрожащего ледяного тумана – чужой, незнакомый доселе, не тот, кто подвозил паренька до деревни, и не тот, кому Игнат латал новенькую баню.
   Только новый Касьян – Касьян-оборотень, – мог связать беспомощную лекарницу, только он знал о страшном договоре с навью. Но, все еще притворяясь прежним, новый Касьян завел глаза к небу, осенил себя крестным знамением и прошептал:
   – Господи. Прости нас, грешных…
   Но все это было теперь не важно. А была важна только Званка, тающая в безликой гибельной тьме. Только рев пламени, только спасительная пустота бабкиного подвала…

10

   – Тут ли, Игнатка?
   Он не сразу ответил, провел несколько раз языком по высохшим губам, и только потом произнес вполголоса:
   – Тут…
   – Ну, так вылазь скорее!
   – А Званка? – тревожно спросил мальчик.
   – Вылазь немедля, я тебе говорю! – в голосе бабки Стеши появились грозящие нотки.
   Игнат начал послушно карабкаться по скрипучей лесенке.
   – Ах, ты, горе-то мое… Поторопись!
   Бабка Стеша схватила внука за руку, больно впилась скрюченными пальцами в плечо.
   – Собирайся скорее!
   Едва дождавшись, когда мальчик окажется наверху, бабка начала натягивать на него вязаный свитер.
   – Где Званка? – глухо спросил Игнат из плотно облепившего его шерстяного ворота.
   В горло тотчас полезли невесомые, колючие шерстинки. Мальчик кашлянул, поскорее выпростал голову и повторил:
   – Где Званка?
   – Где, где, – передразнила бабка, и кинула Игнату шапку. – На вот, надевай живее! Люди ждут!
   – Кто ждет? Зачем?
   Игнат пребывал в полной растерянности. Бабка Стеша всегда была рассудительной и строгой, но сейчас она враз превратилась в суетливую, перепуганную женщину. Прежде аккуратно повязанный платок сбился на затылок, а на подоле юбки Игнат разглядел прожженную дыру.
   – Касьян ждет, на станцию поедем, – тем временем пояснила бабка. – Пожитки твои я собрала. После довезу, что надо.
   Игнат послушно натянул шапку и обул пимы. Быстрым взглядом окинул комнату, но ничего не изменилось, кроме того, что вещи находились в жутком беспорядке, а возле порога стоял старенький залатанный чемодан.
   – А Званка тоже с нами поедет? – спросил он.
   – Да что ж это такое-то, а! – всплеснула руками бабка Стеша. – Все одно в голове! Никак не уймешься!
   Она швырнула ему парку, и Игнат принялся просовывать руки в рукава, но почему-то никак не мог попасть – пальцы то и дело лезли в прореху на подкладке.
   – Живей, живей! – подгоняла его бабка.
   Игнату почудилось, что с улицы помимо затихающего гула огня доносится стрекот мотора. Он мельком глянул в окно, но не увидел ничего – с той стороны стекла клубилась дымная, непроглядная мгла.
   – А что навь? Ушла ли?
   – Ушла, ушла, – рассеянно отозвалась бабка Стеша. – И нам уходить надо.
   Она накинула поверх платка шаль, подвязала поясом распахнутую телогрейку.
   – Ну, готов, что ли?
   Игнат был готов, но как же страшно казалось выходить за порог, в шевелящуюся тьму, куда совсем недавно утащили Званку.
   – Куда же мы поедем, бабушка? – спросил он.
   – Ты поедешь, Игнатушка, – бабка Стеша вздохнула и заботливо, совсем как раньше погладила его по макушке сухой ладонью. – Учиться тебя отдам. Что тебе в деревне-то делать? А так хоть в люди выбьешься…
   – А как же ты? – Игнат ухватился за бабкин рукав, заглянул в глаза. Но та почему-то отвела взгляд, вздохнула снова.
   – Мне куды, старая я. А тебе еще жить да жить.
   – А… Званка? – произнес он почти шепотом.
   Бабка Стеша вдруг обняла его, прижала к груди.
   – Тут она будет, – донесся из вышины надтреснутый голос. – Что ей теперь…
   Она отстранилась, взяла Игната за одну руку, в другую вложила чемодан.
   – Ну, пошли!
   Подтолкнула к дверям.
   На Игната снова повеяло гарью и дымом. В горле запершило, и он закашлялся, зажал рот рукавицей. Край деревни еще занимался пунцовыми сполохами, и мальчик видел, как в конце улицы пожарники разматывают перекрученную кишку шланга. Из приоткрытых оконных ставен настороженно выглядывали люди, проверяли – миновала ли опасность. Недалеко от избы стояла машина, а из кабины махал рукой сосед, дядька Касьян.
   – Живей, живей! – при виде Игната, закричал он. – Поезд через полчаса!
   Бабка Стеша ускорила шаг, потащила за собой все еще растерянного внука. Под ногами скрипела черная, растрескавшаяся земля. Игнату почудилось, что возле плетня можно даже различить неглубокие вмятины – следы, оставленные навью.
   – Ну-ка, запрыгивай! – Касьян подхватил мальчика под руки.
   – Да я сам, не маленький, – пробормотал Игнат.
   Он залез в кабину, пристроил между ног чемодан. Сердце отсчитывало гулкие удары, а в голове творилась каша. И еще росло беспокойство за Званку…
   «Тут она будет», – эти слова почему-то еще больше встревожили мальчика.
   Баба Стеша с кряхтением влезла следом, потеснила мальчика.
   – Ну, с Богом! – крякнул мужик, и мир за окном покачнулся, поплыл назад, за спину Игнату, и он протер рукавом заиндевевшее окно.
   Машина выехала со двора на улицу, ее несколько раз тряхнуло на ухабах. Игнат разглядел сваленные на дороге в кучу ржавые детали, кузов грузовика, перекрученные тракторные цепи. Откуда-то доносились плаксивые голоса, но слов Игнат не разобрал. Оплавленная земля, несколько тлеющих изб да обломки техники – вот все, что осталось от присутствия нави.
   «Я ведь даже не попрощался со Званкой», – подумал мальчик.
   И тогда он увидел ее.
   Тело лежало на обочине, и издалека его можно было принять за сверток тряпья. Но сердце тут же сжало от предчувствия беды, и мальчик узнал разметавшиеся по земле пшеничные косы, и опрокинутое к небу лицо, и пестрый свитер, теперь разодранный в нескольких местах и запачканный чем-то темным и масляным. Званка лежала головой к дороге, но Игнат все равно увидел, что ниже свитера на ней ничего не было, и острые, вывихнутые колени белели в наступивших сумерках, словно обглоданные кости.
   Сначала Игнату хотелось кричать, умолять остановить машину. Он разлепил обветренные губы, но вместо слов из горла выходили какие-то хрипы. Глаза налились тяжестью, будто собрались вывалиться из глазниц. Похоже, что и время замедлилось.
   Проплывая мимо в вязком леденящем потоке безумия, Игнат смог разглядеть заскорузлые черные пятна на затылке, вдавленную грудь, на которой провисали лохмотья свитера, словно оборванные паруса после шторма. Круглое лицо теперь казалось маленьким, сморщенным, почерневшим – навь выпила жизнь без остатка, оставила только пустую, изломанную оболочку.
   Тогда с губ Игната наконец-то сорвался первый мучительный стон.
   – Ах ты, ирод! Куда тебя понесло? – из туманной пелены донесся крик бабки Стеши.
   – Да кто ж знал, что ее не убрали-то? – оправдывался Касьян. – Да тут быстрее, думал…
   – Ну, так гони! Гони!
   Мотор взревел, машина набрала скорость, и Игната по инерции отбросило назад. Сведенные судорогой пальцы все еще цеплялись за сиденье, и мальчик не чувствовал ничего. Тьма сжимала вокруг него тиски безумия. И оставалось только кричать, и извиваться в крепко удерживающих его руках, и кричать снова…

   …он возвращался в реальность рывками, преодолевая сопротивление накрывшей его волны небытия. Кто-то грубо тряс его за плечи, щеки горели, словно от удара.
   – Игнашка, да чего ты? Не дури, парень!
   Его встряхнуло еще раз. Голова безвольно мотнулась, но сознание снова возвращалось к нему. Глаза сфокусировались на встревоженном, небритом лице дядьки Касьяна.
   – Ты что это удумал, в обмороки падать? – ухмыльнулся тот и хлопнул парня по щеке шершавой ладонью. – Чай, не баба.
   Игнат захлебнулся слюной, прокашлялся. Во рту стоял неприятный привкус желчи.
   – Долго ты еще возиться там будешь? – послышался со стороны недовольный окрик Егора. – Одному-то мне машину не вытолкать!
   – Иду уже, иду! – раздраженно ответил Касьян.
   Он подцепил Игната за подбородок пропахшими табаком пальцами, заглянул в глаза.
   – Как теперь? Лучше?
   Игнат кивнул, громко шмыгнул носом.
   – Да…
   – Ну, вот и славно, – Касьян хлопнул парня по спине. – Пошли, поможешь.
   – Не могу я, – слабым голосом ответил Игнат. – Неправильно это, дядь Касьян…
   – Эх, молодежь! – вздохнул мужик, покрутил головой, сокрушаясь. – Да что ж правильного в этой жизни-то есть? Естественный отбор это, слыхал? За наших ведь родных печемся. За деток наших. А что значит одна жизнь против сотни? Подумай-ка.
   – Нет, нет! – Игнат упрямо дернул подбородком. Мокрые пряди волос упали на глаза, побелевшие пальцы сжались в кулаки. – Так не должно быть… Почему так должно быть? У нас ведь есть ружья! Ведь, правда! – он воспрянул духом, поднял на Касьяна загоревшиеся надеждой глаза. – У дяди Мирона точно есть ружье! А если всем селом? Всем миром? Позвать малотопинских мужиков. Да и других… а?
   Касьян, направившийся было к грузовику, развернулся снова, приблизился к Игнату вплотную.
   – Ты хоть понимаешь, что говоришь-то? – зло просипел он. – Дурак, как есть дурак! Сегодня мы с ружьями пару навий ухлопаем, а завтра их два десятка придет! И не одну нашу Солонь с землей сравняют, а и всю округу! Этого ты хочешь?
   Игнат испуганно мотнул головой.
   – Нет…
   – Неет, – передразнил Касьян, высморкался в снег. – Так и не говори, о чем не знаешь! Может, их вообще убить нельзя. Ведь нелюди они! Сам видел, поди.
   Игнат сглотнул. Вспомнились черные, неживые тени у плетня. Резкий запах гари и приторной сладости.
   – Да и то, – продолжил Касьян. – И от нави польза есть. Места здесь неспокойные, Игнатка. Рудники рядом, леса кругом дремучие. Были времена, от беглых каторжан да браконьеров покоя не было. А теперь ничего, жить можно, – он вздохнул, поскреб заскорузлым пальцем переносицу. – Коровы летом на косогор без пастуха ходят, и ни одну волки не задрали. Чуешь? Это бабка твоя договор с навью заключила. Только срок теперь вышел.
   – Что ж делать тогда? – прошептал Игнат.
   И обернулся в сторону кабины. Но оттуда по-прежнему не исходило ни звука.
   – Делаем, что можем, – грубовато отрезал Касьян. – Слава богу, не шибко мудреных вещей от нас требуют. Немного продуктов, мяса да молока. Да немного топлива и списанной техники. Немного их осталось тут, в Опольском уезде. Возьмут немного оттуда, немого отсюда. Им на пользу, а мы нешто с этого обеднеем? Возьмет Боже что нам не гоже…
   – А Марьяна?
   – А это ты уж сам рассуди, – усмехнулся Касьян. – Слышал, небось, как черти до наших баб охочи. Не Марьяна – так Ульяна. Не в Солони – так где-то еще. Что мы можем поделать, Игнатушка? Не давши слово – крепись, а, давши – держись.
   – Касьян, скоро ли? – снова послышался раздраженный голос Егора, а вслед за этим – отборная ругань.
   – Иду! – огрызнулся Касьян, потрепал Игната по волосам. – Так-то, Игнатка. Пойдем, а то скоро и вечереть начнет.
   Он двинулся к грузовику. Игнат послушно шагнул следом, будто провалился под лед. Будто земля разошлась под ногами, и теперь он летел вниз, в подсвеченное алым заревом пекло, куда рано или поздно попадали все грешные земные души.
   – Ну-ка, взяли! – между тем командовал Касьян.
   Вдвоем с Егором они уперлись плечами в бок грузовика, закряхтели от натуги. Тут же к ним присоединился и егерь.
   – Как девчонка? – вскользь осведомился у него Касьян.
   – Что с ней сделается, – Мирон ухмыльнулся недобро. – Обморочная лежит. Ничего, скоро оклемается.
   Касьян кивнул коротко и снова навалился на машину.
   – Раз, два…
   Кузов начал крениться. Со скрипом и грохотом грузовик встал на колею, из-под колес взметнулись снежные вихри.
   – Ну, слава те, Господи! – вздохнул кто-то из мужиков. – Авось, управились…
   И окончание фразы потонуло в зловещем гуле, сиреной расщепившем тишину леса.
   Мужики окаменели. Игнат испуганно задрал голову кверху, и на миг ему показалось, будто где-то высоко, над макушками сосен, промелькнула длинная и темная тень. Но ветер сейчас же запорошил глаза снежной пылью. Игнат моргнул, и тень исчезла. Только ветер гулял в почерневших ветвях, да наливалось гниющим соком небесное нутро.
   – Приехали, – произнес Егор сорванным голосом. – Не успели до бурелома-то… что ж делать?
   – Теперь только сидеть да богу молиться, – ответил Касьян и сквозь зубы сплюнул в сугроб. – Навь сама нас найдет.

11

   Игнат не сразу понял, что обращаются к нему. Прежде добродушное лицо Егора перекосило от злобы и страха.
   – В сугроб мы еще и раньше легли, – резонно заметил Мирон. – Парень в этом не виноват.
   Егор сощурился.
   – Не виноват, – просипел он. – Тогда Игнашка, может, и ритуал проведет?
   – Ты чего говоришь-то? – прикрикнул на него Касьян.
   – То и говорю! – оскалился Егор. – Он ведь бабки Стеши внук. Да и дурачок. Душа у него добрая, чистая. Навь его в первый раз не тронула, не тронет и теперь.
   В груди Игната похолодело. Он отступил назад, огляделся растеряно, словно ожидая помощи. Но не было в лесу никого, кроме троих перепуганных мужиков у грузовика и обморочной Марьяны, лежащей сейчас в кабине. Марьяны, которая очень скоро последует за Званкой в вечную тьму и стужу небытия.
   – Не дури, – устало произнес Касьян. – Лучше коров обратно пригони. Убегут.
   – Куды им бечь, – хмуро отозвался Егор, но все же отправился за коровами. Те остановились у края колеи, время от времени мотая тяжелыми головами.
   – Шел бы ты тоже, Игнаш, – беззлобно сказал Касьян и вздохнул. – Может, правда, помилуют. А мы-то уже души пропащие…
   Он махнул рукой, и вдруг замер, склонил голову набок, как бы прислушиваясь. Его заросшее темной щетиной лицо разом выцвело, посерело, будто старый рушник.
   – Ты чего? – удивился Мирон.
   Касьян медленно обвел его остекленевшим взглядом и приложил палец к губам.
   – Шш!
   Его вдруг стала бить мелкая дрожь, руки затряслись, как с похмелья.
   – Чуете? – бесцветным голосом произнес Касьян. – Земля шевелится…
   Сначала Игнат не почувствовал ничего, и ничего не услышал. Раскатистый гул давно сошел на нет, и в лесу снова установилась тишина, изредка разрываемая коровьим мычанием, да скрипом многолетних сосен. Потом пришло чувство едва ощутимой вибрации под подошвами. Затем плавно, едва заметно качнулась земля. И хотя Игнат никогда не был на море, в этот момент он подумал, что именно так качается палуба под ногами моряков. Из живота начала подниматься волна щемящего страха.
   – Помоги, Господи, – выдохнул Касьян, размашисто осеняя себя крестным знамением.
   Вслед за новым толчком земной утробы послышался треск ломающихся веток. Игнат задрал голову, ожидая увидеть выросшие до неба гигантские тени – проекции древних и страшных богов, подминающих сосны, как сухие щепки. Но там, наверху, только клубились обрюзгшие снеговые тучи, только беспрерывно дул в охотничий рог ветер. И завороженный танцем сосновых вершин, да еще предчувствием надвигающейся беды, Игнат пропустил момент появления нави.
   Они уже стояли здесь – безликие серые силуэты на фоне выстуженного леса.
   Волна, зародившаяся в животе, ударила в ребра, как в борт утлого суденышка. Игнату показалось, что земля под ним оплавилась, стала жидкой, как кисель, закрутилась возле щиколоток спиральной воронкой. Ужас потащил его в свои глубины, как когда-то, в далеком детстве. И парень не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть, а мог только смотреть во все глаза.
   Навьи стояли в каких-то пяти саженях от грузовика, но Игнат почему-то все равно не мог разглядеть их лиц. Только там, где должны находиться глаза, поблескивали тусклые болотные огни. Воздух постепенно наполнялся запахами нагретого металла, медовой сладости и озона. Навьи молчали. Молчали и мужики.
   Игнат не знал, сколько еще они простояли так, оценивая друг друга, словно войска перед решающей схваткой. Первым очнулся Касьян.
   – Паны! Не серчайте, паны! – заискивающе заговорил он, выбегая вперед. – Вот, грузовик с колеи сошел, насилу выбрались… Так все у нас готово, как условлено. Вот, сами убедитесь, все здесь, – он махнул в сторону кузова, и Игнат отметил, как трясется его рука. – А что уж не успели к бурелому, так вы не серчайте, паны…
   Одна из четырех фигур покачнулась, выдвинулась вперед. Земля под ногами завибрировала снова, и Касьян пригнулся, непроизвольно вскинул руки, как в ожидании удара. За спиной Игната кто-то громко сглотнул слюну.
   – Хо… ро… шо, – произнес навий, и запах сладости, приторной до тошноты, стал резче.
   Игнату вспомнился его недавний сон – мертвая Званка, застывшая возле его постели. Черный рот становится похожим на букву «О», слова с трудом выходят из окоченевшей гортани, и не несут в себе ни эмоций, ни чувств. Мертвые слова мертвой девочки.
   Тем же мертвым голосом говорила сейчас и навь.
   – Заби… раем…
   Существо сдвинулось с места. Трое оставшихся как по команде одновременно потянулись следом. Игнат видел, как под тяжестью их тел с хрустом надломился наст. За спиной громко и протяжно промычала корова, будто почувствовала уготованную ей участь. Вслед за этим раздался еще один звук, но на этот раз шел он из кабины – приглушенный стон измученного человека.
   «Там ведь Марьяна», – подумалось Игнату.
   Стон повторился, и теперь мужики тоже услышали его.
   – А тут, извольте полюбопытствовать, у нас девица-красавица, – снова суетливо заговорил Касьян, однако не сделал попытки приблизиться – расстояние между ним и кабиной теперь пересекала темная навья тень. – Девка кровь с молоком, пан, так жалко отдавать! Чистая, хе-хе, – Касьян заискивающе захихикал. – Жонка моя лично проверяла, так не побрезгуйте, пан…
   Существо скользнуло к кабине, и теперь в его движениях появилась какая-то изящная плавность.
   Игнат вспомнил, как однажды ходил на болота за клюквой, и выструганной тросточкой ощупывал впереди дорогу, чтобы не провалиться в ямы и змеиные норы. Тогда-то он и встретил гадюку – она пересекла его путь грациозно, вальяжно, словно вовсе не боялась присутствия человека. Ее туловище отливало красноватой медью, вдоль хребта струились зигзагообразные узоры. Королева северных змей и хозяйка болот, всегда нападающая исподтишка.
   Гадюку – вот кого напоминал теперь навий.
   Его руки закрутились вокруг Марьяны, будто змеиные кольца. Она билась в них испуганным зябликом, растрепанная коса хлестала по щекам, но навь была куда сильнее всех солоньских мужиков, и не собиралась отпускать свою добычу. Безликую серую маску лица пересекла трещина, открыв ряд заостренных людоедских зубов – навий улыбался. Потом из трещины рта вынырнул язык – длинный и острый, как змеиное жало. Медленно, со вкусом навий провел языком по Марьяновой щеке, и проурчал утробно:
   – Булочка… сладкая булочка…
   Тогда Игнат не выдержал.
   Картина, что сейчас разворачивалась перед его глазами, наложилась на события прошлого, словно калька. Страх, отчаяние, гнев затопили его сознание кипящим варевом, и чувство вины, годами копящееся под спудом, теперь с размаху толкнуло его в спину.
   – Не троньте ее, проклятые!
   Игнат налетел на обидчика разъяренной рысью, крепкие кулаки ударили раз, другой. Он не думал больше, кто перед ним находится – человек ли, черт ли…
   «Рано или поздно приходится выходить на бой со своими бесами, и побеждать их».
   А перед внутренним взором вместо лица Марьяны маячило скорбное, посеревшее лицо Званки.
   Потом Игнат обнаружил, что его кулаки молотят один только воздух, а его самого вздернули вверх, за шиворот, как нашкодившего котенка.
   – Уди… вительно, – раздался низкий, рокочущий бас.
   Лицо Званки подернулось рябью, рассыпалось мозаичными фрагментами, и вместо него из тумана выплыла белесая маска с горящими угольями глаз и косой трещиной вместо рта. Некоторое время навий смотрел в упор и молчал. Затем Игната швырнуло на снег. Он больно ударился копчиком о смерзшуюся землю, горячий лоб обдало снежным крошевом.
   – Удивительно, – повторил мертвящий голос. – Было время… человечьего духа слыхом не слыхано… видом не видано… а нынче он сам пожаловал.
   Над лесом пронесся глухой, раскатистый грохот – так камни осыпаются с гор, так кости мертвецов перекатываются в жестяном жбане, – так смеялась навь.
   – Отпустите! – выдохнул Игнат.
   Превозмогая боль в пояснице, он приподнялся с земли и теперь смотрел прямо в неживые, безучастные лица.
   – Отпустить? – повторил навий. – Но мы даже не начали!
   Смех прокатился по лесу снова. Небо над головами дрогнуло, и, наконец, лопнуло где-то у самого горизонта. Из разверстого нутра начали медленно и бесшумно опускаться снежинки.
   Наконец, пришел в себя и Касьян. Он молитвенно заломил руки, заговорил сорванным голосом:
   – Паны, не обращайте внимания! Это ж дурачок местный, Игнашка Лесень! У-у! Стервец! – Касьян замахнулся на Игната рукавицей. – Вечно не в свои дела нос сует! Вы не серчайте, паны! Малоумный он, – Касьян ухмыльнулся, покрутил пальцами у виска. – В детстве навь на его глазах девку забрала. Вот он умом и тронулся.
   – Званку, – шепнул Игнат. – Навь забрала Званку Добуш.
   В сердце словно вошла невидимая игла, и оно дернулось и застыло. Грудь изнутри окатило тоской и болью, а пальцы против воли начали сжиматься в кулаки.
   – Вы забрали Званку Добуш! – повторил он, и голос сорвался на крик. – Забрали Званку! И нет ей теперь покоя, и жизни мне нет!
   – Да помолчи ты! – закричал из-за спины Егор. – Дурак! Ты хоть понимаешь, с кем связываешься?
   – Ти… хо!
   Рокочущий бас разом заставил всех смолкнуть. Игнат стоял теперь, подавшись вперед и дрожа всем телом. В колышущемся мареве застыли и темные силуэты.
   – Забрали, – повторил навий, и в трещине рта снова блеснули треугольные акульи зубы. – А ты… вернуть бы хотел?
   – Как мне ее вернуть, когда вы воду живую спрятали тоже? – горько произнес Игнат. – Да и мертвой воды у меня нет. Не успокоить мне ее поэтому, и раны не заживить.
   – Так… найди, – вкрадчиво шепнула тьма. – А мы… так и быть… вернем твою Званку…
   За спиной кто-то сплюнул в сердцах:
   – Дурак! Как есть, дурак…
   – Тихо!
   Навий вскинул руку, тусклыми бликами расчертили воздух стальные когти. Боковым зрением Игнат заметил, как взвыл и повалился в снег дядя Егор. По его лицу ото лба до подбородка принялась наливаться алой влагой косая рана.
   – Обманите ведь! – крикнул Игнат.
   Веки обожгло горячей волной, и он заморгал быстро, оттер лицо рукавом.
   – Нет, – прошелестел навий. – Мы слово держим.
   И засмеялся снова – дробный звук града, просыпавшегося на деревянную кровлю.
   – Тогда отпустите и Марьяну!
   – Зачем тебе она? – спросил навий, и его руки еще плотнее обвились вокруг обмякшего тела девушки, треугольные зубы поблескивали влажно. – Коль мы Званку вернем…
   – Отпустите Марьяну! – упрямо повторил Игнат. – Довольно с вас и прочего откупа!
   Кто-то из мужиков зашипел снова, но не произнес ни слова – рядом в сугробе все еще хныкал и хлюпал кровью раненный Егор. Навь молчала, только жарко горели огоньки глаз, да жидкие узоры текли по неподвижным фигурам, как чешуя по змеиному телу.
   – Хорошо, – наконец, согласился навий. – Что дашь взамен?
   Игнат растерялся.
   – Что ж мне дать вам еще-то? Один я на свете, богатства не нажил…
   Последовал новый, еще более раскатистый взрыв хохота. Ветер тоскливо взвыл в вековых кронах, небесная рана стала шире, темнее, и хлопья снега повалили гуще.
   – Отдай руку, – шепнула навь. – За сердце девушки.
   Игнату показалось, что его внутренности начало скручивать в кровяной клубок. Сзади подбежала призрачная Званка, ткнулась холодным носом в шею, обдала стужей.
   – Как же мне без руки-то? – едва ворочая отяжелевшим языком, произнес Игнат.
   – Паны… – раздался рядом заискивающий голос Касьяна. – Вы не гневайтесь, паны. Но пожалейте его. Плотник он хороший, хоть и дурачок. Пошто мальца калечить?
   Навь молчала. Снежинки клочьями падали на их неподвижные фигуры, стекали вниз темными красноватыми ручейками, словно небесный сок смешивался с гарью и кровью страшных посланников небытия.
   – Будь по-твоему, – наконец, согласился навий. – Если вам руки его ценнее… выкроите ремень из его спины … тогда отпустим…
   – Господи, грехи наши… – охнул Касьян.
   – То есть как это? – Игнат отступил, заморгал растерянно.
   Званка за его спиной захихикала, подула холодом на затылок, закружилась в снежной пелене.
   – Вот нож, – в темной когтистой лапе блеснуло отточенное лезвие. – Режь… и отпустим…
   – Да мы-то тут с какого бока, пан? – захныкал Касьян. – Не обучены мы этому! Рука не поднимется!
   – Иначе… – прошелестел навий, – спалим деревню…
   Развернул нож рукоятью к Касьяну, ткнул в дрожащую ладонь.
   – Режь…
   Касьян сжал пальцы вокруг рукояти, его голова затряслась, как в припадке падучей.
   – Отче наш небесный, – забормотал он. – Избави нас от лукавого… да прости нам грехи наши… – шагнул к Игнату. – Прости и ты…
   – Да вы что? – закричал парень, и начал отступать. Ноги увязали в сугробах, под мехом парки ходили ледяные вихри. – Дядя Касьян! Я ведь вам крышу крыл! Я ведь вас с детства знаю! Да разве можно так?
   – Нельзя, Игнатушка, – плаксиво заговорил мужик. – Никак нельзя… Только нам-то что делать, грешным? Коли уговор такой…
   Игнат ткнулся плечом в чьи-то подставленные руки, дернулся и увидел рядом перекошенное лицо егеря Мирона.
   – Грешные мы, Игнатушка, – прохрипел он, и рывком распахнул Игнатову парку. – А ты между нами праведник. Может, оттого тебя навь и присмотрела-то…
   – Праведник ты, – эхом повторил Касьян, навалившись на парня сзади. – Добрая душа, чистая… а мы грешные, Игнатушка… Грешные. Грешные! Да только грешные, может, поболе твоего жить-то хотят!
   С тяжким, болезненным треском разошлась ткань. Спину обожгло, будто укусом – это мертвая Званка обхватила его ледяными руками, поцеловала между лопаток.
   «Вот ты и со мной теперь, – шепнул в уши бесплотный голос. – Со мной, и ныне, и присно, и во веки вечные…»

Часть 2. На перепутье

   Ты запрокинула голову ввысь. Ты сказала: «Глядись, глядись,
   Пока не забудешь того, что любишь»…
А. Блок

1

   Белой нитью обматывает покореженные стволы сосен, накидывает аркан на кладбищенские кресты, тянет разом, будто выдергивает больной зуб. Из земли вырастают могильные курганы, снег плотным саваном укрывает двух потерянных в тайге людей.
   Нет никаких дорог, никаких ориентиров – только неистово пляшущая, белоглазая вьюга. Вот она встряхивает седыми космами, заливисто смеется, и смех ее вплетается в звон подрагивающих на морозе серебряных бус. Хрустко ломаются сосновые ветки, их в щепы размалывают метельные жернова. И нет уже ни земли, ни неба. И никакого спасения тоже нет.
   – Погибнем…
   Страшное слово соскользнуло с губ, льдинкой пропало в белой кутерьме.
   – Не говори так! – осиплый женский голос был едва различим в реве непогоды. – Не для того нас Господь помиловал, чтобы теперь на страшную смерть обрекать!
   Игнат попытался приоткрыть глаза. Ресницы были тяжелыми, склеенными налипшим на них снегом. Инеем подернулись и брови, и волосы, и пушок вокруг рта. Но холода Игнат не чувствовал – тело опоясывал изнуряющий жар.
   – Погибнем, Марьян, – повторил Игнат. – Одни мы…
   Он заморгал снова, утер лицо дрожащей ладонью. В полумраке фигура девушки казалась темной, неживой, мокрые пряди выбивались из-под шерстяного платка.
   – Да что ты заладил! – прикрикнула на него Марьяна. – Не для того я рубаху на бинты извела, чтоб погибнуть! – она смахнула с лица налипшие волосы. – Не накликай лихо-то!
   – Да что тут кликать. Когда вокруг такая круговерть. Не замерзнем, так волки придут.
   – Волки по норам попрятались, – сердито ответила Марьяна. – Ничего. Выдюжим.
   Она остановилась, повернувшись к бьющему ветру спиной. Буран закручивал вокруг пушистые вихри, словно обмахивал песцовым хвостом. Игнат уткнулся в ее плечо носом, вдохнул запах овчинного тулупа. Ноги казались сделанными из поролона, подгибались под весом тела, ставшего вдруг тяжелым и неповоротливым.
   – Плохо все, – прохрипел Игнат. – С пути сбились
   – Вот уж нет! – упрямо отозвалась Марьяна. – Сам говорил, зарубки к дороге выведут. А я только что их приметила. Да вот на той сосне!
   Она мотнула головой, и отяжелевшая коса змеей обвила плечи. Игнат хотел проследить за ее жестом, но снежные хлопья назойливо лезли в глаза. Медленно переставляя ноги и увязая в снежных заносах, Игнат доковылял до ближайшей сосны, привалился плечом к ее шершавому боку.
   – Плохо, Игнат? – рядом в мельтешащей пелене всплыло встревоженное лицо Марьяны.
   – Не знаю, – пробормотал он. – Не чую…
   «Боженька любит юродивых да страдальцев», – вспомнились слова бабки Стеши.
   Наверное, Игнат находился на каком-то особом счету у Всевышнего: когда лезвие ножа прочертило вдоль позвоночника первую борозду, Бог накрыл парнишку своей широкой ладонью, погрузив в милостивую тьму и беспамятство. Тогда Игнату привиделось, что он умер, а душа камнем рухнула в чистилище. И жидкое пламя плясало на его боках, обгладывая кожу и мышцы, полируя кости до того ослепительного, белого цвета, который всегда ассоциируется с зимой и смертью.
   Потом Игнат очнулся и сквозь белесую мглу различил сгорбленную фигуру Марьяны – она сидела в сугробе подле него, и дрожащими пальцами разрывала рубаху на полосы.
   – Где… навь? – первым делом спросил тогда Игнат. – Ушла ли?
   Распухший язык с трудом ворочался во рту.
   Услышав его голос, Марьяна вздрогнула, вскинула голову, и вдруг заревела – негромко, но надрывно, сглатывая слезы и первые, медленно падающие с неба снежинки. Плакала Марьяна недолго, бормотала что-то себе под нос, из чего Игнат мог понять только несколько слов вроде «слава Богу», «живой» и «прости». Проревевшись, Марьяна снова стала серьезной и сосредоточенной.
   – Сейчас, Игнатушка, – забормотала она, с прежним рвением домучивая рубаху. – Сейчас помогу тебе… да ты лежи, лежи! – прикрикнула она на попытку Игната подняться.
   Он подчинился. Руки дрожали, тело казалось чужим, отяжелевшим, будто кто-то медленно закачивал под кожу расплавленное олово.
   – Помощь нужна, – прохрипел Игнат. – Где дядя Касьян?
   – Где, где! – грубо передразнила девушка, и в ее голосе послышалась злоба. – Нету твоего Касьяна. Никого нету! Разбежались, как зайцы…
   Она не договорила, сглотнула слюну. Ее плечи затряслись снова, но Марьяна сумела взять себя в руки. Усмехнулась в надвигающихся сумерках.
   – Трусы они, Игнаш, – сказала она. – Сильные только с девчонкой связанной да с парнем безоружным. Ничего! Дай только к людям выбраться!
   Ее чуть простуженный, но уверенный голос вселял надежду. Ее пальцы оказались горячими, невесомыми, и боли не было – по крайней мере, Игнат не чувствовал ничего, кроме изнуряющего жара. Он подозревал, что это не очень хороший знак, но старался не думать о возможных последствиях: перед ними теперь стояла другая, куда более важная задача – выжить. Выбраться к жилью и теплу, пока не началась метель.
   После нескольких неудачных попыток Игнату все-таки удалось подняться на ноги.
   – Надо будет – на горбу тебя потащу, – сказала ему Марьяна тихо и совершенно серьезно. – Не успела поблагодарить тебя за спасение, так благодарю теперь. Если выживем – вечно твоим должником буду.
   Вклинившееся в эту фразу тревожное «если» совсем не понравилось Игнату. Но он попытался улыбнуться девушке и ответил:
   – Дойти я и сам дойду. Нешто не мужик?
   Так, в молчании, поддерживая друг друга, они покинули опушку, и по зарубкам Игнат указал направление – туда, где пролегала дорога, соединяющая кладбище, родную деревушку и соседские Малые Топи. Но до метели им успеть не удалось.
   Взревел ветер, будто ударил в бубен, и нутряной гул прокатился над тайгой. Это снежная буря закружилась, заплясала над миром. Укутала белой шалью далекую, оставшуюся в прошлом Солонь, и тушу черного вепря на опушке, и деревянные кладбищенские кресты… Ничего этого больше не увидит Игнат, и снежное полотно, развернувшееся над миром, станет новой страницей его жизни.
   Если только он переживет эту бурю.
   – Ночь близится, Марьян, – хрипло проговорил Игнат, прижимаясь щекой к жесткой чешуе соснового ствола. – Темнеет уже.
   – А я уверена, выйдем скоро! – упрямо возразила ему девушка. – Еще немного, Игнатушка… сможешь?
   – Смогу, – согласился он. Снова обтерся тяжелой, трясущейся рукой. Где-то под лопаткой болезненно заныло, и кипящая вулканическая лава опять потекла по спине. К запаху сосновой коры тут же примешался другой – еле уловимый запах оцинкованного железа.
   «Так пахло от нави», – подумал Игнат.
   Он не мог обернуться назад – тело оказалось слишком неповоротливо, – но был даже рад этому, потому что и так знал причину этого металлического запаха. И метель аккуратно зачищала ластиком кровавую строчку, оставленную Игнатом.
   – Я бы на дерево забрался, – сказал он. – Да только сил теперь нет… Да и не увидеть ничего.
   – Не увидеть, – согласилась Марьяна. – В такую непогоду ничего не увидеть. Деревни далеко, а на дорогах фонарные столбы давно в негодность пришли. Это если правильно идем…
   Голос девушки дрогнул. Она тряхнула головой, снежное крошево теперь покрывало ее темные волосы, будто седина. И ледяные бабочки страха защекотали Игната изнутри своими колючими крылышками.
   – А если заблудились, – заговорил он хрипло. – Даже если заблудились – то под снег уйдем. Мне егерь Мирон рассказывал…
   При упоминании имени одного из своих мучителей, Игнат осекся, сглотнул тяжелую слюну – вспомнил укус металла между лопаток, и перекошенные лица мужиков, и неподвижные фигуры на фоне чернеющего леса…
   – … рассказывал, как можно в непогоду укрыться, – продолжил Игнат. – Выкопаем снежную траншею, да и переждем ночь. Без огня только плохо… Замерзнем…
   – Пока двигаемся – не замерзнем! – возразила Марьяна. – А про укрытие ты хорошо придумал. Так и сделаем, только давай еще немного пройдем? Совсем чуть-чуть… Дойдешь ли?
   – Я-то дойду. Только вдруг блуждаем?
   – А вот и нет! – заупрямилась Марьяна. – Чую, выйдем скоро.
   – Ну, если чуешь, – улыбнулся в полумраке Игнат.
   Он осторожно отлепился от сосны. Колени дрожали, руки дрожали тоже. Снежная пудра щедро просыпалась под одежду, которая теперь стала сырой и тяжелой, а это означало неминуемое переохлаждение организма.
   «Навь никого не оставляет в живых», – понял Игнат.
   Она лишь позабавилась со своими игрушками, сломала и выбросила на обочину жизни, как еще раньше выбросила Званку. И лучше бы убила быстро, чем обрекать на мучительную и страшную смерть от стужи и одиночества в этом неживом лесу.
   Они брели медленно, чересчур медленно, то и дело останавливаясь передохнуть возле сосен, увязая в сугробах, становившихся с каждым шагом все рыхлее и выше. Невыносимая тяжесть пригибала Игната к земле, и мир вокруг вскоре слился в одну сплошную пелену из снега и мрака. Останавливаясь на отдых, они поворачивались к метели спиной, и тогда ветер надувал тулупы парусами, будто поощрял двигаться в выбранном направлении, а потом снова наотмашь бил по лицу, и щеки горели от множественных ледяных укусов, но об обморожении Игнат больше не думал.
   Смерть. Белая смерть окружала со всех сторон.
   Силы покинули его, и новый порыв ветра сбил с ног с той же легкостью, с какой мальчишка сбивает выросшую на карнизе бахрому сосулек. Игнат попытался выставить руки, но те по локоть ушли в податливую плоть сугроба.
   – Не могу, – только и сумел прохрипеть он. – Прости…
   Собрав последние силы, Игнат все еще попытался бороться за жизнь. Он пополз по снегу, извиваясь, как придавленный сапогом червяк. В ушах раскатом звучал надсадный хохот вьюги – сегодня, так или иначе, смерть призовет их к себе.
   Игнат подставил ветру свою израненную, больше не чувствительную к боли спину, крепко обхватил руками гладкий сосновый ствол. Снег давно замел все выступающие из земли корни, обломал нижние ветки, отполировав дерево до неестественной гладкости. Такими гладкими бывают только старые кости, долгое время пролежавшие под ветрами, стужей и летним зноем. Таким однажды станет и сам Игнат…
   – Прощай, Марьяна, – прошептал он и прислонился к сосне щекой.
   Сосна была холодной, выстуженной налипшим снегом, и вместо чешуек коры Игнат нащупал шершавую поверхность камня.
   «Как странно», – подумал он и из последних сил поднял голову.
   Ствол уходил вверх, высоко-высоко в ревущую мглу. И там, в вышине, переламывался надвое, склоняя над Игнатом круглую голову на тонкой железной шее. У основания шеи торчала покореженная жестянка, где желтой краской на белом фоне был нанесен ромб – знак главной дороги.
   Тогда Игнат закричал, а снег тотчас набился в рот и ноздри, но парень отплевывался и кричал снова. И замолчал только тогда, когда в глаза ему ударил ослепляющий свет, и что-то большое, тяжелое промчалось мимо, обдав Игната фонтаном снежного крошева. Протяжно заскрипели тормоза. Игнат снова попробовал закричать, но из ободранного горла выходило какие-то хрипы. И он только и мог, что слизывать с обветренных губ и глотать снег, ставший почему-то соленым.

2

   Коренастый, заросший черной бородой Витольд разлил по жестяным кружкам кипяток, бросил в каждую немного сухих листьев и ягод, и по зимовью поплыл запах душистого отвара. Игнат поставил кружку в колени – ослабевшие пальцы слушались плохо, голова казалась наполненной туманом и сыростью, а еще его немного подташнивало. Впервые в своей жизни Игнат мучился похмельем – Витольд влил в него полбутылки водки перед тем, как взяться за штопальную иглу.
   – На совесть располосовали, – сказал мужик, внимательно осмотрев Игнатову рану. – Твое счастье, что кожу не чулком содрали. Подлатать можно. Ничего, выправишься. На своей свадьбе плясать будешь.
   Игнат не ответил – его голосовые связки были сорваны, и поэтому он не кричал, когда боль пронзила его от лопаток до поясницы. Но уже потом, проспав более двенадцати часов и проснувшись с ноющим телом и тяжелой головой, Игнат порадовался вновь обретенной чувствительности – легкое обморожение щек и рук у него все же случилось, но отмирания тканей не произошло.
   Отставив кружку с отваром, он незаметно завел руку за спину, пытаясь нащупать швы. И зашипел, когда новая болевая вспышка заставила его передумать и отдернуть пальцы.
   – А вот хвататься не надо! – прикрикнула на него Марьяна, тоже отдохнувшая, разрумянившаяся от тепла. – Еще не хватало всякую гадость в рану занести. Здесь и так с антибиотиками туго.
   – Что верно, то верно, – со вздохом подтвердил Витольд. – Не думал я, что брошенных в лесу ребятишек спасать придется.
   Говорил он спокойно и размеренно, с едва уловимым пришептывающим акцентом, присущим всем выходцам с юго-запада. В маленькой и тесной зимовке он казался совершенным медведем, настоящим хозяином тайги. Только никакого хозяйства у Витольда не было, и быть не могло – был он пришлым, чужаком. Незваным гостем обосновался в заброшенной зимовке, подальше от людских глаз, в надежде поживиться зверьем. И не спрашивал разрешения у местных егерей, а попросту браконьерствовал. Только не много дичи удалось ему раздобыть в солоньских лесах, давно хотел с места сняться – да вьюга все планы спутала.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →