Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Большая часть пыли в доме представляет из себя мертвый слой кожи.

Еще   [X]

 0 

Россия и становление сербской государственности. 1812–1856 (Кудрявцева Елена)

Монография посвящена роли России в становлении новой сербской государственности. Автором впервые делается попытка комплексного исследования русско-сербских политических отношений на протяжении первой половины XIX в. на широком фоне общеевропейской международной жизни. Большое внимание уделяется сложной внутриполитической ситуации в Сербском княжестве, подробно исследуются задачи российской внешней политики до середины XIX в. и место в ней Балкан, в частности Сербии.

Год издания: 2009

Цена: 170 руб.



С книгой «Россия и становление сербской государственности. 1812–1856» также читают:

Предпросмотр книги «Россия и становление сербской государственности. 1812–1856»

Россия и становление сербской государственности. 1812–1856

   Монография посвящена роли России в становлении новой сербской государственности. Автором впервые делается попытка комплексного исследования русско-сербских политических отношений на протяжении первой половины XIX в. на широком фоне общеевропейской международной жизни. Большое внимание уделяется сложной внутриполитической ситуации в Сербском княжестве, подробно исследуются задачи российской внешней политики до середины XIX в. и место в ней Балкан, в частности Сербии.


Елена Кудрявцева Россия и становление сербской государственности. 1812–1856

   © Кудрявцева Е. П., 2009
   © Институт российской истории РА Н, 2009
   © Никулин А. Ю., дизайн переплета, 2009
   © Издательство «Квадрига», оформление, 2009
* * *
   Памяти бабушки и дедушки, Елены Михайловны и Александра Павловича Тункиных, посвящаю

Введение

   Когда мы говорим: Россия и Балканы, Россия и православный мир юго-востока Европы, то в первом случае имеются в виду прежде всего отношения, обусловленные политическими и экономическими интересами. Вторая же связка лишний раз подчеркивает этническую, культурную и религиозную общность, объединяющую народы этих регионов. Своеобразный мост Россия-Балканы возводился на протяжении веков, укреплялся сходством внешнеполитических интересов и интенсивным культурно-религиозным взаимопроникновением. Тесное переплетение рациональных политических расчетов с имеющей давнюю историю идеей православной, а затем и славянской солидарности делает невозможным определение, что было «первичным» и что «вторичным» в мотивах, побуждавших Россию вставать на защиту единоверных и единоплеменных с нею народов на Балканах.
   Геополитическая важность русско-сербских связей доказана их многовековой историей. Еще в XVIII в. сербы оказывали помощь русским войскам, а православная церковь в Сербии получала поддержку Святейшего синода. С тех пор политико-стратегические интересы России и сербов в основном совпадали, чему немало способствовала защита державой-покровительницей сербской национальной конфессиональной идентичности. В связи с этим, правда, следует заметить, что православные верующие на Балканах подвергались гонениям не только в XVIII–XIX вв. и не всегда со стороны турок-мусульман. В недавнее время преследования православных сербов возобновились на части территорий бывшей Югославии (прежде всего в Косово и Метохии) при прямом попустительстве, если не сказать поддержке, Запада.
   В настоящее время вновь в повестке дня политической жизни Европы стоят такие проблемы, как образование новых самостоятельных государств на Балканах, решение вопросов о приоритете права наций на самоопределение или принципа нерушимости государственных границ, о правомочности международного сообщества «дозволить» создать государство или, наоборот, не разрешить этого. И снова становятся актуальными для небольших стран опора на покровителей, поиск сильных союзников, а для мирового сообщества – проблема соблюдения баланса интересов великих держав в регионе. Изучение истории балканских народов, особенно недавнего их прошлого, должно способствовать если не разрешению конфликтных ситуаций на Балканском полуострове, и сегодня остающемся «пороховым погребом» Европы, то хотя бы более обстоятельному пониманию исторических корней этого конфликтного противостояния.

   Воссоздание независимых славянских государств на Балканах в XIX в. стало возможным как в результате складывания предпосылок внутри национальных сообществ, долгое время находившихся под турецким гнетом, так и значительного ослабления самой Османской империи, потерявшей возможность контролировать политические процессы в своих провинциях, зачастую опережавших метрополию в социально-экономическом развитии. Упадок феодальной Османской империи, развернувшиеся с новой силой освободительные движения подвластных ей народов и усиление борьбы великих европейских держав за преобладающее влияние в ней породили целый комплекс международных проблем, носящий название Восточный вопрос. К началу XIX в. оказалось проблематичным само существование Османской империи, имевшей в своем составе славянское население, которое по численности превосходило турецкое.
   Сохранение отсталой Османской империи – этого «реликта» средневековых многонациональных образований – являлось значительным тормозом на пути социально-экономического и политического развития славянского населения Балкан, подвергавшегося притеснениям и крайне жестокой эксплуатации со стороны своих поработителей. Кризис турецкой военно-феодальной системы с особой силой обнаружился в первой трети XIX в. Углубление общественного разделения труда, повсеместное распространение товарно-денежных отношений подрывало основы феодального строя, создавая условия для развития нового капиталистического уклада. Это, в свою очередь, способствовало подъему национально-освободительных движений. Капитализм на Балканах зародился много позже, чем в передовых странах Европы, его развитию препятствовало сохранение значительных феодальных пережитков в хозяйственной, социальной и политической жизни. Складывание государственности и распространение капиталистических отношений были для Балкан явлениями взаимосвязанными и взаимообусловленными.
   Одним из наиболее развитых в социально-экономическом отношении регионов Османской империи был Белградский пашалык, что в немалой степени объяснялось его близостью к Австрии. Исторически сложившийся тип отношений центральной власти с Сербией допускал существование там некоторых органов местного самоуправления. Уже с XVI в. ряд внутренних административных функций выполняло Печское патриаршество. В XVII–XVIII вв. отдельные районы Сербии пользовались автономией[1]. Султанский ферман 1793 г. предоставлял Белградскому пашалыку ограниченное самоуправление[2]. В дальнейшем оно послужило основой для более сложной и развитой системы автономии. Обретение самостоятельности во внутренних делах стало важнейшим этапом на пути национального освобождения Сербии, превращения ее из Белградского пашалыка, управляемого турецкими чиновниками, сначала в княжество, а затем в независимое национальное государство.
   Требования предоставления автономных прав стали основными в ходе двух сербских восстаний начала XIX в. Первое из них (1804–1813) окончилось поражением сербов ввиду недостаточной зрелости капиталистического развития региона и, соответственно, буржуазии, неспособной стать во главе восстания и объединить силы сербского общества, в котором к этому времени усилились противоречия интересов его верхушки и демократических низов. Второе сербское восстание 1815 г. осуществлялось по-иному. Новый сербский вождь Милош Обренович не стал опираться на народное движение. Массы были отстранены от непосредственного участия в решении политических вопросов. При поддержке крупных сербских земельных собственников, разбогатевших купцов и торговцев, стремившихся к ликвидации турецкого гнета с целью упрочения своей власти в стране, Милош избрал тактику лавирования и заигрывания с турецкими властями. К тому времени он являлся крупнейшим землевладельцем, сосредоточившим в своих руках доходы от многих промыслов, и выражал интересы верхушки сербского капитала. Таким образом, дело свержения турецкого феодального гнета, утратив свой общенародный революционный характер, продолжилось в форме постепенных буржуазных общественных преобразований.
   Складывание автономного сербского государства к концу первой трети XIX в. явилось результатом глубинных перемен в экономической и социально-политической жизни сербского общества. Немаловажную роль в процессе государственного строительства сыграли внешние факторы, которые способствовали освобождению славянского населения от векового османского ига. Здесь прежде всего следует отметить активную поддержку национально-освободительной борьбы сербского народа со стороны такой крупной внешнеполитической силы, какой являлась Россия.
   Стремление России закрепиться – если не территориально, то политически – на Балканах и борьба с Османской империей имели своим объективным следствием содействие созданию в этом регионе национальных государств. После победы над наполеоновской Францией и образования Священного союза Россия считала своим долгом следовать его основным внешнеполитическим принципам, заключавшимся в противодействии революционным и освободительным движениям в Европе. Эти принципы, выражая интересы реакционной правящей верхушки европейских держав, ограничивали самостоятельность внешней политики России, тогда одной из сильнейших европейских стран. В полной мере политика «европейского равновесия» и «баланса сил» противоречила интересам России в Османской империи и, в частности, на Балканах. Поддержание status quo на Балканском полуострове, по мнению европейских партнеров России, должно было воспрепятствовать укреплению ее позиций в этом регионе.
   Основной целью южного направления внешней политики России было закрепление в бассейне Средиземного моря двояким путем: с одной стороны, получив в результате войн или заключения соответствующих договоров с Портой гарантию беспрепятственного прохода торговых и военных судов через Проливы; с другой – установив преобладающее влияние среди христианских народов Балканского полуострова. В Средиземноморье Россия имела давнего союзника – Неаполитанское королевство, упрочить ее позиции здесь могло бы создание ряда независимых славянских государств, обязанных своим существованием России и в силу этого дружественно к ней расположенных.
   Основными противниками усиления России в Средиземноморье и на Балканах выступали три европейские державы – Англия, Франция и Австрия. Англия в это время противилась стремлению России закрепиться в районе Проливов, которые она рассматривала как стратегически важный для себя объект на Ближнем Востоке. Франция, давняя покровительница североафриканских провинций Османской империи, была обеспокоена перспективой усиления позиций России в Средиземноморье. Что касается российских интересов в Сербии, то наиболее опасным соперником здесь была Австрия. Между ней и Белградским пашалыком существовали давние и развернутые торгово-экономические, политические и культурные связи. Югославский историк А. Филипович небезосновательно утверждает, что ориентация части сербских старейшин на Австрию в значительной степени зависела именно от хозяйственных контактов[3]. В ходе Первого сербского восстания сербские старейшины нередко обращались к австрийским властям за материальной помощью и дипломатической поддержкой. И хотя австрийские власти не решались открыто встать на сторону повстанцев, они и не отказывали сербам в помощи, рассчитывая получить преобладающее влияние на них в будущем.
   Русско-турецкие отношения в первой половине XIX в. прошли ряд этапов – от военного противостояния до заключения политического союза. Их основным содержанием была проблема Проливов, решив которую Россия могла бы добиться беспрепятственного прохождения российских судов из Черного моря в Средиземное. Безусловно, Россия, в силу географического положения и сложившихся политико-экономических связей с Турцией, была наиболее заинтересована в обеспечении свободы навигации в Проливах. Стремление землевладельцев и купцов юга России найти выход на европейский рынок вело к неизбежным конфликтам с Турцией.
   Крепнувшие русско-югославянские связи имели в своей основе антиосманскую направленность. При их успешном развитии Россия получала в недрах Османской империи верных союзников в лице православных славян, а Порта – политически нестабильный многомиллионный контингент подданных-славян, ориентированных на помощь державы-покровительницы. Таким образом, развитие русско-югославянских связей имело конечной целью разрушение Османской империи и образование на ее месте дружественных России государств. Однако, выстраивая свою внешнеполитическую стратегию в отношении Турции, российские власти постоянно должны были учитывать интересы своих европейских партнеров, которые не намерены были равнодушно взирать на рост русского влияния в регионе. Вековая мечта о захвате Константинополя и Проливов постоянно подвергалась корректировке российского правительства и в результате активного европейского противодействия не была реализована в рассматриваемый период. Но определенные шаги к ее осуществлению – как решительные, так и более робкие и политически взвешенные – предпринимались российским руководством постоянно.
   Образование независимых Балканских государств отвечало интересам России. Пользуясь большим влиянием среди православных славян – подданных Османской империи, – российские власти могли рассчитывать на его сохранение при создании новых национальных государств на Балканах. В то же время всего лишь возможность того, что часть вновь образованных государств может оказаться в ареале влияния Англии или Австрии, удерживала российских политиков от решительных шагов в этом направлении. Кроме того, не исключалась вероятность прямого военного противодействия западных держав чрезмерной, по их мнению, активности российского партнера.
   Россия, занимавшая важное место в европейской системе международных отношений, была связана с великими державами целым рядом как формальных союзов, так и нигде не зафиксированных, но реально существовавших негласных договоренностей. Слабым звеном этой системы была Османская империя, в которой в первой половине XIX в. произошло резкое усиление центробежных тенденций. Заинтересованность всех без исключения европейских держав в решении проблемы Проливов и судьбе турецкого «наследства» заставляла российское правительство с большой осмотрительностью строить отношения с православными подданными империи и не допускать, чтобы их стремление к независимости входило в противоречие с интересами внешней политики России. Свои практические шаги оно часто объясняло «политической целесообразностью», с которой следовало считаться и европейским державам, если они были заинтересованы в сохранении европейского «равновесия сил», существенно зависимого от обстановки на Балканах.
   Сербы первыми среди балканских славян получили право на автономию в Османской империи, поэтому именно в Белграде в 1838 г. было открыто первое российское консульство. Безусловно, политические и культурные связи, которые были установлены как правительством, так и общественными кругами России с народами Балканского региона, отнюдь не ограничивались Сербией. В сфере российских интересов находились также Черногория, Болгария, Босния и Герцеговина. Однако контакты с этими регионами Османской империи были крайне затруднительными, информация, получаемая оттуда, – разноречивой и нерегулярной. Стоит отметить и то, что у российского правительства отсутствовала сколько-нибудь разработанная концепция поведения в отношении балканских народов, в которой учитывалась бы их роль в реализации наиболее важных задач международной политики России.
   Между тем влияние балканских славян на положение дел в Европе было крайне незначительным. Если в первой половине XIX в. в Сербии уже появились политические представительства европейских государств, то сербских дипломатов в Европе пока еще не было. Обретя после 1830 г. ограниченную государственность, Сербское княжество оставалось частью Османской империи. Правда, судя по тому, с какой оперативностью в Сербии стали появляться дипломатические миссии великих держав, можно судить о значении, придаваемом этому провозвестнику южнославянской независимости правящими кругами европейских стран.
   Данная работа призвана исследовать русско-сербские связи в период, когда вслед за греками другие народы Балкан начинают появляться на европейской сцене в качестве субъектов международных отношений. Первым среди славян это удалось сделать сербам, их вновь воссозданное княжество, добившись статуса государственной автономии, получило дипломатическое признание ряда европейских государств. Целью работы является изучение русско-сербских политических отношений в ходе продвижения сербского народа к независимости, а также помощи со стороны российских властей, которая была оказана Сербии на этом пути. Основные задачи исследования состоят в том, чтобы рассмотреть развитие русско-сербских отношений с 1812 г. до окончания Крымской войны в 1856 г. и определить роль российской дипломатии в поддержке сербских требований о предоставлении автономии; использовать конкретные документы, относящиеся к предоставлению сербам государственности, которые были подготовлены российскими представителями в Константинополе; рассмотреть миссии российских консулов в Белграде после 1838 г.; выявить взаимосвязи между изменениями во внутренней политике Сербии и ее внешнеполитической ориентацией, а также проследить влияние общеевропейской международной обстановки на тенденции в балканской политике России.
   Хронологический период, охватывающий время от Бухарестского мира 1812 г. до окончания Крымской войны, является наиболее важным в становлении сербской государственности. Данный период характеризуется зарождением и развитием так называемой Венской системы международных отношений в Европе, сохранявшейся вплоть до Восточной войны 1853–1856 гг. Он характеризовался лидирующим положением России в европейском «концерте» держав и успешным претворением в жизнь самых смелых планов ее внешнеполитического ведомства. Это касалось и русско-сербских отношений. Их изменения, обусловленные, в частности, ростом политического самосознания сербской нации, достаточно очевидны и свидетельствуют о влиянии на взаимоотношения двух государств как внешних, так и внутренних факторов.
   В монографии впервые делается попытка комплексного исследования русско-сербских отношений на протяжении почти полувекового периода. Кроме того, русско-сербские связи рассматриваются на широком фоне общеевропейской международной жизни. Достаточное внимание уделяется также сложной внутриполитической ситуации в Сербском княжестве, выявляются причины ее изменения с приходом к власти уставобранителей. В работе подробно исследуются задачи российской внешней политики в первой половине XIX в. и определяется место, которое занимали в ней Балканы, и в частности Сербия.

   Политико-экономические и культурно-просветительские связи между Россией и Сербией отражены как в опубликованных документальных изданиях, так и неизданных материалах, хранящихся в российских архивах. Основные источники находятся в Архиве внешней политики Российской империи российского Министерства иностранных дел. К наиболее полно отражающим проблемы русско-югославянских связей первой половины XIX в. следует отнести фонды: Канцелярия, Главный Архив (СПб.), Посольство в Константинополе, Генеральное консульство в Белграде и Отчеты МИД.
   Материалы, сосредоточенные в них, дают возможность проследить развитие русско-сербских связей на протяжении всего исследуемого периода. Особое значение имеет переписка управляющего Министерством иностранных дел К. В. Нессельроде с российскими по сланниками в Константинополе – Г. А. Строгановым, А. И. Рибопьером и А. П. Бутеневым.
   Важные сведения о развитии русско-сербских отношений можно извлечь из официальной переписки российских государственных деятелей с сербскими старейшинами, ежегодных Отчетов МИД по Азиатскому департаменту, донесений российских консулов из Белграда и посланников из Константинополя. В делах архива в изобилии представлены такие документы, как обращения православных подданных Порты к российскому правительству с просьбами о «покровительстве» и защите от османского гнета, памятные записки, содержащие статистические сведения, проекты преобразований различных регионов Османской империи.
   Официальные документы представлены инструкциями российского МИД своим дипломатическим представителям за рубежом, докладными записками посланников и консулов России, содержащими подробный отчет о ходе русско-турецких переговоров и внутриполитическом положении Османской империи и Сербии. Все эти документы отражают внешнеполитический курс России на Балканах, а многочисленные ноты российского правительства Порте, протоколы конференций российских посланников с турецкими министрами создают достаточно полную картину напряженной дипломатической борьбы по вопросу о статусе будущего славянского государства[4].
   Помимо архивных документов в работе широко использовались и опубликованные материалы. Для исследования внешнеполитических сюжетов первостепенную важность имеет многотомное издание «Внешняя политика России XIX и начала ХХ века»[5], содержащее документы о международных акциях российского правительства, а также публикация «Политические и культурные отношения России с югославянскими землями в первой трети XIX века»[6], в которой собраны разного рода свидетельства, отражающие развитие русско-югославянских связей; центральное место в публикации принадлежит русско-сербским отношениям.
   Источниковедческое значение имеет и мемуарная литература, которая представлена в работе «Запиской» К. В. Нессельроде[7], воспоминаниями об императоре Николае I его родственников и ближайших друзей[8], известным трудом Ф. Ф. Вигеля[9], а также близкими ему по манере изложения «Очерками» П. Долгорукова[10]. Использованы малоизвестные в научной литературе записки участников русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Михайловского-Данилевского, Н. Н. Муравьева-Карского[11] и написанный на основе дневниковых заметок генерала Ф. К. Гейсмара очерк его сына о боевом пути отца[12]. Особо отметим интереснейшие воспоминания А. И. Рибопьера – дипломата, служившего четырем российским императорам[13], а также фундаментальную работу участника Босфорской экспедиции 1833 г. Н. Н. Муравьева «Дела Турции и Египта в 1832 и 1833 годах»[14]. Привлеченная мемуарная литература позволяет уточнить характеристику описываемых событий и воссоздать живую картину происходившего по сведениям непосредственных участников. По этим материалам можно составить портреты исторических персонажей эпохи – как самого Николая I, так и его ближайшего окружения – К. В. Нессельроде, А. Ф. Орлова, Г. А. Строганова, А. И. Рибопьера.
   Большой вклад в изучение непосредственно русско-сербских отношений внес Н. А. Попов, автор двухтомной работы «Россия и Сербия»[15]. Он проследил становление и развитие русско-сербских политических связей на протяжении длительного отрезка времени, доведя изложение до Свято-Андреевской скупщины 1858 г. Н. А. Попов использовал как русские, так и сербские источники, опубликовав наиболее интересные из них в приложении к основному тексту исследования. Ему же принадлежит издание выдержек из переписки князя Милоша Обреновича с российским посланником в Константинополе Г. А. Строгановым[16].
   Современные отечественные историки исследуют внешнюю политику России в широком контексте международных отношений, обращая в то же время пристальное внимание на проблемы внутренней жизни страны, изменения в ее социально-экономическом укладе. Рассматривая проблематику Восточного вопроса, советские историки уделяли большее внимание периоду, предшествовавшему становлению сербской автономии (конец XVIII – начало XIX в.). Интерес именно к этому времени объясняется той важностью, которую приобрел Восточный вопрос на рубеже веков, когда на повестку дня было поставлено само существование Османской империи и судьба ее европейских провинций. Указанному времени посвящены работы И. С. Достян, В. В. Зеленина, Н. И. Казакова, А. Л. Нарочницкого, В. Г. Сироткина, освещающие балканскую политику России, многочисленные планы создания славяно-сербского государства на обломках Османской империи. Методологические аспекты проблем национально-освободительного движения сербского народа рассмотрены в работах А. Л. Нарочницкого и В. Г. Карасева[17]. Их исследования имеют принципиальное значение для определения характера сербской революции, о чем в югославской историографии до сих пор ведутся дискуссии. Современные исследования данной тематики представлены в основном обобщающими трудами по проблемам внешней политики России на Балканах – коллективными монографиями ведущих ученых-балканистов и международников: «Формирование национальных независимых государств на Балканах. (Конец XVIII – 70-е годы XIX в.)», «Международные отношения на Балканах. 1815–1830 гг.», «Международные отношения на Балканах. 1830–1856 гг.», «История внешней политики России. Первая половина XIX века», «Россия и Черноморские проливы»[18].
   Отечественная историография уделяла значительное внимание проблемам международных отношений в Европе первой трети XIX в. В ряде работ рассматриваются перипетии сложной политической борьбы западных держав и России вокруг проблемы преобразования Османской империи. К их числу относятся труды Н. С. Киняпиной, А. В. Фадеева, В. И. Шеремета, Л. А. Зака, В. Н. Виноградова, В. А. Георгиева, А. М. Зайончковского, Н. А. Дулиной[19].
   Сербская тематика является основным предметом исследования в публикациях И. С. Достян, К. В. Никифорова, Е. Ю. Гуськовой, Е. П. Кудрявцевой[20]. Изучение русско-сербских отношений невозможно без знакомства с обстановкой в других регионах Османской империи, населенных прежде всего православными подданными Порты. Этой тематике посвящены труды видных историков-славистов: С. А. Никитина, В. Д. Конобеева, В. Я. Гросула, Н. И. Хитровой, Ю. П. Аншакова, И. В. Чуркиной, А. М. Станиславской, Г. Л. Арша, О. Б. Шпаро[21]. В работах этих исследователей рассматриваются как внутриполитическое развитие отдельных подвластных Порте народов, так и их внешнеполитические связи.
   Сербские и югославские историки уделяют достаточное внимание становлению своего национального государства. Первое и Второе сербские восстания, дипломатическая борьба за предоставление автономии, внутриполитическая история Сербии и взаимоотношения сербов с турецкими властями не раз становились предметами специального изучения. На работы сербских историков долгое время оказывала влияние их приверженность к одной из двух правящих династий – Карагеоргиевичей и Обреновичей, что зачастую вело к тенденциозности в освещении проблемы восстановления сербской государственности.
   Наиболее значительная работа, посвященная непосредственно интересующей нас теме, принадлежит перу Михаила Гавриловича. В его фундаментальном труде «Милош Обренович» детально анализируется ход борьбы – военной и дипломатической – за освобождение Сербии от турецкого владычества[22]. Гаврилович высоко оценивает помощь России сербам, строя свое исследование на документальных материалах европейских архивов – сербских, австрийских, французских и русских. Значительное место в книгах посвящено внутриполитическому и экономическому положению Сербии. Все это делает работу Гавриловича незаменимой при изучении данной эпохи, именно на ней основываются последующие исследования югославских историков.
   Межвоенная и современная историография Югославии также уделяет большое внимание изучению социально-экономического развития Сербии, воссозданию ее государственности, развитию форм местного самоуправления. В работе академика Васы Чубриловича прослеживаются изменения в хозяйственной и социальной структуре сербского общества на протяжении XIX в., анализируются причины перемен в характере освободительного движения[23]. Как и другие югославские историки, Чубрилович положительно оценивает помощь России сербскому национально-освободительному движению. Однако, несмотря на достаточно единодушное мнение по данному вопросу среди современных исследователей, имеется целый ряд суждений, уточняющих некоторые аспекты русской помощи сербам. В. Стоянчевич считает, что вмешательство России имело и негативные последствия для развития сербской государственности. Автор утверждает, что российские власти не были заинтересованы в осуществлении многих требований, выдвигаемых сербским руководством[24].
   В последние годы тема становления сербского автономного государства нашла отражение в работе Р. Люшича «Княжество Сербия. 1830–1839»[25]. Основное внимание автор уделяет внутриполитическому развитию Сербии, созданию институтов государственного управления. Касаясь внешнеполитической тематики, автор отмечает особую заинтересованность России в решении балканского вопроса и подчеркивает важность для Сербского княжества тех международно-правовых гарантий, которые были обеспечены ему договорами России с Османской империей. Этот важный аспект всего дальнейшего развития сербской государственности порой игнорируется историками, что приводит к искажению сути русско-сербских связей. Исключение международного контекста из исследования взаимоотношений двух народов затрудняет понимание причинно-следственной связи многих явлений, происходивших в политической жизни сербского общества[26].
   Югославские историки уделяли большое внимание изучению уставобранительского движения в Сербии, связям княжества с ближайшими соседями-югославянами, а также внутренним процессам, которые происходили в сербском обществе после завоевания автономии[27]. Работы Д. Страньаковича, В. Вучковича, Г. Якшича посвящены сложной внутриполитической обстановке в княжестве в период становления государственности. Продолжая исследование этого процесса, Р. Люшич предпринял попытку комплексного изучения первой внешнеполитической программы сербского правительства. В своей работе «Книга о “Начертании”» автор проводит сравнительный анализ сербского внешнеполитического документа с более ранними проектами подобного рода, подготовленными деятелями польского освободительного движения[28].
   Комплексный подход к изучению становления и развития югославского государства демонстрирует в своей фундаментальной работе «Создание Югославии. 1790–1918» М. Экмечич[29]. Автор рисует картину развития каждого из югославянских народов, подчеркивая особенности их пути к единому государству. Экмечич широко использует статистические данные при анализе внутриполитического положения того или иного региона будущей Югославии. Международный аспект проблемы, присутствующий в работе, делает ее особенно ценной при исследовании интересующей нас тематики.
   В то же время положения, появляющиеся в некоторых современных трудах югославских авторов, зачастую требуют более серьезно обоснованной аргументации. В недавно вышедшей югославской работе «Россия, Сербия, Черногория», написанной авторским коллективом[30], содержится критика внешней политики России. Упрек авторов заключается в том, что Россия на Балканах «отстаивала собственные политические интересы», что не может, по их мнению, согласовываться с «дружескими отношениями с Сербией и Черногорией». Критический анализ внешнеполитических акций России в годы европейских революций занимает значительное место и в книге Душана Берича «Сербский вопрос в политике Австрии и России. 1848–1878»[31], в которой автор обвиняет российское правительство в невыполнении им сербских требований.
   О том, что тема становления национального сербского государства далеко не исчерпана, свидетельствует вышедший в последнее время ряд исследований югославских авторов, посвященных годам сербской революции. В книгах В. Стоянчевича «Сербия и освободительное движение на Балканском полуострове в XIX в.» и «Из истории Сербии периода Второго восстания и власти князя Милоша. 1815–1839» прямо говорится о том, что многие аспекты истории Сербии середины XIX в. требуют дальнейшего изучения[32]. Обе работы посвящены детальному исследованию внутреннего положения Сербии: взаимоотношениям с другими балканскими народами, развитию капиталистических отношений в сербском обществе, учреждению новых государственных служб и т. д.
   Западная историография Восточного вопроса, в решении которого по-своему были заинтересованы все великие державы, зачастую обнаруживает тенденцию свести его лишь к русско-турецким противоречиям по поводу Проливов и положения славян на Балканах. Славянской тематике посвящены многочисленные работы американских ученых Девида Маккензи, Чарльза и Барбары Елавич, в которых рассматриваются разнообразные аспекты балканской истории, в том числе и русско-югославянские связи[33]. Русско-английские противоречия, считает английский исследователь Клейтон[34], выстраивались вокруг Константинополя и Проливов, ибо контроль над ними означал одновременно и влияние на султанское правительство. То, что англо-русские разногласия являлись доминирующим фактором международной ситуации в районе Проливов и Константинополя, признают М. Андерсон, автор известного исследования «Восточный вопрос»[35], Г. Киссинджер[36], С. К. Павлович[37], В. Миллер[38]. Это противостояние было связано прежде всего с тем, что всякое продвижение России в этом направлении воспринималось английским правительством как непосредственная угроза британским интересам на Средиземном море, а также на путях к Индии. Впрочем, как замечает другой исследователь Восточного вопроса, Д. М. Голдфранк, к началу Крымской войны Россия и Великобритания уже научились «терпеть» друг друга в Османской империи[39].
   В целом в западной историографии бытует мнение о крайне агрессивной политике России на Ближнем Востоке. Ряд современных историков видят в России силу, стремящуюся лишь к новым захватам, которой противостоят западные державы, выполняющие ограничительную роль. Таковы взгляды американского ученого Ле Донна, посвятившего свое исследование международным проблемам XVIII – XIX вв.[40] Автор считает, что русское государство вело исключительно захватническую политику, причем основные ее задачи были якобы намечены Екатериной II и воплощались в жизнь вплоть до революции 1917 г.
   Многочисленные отечественные и зарубежные труды, посвященные Восточному вопросу, неизменно включают в себя его балканский аспект. Акцентирование «мессианистской» роли России среди балканских славян, равно как и тенденциозное отрицание какого-либо ее положительного вклада в дело освобождения христианского населения Османской империи, не может удовлетворить исследователя сложных международно-политических процессов, происходивших в европейской Турции в начале – первой половине XIX в. В полной мере это касается и истории освобождения Сербии. Явная предвзятость зарубежной историографии в оценке целей и методов внешней политики России на Балканах заставляет в очередной раз обратиться к вопросам, касающимся как русско-сербских отношений, так и общей политики российского МИД в Балканском регионе.
   Несмотря на имеющуюся обширную научную литературу по истории международных отношений, а также на многочисленные работы по истории отдельных регионов Османской империи, роль России в деле образования автономной Сербии и ее дальнейшая политика в отношении Сербского княжества выяснены еще далеко не полностью. Это побуждает к изучению международно-политических аспектов возрождения сербской государственности, происходившего на фоне обострения борьбы великих держав в рамках Восточного вопроса. Нельзя не отметить широкое распространение в историографии рассматриваемой проблемы некоторых устойчивых штампов. Они прежде всего касаются характеристики России как консервативной и даже реакционной силы, тормозившей все прогрессивные и революционные тенденции в общественной и социальной жизни европейских стран. Однако сами термины «консервативный» или «реакционный» по отношению к внешнеполитическим действиям России требуют существенных уточнений и оговорок, поскольку во многих случаях гораздо лучше сущность ее международных акций может быть оценена в категориях политической целесообразности и государственных интересов. Тем более неоправданно применение указанных выше клише при рассмотрении балканской политики России, которая, не отказываясь от принципов, принятых Священным союзом, содействовала возрождению государственности славянских народов европейской Турции.
   Автор исследования хотел бы выразить признательность А. В. Карасеву за помощь в подборе иллюстративного материала.

Глава I. Российская дипломатия и создание Сербской автономии (1812–1833 гг.)

1. Место Сербии во внешнеполитических планах России на Балканах

   Численность славянского населения европейской части Османской империи в первой половине XIX в. почти вдвое превышала мусульманское и составляла около 8 миллионов человек[41]. Югославский историк В. Стоянчевич обратил внимание на двойственность политики Турции в ее христианских провинциях: именно славяне были источником экономического процветания Османской империи и в то же время турецкое угнетение препятствовало их экономическому росту[42]. Чтобы держать в подчинении превосходящие массы славян, турецкие власти должны были не только прибегать к военной силе, но и широко применять отуречивание славянского населения путем насильственного обращения его в мусульманство. Исламизация славянства получила широкое распространение в Боснии и Герцеговине, а также в Болгарии. Сербия подвергалась отуречиванию весьма незначительно. Черногорию же этот процесс не затронул, что объясняется труднодоступностью этой горной области и ее целенаправленным развитием по пути государственности. Идея сохранения православия являлась важным аспектом государственной жизни Черногории. Степень самостоятельности той или иной области находилась в прямой зависимости от уровня развития национальных органов управления. Таким образом, наиболее благоприятная обстановка складывалась именно в Сербии, где зачатки автономии существовали уже в XVIII в.
   Внешнеполитическое ведомство России внимательнейшим образом следило за обстановкой на Балканах. Азиатский департамент российского МИД, в ведении которого находился этот регион, получал подробные и регулярные отчеты обо всех важнейших событиях, происходивших там, настроениях местного населения и их отношении к турецким властям. Каждый из регионов проживания южнославянского населения на территории Османской империи имел свои отличительные особенности социально-экономической жизни. Они проявлялись как в организации местной власти и ее взаимоотношений с Портой, так и в степени развития политических связей с Россией. Босния и Герцеговина, Албания, Черногория и Болгария воспринимались российским правительством в качестве бесспорных владений Османской империи. Любая интенсификация дипломатической деятельности России в этих провинциях могла быть расценена Портой как вмешательство в ее внутренние дела и вызвать официальный протест османских властей. В этих областях европейской Турции отсутствовала сложившаяся система местного самоуправления (исключение составляла лишь Черногория), не существовало организации национальных органов власти. Черногория, безусловно обладавшая всеми признаками автономии, не была признана в качестве независимой единицы османскими властями. Вслед за ними избегало подобного шага и российское руководство.
   Наибольшей устойчивостью и традиционностью отличались русско-сербские связи. Помощь русской армии сербским повстанцам во время Первого сербского восстания базировалась на признании как правомерности требований, предъявляемых Порте, так и тех органов местного самоуправления, которые уже существовали в Белградском пашалыке до прихода русских войск. Но в целом Балканы являлись некой terra incognita и для русского общества, и для официального Петербурга. Исключение составлял лишь небольшой более или менее освоенный ареал, а именно – Сербия. Подобно тому как Россия не желала захвата новых территорий в европейской части Турции, опасаясь «не переварить» бесконечное расширение своей державы, так и включение новых регионов Османской империи в сферу ее влияния в форме «покровительства» представлялось достаточно опасным для русских политиков. Активизация России в этом направлении представляла реальную угрозу целостности Османской империи, за сохранение которой радела прежде всего сама Россия. Проникновение в новые и неосвоенные территории неизбежно должно было встретить отпор не только Порты, но и европейских держав. Все это, вместе взятое, могло привести к началу не контролируемых Россией процессов внутри самой Турции, что представляло угрозу уже завоеванным и достаточно устойчивым позициям российских властей на Балканах. Исполнение роли покровительницы оставляло за Россией право вмешиваться в турецко-славянские отношения и держать в напряжении османское правительство одной лишь возможностью такого вмешательства. Российские власти избегали применять сам термин «покровительство» в официальной переписке – открыто он употреблялся лишь в документах, касавшихся Сербии, по отношению к которой Россия взяла на себя роль покровительствующей державы. Осуществляя свою помощь другим балканским провинциям от раза к разу, нерегулярно и весьма осмотрительно, Россия, посуществу, не могла претендовать на звание покровительницы и пользовалась им крайне редко. Оно накладывало определенные обязательства перед балканскими народами, исполнять которые российское правительство не могло в силу определенных политических расчетов и сложившихся русско-турецких отношений.
   Традиционные связи существовали между Россией и Черногорией. В первой половине XIX в. правители этой области Петр I Петрович и Петр II Петрович Негоши твердо придерживались прорусской ориентации своей внешней политики. Этому способствовал пример соседней Сербии, а также высокая степень однородности православного населения края. Обладая фактической независимостью от Порты, Черногория лишь номинально входила в состав Османской империи и не имела четко определенных границ с ней. Российское правительство неоднократно заявляло об оказании покровительства черногорскому народу, «которое хотя и не основано на трактатах, но тем не менее действительно и благодетельно»[43]. Таким образом, петербургский кабинет признавал, что отсутствие упоминания о Черногории в русско-турецких договорах существенно ограничивает возможности российской дипломатии выступать в пользу этой провинции. В таких представлениях не было достаточной решительности, они не могли в полной мере учитывать интересы черногорцев. К тому же российские власти считали опрометчивым поддерживать Черногорию в условиях, когда в политической жизни этой области оставалось много неясных вопросов. Это относилось прежде всего к постоянным приграничным стычкам с турками, австрийцами, албанцами и соседними племенами, в которых не всегда можно было с уверенностью поддержать сторону Черногории. Но главным препятствием, которое удерживало российское правительство от широкой помощи черногорскому народу, сравнимой с той, что оказывалась их единоплеменникам-сербам, была неопределенность статуса Черногории в составе Османской империи, нежелание Порты признавать независимость Черногории, хотя фактическая самостоятельность этой горной области являлась более очевидной, чем положение соседней Сербии.
   Несмотря на лишь умеренную поддержку, получаемую Черногорией из России, прорусская ориентация оставалась здесь доминирующей. В свою очередь, для России Черногория являлась одним из главных объектов, на которые распространялось покровительство великой православной державы. Как справедливо отмечено в работе Ю. П. Аншакова, православие было важной, но далеко не единственной причиной поддержки, оказываемой со стороны российского правительства[44]. Главенствующую роль играли геополитические соображения. Черногория располагалась в неприступных горных районах невдалеке от адриатического побережья, завоевание выхода к которому оставалось давнишней целью ее руковод ства, в своей внешней и внутренней политике ориентировалась на высокую покровительницу, являясь постоянной «занозой» для властей Османской империи на ее западных границах. Естественно, что Черногория не могла быть обойдена вниманием российских политиков, уступая по своей значимости и развитости связей лишь Сербии.
   Совершенно другой характер носили русско-болгарские связи. В первой половине XIX в. Болгария входила в состав Румелийского эйалета Османской империи. Во внешнеполитических связях России Болгария не занимала столь важного места, как Сербия и Черногория. Права Турции на эту область Балканского полуострова не подвергались сомнению в российских правящих кругах. Здесь не было ничего похожего на органы местного самоуправления. Турецкие паши держали в своих руках всю власть, в результате чего местное славянское население было задавлено налогами, которые не были регламентированы и устанавливались турецкой властью произвольно. Болгарское население подвергалось самому бесчеловечному обращению как со стороны турецких пашей и их приближенных, так и отрядов арнаутов. Пользуясь безраздельной властью на этой территории, османское правительство все же настороженно следило за любыми контактами российских представителей с болгарами.
   Болгария поддерживала достаточно тесные отношения с Сербией. В первой половине XIX в. языки этих двух народов были очень схожими. Достаточно сказать, что из 446 болгарских книг, изданных с 1806 по 1868 г., 132 были отпечатаны в Сербии[45]. Здесь же обучалось около 70 болгарских юношей. Сербия являлась примером государственного устройства для Болгарии и других народов Балкан. После того как в Сербии было учреждено российское консульство, болгары широко пользовались его посредничеством для передачи своих прошений и жалоб российским властям и императору. Получая раз за разом отказ российского МИД в поддержке очередного национального выступления против турок, болгары бежали в соседнюю Сербию, скрываясь от преследования османских властей.
   Следующим регионом, обладавшим значительным православным населением, являлась Босния и Герцеговина. В отличие от Болгарии боснийские паши пользовались достаточной самостоятельностью и стремились к полной независимости от османского правительства. Борьба местных пашей за автономию не носила освободительного характера. Это было противоборство центральной и местной властей внутри одного правящего класса, вызванное ослаблением позиций Турции на окраине империи. Хотя Порта назначала и смещала правителей края, в своей внутренней политике они оставались самовластными хозяевами всего региона. Православные христиане представляли собой наиболее угнетаемую часть населения провинции, несмотря на то что составляли половину всех ее жителей. Они подвергались притеснениям как со стороны центральной власти, так и со стороны местных спахиев-землевладельцев. К тому же особенностью Боснии являлось то, что католическое и мусульманское население составляли также этнические сербы, окатоличенные или «потурченные» в предыдущее время. В городах проживали в основном мусульмане, тогда как христиане составляли сельское население области.
   В Боснии и Герцеговине интересы России встречали противодействие не только Османской империи, но и Австрии, издавна имевшей большое влияние в регионе. Поэтому отношение официального Петербурга к проблемам Болгарии и Боснии не было единым. Если правительственные российские документы еще упоминали Болгарию в качестве объекта возможного покровительства, то о православном населении Боснии подобных упоминаний не существует. Более того, сами боснийцы пытались напомнить российским властям о том, что Россия, объявив себя ответственной за положение всего православного мира, должна заботиться и о тех, кто проживает в Боснии. Однако, несмотря на многочисленные обращения к российским властям, помощь России Боснии была весьма незначительной и ограничивалась разовыми денежными суммами в пользу православных святынь края.
   Таким образом, именно Сербия, обладая самым высоким среди балканских славян уровнем самостоятельности, привлекала внимание российского правительства. После завершения Второго сербского восстания (1815 г.), которое возглавил Милош Обренович, Белградский пашалык, хотя и продолжал оставаться частью Османской империи, а его население – турецкими подданными, приобрел статус самоуправляющейся области. Этот статус не был закреплен никакими официальными документами со стороны Порты, а явился результатом устной договоренности между Обреновичем и белградским пашой. Такой вид договора, при котором турецкие власти не брали на себя ответственности о его выполнении, мог быть нарушен в любой момент и не давал сербам уверенности в завтрашнем дне.
   По устному договору между Милошем Обреновичем и белградским пашой Сербия получала ряд привилегий: в руки сербов отдавался сбор налогов, им предоставлялось право участвовать в судопроизводстве и местном управлении. В Белграде была создана народная канцелярия в составе 12 кнезов по числу нахий (округов) Белградского пашалыка. Народная канцелярия являлась высшим судебным органом, а также ведала передачей налогов паше. В конце 1815 – начале 1816 г. Порта издала семь ферманов (указов), касавшихся нового положения Сербии в составе Османской империи. Каждый из этих документов касался какого-либо частного вопроса, но даже взятые все вместе они не учреждали в Сербии того внутреннего порядка, которого добивались сербы. Для османских властей ферманы были веским аргументом в русско-турецкой дискуссии по сербскому вопросу, хотя содержащиеся в них уступки сербам выглядели скорее как административные послабления, чем приобретенные политические права.
   Не было определено ферманами и положение Милоша Обреновича. Он назначался верховным кнезом и исполнял функции турецкого чиновника. Милош оказался в положении посредника между сербской и турецкой администрациями: туркам он передавал народные пожелания, а сербским старейшинам – требования османских властей[46]. С самого начала утверждения его в новом качестве Милош Обренович должен был проявлять незаурядную ловкость, стараясь не потерять доверия ни соотечественников, ни турок. Эта двойственность положения наложила отпечаток на всю дальнейшую деятельность Милоша как сербского правителя и политика. На протяжении всего периода своего правления Милош умело приспосабливался к изменениям внешнеполитической ситуации, которая могла повлиять на судьбу Сербии. Он не пренебрегал помощью ни одной из держав, если она отвечала его интересам. «Он бывает то в тесных связях с турками, то в деятельных отношениях с австрийцами, то показывает приверженность к России», – писал о Милоше И. П. Липранди, возглавлявший разведывательную службу на Балканах[47]. Действительно, австрийские власти не выпускали Сербию из поля своего зрения, порой их помощь казалась сербам наиболее реальной, но дальше общих посул их ближайшие соседи не шли. Осторожнее всего Милош строил свои отношения с османским правительством, от которого в конечном счете зависело выполнение всех взятых турками на себя обещаний. Одновременно Милош тщательно скрывал от турецких властей свои связи с Петербургом и русскими представителями в Константинополе. В результате такой политики Милошу не доверяли ни турки, ни русские.
   По вопросам внешнеполитической ориентации в сербских правящих кругах существовало несколько враждующих группировок. Большим влиянием располагала проавстрийская партия, однако не менее прочны были позиции русофилов; своих сторонников имела и Турция. На помощь России полагались советники Милоша по внешней политике Лазар Тодорович, Николай Николаевич, брат Милоша Ефрем Обренович, протоиерей Матия Ненадович. Приверженцы этого направления высказывались за полное освобождение сербов от османского гнета и были уверены в том, что сделать это можно, только опираясь на поддержку России. Ряд консервативно настроенных влиятельных сербских старейшин во главе с другим братом Милоша, Йованом Обреновичем, предпочитали политику заискивания перед турками, призывая довольствоваться мелкими подачками, даруемыми самой Портой. Проавстрийская партия связывала свои надежды на освобождение с помощью соседней Австрии[48]. Именно это направление внешнеполитической ориентации Сербии внушало наибольшие опасения российской стороне. К тому же Порта, не желая прежде всего вмешательства России, поощряла австрийскую партию «в качестве противовеса русскому влиянию»[49]. В продолжение своего правления Милош Обренович опирался поочередно то на одну, то на другую из указанных группировок в зависимости от внешнеполитической конъюнктуры.
   На основании дарованных Портой ферманов в Сербии сложилась двойная система управления – сербская и турецкая. В административном отношении Сербия делилась на 12 округов – нахий, во главе которых наряду с представителем турецкой администрации стоял и сербский кнез. Каждая нахия включала в себя более мелкие кнежины, возглавляемые кнезами. Их назначал сам Милош Обренович специальным указом. Кнезы были ответственны за сбор налогов в своих нахиях и кнежинах. В срезах, на которые, в свою очередь, делились кнежины, кнезы назначались более высокими по положению чиновниками. Такая иерархия местной власти обеспечивала своевременный сбор налогов и контроль высших чиновников над низшими.
   Местное самоуправление проявлялось и в системе судопроизводства, которая имела несколько степеней. Сельский суд вершили местные старейшины – кметы, обладавшие дисциплинарной властью. Сложные дела передавались в магистрат окружных городов, где вместе с турецкими представителями в их разборе участвовал и сербский кнез. Высшей судебной инстанцией была Народная канцелярия. Ее решение считалось окончательным. На всех трех ступенях суд вершился без какого-либо законодательства, то есть строился на обычном праве, опираясь лишь на традицию и общее мнение членов суда.
   К 1819 г. все население Сербии составляло около полумиллиона человек. Значительная часть сербов оставалась в шести округах, отошедших к Турции после подавления Второго сербского восстания. Основная масса населения проживала в селах и небольших городках. Немусульмане должны были выплачивать Порте многочисленные и обременительные налоги, главным из которых был харач, выплачиваемый всем мужским населением в возрасте с 7 до 70 лет. Кроме основных, существовал целый ряд поборов на содержание князя, административных учреждений, бел градского паши и сербского епископата[50].
   Сербия, а позже Сербское княжество, безусловно, являлись главным предметом внимания внешнеполитических ведомств как соседней Австрии, так и России. Если первая стремилась захватить Сербию наряду с другими балканскими областями, то российский МИД претендовал на укрепление и расширение своего политического влияния в самом сердце балканских владений Турции. Согласимся с мнением современного югославского историка Душана Берича, когда он называет сербский вопрос центральным в политической жизни всей Юго-Восточной Европы[51]. Являясь наиболее развитой в социально-экономическом отношении частью балканских владений Османской империи, имея хорошо развитые торговые связи с соседними областями и с Австрией, именно Сербия в дальнейшем стала центром притяжения всех южнославянских народов региона. Пример ее успешной борьбы с центральной османской властью и учреждения местных органов управления взамен турецких воодушевлял соседние славянские народы на борьбу с турками. Постепенно вызревала идея создания единого южнославянского государства, центром которого должно было стать Сербское княжество.
   Политика России на Балканах, и в частности в Сербии, в первой половине XIX в. прошла ряд этапов. Она была обусловлена меняющейся международной обстановкой, вносящей коррективы во внешнеполитические планы российского правительства. Однако на протяжении всего этого периода курс российского МИД был неизменно направлен на утверждение политического влияния как в Турции, так и в Сербии. Противодействие европейских партнеров, а также изменения, происходившие во внутренней жизни Сербии, ввергнутой в противоборство политических течений, не позволяли России в полной мере следовать намеченным курсом. Поэтому ее собственная политика в Сербском княжестве выглядит порой достаточно противоречивой, однако следует признать ее общую направленность на поддержку развития сербской государственности. Эта поддержка была ограничена целым рядом обстоятельств, главнейшим из которых было лишь частичное совпадение внешнеполитических интересов двух славянских стран на данном этапе их взаимоотношений.

2. Русско-сербские отношения от Бухарестского мира до начала Восточного кризиса 20-х гг. XIX в.

   Международно-правовой основой сербской автономии стала VIII статья Бухарестского договора, заключенного после русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Бухарестский мир явился крупной дипломатической победой России. Он значительно укрепил ее положение на южных рубежах – Россия превращалась в придунайскую державу и сохраняла добровольно присоединившиеся к ней области на Кавказе. Условиями этого мира впервые юридически признавалось право сербского народа иметь ряд органов самоуправления, обеспечивавших определенные возможности для национального развития.
   Мир, заключенный с Портой, потребовал большого дипломатического искусства от российских представителей и стал несомненной заслугой М. И. Кутузова, который вел переговоры с османскими уполномоченными. Осенью 1811 г. Кутузов получил из Петербурга инструкции, в которых содержалось изложение приемлемых для России условий заключения мирного договора. В них предусматривалось обеспечение прав Сербии «сколь можно согласно с желаниями сербской нации»[52]. Несмотря на сопротивление турецких представителей, Кутузову удалось включить в текст договора статью о предоставлении Сербии автономного управления.
   VIII статья договора гласила: «…Блистательная Порта, движимая чувствием милосердия, примет на сей конец с народом сербским меры, нужные для его безопасности. Она дарует сербам, по их просьбам, те самые выгоды, коими пользуются подданные ее островов Архипелажских и других мест, и даст им восчувствовать действие великодушия ее, предоставив им самим управление внутренних дел их, определив меру их податей, получая оные из собственных их рук, и она распорядит наконец всеми сими предметами обще с народом сербским»[53].
   Включение этой статьи в текст русско-турецкого договора послужило прецедентом для выдвижения сербами своих требований в дальнейшем и закрепляло за Россией право добиваться безусловного исполнения Портой принятых ею обязательств. Видный деятель сербского просвещения Вук Караджич высоко оценил значение VIII статьи: «Турки подписали свободу и права сербского народа в Бухаресте в 1812 г.»[54].
   В 1815 г. в Сербии вспыхнуло Второе сербское восстание под предводительством Милоша Обреновича. Это восстание существенно отличалось от предыдущего. Новый лидер не ставил перед собой далекоидущих целей национального освобождения, но предпринял попытку вооруженным путем оказать давление на Порту, с тем чтобы добиться от нее ограниченных уступок по вопросам внутреннего управления. Обренович уверял Порту, что борьба сербов направлена не против турецкой власти, а лишь против «несправедливого» белградского паши, притеснявшего население. Милош не стремился к решительным победам повстанческой армии и надеялся смягчить гнев турецкого правительства мягким обращением с пленными турками. Через отпущенного с богатыми подарками пашу он передал великому визирю свое желание поскорее закончить вооруженный конфликт с Портой на условиях предоставления Сербии прав внутреннего управления[55]. В дальнейшем Милош добровольно сложил оружие, сочтя более выгодным пойти на перемирие с Портой. Великий визирь назначил его главным кнезом трех округов, в которых Милош постепенно захватил всю власть.
   Второе сербское восстание побудило Россию обратить более пристальное внимание на состояние дел в европейской Турции. С целью принудить Порту к исполнению ее обязательств по последнему мирному договору российский посланник в Константинополе А. Я. Италинский направил османскому правительству ряд официальных нот, в которых выражался протест против продолжавшихся военных действий османской армии в Сербии. «Нижеподписавшийся должен… представить Блистательной Порте быстрое умиротворение Сербии как самое надежное средство избежать в будущем нежелательных споров в связи с отступлением от Бухарестского договора в отношении сербов», – говорилось в ноте от 18 (30) сентября 1815 г.[56] Обращения российского посланника сыграли свою роль в том, что османские власти вынуждены были пойти на заключение устного договора с сербами и предоставить им ряд официальных документов, в которых закреплялись некоторые права самоуправления[57]. Семь ферманов, изданных Портой в конце 1815 – начале 1816 г., явились первым шагом на пути реализации VIII статьи Бухарестского мира.
   Пытаясь найти поддержку европейских держав, сербское руководство послало своих представителей на Венский конгресс. Сербскую делегацию возглавил протоиерей Матия Ненадович. Он вручил статс-секретарю К. В. Нессельроде письмо для передачи его Александру I. В письме говорилось о тяжелой участи сербского народа и его надеждах на то, что российский император сумеет склонить представителей европейских держав на конгрессе к совместному выступлению перед Портой в пользу Сербии. Со своей стороны, в записке, поданной Александру I, Нессельроде подчеркивал, что сербы не бунтовщики и не добиваются полного освобождения от турецкого владычества, а лишь не хотят оставаться жертвами произвола[58].
   Как известно, никакие аспекты Восточного вопроса на Венском конгрессе не обсуждались. То, что Россия собиралась выступить по этому вопросу, подтверждает подготовленное приложение к циркулярной ноте А. К. Разумовского, полностью посвященное Сербии. В документе оправдывались вооруженные выступления сербов, а российский император «ввиду общности религии» признавался «естественным покровителем христиан греко-православного вероисповедания»[59]. Подчеркивая лишь «моральное» влияние России на Балканах, документ призывал все европейские державы выступить в защиту Сербии. Хотя нота Разумовского не была представлена на конгрессе, ее появление свидетельствует о намерении России начать обсуждение Восточного вопроса с европейскими державами и еще раз заявить о своем праве на покровительство православным христианам «в связи с системой, принятой всеми государствами в отношении их единоверцев, находящихся под властью Оттоманской Порты».
   Важным периодом в русско-сербских отношениях стали годы пребывания на посту посланника в Константинополе Григория Александровича Строганова. Выходец из богатейшего дворянского рода русских промышленников, Строганов начал свою дипломатическую деятельность в Испании. Уже на первом месте службы проявились политические пристрастия посланника – он счел невозможным «представлять Россию при порабощенном народе», когда испанского короля сменил на престоле брат Наполеона Жозеф Бонапарт[60]. Строганов самовольно покинул испанскую столицу, заслужив порицание императора Александра I и продемонстрировав самостоятельное политическое мышление. Несколько лет спустя Строганов получил назначение в Швецию, а в 1816 г. Григорий Александрович прибыл в Константинополь.
   Турецкая столица была ответственным местом службы для любого европейского дипломата. Порой на берегах Босфора решались вопросы войны и мира в Европе. За деятельностью дипломатического корпуса, представленного при Османской Порте, внимательно следили правительства ведущих держав – только опытные и искушенные политики получали столь ответственное назначение. Строганов прибыл в Константинополь в ранге посланника. В первой половине XIX в. Россия имела послов только в трех европейских державах – Англии, Франции и Австрии. Дипломатический корпус России в Николаевскую эпоху состоял преимущественно из иностранцев, приехавших из самых разных, главным образом немецких государств. В начале царствования Николая I дипломаты нерусского происхождения составляли 68 процентов дипломатического корпуса, а к концу его правления уже 81 процент[61]. В «эпоху Нессельроде» послом в Берлине был Д. М. Алопеус, в Париже – К. О. Поццо-ди-Борго, в Лондоне – Х. А. Ливен, а затем Ф. И. Бруннов[62]. Правда, одновременно Россию за границей представляли Д. П. Татищев в Вене, А. С. Грибоедов в Тегеране и Г. А. Строганов в Константинополе. Безусловно, одно лишь происхождение не могло характеризовать дипломата как поборника национальных интересов страны. Выходец из Вестфалии Фридрих Гейсмар, русский боевой генерал, писал по этому поводу: «Вообще непонятно, отчего в России хотят узнать русского только по фамилии, тогда как следовало бы его оценивать только по деяниям и образу мыслей»[63]. Что касается нового посланника в Константинополе Григория Александровича Строганова, то его образ мыслей и практические шаги были направлены на достижение наибольших политических выгод для России.
   Строганов был сторонником решительных действий по отношению к Османской империи и имел твердое убеждение в бесполезности воздействия на Порту дипломатическим путем. Он разделял распространенную в то время идею о мессианской роли России среди православного населения Турции. Политическое кредо посланника находило поддержку у второго статс-секретаря по внешним делам И. Каподистрии. Как и Строганов, Каподистрия считал, что Россия должна содействовать освобождению балканских народов от гнета османов. Некоторое время Александр I находился под большим влиянием идей своего второго статс-секретаря. Об этом свидетельствует то, что проведение политического курса в отношении Османской империи было поручено Каподистрии и Строганову, которые придерживались достаточно радикальных взглядов на роль России в Балканском регионе[64]. В личной переписке единомышленники позволяли себе критику, на их взгляд, недальновидной политики правительства, строившего свои расчеты на возможности урегулирования спорных русско-турецких вопросов путем мирных переговоров.
   В инструкции Министерства иностранных дел, полученной Строгановым, подчеркивалось неоспоримое право России на покровительство православным подданным Порты и намечались задачи, которые должна была решить его миссия. Речь шла о выработке основ русско-турецких отношений, а также проведении переговоров по ряду спорных вопросов. Одним из основных пунктов противоречий оставалась проблема выполнения VIII статьи Бухарестского договора.
   В многочисленных нотах и памятных записках, адресованных Порте, Строганов обращал внимание османского правительства на притеснения, чинимые сербским подданным вопреки заключенному договору, и выдвигал следующие требования: сократить в два раза подати, выплачиваемые сербами Порте, уменьшить численность турецких гарнизонов в сербских крепостях, предоставить сербскому народу право избирать себе начальников, разрешить русскому представителю находиться в Белграде, а сербскому – в Константинополе. Гарантом урегулирования сербско-турецких отношений должен был выступить российский император[65].
   Османское правительство пыталось затянуть сроки исполнения своих обязательств в отношении Сербии, выдвигая встречные претензии к России относительно русско-турецких границ на Кавказе. По VI статье Бухарестского договора Россия должна была возвратить Турции все территории, занятые русскими войсками в ходе военных действий. При этом не имелись в виду те области, которые добровольно вошли в состав России. К ним относились Имеретия, Мингрелия, Абхазия и Гурия. Султанское правительство, называя две последние области оккупированными, требовали их возвращения. Став камнем преткновения, кавказский вопрос не давал возможности продолжить переговоры с Османской империей по интересующим Россию проблемам[66].
   Прибыв в Константинополь и начав переговоры с османским правительством, Строганов занял жесткую позицию, обосновывая ее правомерностью выдвигаемых им требований. Наступательная манера ведения переговоров не только испугала турок, но и вызвала недовольство российского МИД. Александр I явно стремился избежать негативной реакции европейских кабинетов на резкий тон российского посланника. В Петербурге были озабочены тем впечатлением, которое могли произвести демарши Строганова перед Диваном. Насколько далеко заходил Строганов в переговорах с турками, можно судить по предписанию Петербурга «впредь тщательно избегать в ходе переговоров всяких угроз войной»[67].
   Русско-турецкие переговоры не остались незамеченными в Европе. Российский посол в Лондоне Х. А. Ливен сообщал К. В. Нессельроде о том, что английский статс-секретарь по иностранным делам лорд Р. С. Каслри выражал беспокойство по поводу объяснений Строганова с Портой, вызывавших у «недоброжелателей» подозрение в завоевательных планах России[68]. И. Каподистрия еще до отбытия Строганова в Константинополь предвидел подобный ход событий. «Дискуссии будут такими, – предупреждал он, – что Турция и остальные европейские державы решат, что Россия скрывает свои настоящие планы и не хочет ликвидации притеснения (сербов. – Е. К.), а, напротив, требует только поводов, по которым бы могла начать новую войну»[69].
   Строганов отлично понимал, что несговорчивость Порты зависит от поддержки ее Англией и Австрией. Османское правительство не могло затягивать переговоры с Россией, не заручившись поддержкой западных держав, хотя и они, в свою очередь, не пользовались полным доверием турок. Султан не доверял ни английскому послу в Константинополе Р. Листону, ни австрийскому интернунцию И. Штюрмеру, и если и прибегал к их помощи, то лишь потому, что был уверен в их враждебном отношении к России. Запросив посредничества К. Меттерниха в русско-турецкой дискуссии по Сербии, османское правительство не сомневалось в том, что это позволит решить сербскую проблему в пользу турок[70]. Австрийцы были готовы подтвердить процветающее положение Сербии и безосновательность русских претензий[71].
   В течение 1816–1817 гг. Строганов провел многочисленные встречи с членами Дивана – в дипломатических документах они назывались «конференциями». Турки старались всячески затемнить ситуацию в Сербии, ссылаясь на то, что уже решили все спорные вопросы в устных договоренностях с сербами. Кроме того, сам способ ведения конференций был утомителен для русского посланника: переговоры постоянно прерывались церемонией подачи кофе и курения чубука, после чего зачастую нельзя было вернуться к обсуждаемому предмету.
   Кроме того, неожиданные сложности возникали и по вине сербского руководства. В июне 1817 г. Милош Обренович неожиданно направил турецкому правительству письмо, в котором благодарил за оказанные благодеяния и утверждал, что «сербы спокойны и счастливы, как и предки их не бывали»[72]. Конечно, письмо было послано Милошем по приказу Порты, но само его появление свидетельствовало о том, что сербы пытались договориться с османским руководством самостоятельно, в обход российского посланника. Все это лишь осложняло задачу Строганова, который должен был помимо прямых своих обязанностей еще и исправлять ошибки неуклюжей дипломатии Милоша. Сам факт существования такого письма ослаблял позиции российского посланника на переговорах и давал Порте веский повод к тому, чтобы прекратить всякие прения по сербскому вопросу. Османское правительство получило возможность отделаться от притязаний как беспокойных подданных, так и российских властей закреплением за сербами тех немногих прав, которые были обозначены в устных договоренностях.
   Одним из способов принуждения Порты к исполнению ее обязательств были, по словам турецких министров, «бомбардировки нотами», исходящими из российского посольства. В этих документах Строганов отметал все уловки османского правительства и решительно выдвигал свои контраргументы. Дискуссия увязла в постоянных риторических заклинаниях Порты по поводу спокойного и счастливого положения сербов. Перед Строгановым встал вопрос: а стоит ли продолжать переговоры, ведение которых в данной ситуации лишь наносит ущерб авторитету российского правительства? Ответ пришел из Петербурга: способ переговоров был назван «наименее удачным», посланник должен был перейти к «дружественной и пассивной позиции по отношению к Порте»[73]. Согласно новым инструкциям, переговоры следовало вести не по отдельным спорным вопросам, а в их совокупности и внушить европейским кабинетам мнение, что инициатива переговоров исходит от османского правительства. Строганову предписывалось занять выжидательную позицию. Как можно было предвидеть, Порта не захотела продолжить дискуссию о Сербии, и этот вопрос не поднимался более двух лет.
   Важным шагом, позволившим с большей компетентностью отстаивать интересы сербского народа, стало установление регулярной переписки Строганова с Милошем Обреновичем. Прибыв в Константинополь, посланник не имел на руках документов, регламентировавших взаимоотношения султанской власти с сербскими подданными. Получить их он рассчитывал от Милоша. Однако сделать это оказалось непросто. Строганов постоянно просил предоставить ему нужные документы – этому посвящались письма от 24 сентября, 6 октября, 14 ноября 1817 г., 15 и 30 июня 1818 г. Только 7 июля 1818 г. посланнику были отправлены документы об условиях Ичкого мира 1806 г. – устной договоренности, не претворенной в жизнь[74]. Подобное небрежение Милоша к официальной стороне дела заставило Строганова заподозрить сербского вождя в том, что тот не так уж заинтересован в получении султанского фермана о национальной независимости своей страны. Как выяснилось в дальнейшем, Милош действительно прежде всего добивался от Порты признания его верховным вождем Сербии, и документы, не содержавшие этого условия, не представляли для него большой ценности.
   Милош Обренович являл собой тип восточного деспота, полностью принявшего турецкие методы и способы действий в борьбе с самими турками. Его вполне устраивала роль «сербского паши» Белградского пашалыка, чего он и добивался от Порты, выступив под знаменем национального освобождения. Поскольку Сербия уже продолжительное время являлась одной из самоуправляющихся областей Османской империи, надежды на получение титула верховного князя не были беспочвенными. На пути к достижению своей цели Милош пользовался коварными приемами подавления политических противников внутри самой Сербии, не останавливаясь перед тайными убийствами и жестокими казнями. Одновременно Милош был крупнейшим торговцем и собственником и нуждался в освобождении торговли от турецких налогов и податей[75].
   Установив переписку с сербским лидером, Строганов не только давал тому рекомендации относительно ведения переговоров сербов с турецкими властями, но и постоянно напоминал Милошу, какие задачи для него являются первоочередными. В августе 1817 г. посланник разъяснял свою позицию в письме к Обреновичу: «Россия желает, чтобы Сербия наслаждалась совершенным счастьем и тишиною под державою Порты Оттоманской, но вместе под охранением собственных прав, прочно и ясно поставленных при покровительстве Его Императорского Величества. Глава сербского народа должен быть готов жертвовать всем, даже жизнью, за благо своих соотчичей, охраняя их от всяких насилий и тягостных притеснений»[76]. В другом письме Строганов писал: «Ужели вы сами согласитесь купить княжество ценою счастия своих соотечественников? Должно прежде устроить дела общественные, а потом уже ласкаться успехом своих собственных: без того последуют одни неудачи и позднее раскаяние»[77]. Поддерживая требование российских властей об ограничении власти князя, Строганов выражал и собственное желание видеть в стране конституционную монархию. Переписка с российским посланником оказала Милошу неоценимую услугу. На первых порах он охотно пользовался советами русского «друга», как называли Строганова сербы, если они не противоречили собственным планам князя. Особую статью русско-сербских отношений в эти годы составляла переписка по вопросам будущего устройства национального сербского государства.
   Как подчеркивалось во всех документах, исходивших из Петербурга, Россия не поддерживает никакого освободительного движения южно-славянских народов на Балканах. Османская империя является законным сувереном всех своих подданных-славян. Однако российское правительство не хотело бы допускать применение силы в отношении своих единоверцев, объявив себя естественной покровительницей православных христиан Турции. Исходя из этих общих положений, сербский народ, имея сложившиеся органы управления и историческую традицию взаимоотношений с османскими властями, вполне мог бы пользоваться ограниченными правами самоуправляющейся автономной области. Безусловно, сербы оставались бы подданными Порты, исполняя перед ней все обязательства, связанные с выплатой необходимых налогов.
   Строганову предписывалось держаться именно такой программы, поддерживая переговоры как с османскими, так и с сербскими властями.
   Поскольку все предыдущие опыты по заключению с турками официальных договоренностей о статусе будущей автономии оказались безрезультатными, Строганов взял на себя труд по составлению программы политического устройства сербского государства. Эта программа была сформулирована посланником в форме прошения сербских депутатов к Порте. Одновременно он взял на себя роль руководителя сербской делегации, прибывающей в турецкую столицу для переговоров с османскими властями. Михаил Гаврилович в приложениях к первому тому своего фундаментального труда «Милош Обренович» помещает целый ряд прошений сербов к Порте, найденных им в Государственном архиве Сербии и Московском архиве Министерства иностранных дел России. Некоторые из этих документов были представлены Порте, другие послужили основой для составления последующих текстов подобного рода. Их сравнительный анализ позволяет проследить эволюцию программы социально-экономического устройства сербского государства.
   Многие из приведенных Гавриловичем документов не попали на рассмотрение к османским министрам – это были первые опыты определения важнейших функций национального государства[78]. Зачастую составители, пытаясь регламентировать все стороны социальной и политической жизни Сербии, пренебрегали главнейшими условиями существования автономного государства[79]. Эти проекты умалчивают о размере податей, ничего не говорят о границах, но первым же условием ставят предоставление Милошу княжеского сана. Несмотря на явное несовершенство первых сербских прошений, весной 1820 г. была предпринята попытка вручить такой проект Порте без предварительного согласования со Строгановым. Милош лишь известил посланника о составе сербской депутации, в которую вошли П. Сретенович, Дж. Попович и С. Летич, и просил о поддержке «в отправлении дел народа сербского»[80]. Вероятно, депутаты имели тайную инструкцию князя действовать самостоятельно, хотя Милош и пытался скрыть этот факт[81]. Несовершенство проекта и возможность его принятия турками дали Строганову повод опасаться последствий подобного необдуманного шага: «Все это дает право Порте окончить сербские дела простым ферманом или гатти-шерифом, где будут упомянуты три или четыре пункта из прошения; потом послать комиссара в Белград; утвердить все присягой и ссылаться, в случае запросов от России, на соглашение самих сербов»[82]. Этот эпизод лишний раз подтверждал догадку посланника, что Милош не вполне доверяет ему и ведет двойную игру.
   Последующие события развивались по сценарию Строганова: в Сербию прибыл чиновник и привез ферман султана, в котором сербы назывались «райей», Милош – «главным кнезом» и ничего не говорилось о самоуправлении Сербии. В подобной критической ситуации Милошу хватило мужества и мудрости, по совету посланника, отказаться от фермана и заявить о том, что он примет документ, составленный в точном соответствии с условиями Бухарестского договора[83].
   Еще до прибытия турецкого чиновника в Белград Строганов приступил к составлению проекта прошения сербов к Порте. Одним из важнейших требований, включенным в текст посланником, стало возвращение Сербии шести округов, которые турки удерживали после подавления Первого сербского восстания. Милош усмотрел связь между вопросом о границах Сербии и размером налога, который должен взиматься Портой. Эта идея в дальнейшем была развита Строгановым; именно он настоял на выдвижении перед турками требования возвращения отторгнутых сербских земель. Неоспоримая заслуга российского посланника состоит в том, что он не только предложил включить пункт о границах в проект прошения, но и настоял на этом, в то время как Милош был готов отказаться от этого условия, не будучи уверенным в правомерности постановки такого во проса[84]. Показательно, что лишь в документе, составленном российским посланником, появилось требование о возвращении сербских округов, столь важное в деле создания национального сербского государства. Сами сербы свидетельствуют в пользу российского представителя: спустя десять лет, в 1830 г., личный секретарь Милоша Д. Давидович писал новому посланнику России в турецкой столице: «Округа, сербами требуемые, постановлены… письмом бывшего тогда посла императорско-россий ского в Константинополе барона Строганова от 9 августа 1820 г. к князю Милошу Обреновичу»[85].
   Строганов убеждал Милоша в необходимости борьбы за возвращение Сербии ее территорий. Если эти земли принадлежали сербам «при заключении Бухарестского трактата, в VIII статье коего о сербах вообще а не о части оных говорится, то несправедливо было бы отлучать сих жителей вышеупомянутых 6 пределов от прочих соотчичей… Вы и народ ваш не только в праве, но еще и обязаны просить о восстановлении сих границ», – убеждал посланник сомневающегося Милоша[86]. Об этом же посланник сообщал Каподистрии: если воевавшие против Порты округа получат выгоды по Бухарестскому договору, то тем более они должны распространяться на население округов, не принимавших участия в восстании. Строганов и в дальнейшем продолжал выступать как последовательный сторонник возвращения сербских земель. Благодаря его упорству требование это было включено в прошение и стало одним из важнейших предметов последующих дискуссий между Портой и преемниками Строганова – А. Я. Минчаки, А. И. Рибопьером и А. П. Бутеневым.
   Российский посланник советовал сербским старейшинам ознакомиться с правами Республики Семи Соединенных Островов (в пору ее существования) и Дунайских княжеств, для того чтобы более аргументированно составить свой собственный проект. «Если которое-либо из прав, присвоенных островами или Валахией, покажется вам выгоднее права, в Сербии существующего одинакового рода с первым, то вы можете предпочесть оное своему собственному. В противном случае вы утвердите охотнее свое право, не принимая чужого, менее выгодного», – писал Строганов сербским депутатам[87].
   Составленный Строгановым «Проект прошения от народа сербского на имя Порты Оттоманской» существенно отличался от более ранних сербских документов подобного рода[88]. Посланник суммировал все, на его взгляд, наиболее важные требования и выразил их четко, логично, акцентируя внимание на тех условиях, выдвинуть которые ему вменялось в обязанность последними инструкциями российского МИД. В частности, не упоминая прямо Бухарестского договора, посланник давал понять Порте, что сербы знают правомерность своих «нижайших просьб» к султану. Оставив первым пунктом свободу богослужения, вторым Строганов называет наследственность княжеской власти Обреновичей: Милош «приобрел неоспоримое право на вескую признательность соотечественников». «А потому, – говорилось в «Проекте…», – народ сербский умоляет Порту утвердить Милоша Обреновича князем Сербии и предоставить потомкам его мужского пола беспрепятственно наследовать ему в сем достоинстве таким образом, чтобы он, с согласия Сената, мог избрать своего наследника».
   Исправляя просчеты прежних прошений, в третьем пункте Строганов поставил вопрос о едином налоге в старых границах Сербии: «Сербы просят, чтобы сии разные подати, собираемые ныне по существующим законам и обычаям, соединены были в одну сумму ежегодной дани, коей количество назначено будет с обоюдного согласия Порты и сербов и вносимых в два срока». Что касается отторгнутых территорий, то в проекте Строганова говорится, что сумма налога должна быть распределена «на всю землю сербскую», и перечисляются пограничные пункты Сербии по ее старым рубежам. Таким образом, «вся земля сербская» означает Сербию времен Карагеоргия и Бухарестского мира.
   Органы внутреннего управления рассматриваются в четвертом пункте прошения: «Сие внутреннее управление, предоставляемое сербам, находиться будет в руках князя, народного собрания, Сената и старейшин». Члены Сената и старейшины «должны оставаться при местах своих пожизненно». Эта мера могла бы, по мнению Строганова, в какой-то степени оградить самовластие князя. Ежегодные собрания старейшин призваны распределять сумму налога, «а равно и всех доходов и расходов общественных». В этом пункте Строганов очертил административную иерархию будущего княжества, избегая ненужной мелочной регламентации обязанностей должностных лиц и служб государственного аппарата, которые должны были функционировать согласно «законам, обрядам и обычаям».
   Пунктом восьмым запрещалось мусульманам селиться в Сербии «иначе, разве с точного согласия князя». Сохранялось важное для сербов требование иметь «агента при Блистательной Порте». В проекте было сохранено положение о сословном делении сербского народа на «духовенство, дворянство, художников, купечество и земледельцев». По мнению Гавриловича, оно обнаруживало желание сербов подражать «общественному укладу в России и румынских княжествах» и отнюдь не отражало уровня социально-экономического развития общества.
   В заключении документа содержалось положение, сформулированное в инструкциях посланнику от 17 февраля 1820 г.: даруя сербскому народу «права и преимущества», Порта утвердит «приверженность к себе сербов, а вместе и безопасность пределов своей империи». Смысл его состоял в том, чтобы еще раз напомнить османскому правительству о выгодах добровольного решения Портой сербского вопроса. Следуя инструкциям из Петербурга, Строганов не включил в прошение ссылок на положение Дунайских княжеств: «Порта испугается, увидев, что сербы требуют прав, которыми пользуются Валахия и Молдавия и которые обеспечивают этим народам независимость и явное покровительство России»[89].
   Признавая особую важность проекта 1820 г., легшего в основу всех последующих документов о политическом статусе Сербии, нельзя не сказать о том, что некоторые югославские историки склонны умалить роль российской стороны в этом процессе. Ряд авторов видят в Строганове лишь участника переговоров, не упоминая о том, что он явился разработчиком проекта, другие говорят о недостатках предложенного плана как о вине русской стороны[90]. Не признавая решающей роли российского посланника в разработке проекта, невозможно не исказить всю дальнейшую историю развития сербских конституционных документов. В их подготовке также самое непосредственное участие принимали российские представители в Константинополе, но отправной точкой этих разработок остался план Строганова. Он был составлен на основе предыдущих сербских прошений и с учетом тех инструкций, которые получал посланник из Петербурга. Известно, что опасения российских властей были вызваны прежде всего авторитарными устремлениями сербского лидера. Российский МИД был сторонником установления в Сербии власти, ограниченной Сенатом. В Петербурге полагали, что при такой организации верховной власти у Сербии было меньше шансов попасть под влияние какой-либо третьей державы, способной воспользоваться в своих интересах личными качествами честолюбивого сербского правителя. В данном случае пожелания, исходившие из российской столицы, полностью отвечали интересам наиболее демократического устройства складывавшегося сербского государства.
   В конце 1820 г. из Сербии в Константинополь прибыли депутаты для предоставления Порте последнего варианта народного прошения. В окончательный текст вошли не все требования, подготовленные Строгановым, а только те из них, которые, как казалось Милошу, не должны были вызвать раздражения турецких властей. Таким образом, из документа выпали требования возврата территорий и пожизненного срока службы старейшин в Сенате. В то же время там содержалась ссылка на Бухарестский договор, чего, по мнению Строганова, нельзя было допускать, поскольку вмешательство России в урегулирование турецко-сербских противоречий болезненно воспринималось османским правительством. Тем не менее переговоры имели шансы на успех, и российский посланник не отказывался руководить действиями депутатов, несмотря на то что прошение было искажено без его ведома.
   Однако переговорам не суждено было завершиться на этот раз – они были прерваны, а депутаты заключены в тюрьму из-за начавшегося восстания греков. Вспыхнув в Дунайских княжествах, восстание перекинулось на Грецию и знаменовало собой начало затяжного Восточного кризиса, длившегося на протяжении всех 20-х гг. XIX в. Российский посланник с миссией покинул Константинополь после того, как Порта отказалась удовлетворить требование России прекратить репрессии, направленные против православных христиан Османской империи. Русско-турецкие отношения были разорваны; в Европе ожидали скорого начала войны.
   Так в июле 1821 г. закончилась миссия Г. А. Строганова в Константинополе. Ее целью было решение ряда спорных вопросов и урегулирование русско-турецких отношений. Существенной частью этой миссии была сербская проблема. Защита требований сербского народа отвечала интересам России на Балканах: она стремилась к укреплению своего влияния в этом регионе за счет ослабления власти османского правительства и роста популярности своей политики среди христианского населения. Большой вклад в разрешение сербско-турецких противоречий внес лично российский посланник. Имея поддержку наиболее радикально настроенных политических деятелей России, он стремился действовать с учетом максимальных выгод сербского национального движения. Строганов принадлежал к тому кругу российского дворянства, которому были близки идеи освобождения балканских народов от османского ига. Будучи человеком долга, Строганов зачастую действовал самостоятельно, заботясь в первую очередь об авторитете России. Так, защищая интересы сербского народа, посланник исходил из признанной традиции покровительства России православным подданным Османской империи и придерживался мнения о необходимости более решительных действий по отношению к Турции. Его деятельность оставила глубокий след в памяти сербского народа, представители которого еще долгое время вели переписку с ним.
   Руководители Министерства иностранных дел России, да и сам император не всегда одобряли инициативы своего полномочного министра в Константинополе, однако, как правило, вынуждены были соглашаться с оценками и действиями посланника, как наиболее приемлемыми. Лейтмотивом поведения Строганова-дипломата могут послужить его слова, обращенные к Александру I: «Из всех жертв, на которые я готов пойти ради славы Вашего Императорского Величества, потеря чести является единственной жертвой, которую я не могу по своей воле принести»[91].
   В целом период от Бухарестского мира до начала Восточного кризиса 20-х гг. XIX в. характеризовался достаточно активной политикой России в европейской Турции. Сербский вопрос, решения которого сербы добивались с начала XIX в., не только сдвинулся с мертвой точки, но и получил свое развитие, будучи зафиксированным в международно-правовом документе, коим являлся Бухарестский договор. Активная поддержка сербских требований перед Портой ясно доказывала решимость России добиться предоставления Сербии ограниченной автономии в рамках Османской империи. Безусловно, российские власти не могли поддержать «нелегитимный», на их взгляд, способ борьбы сербов за национальную независимость. Строганов, согласно инструкциям, прибывающим из Петербурга, вынужден был постоянно предостерегать сербов от начала вооруженных действий. Всякое восстание против «законной» власти порицалось российским правительством и не имело перспектив быть им поддержанным. Постоянно балансируя между официальной политикой петербургского кабинета и задачами момента, возникавшими в ходе ежедневной деятельности на посту посланника, Строганов сумел выбрать тот единственно верный подход к проблеме, который уже в 1820 г. вплотную подвел к ее решению.

3. Восточный кризис 20-х гг. XIX в. Аккерманская конвенция

   Официально российское правительство осудило восставших, поспешив заверить Порту в непричастности к происходящему. Занять такую позицию Россию обязывало участие в Священном союзе. Однако российские власти не могли быть достаточно последовательны в греческом вопросе: действия османских властей негативно сказывались на интересах южнорусской торговли через Проливы. Кроме того, власти должны были учитывать общественное мнение самых широких слоев русского общества, которые высказывались в поддержку борющегося народа, что побуждало российский МИД отнестись к требованиям восставших с большим пониманием, а со временем оказать им прямую поддержку.
   Получив известие о восстании, Строганов был уполномочен уверить турецкое правительство об осуждении его российскими властями. Посланник, оказывавший ранее поддержку грекам, был поставлен в сложное положение. Еще в 1819 г. Каподистрия сообщал ему с острова Корфу: «Здесь Вас признают не только за представителя императора, но и за патрона греков»[93]. Теперь же Строганову от лица правительства предстояло официально осудить греческое движение и отказать ему в какой-либо помощи. Позиция посланника уже в который раз разошлась с политикой Петербурга: он считал, что отказ от поддержки национально-освободительных движений балканских народов противоречит политическим интересам России, и требовал от МИД инструкций и полномочий выступить в поддержку греческих патриотов[94]. «До сих пор я действовал только как христианин, – обращался он к К. В. Нессельроде. – Прикажите мне говорить от имени императора, укажите, в каких выражениях, свяжите меня, если можно, по рукам и ногам, чтобы я не мог сказать более, чем следует»[95]. В этой ситуации его не мог не поддержать Каподистрия, который, также осуждая бездействие российского правительства, писал Строганову в личном письме: «Ничего не добиваются от турок только с помощью слов. По существу мы ничего не делали, как только занимались болтовней с людьми, которые не могли поверить нам на слово»[96].
   Многие даже консервативно настроенные политические и государственные деятели России сочувственно отнеслись к освободительному движению в Греции[97]. Они не считали выступления против турок «противозаконными», отмечая, что восстание является естественным ответом греческого народа на притеснения угнетателей. Военная помощь ему признавалась правомерной, медлительность же российского правительства вызывала недоумение и недовольство. Запретительные меры Порты, препятствовавшие свободному проходу кораблей через Черноморские проливы, обернулись значительными экономическими потерями для торгово-предпринимательских кругов южных областей страны.
   Либеральные и демократические круги русского общества горячо приветствовали греческую революцию. События в Греции получили широкий отклик в публицистике, периодической печати и художественных произведениях того времени. Особое воодушевление они вызвали среди декабристов, которые видели в восстании греков предвестие грядущей революции в России. Приветствуя борьбу греков, декабристы высказывали надежды на объединение угнетенных народов Балканского полуострова, строили планы создания новых славянских государств на месте европейских владений Османской империи. Руководителю и идеологу Южного общества декабристов П. И. Пестелю принадлежит проект «Царства Греческого» – федерации, которая должна была объединить десять балканских областей, включая и Сербию[98]. Члены «общества соединенных славян», слившегося в 1825 г. с Южным обществом, предусматривали создание Всеславянского союза – государства, включающего в себя как южных, так и западных славян. В среде прогрессивно настроенного офицерства с нетерпением ожидали военного выступления России в защиту греков, борьбу которых они расценивали как освободительную и справедливую. В скорой русско-турецкой войне были уверены и на Западе. Английский посол в Петербурге Бэгот сообщал в Лондон о том, что, судя по приготовлениям, война неизбежна[99].
   В правящих кругах России мнения о дальнейших шагах на Балканах резко разделились. Руководители Министерства иностранных дел К. В. Нессельроде и И. Каподистрия возглавили две противоборствующие группировки. Последнего поддерживали влиятельные русские дипломаты Г. А. Строганов в Константинополе. Ю. А. Головкин в Вене, Х. А. Ливен в Лондоне, К. О. Поццо-ди-Борго в Париже[100]. Выражая мнение всей «военной партии», Каподистрия разработал план «понудительных мер» по отношению к Османской империи и ждал лишь согласия императора ввести войска в Дунайские княжества.
   Группировка Нессельроде считала необходимым сохранять верность принципам Священного союза, находя несовместимой с ними военную поддержку революционного движения. Александр I предпочел поддержать эту партию, что определило всю дальнейшую политику России во время кризиса. Следствием победы партии Нессельроде стала отставка всех приверженцев войны – Строганова, Головкина, Каподистрии.
   В начале 20-х гг. XIX в. революционные движения развернулись в Испании, Неаполе, Португалии и Пьемонте, что не могло не вызвать тревоги реакционных правительств Европы. Они рассматривали греческое восстание в одном ряду с другими европейскими революциями. Конгрессы Священного союза были призваны выработать единую точку зрения на происходящие процессы в социально-экономической и политической жизни целого ряда государств, наметить конкретные действия, вплоть до вооруженной интервенции союзных держав в страны, охваченные революционным пожаром. Прежде всего великие европейские державы стояли за сохранение политики status quo на Балканах. Особенно ярыми приверженцами такой политики были англичане. Англия сохраняла с Портой дружественные отношения и была заинтересована в скорейшем подавлении греческого восстания. Правда, уже в 1823 г. в правящих кругах Великобритании наметилась тенденция к поддержке греческого освободительного движения – долгие колебания Петербурга использовались для того, чтобы представить русскую политику в невыгодном свете и выступить единственным посредником в урегулировании турецко-греческих отношений. Английский министр иностранных дел Дж. Каннинг заявил в 1823 г.: «Россия покинула свое передовое место, Англия должна воспользоваться этим и занять его»[101].
   Австрия также выступала за неделимость Османской империи, отвергая возможность любых национально-освободительных движений. Австрийский канцлер прежде всего опасался «дурного примера» восставших греков для многочисленных народов своей страны. Что касается Франции, то ее позиции были ослаблены после Наполеоновских войн и она не имела решающего голоса в обсуждении европейских проблем. Она была заинтересована в предоставлении ей торговых привилегий в районе Средиземноморья и Балкан, а для их обеспечения также требовалось сохранение status quo.
   Российское правительство было вынуждено поддерживать общие антиреволюционные настроения держав – членов Священного союза, но в то же время считало, что России принадлежит особая миссия в разрешении конфликта на Балканах. Учитывая ее признанную роль в качестве державы – покровительницы православного населения Османской империи, российские власти пытались протестовать против особо жестокого обращения турецких войск с мирным населением Греции. Российский МИД представил Порте целый ряд официальных нот в защиту греков, мало надеясь на их результативность. Между тем после разрыва русско-турецких дипломатических отношений в это время впервые стали появляться планы вооруженной защиты Россией своих прав на Балканах. Представителям в Вене, Берлине, Париже и Лондоне предлагалось запросить соответствующие кабинеты об их отношении к возможной посылке русских войск в европейские провинции Османской империи[102]. Опасаясь брать на себя ответственность в столь «общем» для всех европейских держав деле, как судьба Османской империи, Александр I хотел заручиться если не прямой поддержкой союзников, то хотя бы их нейтралитетом. Российские правящие круги пытались заранее выработать общую с союзниками точку зрения на балканские дела, а при благоприятных обстоятельствах – привлечь их к совместным военным действиям. Александр I даже поделился своими соображениями с министром иностранных дел Великобритании Р. Каслри[103].
   Восстановление дипломатических отношений между Россией и Османской империей стало возможным лишь после того, как Порта согласилась удовлетворить русские требования относительно свободного прохода торговых судов через Проливы и эвакуации турецких войск из Дунайских княжеств. Этому предшествовала нота, врученная английским послом в Константинополе лордом Стренгфортом Порте 11 августа 1823 г. В ноте указывалось на неправомерность действий османского правительст ва, а проводимая им политика называлась «заблуждением»[104]. Английский кабинет взял на себя урегулирование русско-турецких отношений, стремясь избежать военного конфликта на Балканах. В Великобритании прекрасно понимали, что «миролюбивая политика российского государя… достаточно непопулярна в империи среди государственных служащих и военных. Русские коммерсанты и земледельцы присоединяют свой голос к голосу тех своих сограждан, кто и раньше высказывался за войну»[105]. Усилиями западных держав Александр I, «несмотря на справедливое свое неудовольствие против турок», начал некоторое сближение с османским правительством[106]. В октябре 1823 г. генеральный консул России в Бухаресте М. Я. Минчаки был назначен временно управляющим торговыми делами в Константинополе.
   Миссия Минчаки рассматривалась в Петербурге в качестве «залога и предвестия» восстановления дипломатических отношений с Османской империей[107] и должна была послужить свидетельством примирительной политики России, готовой пойти на улучшение отношений с Портой[108]. Согласно инструкции, Минчаки поручалось урегулировать и восстановить торговые связи, но при этом не исключалась возможность, пользуясь случаем, довести до сведения султанского правительства политические виды России. Вместе с тем Минчаки должен был дать почувствовать разницу между порученной ему миссией и подлинным «восстановлением прежних отношений между двумя империями»[109] в полном объеме.
   Уже в августе 1824 г. на пост посланника и полномочного министра в Константинополе был назначен А. И. Рибопьер. Однако его отъезд в турецкую столицу был отсрочен до тех пор, пока османское правительство не предпримет конкретных мер по эвакуации турецких войск из Дунайских княжеств. На Минчаки временно возлагались обязанности поверенного в делах[110]. Осенью 1825 г. на конференции между Минчаки и реис-эфенди (министр иностранных дел Турции) впервые после длительного перерыва вновь возник вопрос о Сербии. Речь снова шла о выполнении VIII статьи Бухарестского договора[111]. В решительной форме Порте опять предъявлялось требование выполнения всех ее обязательств по заключенным ранее соглашениям.
   Возвращение к обсуждению сербской темы и решительный тон российских выступлений свидетельствовали о том, что правящие круги подготовили новый план действий на Востоке. Неудача Петербургской конференции европейских держав по греческому вопросу еще раз подтвердила нежелание правительств Англии, Австрии и Франции пойти на соглашение с Россией и принять коллективные меры по урегулированию греко-турецкого конфликта. Александр I, ранее не решавшийся нарушить обязательства, вытекавшие из членства в Священном союзе, и стремившийся «не допустить в греческом вопросе другой гарантии и вмешательства, кроме коллективного», решился наконец на самостоятельную инициативу[112]. Российский император заявил, что впредь Россия считает бесполезным «вступать в новые объяснения со своими союзниками о турецких делах» и «будет исключительно следовать своим собственным видам и руководствоваться своими собственными интересами». Лондонская «Таймс» признавала, что продолжительное время союзнические узы налагали обязательства и удерживали российского императора от самостоятельных шагов: «Потребовалось четыре года тяжелой борьбы, – писала она в декабре 1825 г., – чтобы помешать Александру I пройти маршем от Дуная и уничтожить турецкий деспотизм»[113].
   Новая политика российского двора заставила англичан искать с ним сближения. Позиция Англии в греческом вопросе не удовлетворяла ни Порту, ни греков. В этих условиях решительные намерения российского императора грозили подорвать влияние Великобритании в Восточном Средиземноморье. Министр иностранных дел Англии Дж. Каннинг уже не отрицал возможности вооруженного вмешательства в греко-турецкую войну и запросил британское адмиралтейство, достаточны ли английские морские силы в Седиземноморье для того, чтобы «настоять на перемирии между воюющими сторонами»[114].
   Заручившись поддержкой Англии, Россия приступила к военным приготовлениям: разрабатывались планы военных действий, укреплялись войска на границе с Турцией, принимались меры по усилению военно-морского флота[115]. В Петербург был вызван командующий 2-й Южной армией генерал П. Х. Витгенштейн. Вероятность близкой русско-турецкой войны угадывалась в действиях и заявлениях российского правительства. «Апостол войны» Поццо-ди-Борго еще в 1824 г. сказал, что если бы Россия обратилась к решительным действиям раньше, то «энергетическая мера эта вовсе не потревожила бы общеевропейского спокойствия»[116]. Войну ожидали весной 1826 г., она казалась неминуемой. Смерть императора Александра I, считали в Европе, лишь отсрочила ее на незначительное время.
   В самом начале своего царствования император Николай I заявил о том, что важнейшими делами, которые оставил ему брат, являются дела восточные. Эпицентром международной напряженности во второй половине 20-х гг. оставались Греция и Балканы. Доктрина политиче ских интересов России на Востоке была изложена графом Нессельроде в депеше российскому послу в Лондоне Х. А. Ливену. «Вследствие нашего географического положения на юге, – писал вице-канцлер, – а также положения Босфора, служащего как бы ключом к нему, преобладающее влияние в Константинополе составляет одну из наших потребностей». Общая тенденция политики России в отношении Османской империи была более чем ясна. «Достаточно бросить взгляд на карту, – продолжал Нессельроде в депеше российскому посланнику в Константинополе А. И. Рибопьеру, – чтобы убедиться, что с того дня, как русские владения коснулись берегов Черного моря, свободное сообщение между этим морем и Средиземным стало одним из первых интересов России, а сильное влияние в Константинополе – одною из первых ее потребностей»[117].
   Новая постановка Восточного вопроса требовала не только разработки новой тактики российского МИД, но и согласования ее со своими европейскими партнерами. Речь шла прежде всего об Англии, сближение с которой происходило на фоне все большего расхождения России с другими европейскими державами. Так, Австрия выступала за полное подчинение Греции Османской империи, а Франция предлагала применить коллективные меры по отношению к Турции. Принцип «коллективного умиротворения Греции» оставался доминирующим во внешнеполитической программе России, но в отличие от Франции российские политики считали, что коллективные меры должны сочетаться с лидирующей ролью России в регионе балканской Турции.
   В апреле 1826 г. в Петербурге был подписан англо-русский протокол по урегулированию греческого вопроса. Со стороны Великобритании протокол подписал А. Веллингтон, от России – Нессельроде и Ливен. Веллингтон, герой Наполеоновских войн, был принят в Петербурге со всеми подобающими его рангу почестями. Однако успех его миссии для Англии был более чем сомнителен. Результатами был недоволен и руководитель британской внешней политики лорд Каннинг. Внешне все выглядело вполне пристойно: англо-русское соглашение подразумевало возможность действий против Порты как Англии, так и России «сообща или единолично». Но если Великобритания не собиралась воевать с Турцией, то для России путь к войне с Османской империей был открыт.
   Еще во время русско-турецких переговоров Россия направила Порте ноту, носившую ультимативный характер. В ней подчеркивалось, что, выступая с нотой, российский поверенный в делах продолжает в Турции дело своего предшественника – Строганова, сторонника решительных мер в отношениях с Османской империей[118]. «Условия, на которых император Александр восстановил свои дипломатические отношения с Портой, не соблюдаются, – обосновывал российские требования Нессельроде, – вмешательство иностранных держав в эту часть наших разногласий с турками не только не оправдало наших ожиданий… но лишь осложнило дискуссию»[119]. Целью ультиматума было безотлагательное исполнение условий Бухарестского договора. Российское правительство настаивало на немедленном освобождении сербских депутатов и совместном с сербами решении вопроса о самоуправлении края. Кроме того, Дунайские княжества подлежали немедленному освобождению от турецких войск. Все эти условия подлежали выполнению в течение шести недель, в противном случае Минчаки должен был покинуть турецкую столицу[120].
   Европейские державы по-разному отреагировали на выступление российского правительства. Английский посланник в Константинополе не выразил своего отношения к русской ноте и занял выжидательную позицию. Напротив, представители Австрии, Пруссии и Франции во избежание назревавшего конфликта прилагали все усилия, чтобы убедить Порту на этот раз удовлетворить требования России[121]. Меттерних предписывал австрийскому интернунцию рекомендовать Порте принять русский ультиматум, ибо в случае войны европейские державы не смогли бы оказать Турции поддержку[122]. Прусский посланник в Константинополе Миттиц обратился к Порте с меморандумом, в котором также убеждал османское правительство принять ультиматум. Право России начать войну не подлежит сомнению, писал посланник, и европейские державы не в силах будут предотвратить ее[123]. Лишь когда султан выразил готовность выполнить русские условия, английский представитель также заявил о своей поддержке требований.
   Русско-турецкие переговоры, длившиеся с июня по октябрь 1826 г., завершились подписанием Аккерманской конвенции. Она стала очередным правовым документом, подтверждавшим право сербского народа на независимость. Пятая статья конвенции была посвящена Сербии, к тому же «Отдельный акт» провозглашал необходимость совместного с сербами решения проблемы[124]. Для исполнения всех условий Порте предоставлялся срок в 18 месяцев. Заключением конвенции Россия еще раз подтвердила свое право покровительствовать православному населению Османской империи и продемонстрировала намерение поддерживать сербские требования вплоть до их окончательной реализации. Аккерманская конвенция подвела итог пятилетней русско-турецкой дискуссии по спорным статьям Бухарестского договора, которая проходила в Константинополе с 1816 по 1821 г. «Мы уступаем перед железной необходимостью, – заявил реисэфенди представителям западных держав. – На примере того, как Россия с нами поступила, пусть европейские державы увидят, что им рано или поздно предстоит; особенно пусть Австрия задумается, можно ли равнодушно смотреть, как Россия тянется к княжествам и Сербии и диктует законы своему соседу»[125].
   Еще в Аккермане Александр Иванович Рибопьер получил указание Российского МИД выехать в Константинополь и приступить к обязанностям российского посланника. Продолжая политику предшественников, он должен был добиться реализации заключенной конвенции. В инструкции, полученной Рибопьером, подчеркивалось, что русская дипломатия испытывает особую ответственность за судьбу сербов, полностью доверивших ее России[126]. Таким образом, Рибопьеру вменялось в обязанность продолжить дело, начатое Строгановым. Следует, правда, заметить, что Александр Иванович Рибопьер представлял собой совсем иной тип дипломата. Он был сыном выходца из Швейцарии, приехавшего служить Екатерине II. Выросший в непосредственной близости ко двору, Александр Иванович вполне усвоил куртуазные манеры. Казалось, скучные служебные дела не слишком занимают светского вельможу. Однако следует отдать ему должное – с его прибытием в Константинополь сербы нашли в лице российского представителя преданного помощника и заступника.
   По прибытии в турецкую столицу Рибопьер запросил Порту о том, что делается для практического исполнения условий Аккерманской конвенции, и выразил желание, чтобы османские власти поскорее предоставили Сербии долгожданный хатт-и шериф[127]. Затем последовал ряд нот по сербскому во просу. Как и прежний посланник, Рибопьер взял на себя труд по руководству сербскими депутациями в Константинополе, а также по корректировке сербских требований к Порте, изложенных ими в ряде документов. Посланник столкнулся с прежней проблемой – Милош настаивал прежде всего на утверждении себя наследственным князем Сербии. Рибопьер отказался выдвигать перед Портой это условие, опираясь на нежелание российского правительства отдавать всю власть в руки авантюрно настроенного лидера. К тому же это требование не содержалось ни в одном из русско-турецких документов, что позволяло России, как и Порте, говорить о неправомерности выдвигаемых претензий. Одной из важных сторон деятельности Рибопьера по сербскому вопросу было составление им ряда документов, послуживших основой для новой сербской программы освобождения.
   В конце августа 1827 г. посланник отправил сербам два документа, в которых излагал свои взгляды относительно выдвигаемых ими требований. Он подготовил «Записку относительно характера верховной власти в Сербии» и инструкции сербским депутатам. «Записка» была посвящена возвращению округов и требованию объединения податей[128]. Инструкция сербским депутатам состояла из перечисления семи главнейших пунктов, касавшихся свободы богослужения, восстановления старых границ Сербии, внутреннего самоуправления, объединения налогов в одну подать, свободы торговли, запрета на проживание мусульман в Сербии, управления турецкими имениями[129].
   Повторяя в основном те пункты, которые легли в основу последнего проекта Строганова и которые на протяжении последних лет являлись политической программой сербов, условия Рибопьера все же имели свои особенности. Прежде всего новый посланник отказался поддерживать требование Милоша о передаче ему верховной власти в Сербии, оставляя решение этого вопроса на усмотрение самих сербов. Что касается территориальных требований, то ко времени написания инструкции этот вопрос приобрел окончательную четкость. Основываясь на Аккерманской конвенции, сербы могли указать каждый подлежащий возвращению уезд поименно. Границы Сербии, названные Рибопьером, упоминались в сербских прошениях вплоть до проведения подробного картографического обследования, выполненного русскими офицерами в 1831 г.
   Значительное внимание в инструкции уделялось внутреннему положению Сербии, что выразилось в появлении новых отдельных пунктов о свободе торговли и управлении турецкими имениями. Речь шла об обеспечении более широкой экономической свободы, обусловленной ростом капиталистических тенденций в хозяйственной жизни страны и постепенной ее перестройке в связи с расширением частного и государственного предпринимательства.
   Таким образом, инструкция Рибопьера основывалась на получившем одобрение сербов проекте Строганова. Учитывая произошедшие перемены в экономической жизни страны, а также содержание Аккерманской конвенции, план российского посланника конкретизировал некоторые части прежнего проекта, более четко обрисовывая политико-экономиче скую структуру будущего сербского государства. В то же время этот план освобождался от некоторых условий, не соответствующих действительному состоянию сербского общества. Это прежде всего относилось к прежнему требованию о делении общества на сословия. Несмотря на то что все перечисленные условия были приняты сербскими депутатами («разумеется, с прибавлением наследственного княжения»), окончательному решению вопроса помешало очередное осложнение международной обстановки вокруг греческого вопроса.
   24 июня (6 июля) 1827 г. между Россией, Англией и Францией была заключена Лондонская конвенция о совместных действиях по «умиро творению» Греции. По настоянию русских представителей конвенция предусматривала принятие державами «крайних мер» для прекращения войны в Греции и блокаду объединенной эскадрой Морейского побережья. Лондонский договор повторил положение об «общем или единичном» участии держав в примирении воюющих сторон, что отвечало интересам России. В случае отказа Порты принять предложение держав они должны были отозвать своих представителей из Константинополя и направить консулов в Грецию[130].
   Порта в очередной раз отказалась от посредничества держав. «По смотрим, как далеко пойдут меры наших врагов, – говорил реис-эфенди австрийскому драгоману. – Греция, свобода, прекращение кровопролития – все это одни предлоги. Нас хотят выгнать из Европы»[131]. Несговорчивость Порты привела к тому, что объединенная союзная эскадра блокировала турецко-египетский флот. Командование союзниками осуществлял английский вице-адмирал Кодрингтон. 8 (20) октября 1827 г. объединенная эскадра одержала победу над турецким флотом при Наварине. В этой битве в составе русской эскадры участвовали составившие впоследствии славу российского флота М. П. Лазарев, П. С. Нахимов, В. А. Корнилов, В. И. Истомин. «Санкт-Петербургские ведомости» сообщали о гибели более 60 турецких кораблей[132].
   Если в России победа была воспринята как логическое продолжение союзного договора, то в Англии и Франции «Наваринский погром» был встречен как «неуместное» событие. Английский король высказал сожаления «о сражении, происходившем с морскою силою древнего союзника»[133]. Более того, подписывая документ о награждении Кодрингтона орденом Бани, Георг IV якобы сказал: «Я посылаю ему ленту, хотя он заслуживает веревки»[134]. Убедившись в том, что и после Наварина Порта продолжала занимать непримиримую позицию по греческому вопросу, посланники союзных держав отбыли из Константинополя. Английский и французский представители при этом заверили османское правительство, что их отъезд не означает объявления войны. Таким образом, неизбежность столкновения между Россией и Турцией становилась очевидной. Порта открыто признала, что Аккерманская конвенция послужила лишь отсрочкой надвигающейся войны и ее условия не предназначались для исполнения. «Хотя нелепые предложения, сделанные Россией в Аккермане, – говорилось в «Прокламации Порты Оттоманской», – касательно сербов, по существу своему не могли быть приняты, Блистательная Порта согласилась однако ж на оные против воли, соображаясь с тогдашним своим положением»[135]. Россия в очередной раз оказалась на грани войны с Турцией.
   В первой половине 20-х гг. XIX в. российское правительство вместе с руководством европейских держав видело свою основную задачу в подавлении широко развернувшихся революционных движений. Национально-освободительная борьба греческого народа, встав в один ряд с современными ей буржуазными революциями, вызвала резко отрицательную реакцию последователей Священного союза. Позиция российского правительства тем не менее не могла полностью отвечать требованиям других союзнических держав в силу ее политических интересов на Балканах и обязательств по конфессиональному покровительству православным грекам. В период от начала Восточного кризиса 1821 г. до кануна русско-турецкой войны 1828 г. позиция российского правительства претерпела определенные изменения, в результате чего оно решилось открыто признать собственные политические интересы в Балканском регионе и по-новому оценить союзнические отношения в целом. Во многом этому способствовала политика Великобритании, которая быстро прошла путь от осуждения греческого восстания до признания греков воюющей стороной. Это означало, что Англия, перехватив инициативу у России, становилась поборницей мира в европейской Турции и первой выступила в защиту прав греков на независимость. Путы Священного союза лишь ограничивали свободу действий России, которая теряла преимущества своего положения как державы – покровительницы балканских народов. Принятие решения об открытии военных действий свидетельствовало о выработке новой позиции российского правительства. Начинался следующий этап в развитии Восточного кризиса.

4. Сербия и Русско-турецкая война 1828–1829 гг. Адрианопольский договор 1829 г.

   В апреле 1828 г. российским правительством был принят «Манифест о войне с Турцией, в котором Порта обвинялась в невыполнении Аккерманской конвенции[136]. Одновременно европейским правительствам была направлена «Декларация», в которой говорилось, что в результате предстоящей войны Россия ожидает от Порты исполнения «трактатов нарушенных» и «обеспечения свободного плавания в Босфоре всем народам Европы». Еще до вступления в военный конфликт Россия заявила об отказе от каких-либо территориальных претензий к Турции. Эти заверения призваны были успокоить европейские державы насчет послевоенного положения в этой стране и продемонстрировать отсутствие планов по разрушению Османской империи, чего прежде всего опасались в Европе.
   Хотя союзные державы достаточно спокойно отнеслись к вступлению русских войск на территорию Княжеств, перспектива роста «морального» влияния России на Балканах, даже при отсутствии территориальных приобретений, не могла их не беспокоить. Российское правительство, со своей стороны, не было уверено в сохранении дружественных отношений с союзниками в ходе предстоящей войны. Подробно исследовавший ход военных действий в 1828–1829 гг. Н. Епанчин так характеризует международную обстановку того времени: «Перед самым началом войны нам было ясно, что никто нас не поддержит, что, быть может, состоится против нас коалиция и что весьма вероятно встретить в море – англичан, а на Дунае – австрийцев»[137].
   Принимая во внимание, что военные действия будут вестись на территории, населенной подвластными Турции славянскими народами, российское правительство разработало инструкции, исключавшие возможность вооруженных выступлений местного населения против османских властей. Несмотря на то что в Главном штабе появлялись проекты привлечения славянских народов, и в частности сербов, к военным действиям, правительство взяло курс на полное отмежевание от народных движений балканских славян[138]. Еще в ноябре 1827 г. К. В. Нессельроде, обращаясь к Милошу Обреновичу с сообщением об исходе Наваринского сражения, предупреждал о возможности начала русско-турецкой войны[139]. Вице-канцлер доводил до сведения князя пожелания российского руководства: в Сербии должны были сохраняться порядок и спокойствие, никакое антиосманское выступление не будет поддержано Россией.
   Главнокомандующий армией П. Х. Витгенштейн перед началом военных действий получил предписание императора, запрещающее «формирование волонтерских войск»[140]. В штабе 2-й армии было составлено «Воззвание к народу сербскому», в котором говорилось: «Верховный вождь, духовенство, воеводы, князья и народ сербский! Пребудьте по-прежнему верными блюстителями ваших прав, ваших обязанностей. Не увлекаясь к нападениям бесполезным, обуздайте все порывы частного мщения и уповайте твердо на покровительство государя императора»[141]. В случае нападения турок на Сербию ей была обещана защита силой отряда или корпуса из Малой Валахии. Нет никаких сведений о распространении этого воззвания в Сербии; по всей видимости, его должны были пустить в ход лишь в случае реальной угрозы восстания сербов или их массового присоединения к подразделениям русской армии[142].
   Правящие круги России не могли приветствовать ни участия сербов в военных действиях на стороне России, ни развертывания самостоятельного антиосманского движения в Сербии, опасаясь прежде всего реакции европейских правительств. Как и в случае с греческой революцией, российское правительство боялось нареканий в том, что оно поддерживает революционное движение, каковым могло предстать национально-освободительное движение сербов. Кроме того, помощь «бунтовщикам» могла бы существенно осложнить последующее русско-турецкое урегулирование. К тому же участие сербов в войне неминуемо привело бы к расширению их требований к Порте, что обострило бы противоречия России не только с Османской империей, но и с Австрией. Стремление устранить любой повод, который мог бы повлечь вмешательство Австрии и оккупацию ее войсками сербских территорий, безусловно, превалировало в расчетах российского МИД. Русско-австрийский конфликт казался неминуемым в случае восстания в Сербии[143]. Сербский историк В. Стоянчевич не без основания полагает, что запрет России вступать сербам в войну явился одним из важнейших вкладов русской политики в дело освобождения Сербии, ибо этим было предотвращено австрийское вмешательство[144].
   Имея достаточно веские причины для отказа от привлечения сербов к военным действиям, российское руководство тем не менее не сумело выработать достаточно твердой позиции по этому вопросу. Соблазн получить военную помощь от местного населения был велик, к тому же было неизвестно, как сложатся обстоятельства. Поэтому Нессельроде, направляя Милошу письмо о несвоевременности сербской военной поддержки в настоящий момент, выражал надежду на то, что Милош не оставит приготовлений «к начатию решительных предприятий, коль скоро они сделаются необходимыми»[145]. В другом письме вице-канцлер выражал свои намерения более определенно: «На случай же, если по обстоятельствам нынешней войны наступит для взаимной пользы надобность в каком-либо решительном содействии сербского народа, то в сем случае я не замедлю подробно вас уведомить о намерениях государя императора, а также и о времени, в которое нужно будет приступить к таковому содействию»[146].
   Сам Милош не был заинтересован в развертывании военных действий на территории Сербии. Его положение было крайне щекотливым: с одной стороны, он стремился не потерять доверия османских властей, с другой – создать в глазах российского правительства иллюзию готовности вступить в военный конфликт на стороне державы-покровительницы. Таким образом, в военной помощи сербской стороны не были заинтересованы ни турки, ни русские, ни сами сербы.
   Позиция Порты также была однозначна. Белградский паша потребовал от Милоша подписку в том, что сербы останутся «в совершенном повиновении и покорности к Порте» при любых неблагоприятных для Османской империи обстоятельствах[147]. Только в этом случае султанское правительство обещало исполнить после войны все обязательства перед сербами. Сами сербы, воспользовавшись сложившейся обстановкой, не преминули начать своеобразный торг с турками, требуя от них гарантий исполнения своих условий. Они соглашались «сохранить в земле мир, тишину и спокойствие» лишь по получении таких гарантий в виде турецкого документа.
   Если сербская верхушка во главе с Милошем просчитывала наиболее выгодные политические ходы в начавшейся войне, то народные массы были готовы присоединиться к российской армии. Сразу после разрыва русско-турецких дипломатических отношений в Росиии стало известно о формирующихся в Сербии волонтерских отрядах[148]. Вскоре после занятия русской армией Бессарабии оттуда пришли известия, что сербское население края и самой Сербии пойдет против турок «поголовно»[149]. «Все в Сербии готово к восстанию, но… наставления, данные Россиею Милошу, заставляют его удерживать в послушании» соотечественников, писал начальник отдельного отряда войск в Малой Валахии генерал-лейтенант Ф. К. Гейсмар генералу от инфантерии А. Ф. Ланжерону[150]. В мае 1828 г. в крепость Бендеры прибыли участники Русско-турецкой войны 1806–1812 гг Отряд насчитывал до 500 человек, в том числе и сербов. Он предлагал свои услуги в качестве разведывательного подразделения русской армии[151].
   Несмотря на запрет принимать участие в военных действиях, в Малой Валахии формировались и успешно действовали многочисленные волонтерские отряды из сербов, греков, молдаван, валахов и болгар[152]. Один из таких отрядов, состоявший преимущественно из сербов под командованием Милко Петровича, был готов присоединиться к русской действующей армии. Наибольшая заслуга в том, что поначалу Милко получил отказ от русского руководства, принадлежала Милошу Обреновичу. Оберегая свой авторитет верховного князя, Милош видел в Петровиче, как и в любом другом военном лидере, реального соперника в борьбе за власть. К тому же среди волонтеров находились сербские эмигранты из Бессарабии, презрительно называвшие Милоша турецким «пандуром»[153]. Милош обращался к русскому командованию с просьбой не брать на службу сербов-эмигрантов; свое первоначальное решение не присоединять отряд к русской армии Гейсмар рассматривал как уступку личной просьбе сербского князя[154]. На свой страх и риск Милко Петрович все же выступил против турок и успешно действовал в начале военной кампании. За усердную службу генерал Ланжерон просил начальника Главного штаба И. И. Дибича о назначении всем волонтерам жалованья и сообщал о расселении их на «квартиры с продовольствием»[155].
   Присутствие в армии сербского отряда вызвало оживленную переписку между начальником Главного штаба И. И. Дибичем и МИД России. Военные сводки, стекавшиеся в Главный штаб, свидетельствовали о храбрости воевавших сербов, однако вопрос о возможности совместных действий все еще оставался открытым. Военные имели на отряд Милко Петровича свои виды: в начале 1829 г. командующий 2-й армией предложил назначить Милко жалованье капитана, но вынужден был подчиниться приказу распустить отряд[156]. Эта была лишь одна из многочисленных трансформаций формирования Петровича – в дальнейшем оно использовалось в качестве в сельской полиции. Уже в мае – июне Милко получил приказ перевести отряд на службу в Крайову «для употребления там на службу в отряде, состоящем под начальством генерал-адъютанта барона Гейсмара»[157].
   Генерал-лейтенант Федор Клементьевич Гейсмар командовал войсками в Малой Валахии. Ему, безусловно, была известна позиция русского правительства относительно привлечения местного населения к военным действиям. Однако то, что для политических деятелей Петербурга являлось теоретическими построениями, для армейского генерала Гейсмара было реальными военными буднями, привносившими свои коррективы в министерские инструкции. Следует отметить тот факт, что предыдущий военный опыт Гейсмара был связан с формированием партизанского движения. Во время Отечественной войны 1812 г. он возглавил партизанские действия в Саксонии[158]. Конечно, он, как командующий войсками, не мог игнорироватть приказы Главного штаба, но иной раз был вынужден действовать по обстановке, сообразуясь с интересами момента. При этом Гейсмар аккуратно сообщал командованию обо всех предпринятых инициативах. За проявленную самостоятельность Гейс мар удостоился характеристики «плохого подчиненного»[159]. Тем не менее документальные свидетельства позволяют характеризовать его как самостоятельного и предприимчивого командира, строящего свои инициативы на тщательном анализе обстановки. Данные о ней Гейсмар регулярно получал от сербского князя.
   Между Гейсмаром и Милошем Обреновичем завязалась оживленная переписка. Следует отметить, что это были не первые контакты генерала с представителями сербского народа. Еще в период Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Гейсмар хлопотал перед великим визирем о предоставлении Сербии более выгодных условий мира и посещал с особой миссией сербского вождя Карагеоргия[160]. Теперь же Милош Обренович сообщал русскому генералу сведения о передвижении турецких войск, намерениях шкодринского паши и настроениях в Сербии. Будучи хорошо информированным о положении в этом крае, Гейсмар неоднократно предлагал высшему начальству привлечь сербов к военным действиям и частично занять сербскую территорию русскими войсками. Примечательно, что именно под его командованием, несмотря на высочайший запрет, продолжал действовать отряд Милко Петровича, а также группа болгарских добровольцев. Гейсмар использовал помощь местных войск, не квалифицируя ее как действия «волонтеров». Подобная гибкая тактика позволяла успешно сочетать неуклонное следование инструкциям с требованиями военной обстановки.
   Неудачные действия русской армии в 1828 г., потери, понесенные от голода и болезней, заставили верховное командование пересмотреть вопрос о возможности привлечения местного населения в действующую армию. В Молдавии и Валахии приступили к формированию пандурских батальонов, задачей которых являлась охрана края и борьба с турецкими лазутчиками[161]. Одновременно рассматривалась возможность участия в войне сербов. Николай I распорядился о подготовке для них необходимого количества оружия, снарядов и артиллерии[162]. Сербам планировалось отправить 10 тысяч ружей «с надлежащим к ним числом патронов», одну полевую роту из легких орудий, а для обучения военному делу послать «одного или двух хороших офицеров нашей артиллерии и небольшое число фейерверкеров и канониров». Более того, в феврале 1829 г. Дибич получил разрешение императора «действовать по усмотрению» в случае, «если по обстоятельствам крайним восстание сербов сделается необходимым»[163].
   Конечно, предполагаемые военные поставки были весьма умеренны, но в данном случае важно само решение привлечь сербов к войне с турками. В секретном донесении на имя Нессельроде генерал А. Ф. Ланжерон вслед за Гейсмаром решительно выступал за привлечение сербов к военным действиям, ссылаясь на опыт отряда Орурка во время Первого сербского восстания[164]. Еще осенью 1828 г. Гейсмар выступил с предложением оказать помощь сербам. Получив известие о том, что в Петербурге склоняются к его поддержке, он просил «свежего войска» и ждал лишь разрешения перейти Дунай «для содействия сербам при первом известии об их восстании»[165]. Известный русский исследователь Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Н. Епанчин склонен был видеть в стремлении Гейсмара за Дунай лишь «желание… вырваться из-под начальства Киселева и сорвать дешевые лавры»[166]. Однако похоже, что просербские инициативы Гейсмара нельзя объяснить лишь его честолюбивым стремлением к популярности в армии и конфликтом с начальством. Командующий войсками в Малой Валахии прежде всего пытался найти оптимальный вариант действий с учетом местных условий. Казалось, что осенью 1828 г. большую перспективу получили предложения Гейсмара по образованию партизанских отрядов из сербов, болгар, валахов и молдаван. Однако окончательной санкции на создание таких отрядов Гейсмар так и не добился.
   19 ноября 1828 г. Николай I собрал специальный комитет для выработки плана дальнейших военных действий[167]. Император был обеспокоен неудачами предшествующей кампании, затяжным ходом войны, ее непопулярностью в широких общественных кругах России, падением престижа командования армией. На посту главнокомандующего И. И. Дибич сменил П. Х. Витгенштейна. Намечая дальнейший ход военных действий, комитет обсуждал и вопрос о целесообразности привлечения сербов к войне и содействия их возможному восстанию. Многие царские сановники поддерживали мысль о совместных русско-сербских выступлениях – к этому их склоняли не только военные неудачи, но и опыт предыдущей русско-турецкой войны, а также побуждения армейского командования. Тем не менее комитет, в итоге тщательного анализа международной обстановки, отверг план привлечения сербов: «В политическом отношении участие сербов затронет слишком близко интересы венского кабинета».
   С назначением Дибича в Главном штабе началась подготовка планов новой военной кампании. Тщательно прорабатывались все варианты действий, рассматривались предлагаемые проекты. Внимание руковод ства привлек «Проект образовния пандуров», составленный Гейсмаром. Он предлагал конкретный план по устройству шести батальонов добровольцев с распределением жалованья от командиров до рядовых[168]. План предполагал причисление пандуров к отряду, охранявшему Малую Валахию. «Проект» вызвал одобрение Николая I, и в январе 1829 г. по следовало высочайшее распоряжение: «Государь император соизволяет на сформирование при отряде генерал-адъютанта Гейсмара ополчения из некоторого числа пандуров… с тем только… что главная роль учреждения пандуров не есть содействие в наступательных наших действиях за Дунаем, но одно лишь способствование охранению края, самой Валахии». Таким образом, отвергая вовлечение Сербии в военные действия, принималось компромиссное решение по формированию добровольческих отрядов с оговоркой об их неучастии в «наступательных действиях» регулярной русской армии.
   Гейсмар получил приказ приступить к формированию отряда, руководствуясь своим же «Проектом». Уже в феврале в крае насчитывалось 400 человек пандуров, шел набор отряда еще в 200 человек. Здесь же находился Милко Петрович со своими 156 сербами: «Малая часть сих сербов перешла вместе с князем Милко из Сербии, большее же число присоединилось к нему в Малой Валахии из числа сербов, в разное время здесь поселившихся»[169]. Планы командования, долгое время сопротивлявшегося самой идее создания волонтерских отрядов, простирались даже шире предложений Гейсмара. Дибич докладывал товарищу начальника Главного штаба генерал-адъютанту А. И. Чернышеву о том, что вновь составленный отряд должен насчитывать 2640 человек пеших и 264 конных добровольца, причем «продовольствие предписано производить наравне с армейскими нижними чинами, а фураж для лошадей на основании казачьх полков»[170]. Отдавались приказы о снабжении пандуров ружьями и патронами.
   Обстоятельства не раз заставляли командование сожалеть об отказе от вооруженной поддержки сербов. Так, в феврале 1829 г. стало известно, что Австрия будет снабжать турецкие крепости, расположенные по Дунаю и Саве, продовольствием, доставку которого Порта возложила на сербов. В своем рапорте начальнику штаба 2-й армии П. Д. Киселеву Гейсмар сообщал, что этого можно было бы избежать, «когда бы вошло в виды правительства позволить сербам принять участие в войне против турок»[171]. Агентурные сведения свидетельствовали о том, что сербский народ оставался «всегда приверженным к России» и его можно было бы «направить… к цели нашего правительства»[172]. «В Сербии народ гласно молится за успех русского оружия», – говорилось в секретном донесении, содержавшем анализ внутриполитического состояния Османской империи. Священнослужители поддерживали в народе веру в победу, готовность «защищать обиталища свои» при условии, «ежели жители забалканских провинций снабжены будут оружием и подкреплены хотя частично российскими войсками»[173].
   Иной была точка зрения сербского руководства. Несмотря на выражение полной поддержки действиям русской армии, Милош Обренович тем не менее совсем не хотел открытого присоединения к ней вооруженных соплеменников и их выступления против Турции. Недаром он занял непримиримую позицию по отношению к движению Милко Петровича, в котором видел личного соперника. Когда русское командование официально запросило Милоша о возможности практической помощи сербских войск русским подразделениям, его ответ содержал описание столь бедственного положения дел с оружием, что понять его можно было только как отказ. Российское правительство интересовалось возможностью формирования в Сербии 20-тысячного корпуса для совместных действий в Румелии, а также вооруженных отрядов для охраны сербских границ и крепостей. Это не был еще конкретный план по привлечению сербов, но лишь «прикидка» на случай неблагоприятного развития событий. Но уже на этом этапе российское правительство столкнулось с явным нежеланием сербского руководства вмешиваться в русско-турецкий конфликт. «Я себе вменю за честь и величайшее счастье, ежели в состоянии буду оказать какую-нибудь полезную услугу милостивейшему нашему покровителю», – уверял Милош, но тут же добавлял, что Сербия не в состоянии выставить нужное войско и снабдить его оружием. Он сообщал, что если обеспечить безопасность своих границ от войск боснийского и шкодринского пашей и укрепить крепости, то непосредст венно для помощи русской армии осталось бы не более 10 тысяч человек. Ни деятельность сербских осведомителей в пользу русской разведки, ни пожертвование 10 тысяч дукатов на русских раненых не могли скрыть фактического нежелания сербского князя присоединиться к военным действиям. Политика лавирования и соглашательства оставалась средством сохранения достигнутых, пока немногочисленных, уступок Порты в надежде получить большее в будущем. Турецкое господство в Сербии еще не было преодолено, русско-турецкая война еще не завершилась, и неизвестно было, какие результаты она принесет для Сербии, даже в случае желанной победы России. Все эти расчеты не мешали Милошу искренне радоваться военным успехам русской армии и с надеждой ожидать победоносного для России окончания войны.
   Несмотря на то что сербская армия не принимала участия в военных действиях, сербы-добровольцы сражались в составе многочисленных волонтерских отрядов. Особое задание выполнял отряд под командованием офицера Генерального штаба И. П. Липранди. Липранди находился в придунайских областях с 1821 по 1831 г. в качестве шефа тайной русской заграничной полиции[174]. Он исполнял поручения разведывательного характера для военного ведомства и имел доступ ко многим секретным архивам и документам; к нему тянулись нити от всех тайных агентов в европейской Турции. Хорошо зная Балканы и много путешествуя, Липранди собрал богатый и разнообразный материал по истории, языкознанию, этнографии народов, населявших этот регион Османской империи. В Сербии Липранди никогда не был, но поддерживал связи с сербскими политическими деятелями, а также с Вуком Караджичем, от которого узнавал интересующие его сведения об истории и современном положении края[175].
   В январе 1829 г. Липранди подготовил «Записку о необходимости составить партизанский корпус на правом берегу Дуная». Его идея была признана русским командованием «чрезвычайно полезною». Дибич писал Липранди: «Прочитав записку вашу о составлении отряда партизанов, я нахожу, что цель оных, изъясняемая вами, может принести армии большую пользу и в особенности, если при них находиться будет отряд из волонтеров, знающих язык, край и самый образ войны турецкой, по сему поручаю вашему высокоблагородию приступить к образованию сих легких войск… и если возможно, чтобы они были в полной готовности к 15 мая»[176].
   Итак, то, чего так долго добивался Гейсмар, было одобрено и санкционировано к исполнению. Реализация планов, появившихся в начале 1829 г., была подготовлена предшествующей деятельностью Гейсмара, его предложениями по использованию местных добровольцев, его донесениями, содержавшими как общие соображения о целесообразности создания партизанских отрядов, так и конкретные предложения по их устройству. Но если эти планы оказались «не ко времени», то аналогичный проект Липранди, появившийся в тот момент, когда сама военная обстановка требовала образования подобных отрядов, а мнение военного руководства уже склонилось в пользу привлечения местных партизан, был принят и одобрен правительством. К лету 1829 г., когда уже успешно действовал отряд Липранди, российские власти были готовы к широкому привлечению сербов и болгар к новой кампании. Об этом свидетельствует письмо начальника Главного штаба К. Толя П. Д. Киселеву: «Главнокомандующий поручил мне уведомить вас, что хотя еще не наступило то время, чтобы возбудить сербов противу турок, но оное недалеко от того, когда им участие в сей войне принять должно будет»[177].
   Отряд Липранди сыграл значительную роль в ведении малой, партизанской войны весной и летом 1829 г. и был расформирован только 3 декабря после двухмесячного пребывания в Туртукайском лагере на Дунае[178]. В дальнейшем к нему присоединились другие группы добровольцев, в том числе и сербы Милко Петровича. Липранди отзывался о сербах как наиболее многочисленных и храбрых солдатах, находившихся под его командованием, а сам Милко был за храбрость награжден золотой саблей.
   Заключенный 2 (14) сентября Адрианопольский мир рассматривался в российских правящих кругах как крайне умеренный и был призван доказать европейским державам отсутствие у России захватнических планов. Еще до заключения мира российский МИД выработал концепцию русско-турецких отношений и внешнеполитических задач России на Балканах. Этому вопросу было посвящено заседание Особого комитета по Восточному во просу, собравшегося в Петербурге 4 сентября. Члены комитета во время его заседания еще не знали о том, что Дибич уже подписал с Портой мирный договор, и рассматривали перспективы русско-турецких отношений в свете продолжавшихся военных действий. В работе комитета приняли участие: председатель Государственного совета В. П. Кочубей, граф А. Чернышев, князь А. Голицын, граф П. Толстой, К. В. Нессельроде и Д. В. Дашков.
   Центральным вопросом обсуждения была «Записка» Д. В. Дашкова. Этот документ стал знаменитым благодаря незаурядным способностям его автора. Дмитрий Васильевич Дашков в начале 20-х гг. служил при Константинопольской миссии и хорошо представлял особенности турецкой дипломатии и всей внутренней жизни Османской империи. По отзывам современников, Дашков был способным чиновником, не лишенным литературного дара. «Записка» была составлена еще весной 1828 г., когда Дашков принимал участие в выработке условий будущего мирного договора с Турцией. Уже тогда автор пророчески предрекал, что Порта «не прежде будет просить искренно мира, как у ворот Адрианополя»[179]. Оппонируя Каподистрии, Дашков выступил против объявления Константинополя вольным городом, что могло бы усилить влияние Англии в Леванте и со временем предоставить ей «удобный случай овладеть оными местами, столь важными для благосостояния всей полуденной России». «Было время, – писал Дашков, – когда раздел Турции мог входить в тайные расчеты российской политики… Обладание Босфором и Дарданеллами, конечно, дало бы жизнь нашей торговле: но какою ценою надлежало бы купить оное!» Это утверждение Дашков предваряет решительным отказом от присоединения новых территорий и уничтожения Османской империи. России «нужны не новые приобретения, не расширение пределов, но безопасность оных и распространение ее влияния между соседственными народами – а сего… она удобнее достигнуть может, продлив существование Оттоманской империи на известных условиях». Однако в случае падения Константинополя Россия должна быть уверена, что ее южным границам не будет угрожать неприятель. Залогом этого могли бы стать «два каменистых уголка на обоих берегах Босфора… для построения крепостей, способных защитить сей проход в случае неприятельского нападения». Пассаж о «двух каменистых уголках» на берегах Босфора, которые необходимы России, является квинтэссенцией многовековой дискуссии о роли Черноморских проливов для русской политики и экономики. Константинополь не может принадлежать никакой иностранной державе, кроме самой Турции. Для этого России нужно, чтобы Османская империя продолжила свое существование.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

   Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII – начало ХХ века. М., 1978; Формирование национальных независимых государств на Балканах (конец XVIII – 70-е годы XIX в.). М., 1986; Международные отношения на Балканах. 1815–1830 гг. М., 1983; Международные отношения на Балканах. 1830–1856 гг. М., 1990; История внешней политики России. Первая половина XIX века. М., 1995; Россия и Черноморские проливы. М., 1999; Очерки истории Министерства иностранных дел России. Т. 1. М., 2002.

19

   Фадеев А. В. Россия и Восточный кризис 20-х годов XIX века. М., 1958; Шеремет В. И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М., 1975; Он же. Революции 1848–1849 гг. и Османская империя // Революции и реформы на Балканах. М., 1994; Киняпина Н. С. Ункяр-Искелесийский договор 1833 г. // Научные доклады высшей школы. 1958. № 2; Она же. Внешняя политика России первой половины XIX в. М., 1963; Она же. Внешняя политика Николая I // НиНИ. М. 2001. № 1, 2; Зак Л. А. Монархи против народов. М., 1966; Георгиев В. А. Внешняя политика России на Ближнем Востоке в конце 30-х – начале 40-х годов XIX в. М., 1975; Виноградов В. Н. Великобритания и Балканы: от Венского конгресса до Крымской войны. М., 1985; Он же. Британский лев на Босфоре. М., 1991; Зайончковский А. М. Восточная война 1853–1856 гг. Т. 2. СПб., 1912; Дулина Н. А. Османская империя в международных отношениях (30–40-е годы XIX в.). М., 1980.

20

   Достян И. С. Россия и Балканский вопрос. М., 1972; Она же. Русская общественная мысль и балканские народы. От Радищева до декабристов. М., 1980; Она же. Миссии русских государственных деятелей и военных в Сербском княжестве после прихода к власти уставобранителей // Национальное возрождение балканских народов в первой половине XIX века и Россия. М., 1992; Она же. К вопросу об англо-русском соперничестве в Сербском княжестве в 30-е годы XIX в. // Советское славяноведение. 1966. № 6; Она же. Австро-русское соперничество на Балканах в 30-х годах XIX в. и Сербское княжество // «Дранг нах остен» и историческое развитие стран Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы. М., 1967; Никифоров К. В. Сербия в середине XIX в. Начало деятельности по объединению сербских земель. М., 1995; Гуськова Е. Ю. Социально-экономическое развитие Сербии в период правления уставобранителей (1842–1858). Автореф. канд. дис. М. 1980; Она же. Балканы в планах России в первой половине XIX в.: территориальная экспансия, политическое влияние или благотворительность // Югославская история в новое и новейшее время. М., 2002; Кудрявцева Е. П. Россия и образование автономного сербского государства (1812–1833 гг.). М., 1992; Она же. Россия и Сербия в 30–40-х годах XIX века. М., 2002.

21

   Никитин С. А. Вук Караджич и Россия // Очерки по истории южных славян и русско-балканских связей в 50–70-е годы XIX в. М., 1970; Конобеев В. Д. Национально-освободительное движение в Болгарии в 1828–1830 гг. // Ученые записки института славяноведения. М., 1960. Т. ХХ; Гросул В. Я. Реформы в Дунайских княжествах и Россия (20–30-е годы XIX в.). М., 1966; Он же. Польская политическая эмиграция на Балканах в 40-х – начале 50-х годов XIX в. // БИС. Ч. 2. Кишинев, 1970; Хитрова Н. И. Черногория в национально-освободительном движении на Балканах и русско-черногорские отношения в 50–70-х годах XIX в. М., 1979; Аншаков Ю. П. Становление Черногорского государства и Россия (1798–1856 гг.). М., 1998; Чуркина И. В. Михаил Федорович Раевский и его записки о национальном движении южных славян в 1848–1849 гг. // Революции и реформы на Балканах. М., 1994; Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX века. М., 1976; Арш Г. Л. Каподистрия и греческое национально-освободительное движение. 1809–1822. М., 1976; Шпаро О. Б. Освобождение Греции и Россия (1821–1829). М., 1965.

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →