Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Почти половина американцев в наши дни считается «живущими в бедности» либо «на грани нищеты». 46,4 \% не платят подоходного налога.

Еще   [X]

 0 

Эх, Малаховка!. Книга 2. Колхоз (Поддубская Елена)

1981 год. Главные герои первой книги романа уже студенты. Им предстоит отработать полтора месяца на обязательной сельскохозяйственной практике. В неформальной обстановке колхоза, далеко от спортивных объектов и достижений каждый герой романа раскрывается как личность. Анекдотические ситуации самого пребывания в колхозе дополняют колорита в остроту сюжета. Наметившиеся симпатии-антипатии развиваются и углубляются.

Год издания: 0000

Цена: 160 руб.



С книгой «Эх, Малаховка!. Книга 2. Колхоз» также читают:

Предпросмотр книги «Эх, Малаховка!. Книга 2. Колхоз»

Эх, Малаховка!. Книга 2. Колхоз

   1981 год. Главные герои первой книги романа уже студенты. Им предстоит отработать полтора месяца на обязательной сельскохозяйственной практике. В неформальной обстановке колхоза, далеко от спортивных объектов и достижений каждый герой романа раскрывается как личность. Анекдотические ситуации самого пребывания в колхозе дополняют колорита в остроту сюжета. Наметившиеся симпатии-антипатии развиваются и углубляются.


Эх, Малаховка! Книга 2. Колхоз Елена Поддубская

   © Елена Поддубская, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть первая: Отъезд

1

   – Томилино. Следующая станция – Малаховка, – прогнусавил женский голос, растягивая гласные и вызывая оживление у пассажиров. В этот час в поезде тряслось много студентов МОИГФКа – Малаховского областного института физической культуры. Вопреки обычному гомону, сейчас в вагоне было приглушённо тихо. Полусонные студенты ехали на общий сбор для отправки в колхоз. На полу и лавках стояли торчком или лежали плашмя увесистые на вид багажи. Поезд быстро прокатил по возвышенности Красковской долины, выеденной небольшой речкой Пехоркой и составляющей ландшафт Мещерской низменности. Туман в низине был пока ещё плотным, вязким, хотя и прошибали его, нет-нет, лучи встающего солнца, разрезая бледно-жёлтыми проймами, освещая красные пучки рябин по верху оврага. Зелень и тишина мест поражали даже через окно электрички. Небольшие деревянные домики, коровы, пасущиеся на лугах поймы реки, плотный занавес деревьев по краям оврага, всё больше елей и берёз, никак не ассоциировали местность с близкой шумной и запылённой Москвой. Уже в десяти-пятнадцати километрах от столицы ударный ритм нарушался нерасторопностью пробуждения природы, протяжными криками домашней птицы, ленивым лаем собак, зазывными криками молочников и зеленщиков, развозивших товар по дворам.
   На железнодорожной станции посёлка Малаховка вагоны значительно освободились. Студенты с большими рюкзаками, чемоданами, спортивными сумками, даже корзинами загалдели и заторопились на рейсовый автобус, проходящий мимо института. Что позволяло не тащиться пешком почти километр. Да ещё с грузом.
   Молодёжь толпилась у спуска в узкий тоннель, ругалась негрубо и негромко. Поток прибывших был схож с толпой эвакуационных во время войны, которых поспешно отправляли подальше от мест боевых действий. Маленький ПАЗик на привокзальной площади быстро заполнился до предела.
   – Харэ! – коротко приказал водитель и захлопнул передние и задние двери несмотря на то, что вошли не все.
   – Придётся ноги бить, – вздохнул вслух Андрей Попинко и подтянул на плечах здоровенный рюкзак. Ногами Андрей держал плетёную корзину больших размеров, укрытую тканной белой материей.
   – Ты что, Андрюха, как колхозник? – услышал парень за спиной девичий голос, который показался знакомым. Повернуть голову не удалось из-за рюкзака. Повернуться не получилось из-за корзины между ног. Попинко смешно крутил головой, насколько получалось, стараясь разглядеть кто с ним говорит, вызывая смех говорящего.
   – Ну и обмундирование у тебя, Попинко, – перед глазами юноши наконец-то возникла симпатичная девушка в чёрном драповом полупальто и с маленьким чемоданчиком в руках. На ногах у модницы блестели симпатичные кожаные полуботиночки с заправленными в них брюками. На шее, из разреза пальто, виднелся красный в чёрную полоску шарфик. На роскошных светло-русых длинных кудрях симпатично висел берет. В одной руке она держала маленький жёсткий чемоданчик, в другой – увесистый целофановый пакет, откуда просматривались какие-то флаконы и пузыри.
   – Привет, Кашина, – Андрей, улыбающийся до этого, сразу стал серьёзным. С Ирой, впрочем, как и с остальными, они не виделись с момента экзаменов. Нельзя сказать, что парень особо обрадовался, увидев насмешницу. Кашина продолжала разглядывать юношу:
   – Ну, привет, привет. И куда это ты с таким багажом собрался?
   Андрей отметил, что Ира для поездки в колхоз экипирована слабо, ответил без всякого желания:
   – С каким с таким?
   – С деревенскими, – девушка смотрела на корзину со сжатой в углах рта улыбкой.
   – А ну да, я же забыл, ты-то у нас – городская и столичная, – Попинко решил сразу поставить зазнайку на место, – Только вот посмотрю я как ты в колхозе в таком одеянии до середины октября намаешься.
   Парень был одет в ношеные джинсы, тёплую куртку-ветровку, из горловины которой виднелся высокий ворот свитера. На ногах юноши были старые кроссовки. Андрей наклонился взять корзину. Время общего сбора приближалось, а идти предстояло больше десяти минут. Услышав предупреждение Кашина сморщилась: «Что за нафталиновый тон? Уснёшь от таких речей». Перень ещё летом показался Ире несовременным и скучным. С такими ей было точно не по пути и Ира пошла чуть впереди Андрея по тротуару вдоль удицы Шоссейной, основной поселковой магистрали, которая вела прямо к воротам института:
   – А я и не собираюсь там шесть недель торчать, в вашем колхозе. И вообще, меня тренер обещал вообще скоро освободить от этой идиотской сельхозпрактики.– несмотря на неровность дороги девушка даже умудрялась вилять бёдрами, Некогда мне там прохлаждаться; тренироваться нужно. У меня в этом году в планах по мастеру прыгнуть. Я недавно семьдесят восемь взяла. Так что, совсем ничего осталось.
   Было заметно, как Ира горда собой и самоуверенна. Докладывая про желание пересечь планку на высоте 1 метр 80 сантиметров, что соответствовало уровню разряда «мастер спорта СССР», Кашина показала недостающие два сантиметра. Андрей, пыхтевший под тяжестью груза, обошёлся кивком. Он-то знал, как прыгун, что порой и одного сантиметра хватает, чтобы не приблизиться к заветной высоте:
   Было заметно как Ира горда собой и самоуверенна. Понятно.
   – Что не веришь? – Ира обернулась на ходу и снова удивилась так, что забыла хвастать, – Господи, чего ты там набрал? Как будто на год едешь.
   – Тёплых вещей, – ответил Андрей снова коротко и причесал рукой коротко остриженные волосы; стрижка была свежей, словно Андрей только что вышел от парикмахера. Ира оценила внешний вид юноши и усмехнулась:
   – Во даёт!
   Не дождавшись продолжения беседы, девушка тоже замолчала, на ходу разглядывая народ по сторонам. Впереди и сзади них шли гружёные студенты: молодые и уже явно старшекурсники. Крупную девушку с неудачным рыжим мелированием на тёмно-русой голове, идущую сразу впереди, Кашина помнила по приёмной комиссии. «Кажется её зовут Катя? Боже, какое страшилище! Зачем она себя этими самопальными перьями изуродовала?» То, что подсвеченные локоны высокорослой волейболистки были произведением самой хозяйки головы, догадаться было нетрудно: «перья», имевшие начальное предназначение украсить шевелюру, повисли на ней рваными, плохо прокрашенными мазками. Наверняка для преображения второкурсница использовала в домашних условиях резиновую шапочку с прорезанными дырками, чтобы вытаскивать через них пряди волос, которые потом предстояло осветить. Глядя на результат, девушку хотелось пожалеть, нежели сделать ей комплимент, тут Кашина не преувеличивала. Ира вздохнула, оторвалась от Кати и стала всматриваться в ребят в поисках симпатичных и рослых, но взгляд выхватывал только маленьких и неприглядных. Зато красивых девушек было много.
   «Что за беда с мужиками пошла: глаз положить не на кого», – пожалела Ира.
   – Устала? – Андрей понял выдох иначе, – Ничего, полпути уже прошли.
   – И кто додумался построить институт так далеко от станции? – Кашина всегда была чем-то недовольна.
   – Тот, кто строил тут свои поместья в восемнадцатом веке, не думал, что однажды в девятнадцатом через Малаховку проложат железную дорогу. И уже тем более не знал, что будет наш институт, – про МОГИФК Андрей сказал гордо; парень был счастлив считать себя студентом этого ВУЗа. Оглядываясь по сторонам насколько это позволял рюкзак, он продолжил, —Кстати, ветка Москва-Рязань с платформой Малаховка была одной из первых в России. Благодаря ей посёлок стал развиваться как дачный.
   – Откуда знаешь? – голос Кашиной был постным, рассказ Андрея Ира слушала невнимательно. Не замечая этого, Попинко заговорил увлечённее, коротая путь разговором:
   – Я читал про наш ВУЗ и его бывших обитателей. Тут раньше было поместье. Между прочим жили купцы, богатые люди, в том числе и писатель Телешов.
   – Не знаю такого, – ответила Ира безразлично; она вообще мало читала, поэтому знала только тех писателей, которых приходилось изучать в рамках школьной программы. – И не очень-то заметно, что богатый он был. Институт серый, некрасивый. Раньше так не строили. – Кашина скривилась. Попинко почувствовал недовольство девушки даже несмотря на то, что она шла перед ним; так и представил оттопыренные губы, усмехнулся:
   – Не строили, потому, что всю усадьбу Телешова снесли. А институт наш и общагу в тридцатых годах возвели.
   – Понятно почему там всё плесенью воняет, – не приминула откомментировать Ира информацию по-своему.
   – Ну ты, Кашина, барыня. Тебе бы царицей родиться, – усмехнулся Попинко. Он понял ещё летом, что претензия на интеллигентность у девушки напускная. Мол, ходит по престижным заведениям, типа Дома Кино и театров, а на деле яйца выеденного не стоит. Потому, что целью её визитов является не повышение культурного уровня, а скорее повод отметиться, показать, что она может себе это позволить. «Пустышка», —оценил Андрей однокурсницу. И тут же чуть не засмеялся: на его замечание Ира отреагировала скорее довольно, чем с обидой:
   – Не плохо было бы. Несли бы тогда меня на руках сейчас слуги. И не била бы я свои ноги о грязь этого, с позволения сказать, тротуара. Что за беда: как только заканчивается Москва, всё – конец цивилизации: дорог нет, комфорта нет, продуктов нет. Да и людей, умных и интересных, – тоже с трудом найдёшь, – девушка указала на спины студентов, идущих впереди и волокущих багаж. Попинко рассматривать народ было некогда. С первой частью её возмущения он, пожалуй, мог бы согласиться. А вот по поводу людей… «Подобное притягивает подобное» – вспомнил парень из профессорской семьи философскую доктрину.
   – Фу-ф, погоди, дай руку поменяю, – Андрей остановился, опустил корзину перед собой, разогнулся, – Ну что, вспотела, царица, мечтаючи?
   Ира улыбнулась, помахала рукой как веером и кивнула:
   – Есть немного. Хорошо ещё, что дождя нет. Вчера по радио обещали по области дождь, а в Москве солнечно и тепло.
   Юноша тоже осмотрел небо и заключил:
   – Дождь будет. И не только по области. Это – вопрос одного дня. Сама знаешь какая у нас осень; редко, когда сентябрь без дождя начинается. Обычно как двадцать пятое августа перевалило, так и полил дождик, – Андрей улыбался, пропуская спешащих спортсменов. Общее настроение было всё-таки положительным; после лета студенты торопились в институт увидеться с однокурсниками. Поступившие абитуриенты спешили открыть для себя новых товарищей, с надеждой что тот или иной, с кем получилось сойтись поближе во время вступительных экзаменов, поступил.
   – Ну пошли что ли? – Ира сложила губы трубочкой, – А то опоздаем.
   – Да-да, – Попинко торопливо подхватил корзину, и они продолжили путь. Через несколько минут вдали замаячил светлый кирпичный забор, огораживающий территорию института.
   – Ну вот, почти на месте, – сообщил Андрей и ускорил шаг.

2

   По песчаным дорожкам соснового леса бежал черноволосый Стас Добров. Длинные ноги средневика с угластыми, на фоне тощих мышц, суставами, то и дело подворачивались на какой-нибудь коряге или ветке. Впрочим, костлявость и сухость не портили парня; у него было красивое, правильных черт, лицо с вырисованными бровями в разлёт, лучистыми глазами, библейски прямым носом и ярко-красным ртом. Светлая повязка на голове юноши приподнимала курчавые волосы, удлинняя и без того вертикальный овал лица и не давая поту попадать в глаза. Поправив повязку, Стас сплюнул на бегу слюну и в сотый раз вслух пожалел, что поздно проснулся и не побежал к озеру:
   – Без ног тут останешься.
   Бегать в лесу было приятнее: вовсю галдели птицы, шумели от лёгкого ветерка высокие кроны деревьев, нет-нет проскакивали по веткам белки, а запах хвои, уже не молодой, насыщенной, готовой к зиме, был тут гуще, ошутимее. Но дорожки между деревьев проложили для прогулок, никак не для пробежек. Завершив очередной круг по дачному массиву, Добров добежал до высоких железных ворот и нажал на кнопку звонка. В селекторе двери тут же раздался насмешливый голос Стальнова:
   – Нет, нет, сердешный, нам молочка не надо. Ступайте себе с богом.
   – Открывай уже, клоун, – проворчал Стас, но совсем не злобно.
   Веселое настроение Володи никак не соответствовало душевному состоянию Стаса, хотя бы потому, что приехав с каникул из Пятигорска, где он был у родителей, всего три дня назад и заранее обрадовавшись переселению на новую дачу, рассказы о которой уже ранее обсмаковали по телефону и с Юрой Галицким, и с тем же Стальновым, Стас узнал о колхозе. Воспоминания о предыдущих поездках на картошку были удручающими: два года подряд, на первом и втором курсе, студенты физкультурники отрабатывали осенью по месяцу-полтора в глубинках областей, прилежащих к московской, проживая в бараках и страдая от плохой погоды, грубой работы, грязи нечерноземья.
   Впрочем, новость о поездке на сельхозработы оказалась фатальной не только для студента Доброва. Половина преподавательского персонала, ознакомившись в конце августа с решением, вывешенным деканом спортивного факультета Горобовой на доске объявлений, бросилась срочно оформлять фальшивые больничные, отпуска без содержания и прочие документы, теоретически позволявшие избежать экзекуции колхозом. «Проскочить» удалось немногим, ибо каждый конкретный случай разбирался лично парторгом Печёнкиным, и по каждому заявлению решение об освобождении принимал сам Владимир Ильич. Так, в первую неделю работы педагогического состава, приказным порядком были отменены отпуска, оформленные за свой счёт, сразу трём сотрудникам института, среди которых оказался проректор по хозяйственной части Сергей Сергеевич Блинов.
   – Никаких больных мам и внуков, идущих в первый класс, не признаю, – густо шипел Владимир Ильич в лицо каждому просильщику, – У мам есть папы, а у детей – свои родители. Так что поедешь, Сергей Сергеевич, в колхоз как все; заодно поучишься управлению хозяйством на селе. Может пригодится для твоей собственной работы.
   Блинов, пожелтевший и похудевший из-за отпуска, сорванного по причине срочного ремонта труб в общежитии и главном учебном здании, вяло мямлил про плохое состояние здоровья, недогуленные дни и взывал к сочувствию. Но то ли сострадание было исключено из общего поведения Печёнкина, то ли власть решила поставить всех в одинаковые условия и быть непреклонной без исключения, фактом осталось то, что освобождение от сельхозработ получили всего два преподавателя МОГИФКа: у одного был нестабильный диабет, у второго – онкология у супруги. Всем остальным начальственным голосом было приказано явиться в институт третьего сентября с вещами для отправки на сельхозработы.
   И вот третье сентября наступило. День обещал быть светлым и тёплым, но радовал он не всех.
   – Балдеешь? – Стас кивнул на чашку чая, стоящую перед Стальновым. Володя сидел на террасе перед домом и блаженно щурился от света. На миниатюрном железном столике с витиеватыми ножками стоял чайник, в который, Стас это знал наверняка, Стальнов бросил пару листьев чёрной смородины с куста на участке. Добров наклонился к чайнику и потянул носом. Стальнов сделал то же и проговорил, благоговейно проговаривая:
   – Балдею – не то слово, Стас. Сижу вот и думаю: за какие такие заслуги господь послал нам пожить в такой вот красоте?
   – Ну, тебе виднее, – огрызнулся Добров, не разделяя восхищения друга и заставляя Володю отклеить спину от стула и приподнять правую стопу в тапочке; ребята были уверены в том, что дача «упала» им только потому, что на Стальнова «положила глаз» хозяйская дочь Лариса.
   – Ты о чём это? – голос Володи прорезало легкое, но слышимое волнение; на носу проступил пот.
   – Да ни о чём. Расслабься и принимай вон солнечные ванны, – Стас смотрел на Володю простодушно. Стальнов стряхнул с майки крошки только что съеденного печенья, снова откинулся на спинку стула, кивнул напротив себя:
   – Садись?
   – Потом. Сначала я в душ.
   – Иди-иди, а то потом Витёк проснётся и залезет туда на час, – это вышел на улицу Галицкий. В противоположность друзьям Юра уже был одет по походному: в широкие вельветовые брюки и старую футболку с рукавом до локтя и широким вырезом горловины. На ногах у парня были тупоносые ботинки с массивной подошвой, какие надевают туристы в горы.
   Стас хлопнул Галицкому по подставленной руке:
   – Везёт же некоторым; и чё я не аспирант?
   Виктор Кранчевский, единственный из проживавших на даче ребят не легкоатлет и не студент, а уже аспирант первого курса и бывший гандболист, впервые оказался предметом зависти Доброва. Учиться Стас не любил и всегда сетовал на «заумность» старшего товарища. Но теперь с удовольствием поменялся бы с ним местами. Хотя бы сроком на месяц, пока все буду в колхозе.
   – Зато ты – студент третьего курса, готовый отбыть для выполнения задания партии и поработать во спасение Родины, – многоборец Галицкий трижды похлопал Доброва по груди.
   – Во спасение от чего, Юрок? – скривился Стас; накануне он выпил, и теперь у него неприятно жало виски и щипало на свету глаза.
   – От излишнего урожая, – засмеялся Стальнов, – Иди, страдалец, мойся. А потом Юрка тебе кофею нальёт в твою «мадонну», будешь пить как Пульхерия Андреевна, оттянув мизинец и вдыхая запах камелий.
   – Вот уж точно горе у тебя, Вовчик, от ума. Начитался, на мою голову. Пей свой чай с «можжевеловыми почками» и не подавись, – Стас не любил, когда его подначивали насчёт собственной притязательности. Дело в том, что пить варёный кофе по утрам было у Доброва тем ритуалом, без которого парень не мог начать день. В родном Пятигорске к напитку с утра приучила матушка, и пили Добровы варёный кофе именно на террасе, именно из красивых чашек и именно вкушая его. Для полной эстетики Стас привёз три дня назад в сумке коробочку прекрасного молотого кофе и изящную чашку по форме раскрытого тюльпана из домашнего сервиза «Мадонна», которые теперь придётся оставить на даче на целые шесть недель отсутствия.
   Юра прошёл по террасе и остановился на краю, перед красиво выложенными каменными ступенями. Галицкий стоял на ступеньку ниже и возразил:
   – Откуда тут камелии, Вовка? Тут камелиями и не пахнет. Тут пахнет черёмухой, жимолостью, ёлками и вот, цветами, – Юра наклонился, притронулся рукой к астрам, осторожно стал отделять лепестки и заглядывать внутрь. Цветы посадили в небольшой деревянной одноколёсной тачке, опущенной ручками вниз, оформленной как клумба и стоящей тут же на террасе. Раздор между приятелями всегда грозил затянуться в настоящую перепалку. Но сейчас Володя был не в том настроении, чтобы спорить:
   – Какая разница от чего тут такой балдёж? Всё равно – красотища неописуемая, – Стальнов глубоко вдохнул воздух ноздрями, отпил из чашки и упоенно закрыл глаза. Стас ушёл, оставив его Володи без комментариев и только криво улыбнувшись. Галицкий скрылся с террасы внутри кухни, чтобы сварить обещанный Доброву кофе. Володя продолжал сидеть с закрытыми глазами и вдыхать ароматы осеннего сада. Пели птицы, с утра оповещая лес о ещё одном тёплом начавшемся дне.
   Дача Королёвых, на которую ребята переселились неделю назад, была откровенно богатой. Сам дом, большой бревенчатый сруб с вековой черепичной крышей, кружевными наличниками и ставнями под старину, впечатлял не столько, сколько участок при доме, изобилующий такими декорациями, о которых обычные дачники понятия не имели. Участок был в сорок соток, что уже само по себе являлось для Малаховки роскошью. Дорогой земля здесь была всегда, недаром посёлок называли
   «дачным раем столичных торгашей и мафиози».
   От железных ворот на рельсах к южной стороне дома расходилось три дуги дорожек из камня. Параллельно длине дома и прямо от ворот в две стороны уходили дорожки из дерева. Именно они, не из гравия как повсеместно, и уж тем более не простые земельные утоптыши, поразили Стальнова больше всего в первый раз. Каменные дорожки были выложены из шершавого светло-серого гранита и шли к передней террасе, к беседке в глубине сада и в обход дома, где с северной стороны к строению примыкала большая утеплённая веранда, выложенная терракотовой глиняной плиткой, что придавало шарм и делало помещение теплее. У передней террасы дорожка поднималась в каменную лестницу, под нижней ступенью которой мило цвели мелкие маргаритки. Навес тут был односкатным, сезонным, натянутым на брёвнах. Деревянные сваи красиво обвивал дикий виноград, вплетаясь в водостойкий тент.
   Дорожка, ведущая к беседке, постепенно превращалась в туннель, образованный стенами, искуственно возведёнными из светлого камня в виде полусфер и облицованными гранитом в тон. Тут расщелины камней в подпорках укреплялись ползучими традесканцией и плющом, среди которых выглядывали васильки, петунья и герань. Под ними, на бордюрах, выложенных окатанными камнями, разноцветом пылали неприхотливые мандариновые бархатцы, розовый мышиный горошек, фиолетово-синий котовник, посаженные в промежутке трав, любящих солнце: раскидывающей ветки вербены и кучковатой овсянницы. Далее стена из камня переходила в живую изгородь из плотного кустарника манжетки и водосбора, в который вплетались вьюн и душистый табак. Изгородь заканчивалась аркой с ползущими розами, стоящей в двух шагах от входа в беседку. Зелёный яркий газон повсюду заменял привычные для дач грядки.
   Деревянные дорожки из сосновых кругалей, закатанных прямо в бетон, оригинально смотрелись на фоне тёмно-зелёных хвойных, разномастных и разноразмерных по всей территории: высоких подальше к деревянной высокой изгороди, а поближе помельче, но погуще, можжевеловыми кустами подползающими местами к самому дому. Деревянных дорожек было две: к сараю и к гаражу. Сарай стоял слева от ворот, гараж – справа, не загромождая территорию дачи.
   – Нет, всё-таки есть разница между дачей и загородным домом, – изрёк Стальнов задумчиво, когда Галицкий снова появился на виду с кофейной туркой и двумя чашками.
   – Конечно есть, – Юра сел, разлил кофе по чашкам, – Это, Вовчик, не дом, а целая усадьба. Молодцы хозяева. Только, я вот думаю, без опытного садовника тут не обошлось.
   – Считаешь?
   – Почти уверен. Ну не Лариса же всё это высаживает, подстригает и удобряет?
   – Да, трудно представить Ларису с тележкой навоза, – улыбнулся Стальнов задумчиво. Ребята помолчали, думая о разном. Когда из дома вышел Стас, с голой грудью и махровым полотенцем вокруг бедер, Стальнов уступил своё место.
   – Садись, Руд Гуллит, – Володя всё время применял к друзьям имена знаменитостей, на которых они внешне были похожи. Курчавые тёмные волосы Доброва после мытья опали по всей длине и действительно напоминали косички темнокожего голландского футболиста. Стас хмыкнул и сел, не отвечая, привычный к причудливым именам, какими его «обзывал» Стальнов. Володя взял со стола свою чашку и пустой заварочный чайник, – А я пойду одеваться. Общий сбор через полчаса. Юрок, как думаешь, мне джинсы стоит в колхоз брать? – крикнул Сальнов уже изнутри.
   – Ещё как стоит, – ответил Галицкий обычным голосом и тут же рассмеялся: секунды не прошло и Стальнов вернулся с удивлённым лицом:
   – Почему это так категорично?
   – Чтобы не остаться без столь дорогого подарка, в который твои предки вбабахали как минимум стольник, – ответил Юра по-простому, с удовольствием отпивая налитый в чашку кофе, – Дача – она и есть дача. Поэтому я всё ценное беру с собой.
   – А в колхозе их никто не сворует? – усомнился Стальнов.
   – Могут своровать и в колхозе, – качнул кудрями Стас, тоже отпивая напиток и причмокивая, – Я этот долбанный колхоз всеми фибрами… – даже хороший кофе не помогал Доброву настроиться на позитив.
   – Ладно, возьму, – пробурчал Стальнов, у которого тоже стало портиться настроение, – Знал бы, оставил джинсы дома, – Володя сожалел только для видимости; перед глазами стояло, как задохнулись от восторга и зависти Галицкий и Кранчевский, когда неделю назад он вернулся с каникул в новеньких джинсах «Монтана».

3

   Общежитие института физкультуры кипело ещё с вечера второго сентября. В комнате, где поселились Серик Шандобаев и Армен Малкумов, побывала половина третьего этажа: радушные армянин и казах угощали новых друзей привезёнными из дома национальным коньяком и сочной дыней. Света Цыганок, Лиза Воробьёва и второкурсница Рита Чернухина разместились в комнате с Таней Маршал и Сычёвой, которые должны были приехать к отправке из своих подмосковных городов только завтра. Разложив ненужные для колхоза вещи по шкафам, а нужные заранее упаковав в сумки, девушки пришли к ребятам сразу после ужина. Устойчиво отнекиваясь от спиртного в пользу витаминов, отдохнувшие за август студентки громко галдели наперебой о завтрашнем отъезде. Из соседней комнаты пришли Ира Масевич и Ира Станевич. Лена Зубилина, проживающая с ними в комнате третьей, от мероприятия отказалась. Юлиан Штейнберг, Миша Ячек и Миша Соснихин, заглянувшие с нижнего этажа ещё до похода в столовую, взяли на себя ответственность по уничтожению коньяка. Ребята весело дегустировали напиток, хвалили, смеялись. Никто не напивался – за этим особо следил Армен, наперебой делились предположениями о том, что и как будет завтра.
   Впрочем, тему колхоза обсуждали на всех этажах. Студенты, съехавшиеся на учёбу со всей страны, собирались на сельхозработы кто как мог. Заранее предупреждённые первокурсники предусмотрительно запаслись тёплыми вещами и непромокаемыми резиновыми сапогами и теперь опасались только бытовых трудностей. Старшекурсники, для которых письма с уведомлением о поездке в колхоз ушли так поздно, что некоторые их не успели получить до самого отъезда в Малаховку, новость об обязательной сельхозпрактике явилась профилактической клизмой. Поэтому они взволнованно бегали по общежитию в поисках лишней пары шерстяных носок, курток-ветровок и сумок похуже, куда нужно было складывать вещи и провизию на первые дни переезда. Казалось бы организованный выезд всегда в последний момент давал сбой и перекочевать за полторы сотни километров от Малаховки в Рязанскую область, куда чаще всего посылали студентов МОГИФКа, получалось частями, с доставкой и доукомплектовкой общего состава в несколько дней.
   – Не, ну этот колхоз – просто беспредел, – махал руками Савченко, волоча накануне по коридору второго этажа новый шкаф. Волейболисту помогал гимнаст Миша Ячек. С Геной его поселил студком только вчера утром, когда оказалось что свободных мест в комнатах с первокурсниками, как сам Миша, уже нет. Вообще-то до последнего момента Савченко, перешедший на третий курс, надеялся, что жить в своей комнате будет один, на крайний случай с каким-нибудь четверокурсником, который потом переберётся на дачу или в Москву. Но на поселение в общежитие всегда было много запросов, поэтому хитрость Гены не прошла. Из всех неопределённых по местам студентов Савченко выбрал себе в сожители именно Ячека, памятуя как весело разговаривает Миша и какой у него лёгкий характер. Валентин Костин, комсорг института, похадатайствовал в студкоме о том, чтобы просьба Савченко о подселении была удовлетворена.
   Вчера утром, как только ребята внесли вещи, комната, пустующая летом, превратилась в полигон. Кровати раздвинули к стенам и ближе к столу, освободив место у входа для шкафа. Лишние стулья раздали по соседним комнатам.
   Сегодня в комнате царил хаос. Шкаф зиял пустыми полками. Стол был завален книгами, которые гимнаст привёз с собой. На кроватях стояли раскрытые сумки с вещами, из которых то вытаскивали ненужное, то снова укладывали то, что могло пригодиться в колхозе. Тут же валялись вещи, совсем для колхоза непригодные: зимние полушубки, туфли, сапоги, брюки, свитера, рубашки, галстуки, пиджаки…
   Попутно Савченко консультировал первокурсника что брать, что оставлять. К хаосу добавлялась суета. Общий сбор был через несколько минут, а сумки ребята до сих пор не собрали; докладывали последнее.
   – А зочки и сонтик брать? – дизлексик Миша протянул руки с футляром для очков и зонтиком.
   – И панаму не забудь, – зло усмехнулся Гена, – Эх, беда с этим колхозом. Зачем сажать столько картошки, что самим не убрать? Тоже мне – коллективное хозяйство. Будем теперь там месяц грязь месить. – Вчера всем было объявлено, что студенты едут на сбор картошки ориентировочно на месяц и в район с необнадёживающим названием Луховицы.
   – Ага, в таком месте кроме как «лухо вить» больше делать нечего, – гыгыкал вечером на ужине раскрасневшийся от спиртного Соснихин. Его каламбуру смеялись. То и дело вспоминали вывески других населённых пунктов, которые приходилось встречать, путешествуя по огромной стране, и от которых живот сводило от смеха: деревня Чуваки или Бодуны, посёлок Давыдов конец или Лобок, речка Вобля, населённые пункты Бухалово или Тупицыно. Такие названия давали широкий простор для фантазии студентов, особенно после выпитого коньяка и приговорённой дыни.
   Соснихин, будучи местным, сумел обеспечить половину нуждающихся старшекурсников необходимым тёплым обмундированием, раздев не только свою семью, но и соседские, – Понимать надо, дорогая редакция, куда мы едем: как-никак – Указ Облкома! Не хухры-мухры, – разглагольствовал хоккеист довольно, вручая кому сапоги, кому ветровки. Савченко под экипировку Соснихина не попал, как и не попал на дегустацию конька, ибо вчера после обеда был в Москве и добрался до Малаховки уже после восьми часов, когда пирушка закончилась и все разошлись. Вечером, всё ещё блуждая по общежитию как дрейфующая льдина: ленивая и то и дело натыкающаяся на стены, Миша пообещал Гене попробовать найти для него хотя бы кирзачи. Но пообещал без всякой уверенности. Утром, с надеждой выискивая Соснихина в столовой на завтраке, Савченко, не найдя «снабженца», расстроился. Теперь Гена ломал голову как быть: тёплой одежды ему явно не хватало.
   В комнату осторожно постучали. Гена пошёл быстрым шагом, распахнул дверь в надежде, что пришёл Соснихин. На пороге стояла сияющая Цыганок. Девушка блестела от пота и загара. Светлые рыжие кудри отросли за месяц и болтались распущенными по плечам. Выглядела девушка прекрасно: в длинных штанах, светло-зелёной майке и со свитером на плечах.
   – Привет, хлопцы, – улыбка пышных губ в перламутровой помаде была предельно приветливой, – Как дела?
   – Хорошо, Света, – махнул Ячек, – Привет. Гы тотова? – они были знакомы ещё с момента слачи экзаменов по спортивной практике.
   – Тотова, не видишь что ли? Только что с пляжа явилась, – Гена от возникшего раздражения отвернулся; несмотря на то, что сам он жил в Севастополе, ему этим летом бывать на море пришлось мало – работал в библиотеке, куда его устроила на каникулах мать, отрабатывать деньги за дорогу до Москвы. Оттого парень и злился сейчас на девушку из Евпатории.
   Света осторожно заглянула в комнату, увидела раскрытый шкаф, покрытый пылью, и тут же сориентировалась:
   – Хлопцы, а может вам тут уборочку быстро забабарить? У нас в комнате всё есть: и ведро, и тряпки… – у девушки всё было просто, без осложнения ситуации. И работы Света никакой не боялась.
   – Не надо, – Гена села на свою кровать и стал перебирать одежду.
   – Почему?
   – Потомуша. Через месяц придёшь с тряпками; всё равно тут без нас всё запылится заново.
   Света стала по-деловому предлагать:
   – А вот и не запылится. Дверцы закроем, зато сможете положить всё, что не берёте.
   Девушка смотрела доброжелательно, вызывая в Гене ещё большее раздражение от того, что любую ситуацию воспринимала с оптимизмом. Волейболист, посмотрев зло, буркнул:
   – А мы всё берём.
   – Мы бсё верём, – поддержал Ячек.
   – Ну, как хотите, – Света почувствовала себя лишней, – Тогда я пошла. Меня Танюха с Сычёвой ждут, только что приехали из дома, – потряхивая кудрями, легкоатлетка пошла на выход.
   – Давай, – Гена проводил студентку взглядом, встал и с яростью захлопнул дверь, – Шо приходила? Лучше бы спросила не нужны ли нам лишние сапоги.
   – Нет у неё сапог, – решил Ячек, рассматривая старые кроссовки; мать сунула их парню в последний момент, предполагая, что если сильно запачкает, то можно будет бросить обувь в колхозе при отъезде. – Не пежеривай, Гена, может брязно не гудет, – Ячек явно не понимал куда его везут. Волейболист посмотрел на рыжего парня хмуро, на его улыбку скептически поджал губы:
   – Ага, как же, не гудет… – в колхоз Гене предстояло ехать в третий раз. Обида, что именно в этот год объявлена общая студенческая модилизация, парень матернулся в полголоса, откидывая подальше на кровать красивую вязанную жилетку и жалея, что она без рукавов.
   В это время в коридоре общежития раздался гул: к выходу шла толпа студентов, переговаривашихся громко, со смехом и шутками.
   – Пошли, что ли? – Ячек сунул кроссовки поверх сложенной одежды, напялил на голову кепку, на глаза надел очки от солнца.
   – Иди. Я догоню, – Гена задумчиво смотрел на Мишу, – Дачник, – проговорил он вслед парню и стал поспешно запихивать в сумку новую коричневую аляску на меху; никакой другой тёплой одежды «похуже» у Гены не было

4

   У кафедры лёгкой атлетики толпилось около восьмидесяти студентов с сумками и рюкзаками. Абитуриенты вспоминали как отдыхали летом, опрашивали друзей какие оценки они получили по вступительным письменным, выставленным через неделю после окончания экзаменов, когда все уже разъехались, осматривали старшекурсников, знакомых и незнакомых. Бывалые студенты делились впечатлениями о предыдущих поездках в колхоз, рисуя новичкам неприглядные картины размокших полей и бани, одной на весь отряд. Особую острастку рассказы о питании в колхозе приобрели в устах маленькой блондинки Риты, абитуриенты знали девушку по работе в приёмной. Вытаращив глаза и доведя и без того скрипучий голос до скрежета, второкурсница предрекала молодёжи изжогу на второй неделе пребывания в колхозе, тошноту и понос не далее как через месяц.
   – А под конец у вас вообще будет несварение кишечника из-за того, что пища однообразная и совсем нет фруктов, – Чернухина убедительно махала маленькими ручками с красиво разукрашенными ноготками разных оттенков красного: от бледно-розового, до кроваво-бордового. Глядя на них кто-то из девушек вслух пожалел, что от работ на земле грязь забьётся под ногти. Рита тут же вытащила из сумки на плече большую косметичку с разными лаками и большим флаконом ацетона и заявила, – Меня врасплох не возьмёшь. Учтите, девочки, женщина начинается с ногтей.
   – А я думал, что все-таки с головы, – не то упрекнул, не то подначил студентку бегун на средние дистанции Толик Кирьянов. И тут же парень посоветовал Рите спрятать косметичку подальше, дабы не злить руководство института в лице парторга Печёнкина для которого эстетика тела для студента-комсомольца заключалась в одном только определении – «скромность». А оно крашенных ногтей, ресниц или щёк не предусматривало. По идеологическим определениям образ юного коммуниста предполагал если и выделяться на общем фоне, то исключительно умственными способностями. Красота или ухоженность были тут явно лишними.
   – Мрак, да и только, – вздыхала Кашина, слушая переговоры старшекурсников и вылавливая глазами Бережного. Рудольф Михайлович должен был появиться с минуты на минуту, пересчитать своих спортсменов и отправиться с ними на линейку к главному корпусу. Там уже вытянулись в ряд десять ярко-жёлтых автобусов ЛиАзов; толкались неровными рядами студенты других кафедр, взволнованно бегали вдоль рядов преподаватели, то и дело устраивая перекличку. Перевезти в колхоз предполагалось без малого четыреста человек – студентов и преподавателей спортивного факультета. Ректор по хозчасти Сергей Сергеевич Блинов деловито опрашивал водителей автобусов про колёса, бензин и прочие технические детали, вполне способные стать причиной остановки во время трёхчасового переезда.
   Со стороны зелёного домика появилась группка ребят, направляющаяся к кафедре лёгкой атлетики: Стальнов, Галицкий, Кранчевский, пожелавший проводить ребят, и Добров, который брёл с поникшей головой последним. Юра, кроме чемодана, нёс через плечо гитару. У Стальнова на одном плече висела спортивная сумка, на другом на верёвке тяжело болтались четыре пары резиновых сапог. Виктор нёс сумку с провизией. Стас волок на спине рюкзак, глубоко согнувшись вперёд и сутулясь под тяжестью.
   Девушки, окружённые Ритой, при виде процессии оживились, заулыбались, стали перестраиваться. Старшекурсницы вышли навстречу, окружили ребят, здороваясь. Вертлявая блондинка проскользнула к Стальнову, трижды расцеловавшись с парнем, удостоившим Чернухину мимолётной короткой улыбкой и тут же забывшим о ней, осматриваясь. Новобранки, среди которых стояли Николина, Цыганок, Маршал, Сычёва, и Воробьёва, наоборот спрятались за спины. Кашина в этот момент разговаривала с Кирьяновым, которого уволокла поближе к кафедре. Подкарауливая Бережного, Ира уточняла можно ли в институт носить золотые украшения; во многих советских школах это было категорически запрещено, во избежание подчёркивания социального неравенства. Подошедших старшекурсников Ира не видела.
   Озарённые высокопарным «здрассьте вам, девушки», брошенным Стальновым в их сторону, первокурсницы ответили кто робко и тихо, кто погромче и посмелее. Воздержалась лишь Николина, которую Володя фиксировал взглядом. Почувствовав, как у неё подгибаются ноги, Лена отвернулась от толпы и облокотилась на Лизу.
   – Что? Плохо? – подруга обеспокоенно оглянулась на Лену; та, появившись утром в общежитии, пожаловалась на боли в животе. Николина сделала знак рукой, дающий понять, что что-то не так, и опустила голову, не глядя ни на кого. Лиза, напрягая руку для поддержки, снова принялась рыскать глазами по толпе, разыскивая Шумкина. Но Миши не было нигде.
   – Может он тоже заболел? – тихо спросила она у подруги.
   Николина отвлечённо пожала плечами:
   – Не знаю. Может и заболел. А может просто не поступил. Ты списки видела?
   – Видела. Он там, – списки Воробьёва проверила как минимум три раза: в день приезда и дважды вчера. То, что Миша поступил девушку очень обрадовало. А вот что его не было сейчас среди отъезжающих, казалось непонятным и расстраивало. Все каникулы девушка мечтала об их встрече.
   – Тогда появится. – успокоила Лена. Она стояла сжавшись; с вечера девушку морозило, а утром, проснувшись дома, она поняла, что у неё поднялась температура. К тому же, в самом разливе была циклическая месячная функция, заставлявшая постоянно думать о ней и предпринимать меры, чтобы держать себя в сухости и тепле. Так как предупредить из Химок никого из преподавателей или студентов Лена не могла, пересилив себя она поднялась с кровати и отправилась в Малаховку. Родителям про своё плохое самочувствие ничего не сказала, чтобы не волновать, благодарно кивнула на их пожелание хорошо трудиться и пообещала по возможности прислать из колхоза телеграмму.
   – Может тебе сказать Бережному, что нездорова? – Лиза потрогала лоб подруги и нахмурилась; показалось, что у прыгуньи в высоту температура.
   – Пройдёт, – буркнула Николина. Привлекать к себе внимание в первый же день не хотелось. А ещё больше не хотелось оставаться дома. Несмотря на страсти старшекурсниками про практику, Николина предпочитала одиночеству коллектив.

5

   Группа преподавателей примерно из сорока человек стояла за спинами ректора института Ивана Ивановича Орлова и декана спортивного факультета Натальи Сергеевны Горобовой и изучающе оглядывала многократно превосходящую количеством толпу студентов. В отличие от взрослых, нахмуренных, строгих, серьёзных или просто сдерживающих свои эмоции, молодёжь галдела: встрече со знакомыми с разных кафедр все были откровенно рады. Толпа смеялась и осматривала преподавателей не украдкой, а откровенно, не стесняясь высказывать мнение по любому субъекту, привлекшему внимание.
   – Господи, как это Дыдыч на запарится в своей фуфайке? – Миша Соснихин указал на преподавателя по гимнастике – Гофмана Владимира Давыдовича, которого все звали просто «Дыдыч», сбросил с плеч лёгкую ветровку и утёр лоб. Время перевалило за девять часов, утреннее солнце теперь грело откровеннее, хотя и набегали на него тучки, предвещающие тот самый обещанный дождь. Заведующий кафедрой гимнастики стоял перед всеми со злющим выражением на лице и придерживал руками полы стёганой ватной куртки, перекрещенные на животе.
   Армен Малкумов, находящийся рядом с Мишей, покачал головой:
   – Старый он уже. А старым жар костей не парит.
   – Не не парит, а не ломит, – поправила Кашина, строя Малкумову глазки. Армен с непониманием нахмурил брови, но тут же недоверчиво улыбнулся. Прыгунья в высоту горделиво повела плечами и протянула, переводя взгляд с права налево, – А Дыдычу нашему не жарко не потому, что он старый, а потому, что вредный. Желчи в нём много, а она, как известно, жиры расщепляет.
   – Кто бы говорил? – усмехнулась тихо гимнастка Лена Зубилина. Иру она невзлюбила с первых моментов знакомства во время сдачи вступительных экзаменов за претенциозность и высокое самомнение. Перед крыльцом института недавние абитуриенты, представляющие разные кафедры, смешались в общую кучу, делясь воспоминаниями о лете. О колхозе никто из поступивших первокурсников не думал. Цыганок троекратно расцеловалась с Маршал, соседкой по комнате в общежитии, которая приехала из дома из подмосковного Калининграда только сегодня, и теперь тараторила Тане про то, как пролежала весь август на пляже. Таня тоже была рада видеть и Свету, и Николину, и Лизу Воробьёву, и даже Сычёву. Девушки из Подмосковья делились впечатлениями о закрученных за лето банках варенья, компотов и прочих делах, переделанных на родительских дачах. Маршал кивнула на сумку, обещая дегустацию взятого с собой разносола в виде ассорти из красных перцев и помидор.
   – У моей мамы «лечо» получается лучше чем у всяких «Глобусов», – похвалилась Таня, на что Цыганок облизала пухлые губы, а Воробьёва аппетитно почмокала.
   «Счастливые, – качнул головой на такую беспечность Стас Добров, – Не знают пока какой кошмар их ждёт. Нет, братцы, колхоз – это как марафон – всегда больно».
   Мысленно рассуждая, Добров вдруг заметил, как стоящая справа от него первокурсница с длинной русой косой вот уже трижды как провела по нему взглядом, как рукой, отвечая на вопросы статного кавказца. Теперь лоб нахмурил Стас. Девушка была привлекательная, высокая, сторойная. Бодров медленно оглядел нарядный прикид студентки и понял, что она не из тех, кто проживает в общежитии.
   – Это кто? – тихо толкнул Стас Галицкого, косящего направо то и дело.
   Юра также тихо ответил, не глядя в сторону девушек:
   – Лена. Николина. Высотница.
   – Высотница? Это прикольно. Высотниц у нас ещё не было… – Стаса как подменили; грустное выражение сменилось явным интересом к новенькой. Добров любил знакомиться с девушками и обещать им вечную любовь чуть ли при первой встрече. Галицкий за это обзывал друга «болтуном и повесой». Голос друга показался Юре мечтательным, но расстроиться Галицкий не успел.
   – Леночка, скажите пожалуйста, а вы в колхоз личного парикмахера для такой роскошной косы выписали, – Стас потянулся рукой и притронулся к волосам Кашиной. Девушка фыркнула и увернулась. Народ захохотал, Галицкий улыбнулся.
   – Я не «леночка», а Ирочка, – обиделась Кашина и отвернулась.
   Стас выпучил глаза и оглянулся на Галицкого. Юра, всё ещё улыбаясь, смущённо опустил взгляд и пробасил, еле шевеля губами и выразительно тараща глаза:
   – Дурень, я тебе про соседку.
   – Ах, про соседку? – Стальнов толкнул Галицкого со своей стороны; объясняя до этого Кранчевскому как поливать цветы и на сколько оборотов закрывать на ночь замки, Володя не слышал начала разговора. Но когда все засмеялись, обернулся.
   – Привет, Лена, – помахал Галицкий вместо ответа другу.
   Николина вяло улыбнулась сразу всем, глядящим на неё ребятам.
   – У неё температура скачет, – поспешила объяснить состояние подруги Воробьёва, – А ты не знаешь, Юра, где Миша Шумкин? – недостача друга занимала Воробьёву не меньше, чем состояние подруги.
   – Знаю. Приедет завтра. У него любимый дед умер, – Галицкий отвечал Лизе, но смотрел на Николину. Впрочем, на неё теперь смотрели все.
   – Какой пылахой тамператур, – покачал головой Серик, – Зашем сыкакат, если в колхоз нада ехат?
   Стальнов, попросив Кранчевского подождать с каким-то очередным вопросом, вышел из толпы, подошёл к Николиной, смело приложил руку ко лбу девушки и тут же засвистел:
   – Фью-ю… Да у тебя тридцать девять, не меньше, – Володя посмотрел в мутные глаза, Николина извинительно улыбнулась. Ей хотелось поблагодарить парня за внимание, но сил хватило только на улыбку. Лена опустила взгляд. Толпа студентов зашебуршилась, пошла голосами. Следом за Стальновым ко лбу Николиной смело приложилась Чернухина и тоже засвистела. Бегун на средние дистанции Толик Кириллов, впечатлённый мимикой Риты, засуетился:
   – Ребята, надо Рудику сообщить, – легкоатлет кивнул на заведующего кафедрой легкой атлетики Рудольфа Александровича Бережного, тренер юноши, – Я щас всё скажу.
   – Мы сейчас вместе всё скажем, – удержал первокурсника на месте друг по спортивной группе, удивительно похожий на него, Толик Кирьянов. Он решительно отодвинул Риту, тёзку, вышел на первый план и кивнул головой в сторону преподавателей. Оба Толика стояли в керзовых сапогах и голубых шерстяных спортивных костюмах, кофтами которых подпоясались. Близорукие взгляды средневиков устремились через очки к крыльцу с преподавателями.
   Бережной в этот момент что-то усердно объяснял коллегам: Панасу Михайловичу Бражнику, Михаилу Михайловичу Михайлову и Тофику Мамедовичу Джанкоеву. Тофик Мамедович, в костюме лыжника, без лыж и в широких синтетических полусапогах, слушая Рудольфа, менял выражение лица с удивлённого на расстроенное. Бражник и Михайлов эмоций не выражали. Занятость Бережнова остановила намерения двух бегунов сообщить о здоровье Николиной.
   – Ребята, а как вы думаете, Рудольф Михайлович тоже с нами едет в колхоз?
   Вопрос прозвучал от Сычёвой. Во время летних экзаменов все запомнили девушку по широким кедам и целлофановому пакету, который сопровождал абитуриентку повсеместно, даже на беговой дорожке. Сейчас она стояла в строю на заднем плане и нетерпеливо перебирала ручку саквояжа. Откуда провинциалке из Загорска пришла идея взять в поездку в деревню эталон дорожной сумки для путешествия, например, по Европе, догадаться было трудно. Всем бросилось в глаза несоответствие аксессуара и наряда Сычёвой: штаны шаровары с завязками на щиколотках, как у гуцул, покрывал до колен тяжёлый свитер ручной вязки. Штаны были натянуты поверх войлочных полусапожек, откровенно напоминавшими ортопедические ботинки: на толстой непромокаемой подошве и с молнией от носка и по всему подъёму. Переговоры толпы при виде Сычёвой, снаряженной как на Крайний Север, носили столь же недоумённый характер, что при осмотре Бережного, шевелящего пальцами в растоптанных сандалиях на римский манер и то и дело поправляющего длинные шорты. Из экипировки, пригодной для колхоза, Рудольф Михайлович, похоже, предпочёл только толстый спортивный пуловер, завязанный на поясе.
   – Не похоже, чтобы ваш Рудик в колхоз намылился, – конькобежец Юлиан Штейнберг поправил на Ире Станевич, фигуристке с его же кафедры зимних видов спорта, шерстяной жакет на пуговицах и воткнул в его петлицу цветок клевера, который держал до этого в руках. Ира застенчиво заулыбалась и тоже поправила воротник куртки Юлиана, что-то отвечая ему на ухо. Улыбка на лице Штейнберга превосходила широтой Босфорский пролив. Глядя на парочку, остальные первокурсники зашептались, предполагая, что первая пара курса уже сформирована.
   Рассуждения студентов прервал голос ректора Орлова из микрофона.
   – Доброе утро, дорогие мои! – Иван Иванович был как обычно улыбчив и вселял доверие, – Рад видеть вас здесь отдохнувшими и за лето ещё больше помолодевшими, – Орлов обернулся на преподавателей, вызвав смех в рядах студентов, – Сегодня мы все отправляемся не в колхоз, как вы думали, – ректор сделал театральную паузу, осматривая лица. Недоумение одних протягивалось по ряду удивлением других и далее радостным ожиданием. Решив, что эффект достигнут, ректор вытащил из внутреннего кармана пиджака какой-то листок и утопил в нём взгляд, продолжая говорить в микрофон, – Так вот, едем мы совсем не в колхоз, а в совхоз, – ректор поднял указательный палец, – Совхоз Астапово в посёлке с таким же названием Астапово, который находится в нашей же Московской области, но только в районе города Глуховицы.
   – Луховицы, – поспешила поправить Горобова, кивавшая до этого. И хотя декан пыталась говорить тихо, микрофон ректора сработал чётко: Наталью Сергеевну услышали все. Смех зазвучал теперь и за спиной говорящего.
   – Да? А я думал Глуховицы, от слова «глухо». Ну, тем лучше, – Орлов тоже смеялся и никто так и не понял то ли он ошибся, то ли заготовил шутку заранее для поднятия настроения. Проговорив ещё несколько фраз про необходимость думать о возложенной на всех ответственности за сдачу хорошего урожая и про то, что ректор надеется на благополучный исход мероприятия, что вызвало смех менее оптимистичный, Орлов передал слово Горобовой. Наталья Сергеевна стояла перед рядами студентов в большом берете и с шарфом на шее, повязанном поверх лёгкого джемпера, как будто уже сейчас была готова выйти в поле. Не хватало только ведра в руках. Голос декана зазвучал строго, особенно на фоне доброго тона предыдущего оратора:
   – Так. Программа дня следующая: сейчас ответственные преподаватели ещё раз проверят списки своих студентов, доложат мне об отсутствующих, затем поведут вас в автобусы. Заполнение автобусов произвольное, у нас тут не детский сад, чтобы ребятишек к воспитателям клеить. Салоны не забивайте: транспорта достаточно. А то привезём давленные помидоры, вместо бойких студентов, – Горобова подождала пока смех на шутку стихнет, – Время в пути ориентировочно три-четыре часа. С остановкой на обед. И учтите, если окажется, что кто-то сгруппируется, чтобы вести себя в дороге недостойно: кричать, орать непристойные песни, просто ныть, то, по прибытию в колхоз, я с этими студентами разберусь сама лично. Владимир Ильич Печёнкин, наш парторг, – Горобова в полуобороте протянула руку назад, сделала многозначащую паузу, позволявшую новичкам понять важность освещаемой фигуры. Затем, ощутив за спиной одобрительное кряканье парторга, продолжила, – а также ректор по хозчасти Сергей Сергеевич Блинов и комсорг спортивного факультета Валентин Костин сядут в разные автобусы, чтобы, так сказать, было к кому обратиться в случае, если что.
   Из общего строя преподавателей за спиной Горобовой после представления выделились, шагнув вперёд один за другим, Печёнкин, Блинов и Костин. Лица мужчин и комсомольского лидера были не просто серьёзными, но даже скорбными, как перед отправкой на передовую действующего фронта. Печёнкиным вовсю владела инициатива провести во время пути политинформацию о недавней смене правительства Войцеха Ярузельского, которое не только не улучшило продовольственную программу в Польше, но, наоборот, довело страну до распределения продуктов по карточкам. Поляки откровенно голодали вот уже несколько последних лет и советский коммунист Печёнкин никак не мог понять чем же на деле занято правительство, которое довело свой народ до таких испытаний. Рассуждения о Польше как нельзя кстати сочетались с темой предстоящей сельхозпрактики и могли явиться важным мотивирующим аргументом. Заикнувшись на эту тему с Орловым и Горобовой перед линейкой, Владимир Ильич получил откровенное одобрение ректора; сам Иван Иванович предполагал подъехать в колхоз только через пару недель и только на выходные; нельзя было оставлять институт без ректора, поэтому о чём будет идти речь в салоне автобуса, не переживал. А вот Наталья Сергеевна с момента подачи парторгом идеи о политинформации, наоборот, думала только о том, как придётся слушать скрупучий голос парторга во время всего пути, да ещё, не дай бог, отвечать на его заковыристые вопросы. Во избежание тестирования собственных знаний по внешней политике, Наталья Сергеевна на ходу придумала последнее условие – сесть в другой автобус. От одной только мысли провести полдня пути рядом с Печёнкиным, женщине стало не по себе. Декан спортивного факультета была сильным человеком, но категория «парторг» казалась сверх-сложностью для её переносимости. Комсорг Костин и завхоз Блинов, получается, невольно попали под раздел. Печёнкину это, похоже, не мешало. Блинов же вдруг откровенно засожалел, что не взял с собой пару бутылок пива и подушку, чтобы выспаться после него, потому и стоял весь из себя удручённый и томимый нетерпимым желанием опохмелиться после вчерашнего. В голове Блинов прикидывал успеет ли он до отправки сбегать в магазин напротив института, где золотозубая продавщица Марковна всегда оставляла пиво про запас для таких покупателей, как Сергей Сергеевич. Валентин, услышав о решении декана, посмотрел на солнце так, словно прощался с ним навсегда, и вдруг не к месту чихнул, извинился, снова встал в общий строй. Горобова оглянулась на комсомольского лидера, обмахнула взглядом его огромный рюкзак, из которого торчали резиновые сапоги и продолжила:
   – Я, соответственно, тоже поеду отдельно. Мало ли что?
   Слова Горобовой подтвердил уверенным кивком стоящий в очереди к микрофону парторг. Валентин, тоже вписавшийся в ряды преподавателей, тихо заныл на крыльце, но возражать не имел права. Обильно потеющий Блинов утёр лицо большим тряпичным платком и простонал через сжатые зубы.
   – Всем всё ясно? – завершила речь декан.
   Из толпы студентов в воздух поползло несколько рук.
   – Как фамилия? – ткнула Наталья Сергеевна в сторону одной из них, принадлежащей студеньке первого курса.
   – Кашина, – польщённая вниманием, Ира говорила усиленно растягивая гласные и «съедая» части слов на московский лад, – Скажите, а если у меня есть освобождение от колхоза, я могу не ехать?
   – А совхоз —это не колхоз, – засмеялся Стас Добров. Ему заранее стало жаль, если студентку освободят от практики в колхозе.
   – Кем подписано освобождение? – не удержался вмешаться Владимир Ильич. Его светло-серые брюки дудочкой и коричневая кофта на молнии сморщились, как лицо самого праторга, наклонившегося вперёд.
   – Председателем нашего спортивного общества «Трудовые резервы», – голос Иры звучал гордо. На парторга она смотрела с подобострастием.
   – У-у, мать, так тебе самый резон трудиться, раз ты в таком обществе состоишь, – снова засмеялся Добров; Стасу теперь категорически не хотелось, чтобы девушку освободили от сельхозработ. Кашина метнула в сторону парня ненавистный взгляд, но, увидев его широкую улыбку, фыркнула и отвернулась.
   В микрофоне послышался свист; вряд ли это был технический шум. Горобова оглянулась на Печёнкина и посмотрела осуждающе, затем поправила берет и произнесла строго:
   – От колхоза… как и от совхоза, – Наталья Сергеевна запнувшись, усмехнулась, – из студентов освобождаются только, – декан выставила руку и стала загибать пальцы, – аспиранты – раз, члены сборной – два. Ты, Кашина, член?
   Ира, удивлённая тем, что декан так быстро запомнила её фамилию, растерянно помотала головой:
   – Кандидат. Пока. В мастера спорта.
   Горобова выдохнула, улыбнулась, распустила зажатые пальцы и развела руками:
   – Вот когда станешь членом сборной и мастером спорта, тогда и поговорим. Ещё вопросы?
   Руку из толпы протянул Малыгин, только что подошедший к толпе сзади и потому незамеченный студентами.
   – Что тебе, Витя? – глаза Натальи Сергеевны, разглядевшей со ступенек высокого красавца блондина, засветились добрым блеском; этого абитуриента декан запомнила на всю свою жизнь; был для того повод. Студенты оглянулись разом, загудели, приветствуя парня. Малыгин замешкался с ответом, отвечая товарищам. В микрофоне раздалось покашливание. Виктор вздрогнул и по-военному вытянулся:
   – Наталья Сергеевна, а почему сборникам в колхоз нельзя, тем более, что это совхоз? Обидно.
   – Вот! – Горобова гордо обвела толпу рукой, – Вот, друзья, поведение, достойное лидера, большого спортсмена и человека. Виктор, хотя и освобождён партийными властями от колхоза… то есть от сельхозработ, но не согласен с тем, что не может выполнить свой гражданский долг. —Поучитесь, товарищи, – Горобова приглушила голос, поворачиваясь к рядам сослуживцев, всё ещё сцепивших губы и несогласных с решением партии.
   Малыгин перестал тянуть спину и засмущался. Печёнкин снова прошмыгнул к микрофону:
   – Наталья Сергеевна, ну если товарищ сборник так хочет, может удовлетворим его просьбу в виде исключения? – взгляд Печёнкина напоминал удушье питона, обвивавшегося медленно вокруг шеи Малыгина. Виктору даже показалось, что не хватает воздуха. Но спасение пришло из женских уст. Решительно отодвинув парторга, декан спортивного факультета произнесла гордо и чётко, глядя Малыгину в глаза издалека уверенным взглядом:
   – Нет уж, никаких исключений, Владимир Ильич. Виктору Малыгину предстоит честь защищать страну на Чемпионате Европы по лёгкой атлетике в январе. Времени осталось всего ничего, так что…
   Многоточие повисло в воздухе завидным вздохом многих, перекрестившись с облегчённым выдохом единиц.

6

   По всей длине дороги от главного корпуса института до ворот стояли ЛиАЗы, в которые начали садиться студенты. Двухдверные городские автобусы были модифицированы для междугородних перевозок: на задней площадке стояли теперь сидения. Именно туда водитель и предложил сгрузить все сумки, и, чтобы избежать завалов, лично встал на погрузку. Студенты подходили к задней двери, подавали багаж, водитель ставил сумки и рюкзаки аккуратно, стараясь занять не всё сидение.
   Ира Кашина, подавая свою небольшую сумку, предупредила:
   – Ставьте прямо, иначе, если разольются мои духи, я на вас в суд подам.
   – Иди, модница; в суд она подаст. – Шофёра такие угрозы не пронимали, но сумку капризной девицы мужчина всё-таки поставил подальше и поровнее.
   – Эх, жаль, что не «Икарусы», – покрутила головой другая Ира – Станевич, и тут же дала отмашку Юлику, державшему две сумки сразу: свою и девушки, – Грузи давай, а я пошла занимать места.
   Всем сразу было объявлено, что задняя дверь открыта только для загрузки багажа, после чего будет заблокирована, а вход и выход пассажиров предполагался только через переднюю.
   – Ишь, захотела! Здесь тебе не Венгрия, а у нас, – обиделся шофёр на слова Иры, – Туда, куда я вас везу, и этого много. Там только лошадь с телегой хороша. А она – «икарусы», – мужчина скопировал недовольное лицо Станевич, но тут же упёрся в жёсткий взгляд Юлика. Поняв по сощуренным глазам, что сказал лишнее, шофёр решил реабилитироваться и кивнул в сторону спортсменки, уже скрывшейся в автобусе, – Красивая. Одна фигура чего —ух!
   – Фигуристка, – коротко объяснил Юлик, тут же извинив мужичка, и закрутил головой, осматриваясь, – Слышь, дядя, а мы через сколько поедем? Покурить бы успеть, – Юлик нащупал в кармане куртки пачку «Столичных».
   – Так кури тут, племянничек. Кто не даёт? – закидывая сумки, шофёр отвечал громко, не понимая сложности ситуации, и начал соображать только тогда, когда Штейнберг зашипел:
   – Ты что, дядя? Без ножа режешь. Мы же – спортсмены, а не какие-то там автодорожники или «стали и сплавов», – из крупных ВУЗов Юлиан вспомнил только эти: МАДИ и МИСС. Отчего-то по названию казалось, что там студенты только и делают, что курят. Штейнберг огляделся, объясняя, – Нам курить нельзя – спортивный режим, – Юлиан ещё раз внимательно осмотрелся, не услышал ли кто слов водителя, но ничего подозрительного не увидел. Одни преподаватели были заняты водой и провизией на дорогу: тётя Катя развозила на тележке приготовленный сухой паёк и небольшие пластиковые канистры воды. Другие – просто стояли кучками и переговаривались с озабоченным видом, обсуждая предстоящую дорогу, да и вообще всю практику. Юлик выловил взглядом из толпы Соснихина и с намёком кивнул за автобус. Миша ответил одними глазами, скосив их за деревья на заднем плане. Именно за них парни незаметно улизнули. Посадка продолжалась. Шофёр, усмехнувшись словам конькобежца, размышлял про себя хороший парень спортсмен или нет, раз курит. Поговаривали, что в сборной страны по хоккею вообще все курят. А они – олимпийские чемпионы. Что уж тогда с этих жмуриков брать. И подумав, шофёр решил, что особо хороших в колхоз не посылают. Но все же сомнение точило и мужчина решил спросить при случае дорогой про курение и результат хотя бы вон у того пузатого мужичка, которого все звали Коржиком. Кажется, он был тут ректором. Шофёр посмотрел на суетливого Блинова. Студенты тем временем уже почти расселись. Редко кто бегал от одного автобуса к другому, выискивая удачную компанию. Таковой считалась любая, где не было парторга. Даже с грозной Горобовой ехать было веселее, чем с занудливым Владимиром Ильичом, способным в любой момент не просто придраться к кому-то, но и с негативными последствиями для избранного.
   Наконец ЛиАЗ, в который погрузились преимущественно легкоатлеты и стоящий в колонне первым, запыхтел: шофёр закончил погрузку багажа и, убедившись, что коллеги готовы к отправке, завёл мотор.
   – Всё, Стан, я понял, если она придёт, всё передам. Не волнуйся, – Кранчевский в очередной раз пожал руку Стальнова, задержавшегося на ступеньке автобуса. Виктор думал, что это от нежелания уезжать. Володя то и дело смотрел по сторонам, словно выискивая кого-то. Его новая модная причёска с коротко остриженными волосами по боками и немного удлинёнными сверху, как в каталогах западных стран, шла юноше на удивление и освежала. Чёлка, педантично уложенная на бок, придавала всегда серьёзному лицу Стальнова примерный вид. За поведением Володи из автобуса следило несколько пар девичьих глаз, среди которых откровенно заметным было внимание Кашиной. Ира, сопровождая взгляды Стальнова своими, даже забывала отвечать на расспросы Масевич, устроившейся перед ней, о каникулах. Володя действительно с самого утра высматривал в толпе провожающих Ларису. Вчера, докладывая девушке по телефону что заселились они нормально и за дачей остаётся следить Виктор, Володя понял по голосу, что Лариса хотела бы быть утром в Малаховке. Прямо Королёва про свой приезд не сказала, но, уже немного зная её характер, Стальнов мог предположить подобный сюрприз.
   «Не хватало ещё, чтобы она перед всей этой толпой засветилась», – думал Володя во время общего собрания, проскальзывая взглядом по студенткам и ловя на себе многочисленные женские взгляды. Теперь же, когда большая часть студентов и преподавателей уже сидела в автобусах, Стальнов удовлетворённо попрощался со старшим товарищем и поспешил скрыться. Уже из автобуса он крикнул Виктору через открытое окно:
   – Мишке Шумкину скажешь, что сапоги Юрок ему припас, – Стальнов скинул ношу с плеч прямо в руки друга. Галицкий, «забивший» место, утвердительно выставил в окно большой палец.
   – Везёт же вашему Мушкину, – Кашина вытянула губы, глядя кокетливо на Стальнова.
   Володя молча усмехнулся и принялся усаживаться. Юра, поднявшийся с места, передал сапоги Доброву.
   – Повезёт и тебе, – Стас указал Ире на свободное место рядом с собой, на сидении, стоящим сразу за сидением Галицкого и Стальнова. Но Ира отрицательно покачала головой. Тогда Добров предложил девушке резиновые сапоги, причём не одни, а всю связку сразу. Кашина фыркнула и отвернулась.
   – Вот посмотришь, Катя, эту Вовка точно прибомбит, – тихо прокомментировала перегляды между Стальновым и Кашиной вертлявая Рита Чернухина, тоже не перестававшая фиксировать юношу с самого утра.
   Громоздкая волейболистка Катя, попавшая в автобус легкоатлетов потому, что дружила с Чернухиной, фыркнула:
   – От такой липучки только дурак откажется.
   В подтверждение слов второкурсницы Ира снова повернулась и стала поглаживать свою красивую косу, делая вид, что смотрит на преподавателей вне автобуса, на самом же деле буквально хватающей каждый взгляд Стальнова, случайно обращённый в её сторону.
   – Ну и кукеза наша Кашина, всё что-то строит из себя, строит, – Маршал, которая сидела на несколько рядов сзади с Цыганок, незаметно скривилась. Напротив девушек вытянул ноги на всё сидение Савченко. Ячеку, пожелавшему сесть рядом, сосед по комнате указал назад:
   – Не обижайся, мячик, у меня ноги затекают, так что…
   Ячек широко улыбнулся и сел назад, туда, где на половину сидения были загружены сумки, не сразу заметив, что его соседкой оказалась Сычёва. А когда заметил, то тоже широко улыбнулся:
   – Гланвое, тчобы не тильно срясло, да?
   Сычёва кивнула и протянула Мише «взлётную»:
   – Если станет плохо – пососи. У меня много; дядя – пилот, снабжает, – девушка настойчиво всунула сосульку в руку гимнаста и для верности загнула ему пальцы, глядя с настойчивостью.
   – Да с чего это вдруг ему плохо станет, гимнасту? – откомментировал слова девушки Гофман, проходивший в этот момент по салону и подсчитывающий студентов, – Сядь уже, Соснихин, не маячь. Фу, что это тут так дымом воняет? – Гофман стал угрожающе приближать лицо к Мише, заметно потягивая носом. Соснихин, как мог принялся отодвигаться к окну. Приблизься преподаватель ещё на пару сантиметров и скандал прогремел бы неминуемо. Но тут Соснихина выручил Стальнов, он похлопал завкафедрой гимнастики по плечу и молча указал в сторону водителя; мужчина курил за рулём, выдувая в открытое окно. Вместо благодарности за подсказку, Владимир Давыдович махнул рукой, но сближение с Мишей прекратил и выпрямился, – И ты, Стальнов, давай уже тоже усаживайся, не заставляй друга грыжу наживать, – ткнув в Галицкого, Гофман продолжил подсчёт, продвинувшись дальше по салону.
   Юра терпеливо ожидал окончания переговоров через окно, приняв сапоги сначала от Володи, потом силой забрав их у Стаса и теперь удерживая в руках и соображая куда деть столь ценные обувки.
   – А положу-ка я их вам девчата под сиденье. Идёт? – спросил Галицкий Воробьёву и Зубилину, устроившихся почти в конце автобуса. Лиза кивнула. Лена безразлично махнула, но для порядка заглянула под сидение проверить нет ли там уже чьего-то багажа. Юра аккуратно уложил сапоги, осведомился у девушек не мешают ли они их ногам, отряхнул руки, словно не клал сапоги под лавку, а закапывал их, и широко улыбнулся:
   – Чего такая грустная, Лизонька?
   – А Миша точно завтра приедет? – Лиза, сразу «обнаружив себя», так как вообще не умела скрывать свои мысли, робко посмотрела на Юру. Галицкий понял ответ на вопрос и принял серьёзный вид. Он вообще всегда и с уважением относился к чувствам людей:
   – Обещал. Сегодня похороны, завтра должен прибыть на дачу.
   – А в колхоз?
   – Рудольф Александрович, а когда вы приедете в колхоз? Ну, то бишь в совхоз, – дерзнул крикнуть Галицкий через окно Бережному, провожавшему автобус снаружи.
   – Как всех больных и отсутствующих в кучу соберу, так доложу тебе, Галицкий, о нашем прибытии лично. Телеграммой, – ответ был в шутливом тоне. Настроение у заведующего кафедрой, несмотря на суету, было отличное. Он любил всякие мероприятия, отвлекающие от основного учебного процесса. Во-первых, за тридцать лет практики напреподавался до оскомины. Но главное – это то, что в неформальной обстановке люди раскрывались быстрее, и сразу можно было понять кто чего стоит. Для заведующего кафедрой с очередной армией новобранцев-спартакиадников, где, на кого ни глянь, характеры, да ещё какие!, подобное испытание являлось дополнительной возможностью попрактиковаться в педагогических навыках, отбросив временно учебные.
   – Не забудьте предупредить о приезде, нам ведь подготовиться нужно: оркестр, цветы, – отшутился Юра. Бережной только хмыкнул и махнул рукой, показывая, для важности, что ему сейчас не до юмора. В этот момент Рудольф Александрович передавал преподавателю Михайлову канистру с водой, которую приготовили на всякий случай для дороги.
   Михайлов занёс канистру в салон, пронёс в конец автобуса, кивнул Ячеку. Миша, поняв о чём речь, ответственно замотал головой. Михайлов дошёл до открытого окна, в котором торчал Галицкий, дал отмашку Бережному, затем прошёл вперёд и сел рядом в Масевич, даже не спросив девушку. Ира растерянно оглянулась на Кашину. Тёзка скривила нос. Художница посмотрела дальше в салон, туда, где сидели Армен и Серик, но они были в это момент заняты каким-то разговором и призыва о помощи не заметили. Масевич выдохнула. Михаил Михайлович ничего не заметил, сидел и обмахивал себя рукой. Кашина полезла в свою сумочку, вытащила оттуда бумажную салфетку, протянула Ире, глазами указывая на её соседа. Михайлов обрадовался салфетке, весело улыбнулся и проговорил громко в отрытую дверь Бережному, повисшему на подножке, оглядывая салон:
   – Всё нормально, Рудольф Александрович. Доедем – сообщу.
   Бережной мрачно кивнул головой. Всё же, Рудольф Александрович был взвинчен: сразу после общего собрания Горобова прилюдно объявила о том, что для места прохождения практики приехали не все студенты и поручила их доставку в колхоз именно Бережному. А Рудольф Александрович так хотел поехать сразу и со всеми. Попеть со студентами песни, посидеть на привале во время остановки на обед, да и вообще – вспомнить, как говориться, молодость, насыщенную турпоходами с друзьями по спорту и учёбе. С тех пор прошло много лет. Кроме воспоминаний о спуске на плотах по Лене, восхождениях на горные перевалы Кавказа, рыбалке на Байкале и прочее, остались редкие фотографии, слайды и привезённые сувениры. С каждого места – свой. Друзей жизнь пораскидала, кого-то уже унесла, с кем-то развела. Но одиночества, как такового, Бережной не ощущал. Он жил работой и общением со студентами, со спортсменами своей группы. Потому и хотел быть всегда вместе с ними. Но декан приняла единственно возможное в такой ситуации решение: заведующий кафедрой лично отвечал за каждого из студентов, как прибывших, так и нет. И случись, вдруг кто-то из недостающих не появится, решать проблему придётся сразу, на высшем уровне и никому иному, как руководителю кафедры. Поэтому Наталья Сергеевна и предупреждала:
   – Про Шумкина, Рудольф Александрович, ты знаешь. Про Андронова я тебе тоже сказала – новенький, тоже высотник, тоже твой, так что – разберёшься.
   – А почему после зачисления? – поинтересовался Гофман, всунувший свой нос с разговор, его не касающийся.
   – Переводом из Москвы. Там что-то у них на кафедре не устаканилось. Перевели нам, – огрызнулась Горобова на недовольный тон Гофмана. Владимир Давыдович стоял зелёного цвета. Заведующий кафедрой гимнастики в страшном сне не мог себе представить, что его, заслуженного преподавателя и отвечающего за целую кафедру, кто-то, когда-то может заставить поехать в колхоз. Но Печёнкин торчал перед всеми «возмущёнными» личным примером, которым предупреждал возникновение каких бы то ни было недовольств: как среди студентов, так и среди преподавателей.
   Перед самым отправлением, Бережной вдруг разволновался от возложенной на него ответственности: мало того, что есть просто опоздавшие, к тому же на него повесили больную: Кириллов и Кирьянов рассказали про температуру Николиной сразу после общей линейки. Горобова, лично убедившись, что девушка действительно больна, подвела к ней парторга и предложила потрогать лоб студентки. Владимир Ильич почти брезгливо приложил руку, поцокал, повозмущался насчёт безответственности некоторых при выполнении важного задания руководства страны, но с решением начальства института оставить больную на месте до полного выздоровления, согласился. Подкараулив Горобову у входа в автобус, Рудольф Александрович схватил декана за руку, останавливая:
   – Наталья Сергеевна, а если у неё что-то серьёзное? – кивнул Бережной на Николину, отсевшую в сторону на лавку и провожающую друзей печальным взглядом. Декан поспешно вырвала руку, но, так как это получилось резко, стала говорить, как извиняться, перейдя с преподавателем на «ты», что иногда между ними случалось, как может быть между ровесниками или людьми равными:
   – Не мне тебя учить, Рудольф. Примешь решение в соответствии с диагнозом. Кстати, завтра по дороге прессу свежую купи, пожалуйста, личная просьба. Я совсем запурхалась, не успела. А ещё журналы какие: «Крокодил» там и «Аргументы и факты», кроссвордов побольше, а то там в этом колхозе… – просьба превращалась в обращение, требующее иного восприятие. Бережной добродушно поправил:
   – Совхозе, Наталья Сергеевна. Ты всё время путаешь, – мужчина смотрел, как младший брат на старшую сестру: принимая указы, но не обижаясь на них.
   – Какая разница, Рудольф, пусть «совхозе», все равно от всякой цивилизации за месяц отстанешь, – даже прося, Горобова чеканила слова. Дождавшись положительного кивка от Бережного, декан полезла в автобус, выкрикивая на ходу и жестикулируя в хвост колонны автобусов:
   – Грузимся, товарищи. Через пару минут отъезжаем. Поторопитесь!!!
   – Та шо ж вы так кричите, Наталья Сергеевна? – недовольно сморщился Бражник, усевшийся на переднем сидении справа от водителя и как раз сразу у двери. На руках мужчина держал кокера, слева от него стояла большая сумка, в которой постелили полотенце, как в люльку. Там же лежала обглоданная добела кость, резиновый цыплёнок, уже не пищащий и откровенно пожёванный, болтался через край поводок с ошейником. Пёс до этого спал, но от крика всполошился. Бражник приподнял собаку, демонстрируя с чем связано недовольство.
   – Ничего, проспится в колхозе ваш Золотой, Панас Михайлович. Ему-то картошку не собирать, – Горобова прошла за спину биомеханика и села на отдельное сидение, на котором уже стояли её вещи. Перед ней сидела Михеева, обмахиваясь веером.
   – Панас Михайлович, а пёс у вас дорогу хорошо переносит, его не укачивает? – поинтересовалась Галина Петровна, протянув руку через ряд и поглаживая животное, – А то у меня на крайний случай вот, припасено, —Михеева показала из сумки край целлофанового пакета.
   Студенты засмеялись. Кто-то стал вслух обрисовывать картину собаки, блюющей в пакет. Бражник зыркнул назад и проворчал, укладывая пса заново:
   – Чего бы его укачивало? Скажете тоже, Галина Петровна. Это же охотничья порода.
   – А на кого ваша псюха на полях станет охотиться? – Цыганок говорила со смехом, не думая о последствиях. Свете было очень весело и к тому же мало известно о характере Панаса Михайловича, тем более в связи с собачьими вопросами. Девушка просто встала с места, чтобы открыть люк по середине прохода; в автобусе было душно. Панас Михайлович вскочил с места и бешено закрутил глазами:
   – Кто это такое спрашивает? У кого мозгов не хватает понять, шо мне не с кем оставить собаку дома? – Бражник сурово шарил взглядом по притихшим студентам. Савченко незаметно толкнул Свету в бок:
   – Молчи.
   – Да успокойтесь вы, Панас Михайлович, – махнула рукой Горобова, – Никто против присутствия вашего Золотого ничего не имеет. Тем более, что собака у вас – своего рода научный сотрудник. В виде фото-экспоната для изучения. Так? – Бражник согласно хыкнул, но продолжал заркать по салону в поисках виновного. Галина Петровна нашла и успокоила его взглядом. Декан, устраиваясь на сидении, продолжила:
   – Ну и всё. Глядишь, эти варвары, что сидят сзади, научат ещё вашу псину чему-то полезному; например, жильё охранять, пока мы в полях будем. Вот и станет присутствие Золотого вполне оправданным, – Горобова говорила без улыбки, но тон был дружелюбным. Автобус выдохнул. Бражник кивнул и сел. Михеева протянула Панасу Михайловичу бутылку с водой. Он намочил руку, приложил ко лбу себе, потом Золотому. Горобова, закончив триаду, осмотрела салон и тут же заметила как ей весело подмигнул Лысков, сидящий напротив с Гофманом. Наталья Сергеевна не поняла жеста, повернулась, наткнулась на молчаливые лица Тофика Мамедовича и медсестры Татьяны Васильевны, устроившихся за ней с другой стороны прохода. Увидев в глазах подчинённых полувопрос-полуиспуг, Горобова догадалась, что подмигивание было адресовано всё-таки ей.
   «Это что за регулярность?» – лицо декана насторожилось, но в это время автобус тронулся и студенты одобрительно загудели.
   – По-е-ехали! – закричал Соснихин, – Юрок, песню запе-е-вай!
   Миша стукнул по плечу Стаса Доброва, сидящего рядом с ним через проход, Стас передал эстафету, пихнув Галицкого, повернувшегося на призыв. Галицкий махнул по причёске Стальнова, едва задев приподнятый чуб. Стальнов дал Доброву щелбан. Стас ответил щелбаном, поставив его Соснихину. И каждый раз действие сопровождалось притворным охом или вскриком, что было смешно.
   – Клоуны, – сощурила глаза Кашина, развернувшись и рассматривая ребят пристально. Володя сморщил Ире рожу. Стас послал воздушный поцелуй, засмущав. Юра в это время быстро расчехлил гитару и прикоснулся к струнам, глядя на них с лёгкой грустью: четверостишье, пришедшее в голову в июле, сложилось за месяц отдыха дома в красивую песню.
   «Вот только с премьерой теперь придётся подождать», – решил Галицкий, провожая взглядом Николину, одиноко сидящую на лавке и крутящую в руках ключ от комнаты однокурсниц, оставленный ей «на всякий пожарный». Лена грустно смотрела на череду выезжающих за ворота автобусов и никак не могла унять дрожь, пробивавшую её насквозь. Ласковое осеннее солнце согреться не помогало.

7

   Кранчевский сидел на веранде дачи и углублённо читал написанное за день. Перед юношей стоял давно заваренный чай в глубокой чашке, накрытой блюдцем. На даче было пусто: проводив утром ребят в колхоз, Виктор позвонил в Москву невесте Маше, пригласил в гости с ночёвкой и потом коротал день, переписывая главу диссертации, забракованную научным руководителем. В аспирантуру Виктор поступил для того, чтобы по получении диплома не уезжать из Малаховки по распределению. Особого рвения заниматься научными поисками у Кранчевского не было, тем более по предложенной теме – «Развитие скоростно-силовых качеств у спортсменов высокого класса посредством применения научных разработок». Виктор искренне считал, что скорость, как гибкость, выносливость или сила, предусмотрены морфологией и заложенными данными. Развитие их с нуля до какого-то уровня доступно у любого человека. А выше этого уровня, совершенно индивидуального, хоть развивай, хоть нет: толку будет мало. И никакие разработки, хоть научные, хоть ненаучные, не помогут. Кранчевский тормозил вот уже минуту на одной и той же написанной ранее фразе, смысл которой никак не мог понять, несмотря на то, что писал сам. Тёплый воздух уходящего дня, краски приближающегося заката никак не способствовали рабочему настрою, и Виктор вздохнул, отставив тетрадь.
   – Ну какой вот смысл делать из этой стрекозы муху, – Виктор аккуратно обхватил крылья переливчатой букашки присевшей на красно-синие граммофончики флоксов, – если ей по природе своей не дано быть ни быстрой, ни ловкой, а только грузно летать и шебуршать крыльями?
   Кранчевский рассмеялся, глядя в выпученные капли недовольной пленницы и передние лапки, сложенные как в молитве и сучащие, затем посадил насекомое обратно на клумбу. Дача вся утопала в цветах и выбор для питающихся нектаром был обширный.
   Поразмыслив ещё немного про стрекозу, Кранчевский занёс мысль карандашом на поля диссертации, оставляя возможность развить эту тему с ответственным по курсовой. Преподаватель кафедры спортивных игр Ломов Виктор Николаевич, бывший куратор группы в которой учился Виктор, два года назад предложил Кранчевскому аспирантуру как альтернативу распределения. Дав согласие, Виктор не думал ни о красном дипломе, с каким закончил институт, ни о планах после кандидатской диссертации. Единственной целью для него было остаться рядом в Машей.
   С девушкой Виктор познакомился когда учился на третьем курсе и в момент прохождения обязательной педагогической практики. В средней московской школе, куда определили Виктора, ему достались непростые выпускные классы. А в одном из них – необыкновенно сложный по характеру мальчик Петя Кузнецов. Мальчишка был рослым, спортивным, занимался каратэ, имел разряд и на физкультуру приходил «руки в карманах», давая понять практиканту что всё, что предложено по школьной программе, для него – семечки. Перед одноклассниками Петя выказывал себя лидером, а с педагогом, и особенно с молодым практикантом Виктором, надменным умейкой. А так как Петя был ещё и отличником и из хорошей семьи, то палку не перегибал и вёл себя не нагло, а скорее унизительно. Как-то парень вдруг принялся критиковать предложенный практикантом элемент на брусьях, доказывая, что брусья – не лучший способ развития координации, особенно для неспортивных подростков.
   – Вы просто вырабатываете комплекс неполноценности у тех, кто не может, сидя на брусьях, сделать кувырок вперёд через раздвинутые ноги, – парень говорил спокойно, адресуя слова одноклассникам и чувствуя моральную поддержку большинства из них, особенно девочек. Практикант и сам знал, что до того, как залезть на брусья, неплохо было бы отработать тот же кувырок на полу на матрасе. Но возразить вслух что не согласен со школьной программой, означало поставить под сомнение весть педагогический курс средней школы. Такое грозило незачтённой практикой. И Кранчевский молча перевёл учеников на другие упражнения. В другой раз Петя заявил на волейболе, что девчачьи кисти обречены на синяки после каждого урока. И это было правдой: отбивать подачи мяча двумя сложенными в замок руками было с непривычки больно, девушки из-за этого страдали и даже плакали. И снова Виктор ничего не мог предложить взамен, кроме как отрабатывать приёмы мяча у стены или в парах, в то время как оценка по волейболу ставилась за участие в игре. Кранчевскому не раз пришлось отступить в своих требованиях к парню, прежде чем он подобрал к нему ключ. Методом тестов и предложенных упражнений выяснилось, что Петя боится скорости. Резкий в жестах и словах, он бежал спринт медленнее всех, категорически отказывался садиться на велосипед и никак не мог совладать с собой во время спуска со снежной горы. Полугодовалая практика позволила Кранчевскому разобраться в слабостях парня и помочь ему преодолеть страх. В конечном итоге Виктор и Петя стали друзьями. И однажды к практиканту пришли родители мальчика и его старшая сестра Маша, чтобы поблагодарить за умный подход к подросткам. Виктор сразу «застопорился» на широко расставленных глазах девушки, пытаясь понять почему, при видимой диспропорции, лицо Маши кажется ему столь красивым, и отчего её велюровый голос притягивает, как магнитом. Практику Кранчевский закончил с великолепной характеристикой и с «Машей в своём активе», как любил повторять друзьям сам Виктор. Действительно, с тех пор Витя и Маша были неразлучны. Маша тоже училась – в химико-технологическом институте, мечтала стать аспиранткой и, в отличие от Виктора, всерьёз заниматься наукой. Она была на год младше и училась на курс ниже, поэтому, когда Виктор окончил институт, ему пришлось остаться в аспирантуре. О свадьбе молодые влюблённые только мечтали: жить в Москве было негде, а, значит, негде прописывать будущего зятя. На предложение родителей Маши подождать, закончить аспирантуру и потом только думать о женитьбе, Виктор грустно вздыхал. Он не раз просил Машу расписаться и переехать в Малаховку в общежитие, где аспиранту могли выделить комнату. Но москвичка отказывалась и была права: во-первых, из Малаховки было долго добираться до её института, во-вторых, обрекать себя и любимого на проживание в общежитии после того, как Виктор вот уже пять лет как жил на дачах, не хотелось. А селиться на даче с парочкой молодожёнов могли заартачиться студенты. Традиция исключительно мужских дачных коллективов ревностно поддерживались и соблюдалась. Сдавать дачи девушкам хозяева и особенно хозяйки дач не соглашались; ведь всё-таки столица была в каких-то сорока километрах…
   Кранчевский что-то писал и думал о невесте и совсем не заметил появления Ларисы Королёвой, а когда услышал её голос, вздрогнул, не понимая как девушка могла оказаться перед ним.
   – Что же вы, Виктор, такой пугливый? – рассмеялась Лариса, показывая красивые мелкие зубки и встряхивая рыжими кольцами волос, уложенными бигудями; Виктор это знал: его мать и сестра из далёкого Бийска, часто спали всю ночь на бигудях ради таких же роскошных завихрюлек, – Так вас и с дачи унесут, делать нечего.
   Виктор от неожиданности машинально захлопнул тетрадь с диссертацией, словно Лариса могла посягнуть на неё или мысли, выраженные на бумаге, и крепко всунул ручку в колпачок, удерживая её как маленькую пику. Лариса прошла, села без предупреждения за стол напротив юноши и принялась его рассматривать в упор, подперев подбородок.
   – Что это у вас? Чай? – девушка приподняла блюдце, которым была накрыта красивая чашка по форме раскрывшегося тюльпана, но смотрела на Кранчевского.
   – Аккуратнее, – Виктор указал на чашку, – Был чай. Теперь уже остыл. Значит – помои. Так Стаска наш говорит. А Стаска – гурман.
   Лариса непонятно кивнула, опустила блюдце на место, вызвав тихое и приятное подзынькивание, и продолжала рассматривать Виктора в упор. Её рыжие веснушки впивались в лицо напротив; во всяком случае собеседнику так казалось. Юноша забегал глазами, соображая как изменить ситуацию:
   – Не переживайте, я его сейчас вылью.
   Он уже дёрнулся, чтобы сделать, что обещал, но девушка остановила его жестом:
   – Не надо, я полью этим чаем агератум. Дайте! – протянула она руки.
   – Только на уроните, – попросил Виктор, приподнявшись на стуле. Лариса понимающе кивнула, взяла чашку двумя руками, медленно спустилась со ступеней террасы, пошла к синим ёжикам, раскиданным повсюду на траве.
   – Как, говорите, их величают? – парень смотрел с интересом как тщательно гостья соблюдает его рекомендации. Это было приятным ощущением. Лариса на секунду оглянулась. В её глазах возник вопрос: «Зачем это тебе?». От этого аспиранту стало неловко, он забормотал по-деловому, – Запишу для Галицкого. Юрка – ботаник ещё тот, постоянно у вас тут по газону лазает, изучает, рассматривает, – избегая смотреть на девушку, Виктор стянул зубами колпачок ручки, по слогам записал название цветов опять же на полях диссертации, выдохнул. – Ну и придумали: а-ге-ра-тум. Злобно как-то. А они такие милые.
   Лариса опять обернулась, быстро, и глядя теперь с надеждой:
   – Да? Правда? Вам нравятся? А папа был против. Сказал, что нет ничего лучше очарования и наивности наших российских васильков и ромашек, – Лариса стала гладить шарики руками, шебурша их, как волосы на голове. Виктор усмехнулся:
   – Во-во, Юрок то же самое говорит. А Стан спорит с ним, что все эти тропики, что там у вас, перед домом, с телегами и беседкой в придачу – полный кайф.
   – А вы что думаете?
   – Я?
   – Ну, у вас же есть своё мнение? Вам нравится или нет? – Лариса оставила цветы и вернулась к столу. Виктор уставился на многорядную юбку девушки, обшитую кружевом, и пышную блузу. В них Лариса была похожа на русскую былинную красавицу. Не хватало кокошника и волос, упрятанных в косу. Виктор встал, потянулся за чашкой:
   – Да мне как-то всё нравится: и поля с васильками, и клумбы с цветами. Я парень непривередливый. Могу пить чай горячий, могу – холодный, – Кранчевский попробовал взять посудину из рук Ларисы, но она удерживала её. Виктор чувствовал тёплые кончики пальцев девушки и почему-то смущался. Лариса смотрела на юношу протяжно, с загадочной улыбкой:
   – Значит Стас – ворчун и бука, Юра – ценитель, Володя – педант, а вы – благонамеренный малый?
   – Я ещё и благонадёжный большой, – Виктору стало смешно от выдвинутых характеристик, отчасти потому, что Лариса, фактически не зная ни его самого, ни друзей, вполне точно определила кто есть кто. Чашку у девушки Кранчевский всё же забрал, но продолжал смотреть на неё, не отрываясь.
   – Ой-ей-ей, – раздалось вдруг за спиной Виктора, – это кто тут у нас цену себе набивает?
   Виктор замер, посмотрел в глаза Ларисы и увидел в них отражение Маши.
   – Здравствуйте, – Лариса улыбнулась пришедшей и гостеприимно раскинула руки, – Проходите, пожалуйста.
   Маша замерла на месте и улыбаться перестала. Хотя Лариса была совсем некрасивой: тяжёлый американский подбородок, вдавленные щёки, длинные узкие губы, придававшие выражение какой-то скрытой злости, упёртости, и небольшие глубокие глаза, всё-таки в красавице Маше девушка вызвала чувство ревности. Может сыграла роль излишняя уверенность в себе, сквозившая в жестах и взглядах, может умные слова, которые удалось услышать, но, казалось бесспорным, что Королёва могла быть сильной соперницей. Маша поправила роскошные длинные волосы, перехваченные по-крестьянски лентой поверх головы, хмыкнула тоненьким носиком и качнула головой:
   – Ну надо же, приглашение, достойное хозяйки. Витечка, может объяснишь мне кто эта девушка? – в голосе звучала обида, щёки девушки пружинили, сдерживая недовольство.
   Маша не успела договорить, а Виктор и Лариса уже смеялись. Кранчевский спешно поставил чашку на блюдце на краю стола, подбежал к невесте, крепко обнял, уткнулся в щёку, развернул на терракоте веранды и захохотал в ухо:
   – Машка, глупая моя ревнивица, это же Лариса, дочь хозяина дачи. Значит, и сама хозяйка. – Виктор продолжал крутить Машу в руках, запутываясь в её волосах и задыхаясь от близости. До последнего момента Виктор не был уверен, что Маша приедет, а теперь откровенно радовался тому, что можно будет целый вечер не заниматься противной диссертацией, списав всё на занятость. Юноша хохотал и весёлые искорки снопами валились из близоруких глаз, перескакивая через стёкла очков. Маша следила одновременно за женихом, за незнакомкой, которая села на стул, и счастливо улыбалась; обида и подозрение улетучились вмиг, голова девушки кружилась, и в калейдоскопе движения кроме лиц полетали цветы, небо, деревья, дача. Маша вдруг почувствовала, как теряет равновесие, и в последний момент попыталась освободиться от объятий.
   – Пусти, уронишь, – почти потребовала она и тут же увалилась на стол. Кружка, блюдце, диссертация и ручка покатились по наклону на пол. Лариса инстинктивно попробовала удержать стол, но масса тела намного превышала силу рук, поэтому предметы негромко бухнулись об пол.
   – Блин! Стаскина «мадонна», – первое, что выкрикнул Виктор, отпуская Машу совсем и кинувшись к чашке. Красивая фаянсовая посудина лежала на кафеле с отколотой ручкой и треснутая в нескольких местах, – Всё, девчонки, пощады мне не будет, – Виктор притронулся к разбитой чашке, как к близкому умершему: робко, одними кончиками пальцев. Испуг и скорбь на его лице заставили девушек округлить глаза.
   – Какая ещё Мадонна? – не поняла Маша, оглядываясь по сторонам.
   – Да, это точно «мадонна», – Лариса подошла, осмелилась поднять чашку и стала её рассматривать.
   – Что же мне теперь делать? – Виктор осел на стул и от отчаяния чуть не заплакал.

8

   Автобус со студентами волочился по просёлочным дорогам: после Луховиц плохой, но всё же асфальт, закончился, и теперь машину кидало из стороны в сторону на ухабах и размоях земляной дороги, а вместе с ней кидало и мяло пассажиров. Песни под гитару, так активно начатые в начале, после часа пути умолкли, студенты уткнулись в передние сидения и старались пережить остаток поездки кто как мог. В задней части автобуса горой над всеми возвышались сумки, занявшие пол и сидения двух предпоследних рядов, и Попинко, скрестивший руки на ручке большущей корзины и бережливо сжимающий поклажу. В проход корзина не встала, на заднем сидении, где был весь багаж, для неё места не было тоже, пришлось держать на руках, загораживая вид примостившимся сзади Ячеку и Сычёвой. Впрочем, они это неудобство не особо замечали, ибо всю дорогу не прекращали оживлённую беседу. О чём говорили подружившиеся так сразу девушка и парень догадаться было трудно из-за шума мотора и звуков музыки, а прорывающиеся до общего слуха фразы, перевёрнутые Мишей, как обычно, тоже не особо поясняли тему болтовни.
   – И как она его понимает? – проворчала Кашина, когда в очередной раз услышала: «плохой вестипаратный абуляр».
   – Значит понимает, – в глазах Масевич проскользнула улыбка. Михайлов, рядом с девушкой, тоже улыбнулся.
   – Видишь, как разговаривают? – Зубилина посмотрела на странную парочку, – Может, на правах доверенного, Сычёва всё же раскроет Ячеку тайну своего имени, как думаешь, Толик? – Зубилина посмотрела на Кириллова, использовавшего вопрос Кашиной как повод оглянуться и сразу впёршегося в Лену пристальным взглядом. Кирьянов, заметивший интерес друга к гимнастке, ревниво развернул соседа уверенным жестом:
   – Сядь нормально, а то стошнит. Водитель, вы что нам решили показать ваши навыки в слаломе дорожного движения? – пробурчал Кирьянов, после очередной дуги автобуса.
   Арбузопузый шофёр сдвинул прикуренную папиросу в угол рта и загоготал.
   – Чё, укачивает народ? Это ещё что? На этой дороге хоть ямы, да всё же сбитый путь: объехал и гони дальше. Вы бы вот в Горький поездили, во Владимир… Там даже основные трассы после дождя – трясина. Я одно время туда возил иностранных туристов, так сказать по Золотому кольцу, обозревать красоты нашей глубинки. Вот они радовались… Им это кольцо всем поперёк глотки вставало уже после пятидесяти первых километров пути: зеленели даже самые привычные. Зато экзотика. Одна поездка в ПАЗике только чего стоит, – водитель пренебрежительно хмыкнул, – Во понаделали транспорту для людей! Мой – конь по сравнению с этими черепахами.
   Шофёр кричал по привычке на весь салон и даже умудрялся поворачивать голову, рассказывая свои байки. «Конь» плёлся теперь уже третий час, с трудом преодолевая ту сотню километров, что отделяла Малаховку от совхоза. Горобова, сморенная жарой, бившей сквозь жидкие шторки окон, задремала, но от голоса недовольно вскинулась:
   – Ладно, ладно, товарищ, вы на дорогу-то всё же смотрите. Не дрова везёте. И курите поменьше, у нас тут спортсмены едут, им дым вдыхать не положено.
   Бражник на такие слова с готовностью кивнул:
   – А уж животным вообще ваши папироски, как яд. Слышали же: капля никотина убивает лошадь?
   Гена при таких словах лукаво подмигнул Цыганок:
   – Поняла?
   – Тю, так это ты не по адресу, гарный хлопец, – растянулась в улыбке Света. С тех пор, как выехали, в салоне произошли изменения в посадочных местах. Гена пригласил Свету сесть рядом, чтобы спрятаться за шторой от палящего солнца: там, где сидели Цыганок и Маршал, ткань была так изношена, что жара кипящим маслом текла в дыры. А прогнозы дождя, анонсированные Попинко, не подтверждались: в небе висели редкие тучи, ветер дул слабый, а солнце светило вовсю. Маршал пересела к Поповичу на сторону, противоположную от солнечной. Стас Добров, сидевший перед штангистом, предложил Кашиной, откровенно страдающей от тряски, сесть к нему и вытянуть ноги в проход. Теперь Ира ехала как принцесса на троне: поперёк салона, с подоткнутыми под спину вещами и могла видеть всех. Её ноги торчали в проходе и Добров то и дело хватал узкие щиколотки Кашиной, возвращая их на свои колени и удерживая девушку от падения. От такой заботы Кашина сначала вскрикивала, потом улыбалась, тестируя реакцию, прозведённую у студентов. Чаще всего она улыбалась Стальнову. Володя и Юра по-прежнему сидели вместе, но теперь оказались сразу перед Ирой и Стасом и на вскрики Кашиной реагировали разве что слабыми улыбками. Стальнов устал от дороги и тесноты и ему было всё безразлично, быстрей бы отмучиться. Хотя Галицкий и отдал гитару на хранение Соснихину, поменявшему место и усевшемуся на сидение, где ехали до этого Цыганок и Маршал, и тоже вытянувшему ноги, места для Володи и Юры было мало.
   – Я пойду назад подремлю, – предложил наконец Стальнов и стал выбираться в конец салона, чем окончательно расстроил Чернухину: Рита уселась в автобусе сразу перед Галицким, занявшим место на двоих. Назад она не пошла, сославшись на тряску, но на деле всего лишь хотела быть поближе к Володе. Когда Володя сказал, что уходит назад, Рита тут же попросила Соснихина уступить ей место, чтобы поспать. Миша гордо заявил всем что он – «настоящий жентлёмен» и освободил место второкурснице, а сам, радостный, уселся на сидение, где ехали до этого Цыганок и Маршал, оказавшись ближе к Зубилиной, которой не переставал строить всякие рожи. Гитару у хоккеиста тут же забрал Стас, подозревая, что рассеянный Миша вполне может её уронить. Добров по-прежнему держал на коленях ноги Кашиной, которые покрыл сверху инструментом, и время от времени дёргал за струну. Стальнов, хмурясь от такой музыки, прошёл мимо в конец автобуса, переместил сумки на предпоследние сидения на свободные от багажа места, не посягая на свободу Попинко; на парня с корзиной и так было жалко смотреть. Казалось, что груз вот-вот продавит Андрею грудь. Что не поместилось на диван одного ряда, Стальнов поставил на пол и в проход, а сам улёгся на мягкие подушки автобуса. Чернухина улеглась на свободном месте, оставив подругу Катю Глушко одну.
   Под смешные разговоры Ячека и Сычёвой Володя дремал и просыпался только тогда, когда автобус сильно кидало. Палящее сквозь шторы солнце ему не мешало.
   В какой-то момент, избегая попасть колесом в огромную канаву, водитель так крутанул руль, что все в салоне закричали.
   – Водила, ты так задний амортизатор в руках привезёшь, – киданул Савченко весёлым голосом и покрепче прижал упавшую на него Свету.
   – Он же не специально, – Воробьёва, минуя взглядом двух Толиков, обернувшихся на вскрикивания Лизы и Лены Зубилиной, посмотрела на Цыганок с улыбкой. Света в ответ весело сощурилась, как щурятся дети: коротко и всем лицом.
   Кириллов и Кирьянов, сидящие напротив Доброва, кинулись к гитаре.
   – Держи инструмент, Стаска, – потребовал Толик-старший у товарища по группе; Добров тоже тренировался у Бережного.
   – А то что нам в колхозе делать без гитары? – закивал Толик-младший, глядя не на Стаса, а на Зубилину.
   – Не боись, дорогая редакция, этот трофей Стаска из рук не выпустит, – гордо похвастался Соснихин Зубилиной, как будто она была тут главной. Миша подмигнул Доброву. Тот вяло поднял кисть руки, что всё в порядке, докладывая опять же девушке. Лена согласно кивнула и указала расслабленному старшекурснику взглядом на дорогу:
   – Ты бы, Добров, тоже ровно сел, а то тут обстоятельства превыше нас: угробишь инструмент, сам потом песни петь будешь, народ развлекая.
   Голос Лены прозвучал неожиданно громко, шофёр в это время максимально сбросил скорость перед очередной канавой. Зубилина говорила как обычно: сухо, чётко и правильно, при этом командным голосом, как взрослая и как преподаватель, а не как юная студентка. Стас кивнул и послушно сел ровно, вцепившись в гитару. Кашина убрала ноги с его колен и скорчила недовольное лицо. Галицкий одобрительно присвистнул и выставил Зубилиной большой палец; Добров редко когда кого слушался, а тут сел, как вкопанный, и даже не моргал, удивляясь собственному подчинению какой-то там салаге первокурснице. Стальнов на слова Лены открыл глаза, но подниматься и смотреть кто там такая умная не стал, было лень: разморило. Сычёва и Ячек на секунду замолчали, тоже посмотрели на гимнастку. Серик и Армен, ехавшие в передней части салона, удивлённо переглянулись и медленно несколько раз покачали головами со значимостью, отдавая таким жестом мусульманское предпочтение. Горобова развернулась и посмотрела на полногрудую гимнастку не без удивления.
   – Смена растёт Валентину Костину, Наталья Сергеевна, – Гофман гордо указал на подопечную глазами, потянувшись через проход и говоря приглушённо: хотя комсорга и парторга рядом не было, всё-таки информация была на опережение, а, следовательно, в широкой огласке не нуждалась.
   – Прекрасно. Будет, значит, кому порядок на факультете навести, – согласилась Горобова, внимательно осматривая Зубилину под разными углами, но не обращая к ней взгляда, – Редко когда красота и ум в женщине составляют единое целое. Да, Владимир Давыдович? – преподаватели говорили негромко, но часть их разговора всё же доносилась до студентов сидящих поближе. В автобусе стало на удивление тихо.
   – Вам-то на этот счёт не стоит волноваться, Наталья Сергеевна, – вставил вдруг фразу Павел Константинович Лысков, который до этого лежал за Гофманом на сидении на боку на состряпанной из куртки подкладке для головы, а тут поднялся и посмотрел на декана с улыбкой.– У вас и ум, и внешность – в наличии.
   Горобова округлила глаза: слова Лыскова наверняка услышали сидящие рядом Масевич и Михайлов, и это возмутило декана. А, может, просто смутило. Преподаватель по лёгкой атлетике сразу убрал взгляд от Натальи Сергеевны на закрытую штору окна, делая вид, что ничего не слышал. Про субординацию он всё давно и прекрасно понял и знал, что достойно его ушей, что нет. Но как только отъехали чуть подальше и снова заговорили, потянулся к гимнастке:
   – Смелый у нас Павел Константинович, – прошептал Михаил Михайлович Ире на ухо, вдыхая приятный травяной аромат, исходящий от студентки и напоминавший отдалённо запах арбуза.
   – Почему это? – девушка не нашла в словах Лыскова ничего особого, но ответила на всякий случай тоже шёпотом.
   – Это ты просто ещё первокурсница, – преподаватель кивнул на декана, —узнаешь потом почему, – вдаваться в подробности Михайлов не стал, ведь их могли услышать.

9

   Опустевшее общежитие пугало тишиной и сразу показалось Николиной махиной. После посещения малаховской поликлиники Лена весь день спала. Домой в Химки не поехала, так как повода для освобождения от колхоза у местного фельдшера не нашлось. Тем более не нашлось, что медработник среднего звена услышал от пришедшей студентки про общую мобилизацию. Зайдя в аптеку за предписанным анальгином, Николина приняла лекарство и вернулась на кафедру, спросить у Бережного когда нужно быть для отъезда. Узнав, что остаток группы должен выехать не позднее, чем завтра, Николина решила остаться в общежитии. Время после обеда прошло незаметно: сон при сохраняющейся высокой температуре был провальным, долгим. Но к вечеру жар спал, общее состояние улучшилось и, глядя на пустую комнату в пять кроватей, просторную, светлую, с потолками в три с половиной метра и высокими окнами, Лене захотелось выть волком. Чтобы не быть одной, девушка прошлась по третьему этажу, где была комната, в которой жили Цыганок, Маршал, Воробьёва и другие. Все двери были плотно прикрыты. Лене стало даже страшно от мысли, что она находится в общежитии одна. Она поспешила спуститься с этажа к столовой, в надежде, что там есть кто-то живой. На проходной девушку встретила приветливой улыбкой дежурная Анна Леонидовна.
   – Лучше бы я поехала с ребятами сразу, – пожаловалась Николина, спустившись. Пожилой женщине тоже было непривычно сидеть на посту вечером за вязанием; обычно, ближе к ужину, только и начиналась самая работа по отслеживанию на проходной «чужих». Тётя Аня, перебирая спицами, принялась рассказывать про всякие случаи выявления нарушителей правил общего проживания. Для того, чтобы обмануть дежурную, у студентов было припасено много разных способов. Самой классической была попытка выдать кого-то из приглашённых за родственника и пытаться разжалобить пожилую женщину разговором, что гостю негде переночевать. Иногда пытались задобрить, иногда обмануть её внимание, нагло доказывая, что на фотографии пропуска в общежитие изображён именно тот, кто предавался сомнению ответственной работницы проходной, просто фотография оказалась неудачной.
   – Ой, ваш народ студент такое вычебучить может – сроду не додумаешься. Однажды привели мне почти в полночь пьянющую вдрыск девицу. Она не то что стоять, говорить не могла, но на вопрос где живёт чётко махала рукой на этажи.
   – И что же вы сделали? – Николина села на ступеньки, ведущие на второй этаж, стоять не было сил. Не отрываясь от вязания, тётя Аня пожала плечами:
   – А что? Ничего. В своей подсобке уложила отоспаться. А утром восвояси отправила. Девушка, кстати, порядочная оказалась, долго меня благодарила, как протрезвела, что я её с ребятами на этаж не пропустила. Они, четверо обалдуев, напоили её где-то, с понятно какой целью. Так что, вот так. Получается, я ей если не жизнь, то хотя бы порядочность спасла.
   Разговор умолк и Лена не знала что делать, крутила голеностопы, то и дело поглядывая на часы на руке; времени было половина седьмого. Ужин обычно начинался с семи, но как работала столовая сегодня и работала ли, девушка не знала. Чтобы не молчать и не уходить снова в комнату, где совсем был нечего делать, Николина вежливо поинтересовалась:
   – Что вяжете?
   – Пояс зятю. Молодой, а спиной мается, как я. А ты чем приболела? – спросила она заботливо, не для формальности.
   Лена встала, протянула руку, потрогала колючую собачью шерсть, смотанную в лохматый клубок:
   – Не знаю. Накануне живот сильно болел, как при женских делах. Потом вроде отпустило, но температура поднялась. А теперь ничего нет. Фельдшер сказал вирусная инфекция или перегрев.
   Дежурная кивнула, принялась рассуждать с важным видом:
   – Ну, это не страшно. Вирусная теперь у всех бывает. Это не то, что раньше. Помню, перед войной, сильная ветрянка всех косила, прямо эпидемия была в Малаховке. А теперь что? Прививку малышу в роддоме делают и здоров на всю жизнь.
   Дежурная так быстро шевелила спицами, что Николина не успевала следить. Лена и сама немного повязывала, но бралась за это занятие исключительно от нечего делать. Петли выводила медленно, засыпая на ходу от собственного темпа. Носок требовал у девушки месяц. Шарфик – поменьше, там вязать было по прямой, не морочаясь. На большие вещи Николина не посягала, заранее зная, что терпения закончить начатое, не будет. Рассказывая про свои успехи в нитоплетении, Николина продолжала поражаться:
   – Надо же! Вы, наверное, свитер за неделю осилить можете, Анна Леонидовна?
   Польщённая дежурная раскраснелась. Из двери столовой вышла старшая повариха тётя Катя, вразвалку подтянула тело на тумбовых ногах, затянутых толстыми чулками. Поздоровалась.
   – Это ещё что? – кивнула повариха на вязанье, ухватив на слух окончание разговора, – В прошлом году она дочке целое пальто вот тут на посту связала.
   – Так а чем же ещё себя ночью занять? Спать не положено, телевизор не положено, транзистор то работает, то нет. А на одних студентов смотреть – глаза повылезут. Ты уж прости, дочка, – Тётя Аня оторвала взгляд от спиц и посмотрела на Николину поверх очков. Лена согласно кивнула.
   – Тётя Катя, а что у вас на ужин? – спросила она у поварихи, почувствовав, как жмёт желудок от голода.
   – А чёго хочешь. – повариха была сейчас доброй, улыбалась, – Никого ведь нету, всех как метлой повымело, так и не готовим. Так что, хочешь блинчики, хочешь оладушки, заказывай – сварганим по-быстрому.
   – А картошку жареную можно? – в обед у Николиной аппетита не было, а теперь, говоря о еде, стало даже покалывать в пустом животе.
   Повариха готовно кивнула:
   – Нет вопросов. Счас девчат разбужу, спят от нечего делать, на ходу, – она доковыляла до двери, открыла её, крикнула в глубь кухни, – Эй, девчата, а ну-ка сковородку картошки нажарьте по-быстрому. Счас мигом будет, – улыбнулась Екатерина Егоровна, возвращаясь, – Только чего вдруг картошку? В колхозе наешься ты этой картошки… по самые уши.
   – Разве можно наесться жареной картошки? – удивилась Николина заявлению, – Мне хоть каждый день её готовь – не много.
   – Погодь вот, вернёшься оттуда, расскажешь какой овощ самый любимый. Я-то уж знаю. Ладно, девоньки, пошла я. А то метёлки эти, Любка с Маринкой, ой и нерасторопные девахи. Всё их подгонять надо, всё покрикивать. Вот кому мужики нужны с помелом. – уже дойдя до двери, повариха уточнила. – Ань, так точно что ли совсем никого в общежитии нет? Такой угомон, аж жуть берёт.
   – Как никого? Вот она, я, да ещё парнишка какой-то приехал после обеда. Опоздавший.
   – Шумкин? – обрадовалась Лена; почему-то сейчас увидеть Мишу казалось ей приятным известием.
   Тётя Катя задержалась, интересуясь новеньким тоже:
   – Какой такой Шумкин? В смысле шумит?
   – В смысле – фамилия такая: Миша Шумкин, коренастый такой парень, – Лена показала примерный рост Миши, подняв руку едва чуть выше своего виска, – каченный, с залысинами?
   Тётя Аня замотала головой:
   – Не-а. Не тот. У новенького волосы все на месте, а сам он высокий и щуплый. Аж глаза ввалились. Тоже в колхоз с тобой завтра едет. Сумищу волок – в дверь еле пролез.
   – А с курса какого?
   – Первый. Наверное. Раньше его никода не видала, – уверила дежурная и кивнула на этажи, —А пойди познакомься. На ужин позови. Сковородку-то тебе самой не осилить. Да и есть в компании приятно, – тётя Аня отставила спицы и, не вставая со стула, посмотрела в журнал, чтобы прочесть вслух как зовут новенького и в какой комнате он поселился.
   – Зови, – согласно махнула повариха, прежде чем скрыться.
   – А, и правда, схожу, – кивнула Лена, подумав, – Уж не кусается он, думаю?
   – На вид – нет. Мирный парень. Глаза вот только какие-то… затравленные. У меня у пса такие были… перед тем, как издох.
   «Ну вот тебе здрасьте», – Лена мысленно передёрнулась. Общаться с затравленным псом, да ещё с таким странным именем, не хотелось; у самой кошки на душе скребли. Но данное обещание тяготило. Нехотя Николина стала подниматься по лестнице.

10

   Маша пригласила Ларису отужинать с ними. Из Москвы Маша привезла свежий батон и икру минтая на ужин, докторской колбасы для бутербродов на утро и банку варенья. Сладость была для неё; Виктор вообще сладкое не любил. В еде Кранчевский был очень умерен, довольствовался тем, что есть. Маша себя избалованной не считала тоже: из-за постоянной нехватки времени москвичи привыкли не есть, а перекусывать в любое время суток. Гостеприимно сделав предложение, теперь Маша переживала: достоин ли имеющийся у них ассортимент неожиданной знакомой. Привычек девушки Маша совсем не знала, а судя по даче…
   Оглядываясь на богатство строения, полёт фантазии можно было распустить на долгие мили. Да и одета Лариса была явно не из ЦУМа.
   «Такую юбчонку кроме как за границей или в „Берёзке“ нигде больше и не купишь, – Маша сразу заметила качество ткани, кружева, строчки. На отечественной фабрике из такой фурнитуры не шили, – Что же мне теперь на ужин выдумывать? Наверняка у Виктора в холодильнике лёд звенит.», – Маша посмотрела на жениха. Кранчевский, словно угадав её мысли, зачесал бороду:
   – А правда, Лариса, оставайтесь. Я сейчас в магазин быстро сбегаю, хлебца подкуплю.
   – Уже купила, – Маша требовала взглядом большей проницательности.
   – Ну, тогда колбаски.
   – И это есть, – Маша указала на принесённую сумку.
   Виктор сдался:
   – Тогда чего?
   – Картошка в доме есть?
   – Конечно! – быстро обрадовался юноша, засуетился, – Должна быть… точно.., – он затоптался на месте, словно забыл где у них может лежать картошка и стал размышлять вслух, – Мужики мои не всю ведь перед отъездом съели? – Извинившись, Виктор пошёл в дом на поиски. Не доверяя его убедительности, девушки проследовали за ним. Придя на кухню, картошку разыскали быстро, но её оказалось на жарку только на маленькую сковородку.
   – Ничего, – заверил Виктор Ларису, – Вам хватит, а я себе макароны сварю. Мне привычно. Там ещё должны быть перцы, Юрок хотел мариновать, но уксуса не нашлось. А вообще маринованный перчик – это прелесть, правда, Лариса?
   Ответить гостье не дала Маша, заявив, после поисков, что перцев нигде нет. Виктор с досадой зачесал затылок, глядя на Ларису из-под очков извиняющимся взглядом. Но Королёва совсем не расстроилась и, посмотрев с благодарностью на Виктора, потом на Машу, присела, как в поклоне перед царями, широко развела полы юбки:
   – Спасибо вам, хозяева, за предложение, но я – на диете. Две недели в августе провела в Прибалтике, а там всё такое вкусное, что отказаться от мороженного или сливок не могла. К тому же спутник мой оказался специалистом по местным блинам, так что мы ими каждый вечер объедались. А блины в Паланге – с картошкой да со сметаной, да с грибами. У-ух, – Лариса сладостно зажмурилась. Виктор сглотнул слюну. Маша посмотрела на жалкий пакетик картошки в руках и вздохнула. Лариса открыла глаза, протрезвела, – Так что, спасибо, но картошки я не хочу. И вообще ничего не хочу, – Ларисе было ясно, что ребята живут небогато. Объедать не хотелось. И, как её не уговаривали, собралась уходить. Но не успела Королёва дойти до двери, как в зале раздался звонок входной двери.
   – Ой, что это? – испугался Виктор, незнакомый со звуком.
   – Это, Виктор, к вам кто-то пришёл, – Лариса указала на звонок под потолком, – Идите открывать ворота.
   – Ты ещё кого-то ждёшь? – Маша подбоченилась, откладывая пакет с картошкой в сторону. Виктор почему-то покраснел, пожал плечами. Он, оказывается, совершенно не умел оправдываться:
   – Да кого я жду, Маша? Может кто из соседей пришёл? Тогда, Лариса, может лучше вам их встретить? – Виктор встал за лестницу, ведущую на второй этаж, как спрятался. Проход к двери освободился полностью. Лариса кивнула и уверенно пошла к выходу.
   – А может вас проводить? – крикнул Виктор вслед, когда девушка была уже снаружи. Маша тут же одёрнула юношу за руку и обожгла взглядом. Лариса, не видя этого, поспешно отказалась:
   – Я не из боязливых, Виктор. Спасибо.

11

   Делегация студентов и преподавателей, командированная на сельхзработы, приближалась к конечной точке прибывания – деревне Астапово, расположенной недалеко от границы Московской и Рязанской областей. Время перевалило за три часа пополудни, явно перебивая все прогнозы о продолжительности пути. Автобусы, гружёные и неторопливые, растянулись по дороге почти на километр друг от друга, попыхивая отработанным мазутом из старых, прогорелых труб. Чем больше продвигались на юг, там реже становились леса Подмосковья. Сначала, после Раменского, исчезли берёзовые колки, после Воскресенска стали реже видны хвойные. Доехав до Коломны все чаще на границе водоёмов живописные лиственные рощи из ольхи, вяза, ив раздвигали огромные равнины безлесья, пестрящего даже сейчас, осенью, разнотравьем. Выехав из Малаховки по Новорязанской трассе почти в одиннадцать, в час дня остановились где-то по пути, сразу за Луховицами, среди зарослей непаханых лесостепей пообедать кашей с мясом из консервных банок и хлебом, намазанным маслом. Перекусив, студенты весело забегали по кошме трав, где вперемешку со злаковыми сорняками, в виде неизменного мятлика, шуршащего метёлками семян, или прибитого к земле ковыля, предвестника сухого климата, прорастали подорожник, клевер, островками вклинивались кустики мать-и-мачехи, отчасти ещё в жёлтых цветах, отчасти в опустошённых ветром хохолках семян, повисших нарядно на листьях жёсткой осоки. Девчата сентиментально бросились собирать луговые цветы: находили в сплетении трав фиолетовые свечечки иван-чая, метёлки розги, большие жёлтые корзинки кипрея, клейкие ветки манжетки с закрытыми, кружевными по краям, коробочками, которые, когда их потрясывали, побрянькивали. Воробьёва набрала маленький букетик из низкорослых маслянистых лютиков, маргариток и цветов клевера. Маршал и Сычёва надёргали кустистые ветки цикория, предполагая, что растение пригодится для украшения комнаты, в которой придётся жить. Мальчишки смотрели на подруг с умилением то и дело отпуская реплики типа.
   – Не губи природу своей слюной.
   – Оставь красоту сусликам.
   – Прекрати рвать подорожник впрок, он всё равно несъедобный.
   В траве и вправду шуршали то и дело насекомые, грызуны, вспархивали птички, один раз даже проскочил заяц. Поля при приближении холодов пахли больше сеном, горечью, чем ароматами летнего разноцветья, но, уставшая в дороге молодёжь, словно обалдела от этих запахов и, после часового перерыва, с трудом снова впихалась в автобусы.
   Продолжили путь вдоль многочисленных речушек и озерков. Дорога шла однополосная, земляная, местами как обычная тропинка, проложенная среди зарослей кустарников и высоких трав. Казалось, что автобусы всё дальше увозят людей от цивилизации. В островках лесопосадок проскакало стадо косуль, в пойме речки пробежали среди высокой травы куропатки, а с высокого берега попрыгали в воду бобры. Студенты, мало знакомые с дикой природой, выхватывали глазами любую её картинку, радуясь увиденному, как дети в зоопарке, представшие впервые перед вольером белых мишек.
   Примерно в три тридцать дня въехали в село Астапово и узнали, что это деревня, о чём оповещала табличка на въезде – обычная деревяшка с названием поселения и предшествующей ему прописной «д» с точкой, написанном от руки краской, но останавливаться не стали. По единственной центральной дороге, перерезавшей деревню на две части, проскочили поселение довольно быстро. Дома по обе стороны дороги стояли разные: где добротные, крепкие, в тесовыми воротами выше человеческого роста и скрывающими дворы, где с просевшими крышами и разболтанными штакетниками, сквозь которые просматривалась нехитрое деревенское хозяйство: земляные дворы с птицей и скотиной. И снова студенты засудачили про непростую жизнь на селе; не многим нравилась перспектива такого образа жизни, где всё указывало на тяжёлый труд деревенского жителя, от ведер у колодцев, до перевязи вблизи коровников, у которой привязывали животных для корма и дойки.
   Деревня осталась далеко позади, а автобусы всё ехали и ехали теперь мимо бескрайних распаханных полей нечерноземья, на которых кое где были видны трактора. Вдруг слева от дороги блеснула речка, пробудив у студентов надежды на возможные купания и отдых.
   – И не мечтайте, – обрубил подобные речи Гофман, – Поход на реку, в деревенский магазин или на танцы, а также любая связь с местными жителями – строжайше запрещены.
   Студенты притихли и ждали объяснений.
   – Иначе побьют вас тут местные удальцы. Им, как водки напьются, всё равно кого лупить: своих, а ещё лучше чужих, – без всяких ответил шофёр и свернул от речки в сторону нескончаемых полей. Гофман подтвердил эти объяснения молчаливым кивком. В автобусе стало тихо. Горобова сначала хотела рассеять испуги, но потом подумала, что подобные страшилки пригодятся для профилактики. По опыту прошлых лет декан знала, что любые нарушения режима всегда заканчивались ЧП: драками буйных, алкогольными отравлениями бесшабашных, разбитыми коленями бесстрашных, а также тонущими романтиками, решившими сплавать на середину реки за кувшинками для понравившейся девушки. Представители перечисленных психотипов были на каждом курсе. Предупредить или удержать от происшествия таких можно было либо слишком строгими наказаниями, вплоть до обещания отчислить из института, либо вот такими запугиваниями, в надежде, что на девушек они повлияют вернее и станут сдерживающим от глупостей фактором. Поэтому Наталья Сергеевна промолчала.
   После километра от съезда к полям и по дороге совершенно размытой и разбитой тяжёлой полевой техникой, подъехали к заасфальтированной площадке перед небольшим домом – баней, как объяснил тут же шофёр. Чуть подальше перед ней стояли два длинных жилища, повёрнутые друг к другу навесами над террасами. Здания были длинные, одноэтажные, побеленные, в одну кладку кирпича, с множественными окнами без подоконников и ставней, что отличало их от любых других строений для массового проживания. Террасы шли по всей длине зданий и ограничивались сплошными деревянными барьерами. Вход в строения был через крыльцо по центру. С ближнего, от стоянки, торца жилищ, ровно посередине от каждого, было построено вытянутое здание с огромной трубой и двумя выходами – баня, по всей ширине перед которой и была заасфальтированная площадка для остановки автобусов. Справа от стоянки и перед первым жилищем маячила большая столовая с окнами по трём сторонам. Подъезд к столовой тоже был заасфальтирован, но не фасадным квадратом, а узкоколейкой, напоминающей обычный городской тротуар. Асфальтовую дорожку удосужились проложить в обход столовой, резко оборвав его перед «трибуной» между жилищами, после которой дальше пройти к ним можно было только по гравию. Вся местность проглядывалась на многие мили вперёд. Уже в ста метрах от лагеря, почти сразу за жилыми строениями, начинались поля. Это было понятно по взрыхлённой земле, следам тракторных гусениц и разбросанным тут и там пустым ящикам. На линии горизонта поля разделялись редкими и удалёнными друг от друга посадками лесополосы из кустарников и молодых деревьев. Пейзаж был настолько унылым, что выгружались студенты молча.
   – До реки километр, до деревни пять, не меньше, а до ближайшей цивилизайии, обозначенной как Луховицы – все сорок. Выселки, одним словом. Не хватает только колючей проволоки, – пробурчал Добров, подытоживая. Как бегун, он на глаз мог определить любой преодолённый километраж. Парень вытащил сумку из багажника и встав в строй, как все. Лицо его было хмурым.
   – Зашем? – Серик осматривал просторы и тоже не особо радовался. Солнце, допекавшее большую часть пути, теперь спряталось за плотные тучи, ветер стал усиливаться. Далеко-далеко небо было располосовано сверху донизу серыми неравномерными линиями; там, наверняка, шёл дождь.
   – За тем, чтобы было как в концлагере, – Добров совсем сник.
   Шандобаев с ужасом в глазах посмотрел на Стаса:
   – Ты шито, братан, сапсем дурак? Какие слова говориш? Тебе шито институт пизической культуры – фашист, да? – Серик говорил эмоционально, глаза увлажнились. Добров посмотрел на парня с недоумением, хмыкнул:
   – Да ладно ты, казах, не разоряйся. Я пошутил. Держи пять. Меня Стасом зовут.
   – Меня Сериком, – Шандобаев протянул руку, сжал пальцы Стаса едва-едва, тут же выдернул руку, посмотрел с обидой, – А шутка тывой – сапсем дураский, – Серик взял сумку и отошёл подальше, туда, где колготились у автобусов девушки с цветами в руках. К нему подошёл Армен:
   – Ты что так расстроился, Серик? Он ведь и вправду пошутил. Видишь же как тут… – нужных слов для описания своих впечатлений от увиденного, Малкумов не нашёл.
   – Зашем он такой гылупост сыказал? Мой дедушка погиб в концелагере. Вот вы такой кырематорий, – Серик ткнул на здание с длинной трубой и отвернулся. Армен замолчал. Рядом с ребятами стояли Ячек и Сычёва с ветками цикория, язычки которого свернулись. Девушка оглянулась на Стаса, наблюдавшего за отошедшим Шандобаевым и, видимо, все-таки переживавшего за сказанное. Увидев, что Сычёва смотрит на него, Добров вопросительно кивнул. Сычёва положила указательный палец поперёк губ.
   – Что означает: «рот закрой» или «не зная броду, не лезь, Стаска, в воду», – тихо откомментировал ситуацию Галицкий, тоже слышавший переговоры и теперь пристроившийся с сумкой за Добровым. Через плечо Юры висела неизменная гитара. Сапоги он передал по эстафете Стальнову.
   – А? Вы про что, ребята? – Попинко суетился, не зная, что делать: корзина в руках не позволяла взять в руки сумку, тяжесть которой на плече сгибала вдвое, а поставить ношу на землю было жалко: повсюду была непроходимая грязь. Даже на асфальтированной стоянке.
   – Давай, я отнесу твою сумку на крыльцо, – сжалился Галицкий, ничего не поясняя. Он взял сумку Андрея и двинулся в сторону ближайшего строения с террасой и навесом. Там же надеялся оставить свои вещи и особенно гитару, так как воздух стал вдруг резко влажным. Андрей охотно расстался с поклажей, продолжая держать большую корзину в руках; из-под плотной белой ткани, укрывавшей её, теперь выглядывали тёмно-бортовые цилиндры травы кровохлёбки.
   – О, Юрочка понёс вещи под навес. Может и нам тоже можно? – прокричала Ира Кашина громко, ей надоело стоять в строю с вещами в руках. Никто свои сумки на землю не ставил. Горобова, прошедшая к крыльцу ближайшего строения, оглянувшись на Кашину и, увидев спешащего под навес Галицкого, одобрительно махнула. Толпа без разбору ломонулась к домам по гравиевой дорожке между зданиями, приобретя вид стада, в котором действует только одно правило: быстрее достичь цели. Инстинктивно разделились на два потока: правый и левый.
   – Да не толкайтесь вы, – попробовал регулировать лавину рвущихся к строениям студентов робкий Михайлов, оставшийся у автобусов. Но его слабый голос потонул в общем шуме. Горобова, наблюдая за картиной перемещения из-под навеса, нахмурилась и уже открыла рот, чтобы призвать к порядку.
   – Пусть пободаются, – ухмыльнулся зрелищу Гофман, непонятно как оказавшийся за спиной Натальи Сергеевны. Он смотрел на толпу сложив руки крестом под грудью, выставив вперёд одну ногу и с прищуром, как гладиатор перед боем, заранее выбирая для себя тех, на ком можно будет отрабатывать воспитательные способности. Тёмно-синий тяжёлый свитер Гофмана казался на нём снятым с чужого плеча. Горобова закрыла рот, поправила берет и шарфик и продолжила наблюдение, не отвечая заведующему кафедрой гимнастики, спиной ощущая его взгляды и по ней, – Зря вы, Наталья Сергеевна, дали добро. Ничего бы с ними не случилось, если бы постояли пять минут с вещами, – добавил Гофман, откровенно сожалея, что построение прибывших поручили не ему.
   – Ничего, всё равно председателя я пока не вижу, – Наталья Сергеевна рассеянно оглядывалась по сторонам; руководство совхоза Астапово предупреждено было заранее, оттого странным казалось почему на месте расположения никого нет.
   Двери всех зданий были закрыты, никаких признаков людей на месте прибытия колонны автобусов не наблюдалось. В ожидании студенты и преподаватели сгрузили вещи, молодёжь снова выстроилась в шеренгу, но только теперь перед строениями. Преподаватели тоже разделились на две группы и оставались на террасах строений, под навесами. Само собой получилось, что первое здание предпочли преимущественно представители индивидуальных видов спорта, второе – в основном игровики. Преподаватели кафедр разделились соответствующе. Все смотрели по сторонам, в ожидании представителей местной власти тихо переговаривались, предполагая будет ли сегодня дождь или пройдёт стороной, едва оросив землю. Автобусы, оставшиеся в ста метрах позади, не отъезжали, водители ждали на то указаний от Горобовой. Наталья Сергеевна все так же стояла на крыльце первого строения и осматривалась. Кто-то из преподавателей попробовал открыть двери общежитий, но они были плотно заперты. Окна комнат, расположенные со стороны крылец, выходили по всей длине строений на узкие террасы так, что из комнат одного строения можно было видеть комнаты другого, задние же стены общежитий, выходили окнами в поле или к стене без окон здания столовой. Навес над террасами был низким, тоже узким и от дождя укрыл бы вряд ли. Об этом тут же заговорили все старшие, принявшиеся оглядывать строения и имевшие опыт проживания во время сельхозработ. Прогулка по террасе позволяла подсматривать снаружи всё, что происходит внутри. Печёнкин, Костин и Гофман, отправившись на разведку, заглядывали в окна и переглядывались с пониманием: повсюду были навешаны изнутри решётки. Блинов тоже принялся за осмотр, но второго строения.
   – Без штор не обойтись, – словно предложил вслух Валентин, тыча в мутное стекло.
   – Ага, обязательно, – голос Гофмана был суровым, губы предельно сжаты, – Ты бы ещё торшеры запросил и биде.
   Печёнкин, услышав странное слово, никак не относящееся к обиходу советских граждан, напрягся:
   – Владимир Давыдович, зачем вы разлагаете дух бойцов? И без ваших комментариев понятно, что тут не отель «Калифорния».
   Костин и Гофман резко обернулись на парторга. В голове первого тут же зазвучали выученные наизусть строки одноимённой песни:
   «On a dark desert nighway
   Coll wind in my hair…»
   Валентин, любивший песню до фанатизма и через это начавший серьёзно учить английский, еле сдержался, чтобы не пропеть знакомый мотив. Что же касалось Владимира Давыдовича, то он оглядел парторга с сомнением, удивляясь откуда коммунисту со стажем, невыездному и забубённому идеологией, было известно о месте отдыха буржуазных противников? Может, из программы «Клуб кинопутешественников»? Вместо пояснений Печёнкин зачем-то постучал по стеклу, потом развернулся и облокотился на раму всем телом. Окно не поддалось.
   – Хорошо построено, – оценил парторг. Он был доволен.
   – Хорошо. Давно стоит. Наверняка строили для пленных немцев, – Гофман, безрезультатно попробовал отколупать краску с дерева, – Ведь после войны колхозный урожай собирали в основном только они.
   – Вы это только студентам не скажите, Владимир Давыдович, – Печёнкин так посмотрел на обоих спутников, что Валёк тут же убедил старшего по партии, что полученную информацию если и слышал, то уже забыл.
   Парторг кивнул и глянул в сторону. Его внимание привлёк трактор, ехавший в их сторону через поле на большой скорости. Пассажир, худющий и прокуренный дочерна председатель совхоза, издали принялся махать из кабины.
   – Здрасьте всем, – громко прокричал председатель, подъехав. Соскочив с трактора около автобусов, он мгновенно определил с какой стороны находится начальство и пошёл через строй студентов к Горобовой и кучке преподавателей, ожидающих его на крыльце справа от стоянки. Именно в это время с неба упали первые, редкие капли приближающегося дождя.
   После короткого извинения, председатель обратился к студентам. Звали его Николай Петрович Ветров, но сам председатель словно стеснялся имени-отчества, потому что предложил всем обращаться к нему просто по должности: «товарищ председатель». Ветров говорил быстро и громко, видимо, имея привычку напрягать связки, широко открывая рот с чёрными зубами, обветренными губами и скачущими вверх-вниз короткими чёрными усами на смуглом от загара лице. Маленький и щуплый, председатель был на первый взгляд совсем непредставительным, не таким, каким привыкли видеть его коллег в советских фильмах в исполнении, например, Петра Вельяминова – красивого, рассудительного, принципиального, а походил скорее на рабочего завода, причём после смены – с уставшими глазами. Длинные кирзачи Ветрова до середины голенища были извазюканы землёй, а руки – испачканы мазутом, что вызвало у студентов критику и антисимпатию. Но по мере речи Николая Петровича, конкретной, деловой, детальной, не позволяющей терять время на повторах или разъяснениях, болтовня и обсуждения в строю прибывших исчезли сами по себе, в головах звучали только строки обрисованной перспективы предстоящих трудовых буден.
   – Товарищи, я очень благодарен вам, что вы приехали к нам на помощь, – кричал председатель, поворачиваясь по сторонам с одинаковой регулярностью, как флигель; что тоже говорило об опыте выступления перед публикой.
   – Партию благодари, – тихо ответил мужчине Стас и заткнулся от лёгкого поддыха от Стальнова.
   – И комсомол, – поддержала Доброва маленькая Рита Чернухина, надеясь что и ей сосед Стаса уделит внимание. Но Володя только покачал головой, не удостоив девушку даже взглядом.
   – Сейчас я расскажу вам, как мы будем жить и работать этот месяц.
   – Эти полтора месяца, – язвительно поправила Кашина, шаловливо косанув глазами на Стаса и тут же наградив соперницу по перепалке взглядом суженных глаз. Про то, что срок практики увеличен с четырёх до шести недель, студентов «обрадовали» ещё на привале, во время обеда. С тех пор Кашина не переставала сокрушаться на эту тему. Добров на её слова промолчал, но его одобрение Ира все же заметила.
   – Не женщины, а прямо комитет по поддержке, да Стас? – откомментировал сухо Стальнов, закусив верхнюю губу нижней.
   – Жить вы будете вот в этих бараках, – мужчина развел руки по сторонам, весело обернулся и посмотрел на унылую толпу преподавателей на крыльце строения, ближнего к стоянке.
   – Бараках? – глаза Шандобаева округлились и стали большими, как у европейца, – Мы шито на войне?
   – Серик, не обращай внимания, – посоветовал Малкумов. Сам он тоже загрустил и подумал, что мысли о том, что в совхозе легче знакомиться с девушками, чем в институте на занятиях, не совсем верны.
   Из толпы уверенно протянул руку Ячек. Председатель приветливо кивнул Мише, разрешая вопрос, но тут же, похоже, пожалел, так как сказанного не понял. Парень проговорил громким голосом, выйдя на шаг вперёд:
   – Товащирь пердседатель, а почему бараки занываются бараками?
   После такого толпа заржала и тут же принялась цитировать наизусть «товащирь пердседатель». Гофман весело ухмыльнулся, поняв, что новая кличка для Ветрова придумана. Пока все смеялись и шутили, Ячек пристально смотрел на худого и заросшего правителя колхоза, ожидая ответа.
   Вместо председателя, глаза которого разъехались: один держал под прицелом странного рыжего студента, другой косил на руководство института, ответила Горобова:
   – Ячек, встать в строй и все вопросы потом и мне лично. Ясно? Он – дизлексик, – тихо пояснила Наталья Сергеевна председателю. Ветров кивнул, но на всякий случай отодвинулся от толпы студентов подальше. Ячек неудовлетворённо вздохнул:
   – Вот всегда так. Самое итнересное – топом.
   – Не обращайте внимания, Николай Петрович, – попросила Горобова, предлагая жестом продолжать речь. Ветров пару раз хмыкнул, проверив голосовые связки, потом стал говорить, избегая смотреть в сторону рыжего парня со странным диагнозом.
   – Работать вы начнёте с завтрашнего дня, сразу после еды и на вот этом поле, – председатель указал рукой на землю начинавшуюся за зданием столовой и уходящую далеко к горизонту.
   – Славная перспектива для переваривания пищи, – ухмыльнулся Штейнберг, пощупав толстенький животик.
   – Работаем пять дней полностью и в субботу только утром, – Тут Ветров радостно улыбнулся, давая понять, что такой распорядок – снисхождение для студентов. Сами-то деревенские в моменты посева или сбора урожая ни дней, ни часов, проведенных в полях, не считали, это точно. На слова председателя только тяжело выдохнули общим «уф», ожидая очередных принудиловок. Но следующая информация оказалась более приятной.– Баня – два раза в неделю, – заверил Ветров, всё также улыбаясь. Этот неразделённый оптимизм как солнечный зайчик пробежал по рядам, вызывая кое у кого подобие улыбок.
   – Три раза, – Горобова не торговалась, требовала, поясняя, – Обеспечьте баню хотя бы три раза в неделю, Николай Петрович, – именно добавление имени-отчества председателя, сыграло на безотказность. Председатель тут же согласно задрал обе руки, сдаваясь:
   – Хорошо. Только нашего кочегара Матвея нужно предупредить, чтобы он, по привычке, третий раз не промухал. Но это я беру на себя. Все инструкции по работе вам завтра утром даст наш главный агроном Сильвестр Герасимович Эрхард. – Услышав подобные метрические данные агронома, даже истинные носители русского языка сглотнули слюну. А Серик с Арменом только бессильно переглянулись. Но председатель этого не заметил. Вернувшись к знакомой теме, он продолжал говорить с прежним энтузиазмом, пытаясь нарисовать картину счастливого коллективного труда. Но чем больше мужчина говорил, тем меньше оставалось веры в его слова. – Столовая начнёт работать уже сегодня вечером, правда, в связи с тем, что котельню, обогревающую ваши бараки и подсобные помещения, затопили только в обед, ужин будет холодным, скорее всего – варёная картошка и овощи. Распорядок дня и режим работы столовой вам объявит дополнительно ваша уважаемая Наталья Сергеевна. – Ветров вынул из кармана куртки листок, сложенный вчетверо и протянул Горобовой, – Тут указаны все часы для обеих смен. Увы, столовая, – Ветров указал большим пальцем за первое здание, не глядя в ту сторону, – не может вместить сразу всех. Но это уже организационные процессы, которые я предлагаю решить вашему начальству так, как всем вам удобнее. Я буду появляться здесь регулярно. Я постоянно езжу по полям. Такое сейчас время, в кабинете не усидишь. Если возникнут вопросы или жалобы – звоните мне, Наталья Сергеевна; телефон там указан.
   Председатель закончил речь, нахмурил лоб, подумав о чём-то, возможно о том, не лишней ли была последняя фраза. С момента начала жатвы зерновых и по сей день увидеть председателя совхоза в правлении не удавалось ещё никому. Но не стал вот так сразу пугать горожан, решив, что всё равно, если понадобится что срочно, то секретарша найдёт его и на передовой, а потому зааплодировал. Студенты с двух сторон покосились на мужчину, неуверенные, что примеру стоит следовать. Наталья Сергеевна, подмёрзшая на усилившемся за последний час ветру, поправила шарфик и берет, подошла совсем близко к председателю совхоза, и, демонстрируя солидарность, тоже захлопала. Жидкие аплодисменты раздались в кучке преподавателей. Студенты бездействовали. Оглядываясь на жилые помещения и длинную трубу низкого строения перед ними, почему-то действительно хотелось сравнить место в крематорием. И заявление Доброва о железной проволоке показалось теперь не жестоким или кощунственным, а скорее справедливым и уместным.
   – Надеюсь сторожевых собак у них тут не будет? – подытожила мысли всех Таня Маршал.
   В это время между ног Горобовой просунул лохматую морду Золотой, которого Бражник спустил с рук, и заскулил. По рядам строя прошёл ответный вой. Человеческий.

12

   Навстречу Николиной вышёл из изгиба коридора очень высокий и худой парень. Он еле отрывал ноги от пола, шаркая кожаными шлёпанцами. Весь внешний вид его и вправду напоминал затравленного пса: всклокоченные тёмные волосы были влажны после умывания и торчали длинными прядями, как торчит шерсть у собаки, вылезшей из реки. Длинный нос, которым парень то и дело подёргивал, нервно и коротко втягивая воздух, как делают, когда удерживают сопли, был перепоясан светлой полоской от солнечных очков. Красивые, печальные глаза под насупленными бровями кололи.
   «Симпатичный, но очень уж какой-то несчастный», – промелькнуло у Николиной. Рассматривая друг друга, молодые люди сближались медленно в полутёмном коридоре. Каждый соблюдал осторожность. Подойдя совсем близко, парень кивнул:
   – Да, я – Игнат. Что нужно? – Голос юноши был ломаным, с хрипотцой, каким он бывает у четырнадцатилетних подростков, вступивших в фазу полового созревания. Лене это показалось смешным, Игнат был её ровесником.
   – Привет, – голос девушки звучал по-доброму и во взгляде присматривался след улыбки, – А я – Лена Николина. Мне про тебя дежурная на проходной сказала. Пошли ужинать?
   Парень разглядывал Лену с настороженностью и недоверчиво молчал. Николина тоже ничего не говорила. Игнат трижды шмыгнул носом и сглотнул слюну, отчего острый кадык на его худой и длинной шее прыгнул снизу-вверх.
   – Я не хочу есть. – Голос был надломленным, совсем неестественным. Николина засомневалась в искренности ответа:
   – Ну да?! А у нас на ужин жаренная картошка.
   Даже при слабом вечернем свете было видно, как лицо юноши полосонула боль: губы сначала задрожали, потом сжались в узел, на скулах появились провалы, брови на переносице сошлись.
   – И что? Сказал же не хочу, – Игнат отвернулся, помедлил, добавил тише и менее агрессивно, – Да и денег у меня нет.
   Напряжение, вызванное мнимой неприязнью незнакомца спало, так как Лене стало понятно откуда идёт настороженность: юноша ни за что не признался бы, что голоден, зная, что денег заплатить за ужин у него нет. Николина сама не раз бывала в такой ситуации, когда из-за отсутствия средств приходилось отказываться от чего-то важного. Именно поэтому девушка настойчиво обошла юношу и посмотрела на него снизу вверх, широко улыбаясь:
   – Денег не нужно, Игнат. Нас повариха сегодня бесплатно покормит.
   Взгляд Лены светился добром. Игнат отступил шаг назад, как качнулся, спросил ещё тише, но взгляда не отводя:
   – С какой стати?
   Недоверие было всё ещё сильным, но теперь юноша словно обмяк, из глаз исчезло отторжение, которое проглядывалось несколькими минутами ранее, брови стали раздвигаться, щёки выравниваться. Только нос по-прежнему шмыгал.
   – Она – мировая тётка, – Николина выставила большой палец, – Да и в общаге кроме тебя и меня никого нет. Пошли! – теперь призыв был почти приказом. Юноша ещё немного подумал, потом пожал плечами:
   – Ну, если бесплатно…
   Спускаясь по лестнице, Николина выяснила у парня, что учиться он будет с ней в одной группе. Разговор не клеился. Игнат постоянно оглядывался по сторонам, словно постоянно ждал откуда-то опасности. Лена старалась говорить беззаботным голосом, доложив за две минуты, что группа у них – мировая. На проходной тётя Аня, сучащая спицами, как пропеллер, одобрительно покивала молодым людям головой и даже пожелала приятного аппетита. В столовой Марина и Люба навалили студентам по большой тарелке ещё шипящей картошки и налили по стакану компота. Тётя Катя украдкой сморщила лицо, разглядывая юношу со спины и откровенно страдая от его худобы.
   Нового прибывшего звали Игнат Андронов. Он прыгал в высоту, сам был из далёкого Красноярска, Лену помнил по недавней Спартакиаде школьников. На это заявление Николина чуть не выронила поднос, ставя его на любимый столик у окна:
   – Это как же ты меня в Вильнюсе запомнил? Нас там столько было, столько прыгало…
   Игнат согласно кивнул, посмотрел на Лену, изогнув одну бровь, и впервые лёгкая улыбка пробежала по его губам:
   – Прыгало много, а таких, как ты, было мало.
   Николина почувствовала, как уши загорелись, и хотела спросить каких таких, но не стала, просто кивнула согласно, села и уткнулась в тарелку. Она Игната, безусловно, не помнила. А теперь очень удивилась разговору. Аппетит куда-то улетучился, девушка тихо ковыряла вилкой ломтики картофеля, жевала их неторопливо и, наблюдая как парень вухлёст накинулся на картошку, не знала о чём говорить дальше. Первое, что пришло в голову, было спросить почему Игнат не поступал вместе с ними в июле? Но ответ вышел корявым, совсем непонятным.
   – Я в ГЦОЛИФК поступал, в Москве. Николина присвистнула:
   – Фью! Ничего себе!
   Государственный центральный институт физкультуры был одним из самых престижных в стране. Почему же тогда Игнат всё же оказался в Малаховке? Подумав, Николина решила что для этого должен был быть особый повод. Неразговорчивость парня тоже имела свои корни. Лена отвела взгляд в окно и стала вглядываться в серые сумерки. Двор общежития освещался снаружи мощными лампами и было видно как от лёгкого ветра шевелятся лапы ёлок, посаженных в ряд от одного угла здания до другого. Ветерок предвещал смену погоды. Изредка по воздуху пролетали листья с осин или берёз, их на территории института было меньше и росли они подальше, но ветер доносил сорванные лоскутки, разнообразив общую картину покоя.
   «Игната, как эти листья, занесло его к нам и крутит по воздуху. А он, похоже, ждёт куда упадёт», – подумала Николина, глядя на ссутулившегося парня, и тихо проговорила:
   – Что же тебя, Игнат, в Москве так ошпарило, что ты от любого вопроса как ёжик сжимаешься?
   От слов девушки парень перестал есть. Отвечать он не мог, только глубоко дышал, сдерживая волнение. Копать глубже Николина не стала, просто накрыла руку Андронова своею и тихонько одобрительно сжала:
   – Ладно, расскажешь, когда захочешь. Да? – Андронов кивнул, опуская голову ещё ниже. Лена отняла руку. – Вот и ладно. А тяжёлые моменты бывают у всех. Я сама сегодня утром чуть дубу не дала, – Лена рассказала Игнату про температуру, про то, как проснулась в комнате девчонок и с грустью думала о том, что осталась в общежитии совсем одна, и как потом обрадовалась, когда дежурная сообщила про его, Игната, приезд. Парень слушал сначала с опущенной головой и всё также тяжело вздымая грудью. Потом постепенно выровнял голову, поднял взгляд и посмотрел на Лену тёплым взглядом, его мохнатые ресницы словно тянулись к девушке, чтобы погладить:
   – Спасибо, тебе, Лена. Ты меня от голодной смерти сегодня спасла… – парень помолчал, затем уверенно прибавил, – И не только.
   Николина поняла, что в душе знакомого творится какой-то личный кошмар, но добавлять ему грусти не захотела, поэтому весело засмеялась, вызывая ответную улыбку. Взгляд затравленной собаки теперь ушёл и парень был похож на бездомного пса: пока ещё обездоленного, но уже кому-то нужного.
   – Да ладно тебе «спасла». Говорю же: у всех бывает на душе дрянь. И порой кажется, что мир тебя не воспринимает. А это не так. Нужно просто найти своего, – Лена еле удержалась, чтобы не сказать «хозяина», так как всё ещё думала про Игната, как про пса, но вовремя спохватилась, – Своего друга, человека, которому можешь доверять. Понял? – Андронов серьёзно кивнул и сжал губы. Лена говорила правильные вещи и они помогали юноше пережить тяжелый период. – Картошку ещё будешь?
   Игнат отрицательно покачал головой и уложил две руки на живот:
   – Спасибо, тебе, Лена, накормила так, что сейчас лопну.
   – Это тётя Катя и девчата, – Лена кивнула на стойку.
   Услышав своё имя, главная повариха поспешила к столику у окна, где сидели студенты, со сковородкой, на которой ещё оставалось много картошки; общепитовские сковородки были огромными, как вся другая посуда. Узнав, что молодые люди наелись, Николина даже не смогла закончить свою порцию, Екатерина Егоровна разочарованно поставила сковороду на соседний столик, а сама присела рядом с ними:
   – Да что ж вы как воробьи клюёте? Вроде спортсмены, а не едите?
   – Мне вес надо держать, – засмеялась Лена, – А то прыгать тяжело будет. Я и так сладкоежка, каких мало.
   – А ты чего, паренёк? Тоже боишься не допрыгнуть? Или не добежать? – тётя Катя была сейчас доброй, как бабушка из русских сказок: с пылающим румянцем, зачёсанными в узел волосами, тронутыми сединой, в широком переднике и с мягкими пухленькими ручками, подпирающими скулы. Привычный колпак был где-то забыт. Андронов только засмеялся в ответ и ещё раз поблагодарил за картошку. При его худобе страшиться лишнего веса казалось смешным.
   – Ну, тогда я вам ещё по компотику принесу, – решила тётя Катя и ушла в развалку за стойку, относя сковороду. Вернулась она с двумя стаканами и двумя помощницами. И Марина, и Люба тоже несли по компоту. Уселись все за один стол и принялись рассуждать, как скучно в общежитии, когда никого нет.
   – Хоть бы нас тоже в колхоз взяли, – засожалела Марина, – Никогда не собирала в колхозе картошку.
   – А я бы вам там запеканочку картофельную готовила, ух! – согласилась с подругой и Люба. Девушкам очень хотелось в молодёжную среду. Посетовав на то, что в ближайший месяц от скуки перебьют всех мух, поварихи остановились на предположении, что выполнять государственный долг нужно не только студентам. Про то, что срок пребывания студентов на практике увеличили до шести недель девушкам никто не доложил.
   – Вот пойдём завтра с вами вместе к вашему старшему преподавателю и попросимся, – проговорила Люба решительно. Марина с настороженностью посмотрела на тётю Катю. Но старшая повариха только махнула ручкой:
   – А идите. Может и возьмут. И правда, чё нам тут электричество зря жечь, приходя на работу? Идите, – проговорила она уже с уверенностью, – А я, тем временем, свои огороды подберу. Помидоров в этом году – край. И перчиков. И баклажан – тоже. Только катай в баллоны. А у меня, с работой этой, времени нет. Так что давайте, поезжайте в колхоз. И вам веселей, и мне хлопот меньше. – Екатерина Егоровна говорила так, словно вопрос с отъездом молодых поварих уже решён. Девушки, веря ей, подтянулись и оправились. Андронов и Николина инициативу молодых комсомолок одобрили.
   – Поехали, девчата, – сказал Игнат совсем уже оптимистично, – Мы вам там таких женихов среди наших студентов подберём – на зависть. Да, Лена?
   Николина засмеялась и сделала парню останавливающий знак глазами: похоже, вопрос с замужеством стоял для обеих поварих остро, ибо девушки как-то одновременно стали потеть и синхронно принялись отмахиваться от сказанного.
   – Пошли лучше погуляем, – предложила Николина, – Вечер какой тёплый. И озеро тебе наше показать нужно; там красотища – неописуемая.
   Игнат быстро замотал головой, соглашаясь.

13

   – Погоди, погоди, коварный. Не успели ребята из дома уехать, ты, тут как тут, хозяйку дачи заманил?
   – Ничего я не манил, это она к Вовке приехала… Ну, то есть, не к Вовке, так как Вовка уехал, а проводить, только хотела утром, а получилось сейчас, – Виктор ловил губы невесты, но натыкался на щёки, лоб, подбородок. Девушка всё увиливала, но потом сдалась и потянулась к юноше сама. Сбивчивым объяснениям Маша не придавала никакого внимания, зная наверняка, что Виктор любит только её. Тем не менее, когда на пороге снова появилась Лариса и громко хмыкнула, Маша напряглась.
   – Ребята, а к вам ещё один гость, – в глазах Королёвой блестели хитрые искорки интриги.
   Виктор выпятил глаза, боязливо полосанул взглядом Машу:
   – Кто это? Я никого не жду.
   Лариса пожала плечами:
   – Не знаю. Странный какой-то молодой человек. Остался у ворот дожидаться «Кранчевского лично». А со мной пойти не захотел, – Лариса скопировала голос пришельца.
   – Странно, – Виктор почесал затылок, – Кто бы это мог быть?
   – А имя своё этот странный человек сказал? – Маша схватила Виктора, готового выйти, за руку, удерживая; недавно в Подмосковье объявился маньяк, нападал на девушек, насиловал, убивал. Виктор был, конечно не девушкой, но кто знает? Лариса вытянула и без того массивный подбородок, напрягая нижнюю челюсть полным безразличием:
   – Да. Миха.
   Маша прижала руку ещё сильнее:
   – Миха?
   – Миха? – Кранчевский сморщил лоб, но уже через мгновение засветился, – Ах, ну да! Миха! Маша, наш пятый жилец. Его Юрок откуда-то выцарапал. Первокурсник.
   – Вот именно выцарапал, это определение подходит вашему Михе больше всего. Видок у него, скажу – не самый приветливый, – Лариса объясняла Маше своё впечатление от парня, пугая и настораживая. Но Виктор мимикой показал что он – герой и вышел с дачи.
   Девушки наедине переговаривались всё на ту же тему внезапно появившегося гостя, когда через пару минут Виктор втащил в дом чемодан и разговаривая с тем, кто стоял на веранде, не показываясь:
   – Это тебе повезло, Миха, что я был дома. А то мог бы всю ночь замок целовать. Я же тебя только завтра ждал. Что же ты не предупредил?
   С веранды донеслось непонятное объяснение, похожее на оправдание что получилось, как получилось. Виктор на конкретном ответе и не настаивал, дружелюбно пригласил:
   – Проходи! Я тебя сейчас с девушками познакомлю.
   Шумкин на предложение не отреагировал, молча стоял и осматривал красоты дачи. Лицо его ничего не выражало, отчего эта маска безразличия не позволяла понять нравится парню то, что он видит, или нет. На улице резко опустились сумерки, как это бывает в начале осени: солнце, кажется, всё ещё ярко светит, день не хочет заканчиваться, как вдруг, стоит только макушкам елей поглотить светящийся диск, мгновенно сереет, и воздух становится непрозрачным и прохладным. С улицы через открытую дверь потянуло сыростью. Маша поёжилась и глазами указала Виктору на гостя. После повторного предложения войти, Миша протиснул в дверь сначала большущий рюкзак, такой, какой берут в походы туристы, потом ввалился сам. Приветствие юноши было сухим, взгляд всё также безразличным, а голос неприветливым. На девушек смотрели красные глаза на мясистом лице, уже сейчас, в столь молодом возрасте, побитом рытвинами прыщей.
   – Лариса, пожалуйста, не уходи пока, – шепнула Маша Королёвой, скрываясь на кухне. Лариса последовала за ней, согласно кивнув. Тем временем Кранчевский повёл Шумкина в его комнату.
   – Да уж, коммуникабельным этого Миху никак не назовёшь. Мне трудно представить, как он вольётся в общий коллектив, – задумалась Маша. Зная соседей жениха не один год, девушка пояснила гостье, что атмосфера отношений на даче всегда носит характер скорее весёлый и непринуждённый. Такая беспечность и легковесность восприятия жизни с имиджем приезжего никак не сочеталось: Шумкин был хмур и натянут.
   Лариса присела сверху на длинный дубовый стол посреди кухни и согласно поддакивала. И хотя Королёва из всех жильцов дачи имела возможность хорошо познакомиться пока только со Стальновым, от Володи уже была наслышана про его друзей по даче и существующую среди них раскованность. Поэтому ей тоже с трудом представлялось, что с новеньким парнем удастся разговаривать также запросто, как это получилось сегодня с Виктором, или как это было со Стальновым.
   Пока ребят не было, девушки достали со шкафов тарелки, вилки, Маша принялась чистить картошку. Её решили теперь варить, чтобы казалось больше. Лариса безнадёжно шарила по ящикам в надежде отыскать спрятанные где-нибудь остатки провизии. Случайно натолкнулась на банку сгущёнки, её тщательно припрятал как «нз» – неприкосновенный запас, Галицкий, сомнительно осмотрела её, поставила обратно в шкаф, но на видное место.
   – Это, в лучшем случае, подойдёт для завтрака. Нам бы чего посолиднее, вроде тушёнки, на худой конец «завтрака туриста». А этим, – Маша кивнула на банку концентрированного молока в голубой этикетке, – мужиков не накормишь. Ладно: порежь мелко колбасу, батон, ну и вот, картошка сварится…
   Маша на секунду отставила картошку, выложила из сумки на стол принесённые продукты, Лариса кивнула, принялась резать на доске узенькими полосочками. Варёная колбаса ломалась под руками, пласты выходили не только тонкими, но и обрезанными. Глядя на такую нарезку, Маша расстроенно махнула:
   – Как нарезала, так и будет. Всё равно есть. Эх, нам бы сейчас хоть пару помидорчиков, – посетовала она, стараясь срезать шкурку с картошки как можно тоньше.
   – Девчата, живём! – громко произнёс из коридора Виктор и зашёл на кухню с рюкзаком Шумкина, – Миха тут столько всего понавёз, налетайте!
   Девушки удивлённо переглянулись, дождались пока Виктор поставит рюкзак на одну из лавок у стола, с любопытством стали рассматривать то, что открылось взгляду, как только отстегнули замок. Рюкзак был полон провизии. Тут стояло две трёхлитровых банки солёных огурцов, лежали свежие помидоры, кругаль домашней колбасы, уже нарезанный твёрдый сыр. Отдельно в кастрюльке были уложены с десяток сваренных яйц. В стеклянной банке с натянутой полиэтиленовой крышкой насыпана пшённая крупа. Отдельно в пакетах лежали гора домашних пирожков и шмоток сала, завёрнутый с особой тщательностью.
   – Это я ещё выгрузил под лестницей свежей морковки, лука и свеклы, – светился Виктор, объявляя.
   – Запасливый ваш Миха оказался, – Лариса взяла сало на руку, покачала, взвешивая на прикид, – Точно кило есть. Надолго хватит.
   – А это что такое? – Маша указала на появившееся в рюкзаке горлышко, – Водка что ли?
   Виктор достал бутылку, посмотрел на мутную жидкость, заулыбался:
   – Не, девчата, это не водка, это самогон.
   Маша и Лариса ссупонили брови и синхронно сложили руки крестом перед грудью. На правах невесты Маша принялась возмущаться:
   – Что это ещё за фокусы, Витя? Я надеюсь, с приездом этого нового юноши, сухой закон на вашем корабле не изменится? Или я ошибаюсь?
   – Нет, – раздалось у всех за спиной. Шумкин, щурясь от яркого света лампы на кухне, говорил, как нашкодивший ребёнок: оправдываясь, тушуясь, – Я вообще не пью. Просто… это… дедушка у меня… вот мама и… помянуть, – он уставился в одну точку за окном, на глазах парня были слёзы. Кранчевский сделал жест глазами. Обе девушки вздохнули. Шумкин так и стоял у двери на кухню и ничего и никого не видел. Лариса подошла к юноше, положила руку на плечо:
   – Миша, ты прости, мы не знали.
   Парень уронил голову и тут же на пол закапали слёзы, сдерживать которые он больше не мог. Миша так и стоял: широкий, тяжёлый и плачущий, а все смотрели на него, не зная, как утешить. Потом Виктор вывел его из комнаты, повёл на веранду. Девушки услышали как заскрежетали по кафелю стулья, и как грузно ребята сели. Начался непростой мужской разговор, при котором голос Кранчевского падал до траурного баса, а жалостные восклицания Шумкина врывались вовнутрь фальцетом. Из некоторых услышанных фраз девушки поняли только то, что умерший дед был самым любимым человеком в жизни Шумкина.
   – Ничего, ничего, пусть выплачется, – согласилась Маша и заново принялась за накрытие стола, используя теперь для этого часть привезённой провизии; неожиданные поминки предполагали то, что ночевать сегодня на даче будут вчетвером.
   – Я пойду тогда папу по телефону предупрежу, – сообщила Лариса и вышла в гостиную. Уже через минуту Маша услышала, как девушка разговаривает с отцом.
   – Да уж, дача… – проговорила Маша задумчиво, оглядывая общий порядок и комфорт. В их время далеко не все, даже в городах и даже в таких, как Москва, имели телефоны.

14

   Длинный барак изнутри был ещё более неприветливым, чем снаружи: обшарпанный коридор c невысоким, просевшим потолком из балок, пожелтевший линолеум, перекошенные рамы дверей, беленные на сто рядов стены и крашенные разными тонами белой краски окна… Студенты, зайдя вовнутрь, переговаривались шёпотом, не дерзя высказать вслух свои впечатления. Подвижный, как ртутный шарик, председатель совхоза Ветров взял на себя роль гида и не умолкал, объясняя расположение комнат и мест общего пользования. Впрочем, мудрить тут было нечего: правая от входной двери половина барака состояла из комнат на пять человек, левая из комнат на десять. В большие был дан приказ заселяться девушкам. Ребята и преподаватели должны были поселиться на половине, состоящей из маленьких комнат. Туалеты были в каждом крыле отдельные, по пять кабинок. Тут же, в отдельной комнате, стояли умывальники, с десяток на крыло. Пока туалеты и умывальные комнаты стояли открытыми и чистыми.
   – По нужде предлагаю женщинам ходить в левое крыло, мужчинам – в правое, – посоветовал председатель, раскидывая руки. Толпа согласно кивнула, повернув головы в нужное каждому направление. Женская комната закрывалась двумя дверями: из коридора в умывальную и далее в туалеты. Мужская – только одной: между коридором и умывальниками.
   – Наша нужда будет озвучена громче, – пошутил Штейнберг, похохатывая.
   – А шыто это зынашит нужыда? – тихо переспросил Серик Армена.
   – Это он про туалеты. Нам – туда, где больше дует, – Малкумов указал на конец коридора направо от входной двери и ближе к ней. Там же, прямо перед дверью в туалеты, была подсобка, где хранились матрасы и постельное бельё. Как объяснил Пётр Николаевич, дверь в барак на ночь требовалось запирать на ключ изнутри, дабы избежать вторжения посторонних. Откуда могли в голом поле, где на десятки километров не просматривалось ни одного жилья, взяться посторонние, председатель не уточнил. Тут же нашлись два добровольца в виде дежурных по бараку, в обязанности которых вменялось следить за дверью вечером и утром на протяжении всего времени сельхозпрактики. Ими оказались преподаватель лыжного спорта Тофик Мамедович и Татьяна Васильевна, медсестра. На ухо Ветров посоветовал декану селить ближе к двери преподавателей. На вопрос Горобовой «зачем» председатель ответил снова неконкретно, предполагая ситуацию «на всякий случай». Что могло под этим скрываться, оставалось только догадываться, но для всех Ветровым было дано официальное указание: в случае пожара выбивать окна и выпрыгивать через них наружу, не дожидаясь приезда пожарных.
   – Он что сам идиёт, или нас таковыми считает? – Штейнберг украдкой покрутил указательным пальцем у виска за спиной у председателя, обращаясь к маленькому Ячеку. К разговору начальства ребята прислушивались от самого входа в барак, не торопясь, как прочие, расселяться, – Зная какие у них тут дороги, пожарные приедут в лучшем случае, чтобы зафиксировать пепелище. Понятно, что прыгать будем в окна.
   Но тут проскрипел нудный голос Гофмана:
   – А про железные решётки Вы что забыли? – спросил он Ветрова. Горобова, которая слышала о такого рода защите в первый раз. Посмотрела на заведующего кафедрой с благодарностью; впервые дотошность Владимира Давыдовича носила положительный вектор направленности. Затем посмотрела на председателя. Николай Петрович был, похоже, застигнут вопросом врасплох, ибо нахмурил лоб:
   – А разве их не спилили?
   Гофман медленно и внятно покачал головой, отрицая. Председатель скоренько прошёл в одну из ближайших комнат, удивлённо подёргал за железные разводы решёток, сморщил нос:
   – Это я завтра же сварщиков подгоню. Пережитки прошлого, – улыбнулся он Горобовой, извиняясь. Про детали этого самого прошлого уточнять не стал, попросил Штейнберга и Ячека, хвостиками проследовавшим за начальственным корпусом в комнату, подёргать окна снаружи; вдруг, да откроются. Хотя что это меняло при наличии защитных железяк на окнах? Но спорить рассудительный Юлиан Соломонович, украинец по паспорту, не стал. Он кивнул Мише и ребята вышли наружу, где, со стороны террасы, попробовали вышибить окна плечами. Рамы заскрипели, но не поддались.
   – Изнутри будет проще выбить, когда спилят решётки, – доложил Юлик, вернувшись. Ячек подтвердил.
   Разрулив и этот вопрос, Горобова попросила Ветрова выделить ей комнату одной. Таковая мигом нашлась почти напротив выхода из здания. Тут же лишние кровати были вынесены из неё пока в коридор; на улице вовсю хлестал дождь. Решили оставить кровати и матрасы как есть, на случай, если придётся доукомплектовывать некоторые комнаты. И не зря: такой случай представился почти тут же.
   Старшекурсники «забили» за собой комнату, где предполагалось место и для Шумкина, который должен был прибыть на днях. Галицкий заботливо постелил на кровать Миши матрас, сходил для него в бытовую комнату за подушкой и одеялом. Стальнов, Добров и Попович принесли постельное бельё для всех. В другой комнате поселились Шандобаев, Малкумов, Попинко, Соснихин и Савченко. Ячек и Штейнберг, задержавшиеся на входе, оказались лишними и примкнули к совсем незнакомой им компании штангистов. Миша сразу потух взглядом; ему очень хотел поселиться рядом с Сериком и Арменом, Юлик, глядя на громкоголосую компанию тяжелоатлетов, озлобился и замкнулся. Шутки тяжеловесов, рядом с которыми коротышка Штейнберг комплексовал, тут же показались хоккеисту примитивными, даже пошлыми. Бросив свои вещи на сетку кровати и притащив матрас, Юлик побрёл в кладовку снова, за бельём, разглядывая по пути комнаты и опрашивая кто с кем живёт. Кириллов и Кирьянов, заселившиеся с бегунами, предложили Юлику одно место. Оглянувшись в сторону комнаты, где остался понурый Ячек, Штейнберг отказался переехать к средневикам. Получив постельное бельё, Юлик грустный прошёл по коридору мимо своей комнаты, мимо входной двери и очнулся только тогда, когда оказался на женской половине у открытых дверей комнаты, в которой поселилась Станевич. Кивнув Ире, парень подпер дверной косяк, наблюдая за заселением. Рассматривая, как студентки шумно и весело стелят себе постели, Юлиан засожалел вслух, что нельзя подселиться к ним.
   – Я бы вас от злодеев охранял, – почти попросил Штейнберг.
   Станевич, понимая что Юлику плохо, оглянулась на Кашину и Масевич, голоса которых звучали громче остальных; две Иры устроились рядышком у окна.
   – Девочки, а может возьмём Юлика к себе. Смотрите, у нас две свободных койки. Ну что ему мучиться со штангистами?
   Кашина на такое предложение кокетливо улыбнулась, глядя на кровать напротив и тоже у окна, на которой устроилась тёзка:
   – А не боишься?
   – Чего? – наивная Станевич даже не допускала мысли о ревности.
   – Как это чего: он – один, а нас, кроме тебя, семеро. Вот как соблазним его. Что потом делать будешь? – Ира с отвращением понюхала перьевую подушку; куриное перо от влажности пахло слёжаным, затхлым.
   Юлик, до этого смотревший на девушек с надеждой, резко развернулся и пошёл на мужскую половину.
   – Ну и дура ты, Ирка, – обиделась за друга Станевич, садясь к тёзке спиной.
   – А мы, Ирки, все – дуры, – Кашина, кривясь от запаха, недовольно всовывала подушку в наволочку, – Ты – в том числе.
   – Это почему?
   – Потому, что цену себе знаем и не выбираем кого попало. Скажи не согласна? – Кашина посмотрела на всех с присущим ей надмением.
   Возражать было себе во вред. Станевич молча тоже принялась за бельё, то и дело посматривая в открытую дверь коридора.
   – Надо ещё для Ленуськи место забить, – вспомнила Цыганок, вернувшись в комнату со стулом, который до этого бесхозно стоял в коридоре, – Я ей вот тут постелю, – Света указала на кровать рядом со своей и слева: самую дальнюю от окна, но самую близкую к шкафу. Цыганок поставила между кроватями стул, попросила Маршал, разместившуюся в этом же ряду, но по правую руку от Светы, занять тумбочку на другой стороне. Тумбочки были одна на двоих и стояли между кроватями. Между последней кроватью и шкафом пространство оставалось свободным для подхода. Для Николиной тумбочки, получается, не было.
   – Ничего, что-то придумаем, когда Лена приедет. И, я думаю, ей лучше вот тут будет, рядом со мной, – решила Воробьёва, кровать которой оказалась напротив кровати Цыганок, только не в глубине комнаты, а прямо на выходе из неё. Лиза, скромно пропустив остальных, вошла в комнату последней и обнаружила, что двух пустующих и рядом стоящих кроватей уже не осталось; место после Зубилиной, занявшей койку сразу за Масевич, было одно, и там обосновалась Сычёва. Попросить Сычёву сдвинуться Воробьёва не решалась; однокурсница казалась тёмной лошадкой и явно «себе на уме», поэтому Лиза поставила свои вещи на крайнюю кровать.
   – В крайнем случае я предложу Николиной поставить вещи ко мне в тумбочку, а ты, Сычёва, положишь свои вещи в тумбочку слева, да? – Лиза смотрела просительно, указав на проход между кроватью Сычёвой и Зубилиной. Там тоже стояла тумбочка. Цыганок, попробовавшая до этого трижды кровать и матрас, предназначенные для Лены, на упругость, весело предложила:
   – Сычёва, а может ты к Танюхе поближе переедешь? У неё вещей не много, на двоих вам хватит, – Цыганок указала на Маршал, глядя на подругу вопрошающе. Вообще-то неплохо было бы сначала спросить мнение самой Тани, но, с другой стороны, это же такая же комната общего проживания, как в общежитии. Поэтому, кому что досталось, так тому и быть. И почему бы Сычёвой не спать рядом с Маршал, если Воробьёва и Николина подруги и хотели бы быть рядом? Тогда кровать самой Светы будет как раз напротив кровати Николиной. «Тоже удобно, можно подушками кидаться, например», – подумала Света игриво. Место около шкафа теперь показалось Цыганок неудобным, словно зажатым. Света продолжала смотреть на Маршал, которая до вопроса рассматривала тапочки, привезённые из дома. Таня подняла глаза, рассеянно пожала плечами и тут же, увидев что её реакция не понята, приветливо открыла дверку тумбочки, приглашая Сычёву. Цыганок уставилась на девушку, копавшуюся в своёй дорожной сумке. Мечтательная Сычёва, догадавшись по общему молчанию, что от неё ждут ответа, тут же согласно кивнула головой, переставила на новую тумбочку букет из набранных в поле веток цикория, для которого уже успела найти где-то пустую бутылку из-под молока, перенесла на другую кровать свои вещи.
   – Фу-х! Ну, слава богу, разместились, – весело заявила Цыганок и даже отряхнула руки, как после тяжёлой работы. Сычёва, которая принялась уже освобождать саквояж от вещей, вдруг резко повернулась к Свете, посмотрела протяжно, потом улыбнулась:
   – Правильно говоришь, Света: богу – слава. Он всё видит, никого не обидит. Так что будешь ты теперь, Лиза, спать рядышком в подружкой, – странная Сычёва посмотрела на Воробьёву. Лиза на такие слова поскорее согласно кивнула. Упоминание бога, которое у Цыганок вышло механическим, в устах Сычёвой несло направленный смысл. Рассуждать о боге атеистам-комсомольцам было не с руки. Не услышав поддержки своим словам, Сычёва снова нагнулась к тумбочке и переложила вовнутрь из саквояжа зубную щётку, мыло и коробочку с зубным порошком.
   Кашина, которой пришлось делить тумбочку с Масевич, вздохнула, указывая на вещи Сычёвой:
   – Хорошо, когда у людей мало потребностей: сунула мыло, и все проблемы решены. А мне, с моими волосами, одних только моющих средств нужно три разных: шампунь, ополаскиватель и ещё маска для волос. Не говорю уже про дезодорант, духи, косметичку, пасту, крем для ног, крем для рук, – Ира выставляла флаконы и пузырьки из целофанового пакета, в котором, как оказалось, были только предметы гигиены и красоты.
   – Для спины – отдельно, – коротко прокомментировала Зубилина, заполняя свою полочку в шкафу.
   – Для спины – отдельно, – ехидно ответила Ира, и вытащила из сумки очередной тюбик, – Если понадобится – проси, я не жадная.
   – Какая ты, мне уже давно ясно, – сказала Лена Зубилина, не оборачиваясь. Что она имела в виду Кашина уточнять не стала, Иру вообще настораживал строгий вид гимнастки и связываться с ней в словесной перепалке Кашина сочла заранее проигрышным. Пробурчав, что доброта всегда остаётся непонятой, Ира принялась за разбор своих вещей, вздыхая по поводу того, что взяла очень мало нательного белья.
   – Лучше бы ты подумала, как будешь в поле в кроссовках работать, – снова осудила Зубилина, осмотрев с критикой немудрёный багаж Кашиной, – Тут на одной красоте не проедешь, когда дождь польёт и заморозки ударят.
   Ира вцепилась в косу и, похоже, на этот раз согласилась с гимнасткой.
   – Я ведь думала меня освободят от колхоза, – пожаловалась она Масевич и заново принялась пересказывала разговор с деканом перед отъездом, который слышала вся общая линейка. Другие девушки в комнате молчали, изредка переглядываясь то насмешливо, то возмущённо в зависимости от того, что говорила Кашина. В конце-концов Маршал и Цыганок не выдержали жалостливых причитаний на сюжет того, как высотница, с её музыкальным пальчиками и худенькими ножками, стройной спиной и хрупкими щиколотками, завтра должна будет выбирать из земли картошку. Они вышли в коридор, рассуждая между собой о несносности Иры и её высоком самомнении.
   – Нет, я понимаю, что в лёгкой атлетике высотники и шестовики – это каста особая, – согласилась с подругой Маршал, – Но скажу тебе, Света, одно: если она будет и дальше так ныть, я ей скажу, всё, что о ней думаю.
   В голосе миролюбивой Тани звучала реальная угроза поссориться с Кашиной, но Цыганок пропустила её мимо ушей: Свете показался знакомым один из голосов, доносящихся с мужской половины.

15

   Виктор Малыгин, уехавший днём в Москву думая, что в Малаховку теперь не вернётся раньше октября, вдруг, ближе к вечеру, заскучал в весёлой компании сборников и опрометью бросился на улицу к телефону. Он набрал домашний номер Николиной, но, когда услышал от мамы Лены, что девушка уехала в колхоз, задумался. После отъезда автобусов со студентами, Лена должна была пойти в малаховскую поликлинику, Виктор сам слышал, как её туда послал Бережной. Что случилось, и почему Николина не приехала домой и даже не предупредила об этом родителей, Виктор не знал. Он понял только одно: девушка осталась в Малаховке; больше ей деваться было некуда. Восстановительный сбор на черноморском побережье Абхазии в Леселидзе начинался у Малыгина через два дня, а значит, было ещё время, чтобы смотаться с Малаховку и всё узнать самому. Сев на Казанском вокзале в электричку, Виктор все сорок минут пути мечтал, как застанет Лену одну в комнате девчат; про оставленный Цыганок ключ он тоже слышал мимоходом. Хотелось поговорить с Николиной наедине, без всяких отвлекающих моментов, а, главное, без конкурентов, которых – красивых, сильных, уверенных, в спортивном мире хватало. Сам Виктор красавцем себя не считал, но знал, что нравится многим: рост, локоны светлых волос и карие, орехового цвета глаза, длинная линия мускулатуры, зычный баритон и доброта в глазах подкупали если не с первого раза, то достаточно быстро. Будучи членом сборной команды СССР, Малыгин добивался неоднократно успеха и у молодых девушке, и у сборниц со стажем. А недавно Малыгин случайно познакомился в электричке с молодой женщиной из Малаховки Леной Капустиной, которая, после короткого разговора, предложила Виктору жить у неё на даче. Сам Малыгин переехать к одинокой женщине с ребёнком не решился бы, но штангист Саша Попович внушил, что тут выгода налицо, и, взяв красавца высотника под руку, пошёл знакомиться с хозяйкой дачи. После вечера, орошённого вином, ребята договорились жить в пристройке к даче вдвоём и почти бесплатно, оплачивая регулярно только коммунальные расходы. Виктор ехал в поезде и вспоминал то лицо будущей молодой хозяйки, маленькой и смазливой, возрастом едва перевалившей за тридцать, но при этом имевшей сына аж двенадцати лет, то высокую фигуру и милое, нетронутое современностью лицо Николиной. Молодая хозяйка дачи густо наносила на лицо косметику, одевалась броско, так, что мимо неё не проходил ни один мужик. У Лены не было выщипанных бровей, дорогого макияжа, углубляющего линию скул или акцентирующего румянец; её ресницы, достаточно длинные и густые, не подкручивались щипчиками для усиления взмёта взгляда, губы не подчёркивались карандашом на два тона ниже натурального цвета, лоб и подбородок не замазывались крем-пудрой, дабы не блестеть от пота, нос не горбатился на свету от выдавленных прыщей. Разве только модная стрижка подчёркивала желание Николиной выразить то, что и без того было щедро подарено природой: упругую светлую кожу, покрытую летом лёгким загаром, густые светлые волосы, спадающие длинной прядью прямой и непослушной чёлки на бок, васильковые глаза на точёном лице, строгом и родовом, какие бывают у северных женщин, происходящих от далёких варягов или поморов, или, если верить некоторым историкам, даже скандинавам. А ещё затылок – ровный, круглый, и тонкая упругая шея, к которой хотелось притронуться губами, чтобы проверить как отреагирует девушка на дыхание. Возможно вздрогнет, и по её телу пробежит желание к дальнейшему контакту. Возможно резко обернётся и не поймёт. Реакции женщин при прикосновении к их шее сзади бывают разными, но обязательно оставляют о себе память. Если никто и никогда так ещё Лене в затылок не дышал, Виктор очень хотел бы стать первым.
   Электричка катила и катила, позволяя рассуждать под равномерный стук. В вагоне было немноголюдно. Малыгин прислонил голову к окну, закрыл глаза и увидел длинные ноги Николиной в коротких, под ягодичную складку, шортах. Тех, в которых девушка была в первый день вступительных экзаменов на малаховском стадионе. Вспомнил, как украдкой рассматривал ноги и то углубление, откуда они начинались, когда девушка во время экзамена по прыжкам в высоту подкручивала пяточные гвозди правой шиповки. У высотников всегда были разные шиповки: одна – только с передними шипами, для ноги маховой, вторая – с шипами на передней части и на пятке, для толчковой ноги, чтобы обувь не скользила в момент отталкивания, особенно в дождь. В тот день Лена, сидя на лавочке у прыжковой ямы, заложила правую ногу на колено левой и крутила гвоздь ключом, даже и не подозревая, что её поза может привлечь внимание чьих-то глаз. Малыгина бросило в жар и тогда, и теперь, при воспоминании светлого пушка, выбивавшегося из-под ткани съехавших шортиков, нежной мякоти кожи интимного места, бередящей, влекущей, обозначенной только частью рельефа, но, дополненной воображением юноши, уже познавшего тайны женского тела. Так хотелось положить ладонь туда, где начинался этот девственный лес, где била пульсирующая венка, перетянутая тканью одежды, где дурманило обоняние молодым и свежим женским секретом, не просто возбуждая, а уже доводя до исступления. Малыгин дёрнулся, словно его пробило током и, открыв глаза и выпрямившись, задышал глубоко и часто. Пейзаж за окном показался теперь слишком тягучим: поля, река, деревья, где-то вдалеке дорога и машины на ней, люди с сумками и пакетами, не ведающие, что в жизни, кроме дороги и встречи, может быть радость ожидания их. А ещё нетерпение от их приближения. Мысли и видения не давали усидеть на месте, и Виктор встал с лавки и пошёл в тамбур, где и оставался до самого приезда в Малаховку.
   Прямо с электрички, Малыгин направился в общежитие. Скучающая в темноте Анна Леонидовна с удовольствием бросилась в разговор с красавцем Малыгиным, рассказав ему и про непривычную тишину, и про то, как двое студентов, один из которых Игнат, а другая – Лена, которая, судя по описаниям, и могла быть Николина, ушли после ужина гулять на озеро. Малыгин потоптался в раздумьях у крыльца общежития и побрёл к озеру наугад.
   Очень скоро парень наткнулся на Лену и Игната. Молодые люди сидели на берегу озера на траве и негромко переговаривались. Воздух на улице был тяжёлым, натягивало грозу, но Николина и Андронов не замечали похолодания, летящих в них веток и листьев, весело болтали о предстоящей поездке в колхоз, обсуждая приготовленную для работы одежду. Виктор подслушал за их спиной, не показываясь, как Игнат пожаловался на то, что не взял с собой, так как не знал, резиновые сапоги, а Лена посоветовала завтра же утром сбегать на рынок и купить. Андронов на секунду замолчал, потом спросил вслух сколько такая обувь может стоить. Николина предположила, что недорого и даже предложила взаймы. Деньги в колхозе всё равно были не нужны, их можно было отдать потом, а вот без непромокающей обуви ехать на месяц и в осень казалось девушке неразумным. Юноша согласился с ней и принялся благодарить за предложение занять деньги. Тут-то Виктор и дал о себе знать, хмыкнув.
   На появление Малыгина Николина вздрогнула, а потом откровенно обрадовалась. Андронов сразу насторожился, замкнулся. Он протянул руку для знакомства и молча осматривал Малыгина, оценивая. Оказалось, что ребята знали друг друга, встречались не раз на соревнованиях, но никогда до этого не разговаривали. На вопрос Виктора почему Игнат перевёлся в Малаховку из ГЦОЛИФКа ответа не последовало.
   – Так бывает, – решила Лена и тут же предложила Виктору пойти в общежитие и поиграть там в карты, чтобы скоротать вечер и познакомиться получше. Малыгин замялся: зная, что поселится на даче, комнаты в общежитии на новый учебный год Виктор не запрашивал. Узнав, в чём проблема, Николина тут же попыталась решить её по-девичьи просто.
   – Витя, в общежитии все комнаты пустые. Переночуешь у Игната, а завтра уже поедешь в Москву, – предложила она.
   Виктор глянул вопросительно на Игната. Андронов вяло, но согласно кивнул. Так втроём они побрели по дорожкам института к общежитию, выяснив, проходя мимо кафедры легкой атлетики, что из-за перевода в Малаховку у Игната больше нет тренера: предполагаемый московский не мог работать со спортсменом, который будет учиться в области. И тут же Виктор предложил переговорить на эту тему с преподавателем малаховской кафедры Евгением Александровичем Молотовым, курирующим прыгунов. Виктор, вне сборной, был определён к нему и уже общался неоднократно.
   – Женя – классный мужик, – охарактеризовал Малыгин тренера, – Он сейчас тоже в колхозе. Подойдёшь к нему там от моего имени, всё объяснишь. Думаю, проблем не будет. – Голос Виктора звучал уверенно, парень смотрел на жизнь позитивно, внушая Игнату скорое разрешение данной проблемы.
   – Спасибо, – сухо проговорил Андронов, снова замыкаясь в своих мыслях, доступа к которым новым друзьям по институту пока не было.
   В общежитие вошли втроём, укрываясь от внезапно поднявшейся ветряной бури. На входе без всякой утайки рассказали Анне Леонидовне про то, что Виктору негде ночевать, но уже завтра парень уедет из общежития.
   – Да иди, родимый, иди. Конечно, поспи здесь, – согласно пропустила Виктора дежурная и даже поспешила выдать ему постельное бельё. Выпроваживать студента на улицу в такой час и при такой погоде, для пожилой женщины и думать было нечего; все-таки Анна Леонидовна любила студентов, привыкала к ним и переживала за каждого. Наблюдая за молодыми людьми на протяжении долгих лет учёбы, она могла определить кто из них чего стоит: кто пришёл в институт учиться и получать знания, а кто попал сюда по недоразумению, просто не зная чем себя занять после школы. Ко многим из ребят и девушек тётя Аня откровенно привязывалась и, когда студенты покидали общежитие, окончив институт, жалела о них и вспоминала. Но были и такие, уходу которых радовалась в душе заранее. Глядя на Малыгина и Андронова, дежурная уже сейчас могла сказать, что эти ребята не доставят хлопот ни руководству института, ни ей самой. Хорошее воспитание и надёжность пробивались в обоих через каждый взгляд и сказанное слово. Были в их внешнем виде спокойствие и уверенность в себе, пусть пока мало проявленные, но уже просматриваемые. Такие не подведут товарищей по группе, не обидят их, не оскорбят. А про Лену Анна Леонидовна всё узнала из недавнего разговора по душам, когда девушка растерянно оглядывалась на проходной на молчаливые стены, признаваясь, что осталась ночевать в комнате девчат только потому, что завтра утром предстояло ехать в колхоз.
   «Бедовая. Бледная какая из-за недуга, а всё туда же, в колхоз рвётся», – оценила дежурная Николину по-своему, согласно кивая объяснениям девушки. А теперь радовалась тому, что не осталась студентка в общежитии одна и есть с кем поговорить на свои, молодые темы.
   – За мной – презент, – широко улыбнулся женщине Малыгин, принимая бельё, подмигнул Николиной и пошёл за Игнатом по лестнице наверх.
   В комнате, где стояло пять кроватей, Малыгин постелил у окна и весь вечер провёл с друзьями за картами, проигрывая «в дурака» партию за партией не потому, что плохо играл, а по причине рассеянности; сразу стало ясно, что Андронову тоже приглянулась Николина и просто так отказываться от намерений понравиться девушке Игнат не собирался. Николина вела себя одинаково по отношению к обоим одногруппникам, улыбаясь без кокетства, разговаривая без жеманности и отвечая на вопросы о себе откровенно, но в меру.
   – Интересно, как там наши доехали? – спрашивала Лена, раздавая карты или принимая их, и хохотала откровенно, когда Виктор шутил, что курс молодого бойца на полях студенты начнут проходить уже завтра.
   – Завтра, – проговаривал протяжно Игнат, глядя за окно, где не только поднялся ветер, но и теперь вовсю сверкали молнии и далеко-далеко гремел гром. И каждый из троих, после того, как Андрон скрытно прижимал розданные карты к животу и смотрел на партнёров по игре недоверчиво, пускался мыслями в совсем близкое будущее, представляя его и рисуя себе картины практики в колхозе. И снова и снова Малыгин мысленно жалел, что не сможет поехать в Луховицы, получше узнать Лену, поближе сойтись с Игнатом, в котором чувствовал теперь не просто достойного соперника по сектору, но и угадывал хорошего парня и верного товарища.
   Когда Николина ушла к себе, парни долго ещё разговаривали в темноте при вспышках молний о том, какими разными бывают женщины вообще, и как обоим понравилась Николина в частности. После разговора они заснули здоровым глубоким сном, думая о Лене и желая ей спокойной ночи.
   Николина спала эту ночь действительно хорошо, провалившись в сон сразу, словно устала после целого рабочего дня. И не беспокоила девушку больше температура, не бил озноб, не тревожили мысли. Впереди было доброе осеннее утро и новые планы на новый день.

16

   – И шо, шо ты продумал каждую мелочь? Шо я должен из-за этого теперь задыхаться? Завалил всю комнату своим шмотьём. Ты шо на пять лет сюда приехал, колхозник?
   Андрей держал в руках полупустую корзину и оправдывался спокойно:
   – Зачем на пять лет? Мало ли что может случиться? Мы же тут – в дали от цивилизации, до ближайшей больницы, сам слышал, сорок километров. Магазинов нет. Стирать негде. Вот я всё и продумал.
   Ребята продолжали переговоры с нарастанием интонации со стороны коридора и с угасанием её со стороны комнаты. Из своей «кельи» на шум вышла Горобова:
   – Что тут за базар, Савченко? Почему кричишь?
   – Та потомуша, Наталья Сергеевна, – Гена ткнул рукой на Попинко, – Посмотрите на этого садовода-любителя и его тумбочку, которую он полностью присвоил.
   Горобова вошла в комнату, вопросительно посмотрела на Андрея, стоящего перед занятой кроватью с огромной корзиной в руках. Попинко стал заикаться:
   – Я.., я.., я ничего не присвоил. Просто, просто у меня… много… много. Вот.
   Парень сдвинулся с места, открыв загороженное пространство. Наталья Сергеевна стала всматриваться в вещи на кровати и на тумбочке, и, по мере вглядывания, глаза её расширялись. На тумбочке стояли и лежали тесно прижатые три книги художественной литературы, коробка с шахматами, а на ней поменьше – с домино, ручной фонарик, отдельно завёрнутые несколько свечей, спички, крем для лица, крем от загара, разогревающий крем «Финалгон», несколько кусков мыла, хозяйственного и туалетного под названием «Джинсовое» – завернутого в обёртку «под джинс» и источающего чудный запах далеко-далеко. У дальнего края тумбочки стоял огромный флакон шампуня, за ним лежали камень пемзы, ножницы большие, ножницы маленькие, аптечка в виде коробки из-под обуви, с нарисованным на ней красным крестом, пачка стирального порошка «Лотос», карта местности и ещё много всякого, среди чего декан с удивлением остановила взгляд на щипцах для раскалывания сахара. От удивления, слова застряли у Натальи Сергеевны в горле и она захрипела:
   – Мх-г, мх-г, мх-г. Студент..?
   – Попинко, – ответил за Андрея Армен, вставший рядом как символ поддержки. Серик тем временем взял из рук Андрея полупустую корзину, понёс к себе на кровать.
   – Попинко, – Горобова благодарно кивнула Малкумову и попыталась заглянуть в корзину, уносимую Шандобаевым, но наездник был проворным и декан, ничего не увидев, вернулась взглядом к Андрею, – Да уж, студент Попинко. Много я всякого видывала за годы пребывания в колхозах, но такого! Ты куда собрался? – Наталья Сергеевна откинула край одеяла, прикрывавшего стопочкой лежащие на кровати шесть пар толстых носок, четверо перчаток, две вязанных шапки-петушка, мужскую пижаму из байка и отдельно кальсоны, три шарфика и столько же свитеров им в тон. Было заметно, что вязалось всё одним и тем же человеком и по индивидуальному замыслу. Горобова удивлённо потянула за кусок пушистой ткани, приподняла её и обнаружила пояс из собачьей шерсти. – А это зачем?
   – Как это зачем? Наталья Сергеевна, ведь работать будем на ветру, в наклоне, по много часов. Как же днесь орателю спину не беречь?
   Длинный и худой Попинко казался тщедушным и хлипким. Он смотрел на декана открытым, подкупающим простотой взглядом, словно удивлялся: неужели нужно объяснять необходимость присутствия в сельской местности запасных спичек и свечей, того же перочинного ножа, элементарных медицинских препаратов. Но не объяснению парня удивилась Горобова, а его речи: очень как-то мудрёно он изъяснялся, что-то в таких старо-русских оборотах не клеилось с современным спортсменом. Задумавшись, декан молчала.
   – Вы ещё в тумбочку, Наталья Сергеевна, загляните, – не унимался Савченко, насмешливо подсказывая из коридора. Гена поставил руки на бока и поматывал головой перед всё больше сгущающейся толпой студентов, привлечённых голосами, среди которых ближе всех к двери стояли Цыганок и Маршал.
   – А что в тумбочке? – Горобова теперь испытывала настоящий интерес к тому, что могла бы увидеть. Андрей пожал плечами, смущенно открыл дверцу тумбочки, отделяющей изголовье его кровати от подножья кровати Савченко:
   – А что в тумбочке? Ничего особенного: кое-какие продукты.
   Наталья Сергеевна обошла кровать, наклонилась и присвистнула по-мальчишечьи. Тумбочка была забита мясными и рыбными консервами, колбасой, сгущёнкой, бутылкой водки, пачкой какао, несколькими пачками хорошего чёрного чая, литровой банкой мёда, сухарями и ещё много чем. Декан подошла вплотную к тумбочке и присела на корточки, разглядывая продукты. Из коридора тянули шеи любопытные, но ничего, кроме спины Горобовой не видели.
   – Да уж, Попинко, ты сюда, вижу, надёжно собрался. А зачем столько добра? Может магазин собрался открывать?
   Декан смотрела строго, потом вытянула из тумбочки пакет с большим кусковым сахаром, взяла с тумбочки щипцы, вытащила из пакета один кусок, ловко расколола его и протянула Попинко раскрытую ладонь с измельчённой сладостью. Андрей молча взял маленький кусочек сахара, сунул в рот, глупо улыбнулся:
   – Какой магазин, Наталья Сергеевна? Зачем мне магазин открывать?
   Акцент в предложении студента, сделанный на слове «мне», не остался для декана незаметным. Горобова напрягла свою универсальную память, вышла из прохода кроватей, прошла по комнате, раздавая сахар всем, кто тут был. Когда она дошла до Шандобаева, Серик отрицательно покачал головой:
   – Какой кароший шеловек Андрей, товариш декан. Он мыне один варежка обещал, Армену один носки обещал. А вы – магазин. Ай-яй-яй. Зашем хороший шеловек обишать? Вы же не Гена Хохол?
   – Допустим, – кивнула Горобова, подумав над словами Серика и зыркнув на Савченко, возмутившегося по поводу реплики, – Тёплые вещи и свечи – полезные вещи, но вот водка зачем? И что там ещё в корзине, хотелось бы знать?
   Наталья Сергеевна была настоящей женщиной, любопытство которой превышало положение. Сейчас она вообще казалась старшекурсницей, требовавшей по праву старшинства показать ей то, что интересовало. Серик отошёл от кровати и показал на корзину:
   – Да нишево. Масло облепиха, ошень карашо, если огонь руку обыжигать. Гаршишник, карашо, если ноги промошит.
   – А это что? Сухофрукты? А это? – декан подняла прозрачный полиэтиленовый пакетик с круглыми вафельными коржами, – А это зачем?
   Серик удивлённо посмотрел на коржи, потом на Попинко:
   – А это зашем, Аныдрей?
   – У меня четвёртого октября день рождения, – смущённо ответил Попинко, – вот, думал, направлю торт из коржей и сгущёнки.
   – А водка, получается, тоже для этого случая? – Горобова вернулась к тумбочке, всё ещё держа в руке сахар, кивнула на её содержимое.
   – Вовсе нет, – ответил Андрей покорно, добродушно улыбаясь, – Водка и мёд – лучшее зелье от простуды. У меня всегда бронхи быстро простужаются. Мама меня водкой с мёдом потчует вовнутрь и горчичники на спину. Неужели так трудно понять? Это же простая психология. – Попинко смотрел как обычно без подвоха и говорил без всякой издевки, как говорят часто взрослые с детьми, объясняя элементарное. И снова не тон голоса и не выражение лица парня заставили Горобову наморщить лоб.
   – Психология, говоришь? – Наталья Сергеевна внимательно смотрела на Андрея, но в глазах бегали мысли, шебурша память, – Психология? Попинко? Факультет в МГУ? – Наталья Сергеевна говорила кодом, но Андрей её понял – декан тут же заметила испуг в глазах парня и всё поняла: Попинко и не собирался козырять своим положением сынка именитого папочки. Похоже, наоборот, он скрывал это. Горобова была сама неплохим психологом, поэтому на молчаливую мольбу в глазах Андрея также молча кивнула:
   – Ладно. Будем теперь знать куда ходить за чаем, – пошутила Наталья Сергеевна, подмигивая остальным и стряхивая остатки сахара с руки в пакет. – Забирай, Попинко своё богатство и береги пуще глаза, – декан вернула сахар, – Пойду помою руки, а то липнут. А ты, Савченко, зря парня третируешь. Я бы от такого соседа по комнате ни за что не отказалась, – Горобова вышла в коридор и смотрела теперь на толпу студентов.
   – А можно мы тогда его к нам в комнату заберём? – тихо спросил у декана Саша Попович, стоявший среди прочих.
   – Зачем?
   – Как это зачем? Здесь он с Геной не ладит. А у нас Галицкий такому другу будет только рад: у Юрка у самого нет такой аптечки, как у Андрюхи.
   – Ну-у, не знаю, – Горобова оглядела комнату растерянно. На лице Попинко появилась мгновенная радость. Наталья Сергеевна снова повернулась к Поповичу. – А как быть с кроватями?
   – Так вон же ваши стоят никому не нужные, – кивнул штангист на кровати вдоль стены, вынесенные из комнаты Горобовой.
   – А вам тесно не будет?
   – Не будет, – уверил Горобову Добров, согласно выставивший до этого большой палец на вопрос Поповича.
   – А тогда я – к ним? – моментально отреагировал на смену положения Штейнберг, кивая на комнату, в которой всё ещё стоял Попинко, – И Ячека со мной. А то мы, как неприкаянные, у штангистов пристроились, – Юлик подтолкнул рыжего Мишу поближе к декану.
   – Во! Это дело. Давай, Юлик, переселяйтесь. С Мячиком весело. Я уже по нему заскучал как по родному, пока час не видел, – одобрил перемещения Савченко.
   Горобова вместо ответа только махнула рукой и пошла в начало коридора, ближе к крыльцу, посмотреть на сей раз как устроились в комнатах преподаватели, дабы и тут изначально избежать конфликтующих характеров. Но взрослые люди воспринимали создавшееся положение как положено, не создавая в отношениях напряжения и не высказывая недовольства.
   – Всё очень даже здорово, – весело отрапортовал декану Павел Константинович, снова подмигивая и предлагая свои услуги, если необходимо. В одной комнате поселились молодые преподаватели: Лысков, Джанкоев, Михайлов, Молотов и Русанов, который по возрасту больше подходил к старшим, но по характеру всегда неплохо ладил со всеми, а посему предпочёл компанию повеселее. В другой комнате неторопливо и основательно устраивались Бражник, Гофман и Печёнкин. Тут же, предполагалось, будет жить Бережной. Пятое место в комнате умышленно освободили от ненужной кровати, оставив его для собаки Панаса Михайловича, посчитав кокера тоже живым членом коллектива и устроив псину на коврике, заботливо захваченном Бражником из дома. На шевеления людей пёс смотрел унылым взглядом, то и дело фокусируя внимание на сиреневых тапочках Владимира Ильича, выложенных из целлофанового пакета под кровать. Тапочки были широкие, шерстяные, с пушистой белой полоской по верху и мехом внутри, какими бывает женская домашняя обувь, и, наверное, напоминали собаке игрушку. Во всяком случае, среди всего остального они представляли для животного единственный интерес. Замечая направление взгляда своего питомца, Панас Михайлович мысленно и тщательно активизировал установку на «неприкасание», надеясь, что телепатия снова сработает, но на всякий случай то и дело тряс перед носом пса указательным пальцем, проговаривая вслух запрет на любого рода фривольные мысли. Золотой на предупреждение: «Смотри у меня», ничего не отвечал, на несколько минут лениво отворачивал голову, показывая что указание понял, но затем, повинуясь все тому же животному интересу к необычной паре тапок, устремлял на них протяжный взгляд и шевелил лапами перед ковриком, словно рыл в полу яму.
   В комнате женщин уже успели обосноваться Галина Петровна Михеева, Татьяна Васильевна Иванова, медсестра, и преподаватель кафедры игровых видов спорта Зайцева Гера Андреевна – женщина высокая, мощного телосложения, с широкими плечами и толстыми руками и совершенно кобыльим лицом – массивным тупым носом, вытянутой нижней челюстью и огромными грустными глазами, как у запряжённой лошади. Добавлял сходства с животным хвост, туго затянутый при любых обстоятельствах тонкими чёрными резинками назад и слегка вверх. Порой казалось, что даже спит Гера Андреевна, не распуская волос. Голос этой женщины студенты слышали только во время занятий, а коллеги, если задавали вопрос. «Гера», как её запросто звали все, имела обыкновение молчать, любила читать книги, о чём свидетельствовала привезённая настольная лампа и целая сумка книг. Недовольная тем, что в комнате не оказалось ни одной розетки, Гера Андреевна села на кровать и уткнулась в одну из книг, пользуясь тем, что в окна снаружи попадал пока хоть какой-то свет. Глядя на неё, можно было предположить, что вечера в бараке покажутся женщине долгими и нудными. Комфорт и общие разговоры Зайцеву не интересовали. А вот весёлая и разговорчивая по характеру медсестра Татьяна Васильевна, тут же включилась в благоустройство жилища, устелив поверх казённого одеяла, толстого, шерстяного, сбитого в стирках и мрачного по окраске, весёлый плед с яркими экзотическими цветами, и положив у кровати пушистый вязаный коврик. Зайдя в комнату к коллегам, Наталья Сергеевна застала Михееву и Иванову за креплением шторы к окну: гардины над ним не было и в помине, но в раме торчали давно кем-то вбитые гвозди. Вот к ним-то и прилаживали кусок ткани со вдетой в него бельевой верёвкой.
   – Не очень эстетично, конечно, – Михеева показала на концы верёвки, толстые, как белые черви солитера, – но в местных условиях – пойдёт. Как считаете, Наталья Сергеевна? Вроде бы ничего, уютненько получилось?
   На вопрос преподавателя по биохимии, декан неопределённо кивнула, думая про себя, что Михеева и тюремной казарме сумеет придать жилой вид, поручи ей подобное.
   – Ужин через час, – напомнила всем декан и скрылась в своей комнате, осмысливая неоднократно повторяющиеся знаки внимания со стороны Лыскова.

17

   Раннее утро четвёртого сентября оказалось в Малаховке тихим и солнечным. Несмотря на то, что всё предвещало грозу и дождь, за ночь на землю упало всего несколько капель. Грозные тучи унесло ветром куда-то далеко на юг. С севера же дул теперь лёгкий ветерок и небо было ясным. Проснувшись одна в комнате, Николина поспешила завершить все дела с утренним туалетом и спуститься в столовую. Ребят там пока ещё не было. Глянув на часы на руке, Лена улыбнулась: вчера условились встретиться здесь в девять, до назначенного часа не хватало несколько минут.
   Девушка прошла к облюбованному столику у окна и села. На предложение старшей поварихи взять кашу и начать есть, она отказалась, объяснив, что ждёт ребят. Тётя Катя присела рядом со студенткой и вздохнула:
   – А мои-то девицы и впрямь настроены идти к вашему Бережкову.
   – Бережному. Да? Зачем? – Мысли Лены были далеко от столовой, она вдруг подумала, что вряд ли Игнат найдёт на рынке резиновые сапоги; их уже наверняка все смели до этого уехавшие студенты, и теперь переживала. О колхозе студенты первого курса узнали в письменном сообщении, присланном на домашние адреса сразу вместе с оповещением о поступлении. В письме за подписью декана Горобовой были указаны место и время прохождения обязательных сельхозработ, а также перечислено всё, что считалось необходимым для благополучного пребывания в условиях центрального Черноземья на период первого осеннего месяца. Наслушавшись за месяц необнадёживающих рассказов людей, знавших, что такое колхоз не понаслышке, а таковыми оказалось большинство родственников и знакомых их семьи, Николина всерьёз отнеслась к предупреждениям и советам каждого и надёжно набила спортивную сумку тёплыми вещами. Резиновые сапоги сняли с антресоли, где они лежали летом, купили в них тёплые войлочные стельки, чтобы, по совету бабули, матери отца Николиной, «не губить ноги ревматизмом» и оставили на обувной полке перед порогом для постоянного напоминания о предстоящей поездке. Лену колхоз не пугал, как не может пугать что-то, чего не попробовал, но и особого желания ехать туда у девушки не было. Переставляя сапоги по полке с места на место, всю вторую половину августа, Николина всё-таки с нетерпением ждала первого дня встречи в институте. Хотелось увидеть Лизу Воробьёву, Цыганок, Малыгина. Лена откровенно переживала за Попинко, которому по легкой атлетике и плаванью поставили четвёрки, и от того Андрей не знал сможет ли добрать нужные баллы на биологии, сочинении, физике и математике. Если оценки по практическим экзаменам оглашались сразу, то результаты теоретических предметов вывешивали только неделю спустя после их окончания. Это позволяло подсчитать общие баллы, набранные за экзамены, и знать пролез ли ты в допускной минимум. Но знать наверняка о поступлении могли только те, у кого баллов хватало с запасом, или кто шёл вне конкурса, как, например, члены сборной страны или участники недавней Спартакиады школьников в Вильнюсе. Остальным требовалось ждать письменного решения комиссии по зачислению, которое должно было прийти на указанный в личном деле почтовый адрес. Николина сто раз пожалела, что не обменялась с Попинко телефоном, как-то всё скомкано получилось после теоретических экзаменов – сдали и разошлись. А когда Лена приехала через неделю, чтобы посмотреть свои оценки по предметам, то почему-то Андрея в этот день в Малаховке не встретила. Теперь вот переживала, так как её тронул этот скромный и худенький парень, посчитавший Николину человеком, которому можно было доверить свою тайну. А ещё Лене откровенно понравилась прямолинейность Андрея, которая, несмотря на робкий характер, помогала парню иногда высказывать свои мысли, не боясь заиметь врагов. Лене хотелось иметь такого друга, как Попинко.
   «Хорошо, если поступил. А если нет? – часто думала Николина, проезжая летом по столице и глядя на Ленинские горы, а ещё вернее на здание МГУ, – И как это ещё Андрей догадался мне про отца рассказать, а то ведь, если не поступил, не найдёшь его.»
   Хотя, в спортивном мире разыскать кого-то можно было даже на соревнованиях, на чемпионате той же Москвы или кубке столицы, Николина знала, что результаты Попинко явно не дотягивают до соревнований такого уровня, он мог бы выступать разве что только на клубных стартах. А вот за какой клуб выступает Андрей, Лена не спросила. Когда вчера она увидела Попинко, сгибающегося под тяжестью уже знакомой всем спортивной сумки и с корзинищей в руках, несмотря на плохое самочувствие, Николина всё-таки бросилась на парня, рискуя сломать ему шею. По ответному радостному огоньку в глазах юноши, она поняла, что Андрей тоже думал о ней во время каникул.
   Мысли о сапогах, Попинко, потом о колхозе промелькнули молнией и Николина улыбнулась. Сидящая напротив тётя Катя улыбки не поняла и нахмурилась. Лена тут же сосредоточилась и повторила автоматом последний вопрос:
   – Так зачем Любе и Марине к Бережному?
   – Зачем, зачем? В колхоз, кобылы, собрались. И чего они там не видели? – тётя Катя, менее добрая, чем накануне из-за болей в ногах из-за смены погоды, то и дело поглаживала голени, кряхтела, – Зраза, так крутит вены, так крутит, – мочи нет. – Со студенткой повариха говорила тихо и беззлобно, то и дело оглядываясь на стойку раздачи. Николина слушал и тоже оглядывалась, но на дверь.
   – Так разве в колхоз едут что-то посмотреть, Екатерина Егоровна? Ваши девушки в коллектив хотят. Им там здорово будет. – предположила Николина, снова улыбаясь. Тётя Катя теперь посветлела лицом, но опять посетовала:
   – Так-то оно, так… Да вот мне тут одной оставаться несподручно. Хоть бы и меня тогда уж забрали. – Женщина говорила о колхозе, как о призыве в армию: обречённо и на выдохе. Лена хотела рассмеяться на такое настроение: куда ей с её-то варикозными ногами, но тут в двери появился Малыгин. За ним – Андронов. Николина обрадовалась пунктуальности ребят и тут же почувствовала, как ей хочется ячневой каши, предложенной минутой ранее. И кофе с молоком. И даже булки.
   «Да, чувствую я приеду из этого колхоза как ром-баба», – подумала спортсменка, поедая завтрак целиком и с наслаждением. В ответ на улыбку Лены оба парня тоже сияли и уплетали кашу, зачерпывая ложками глубоко, до дна тарелок.
   – Спал, как никогда, – заявил Малыгин, – Может мне всё-таки в общагу попроситься? – предположил он, снова представив себе другую Лену – маленькую хозяйку дачи, на которой они с Поповичем собирались жить. Красноволосая молодуха с ребёнком казалась в это утро особенно вульгарной и противной. Особенно на фоне румяной Николиной, глаза которой так блестели радостным огнём ожидания, что скрыть его при появлении ребят не удалось.
   – Давай! – кивнул Игнат неопределённо. На самом деле он очень хотел, чтобы Витя уже уехал в Москву, а он остался с Леной наедине.
   После завтрака ребята проводили Малыгина до станции, без успеха, как и предполагала Николина, прошли по магазинам и даже рыночным рядам в поисках сапог, и побрели обратно в институт. Тихо шуршали под ногами листья, сорванные ночью ветром. Андронов то отпинывал их, то наступал в самую гущу сложенных ветром кучек, то наклонялся и выхватывал из какой-то самый красивый лист и подавал его спутнице. Лена шла по листьям, поддевая их ногами, игриво вороша на ходу и глубоко вдыхая неповторимый запах осени: легкой прелости, дальних дымов, сырости земли, остывшей за ночь, и, конечно же, зрелости коры деревьев, терпкой, почти горькой, если принюхаться, но, вкупе с остальными запахами, создающей непередаваемый аромат сентября. Лена с благодатью смотрела на небо, местами синее, низкое, местами голубое, высокое, пронизанное солнцем. И даже далёкие тучи на юге, куда им предстояло ехать вскорости, не пугали и не вызывали раздражения. Хотелось бежать, ехать, лететь, поскорее туда, где уже были все, и где что-то предвещало интересное продолжение жизни. Ах, как сейчас Николина понимала Марину и Любу, закрытых ну кухне по долгу службы, но рвавшихся на волю полей, в компанию студентов. Может девушкам уже понравился кто-то, как… «Ах нет, не стоило об этом.» Может их даже кто-то там ждал, как… « Ну вот, совсем размечталась», – улыбалась себе Лена, не в силах запретить мечтать. Николина принимала листья от Игната с улыбкой и складывала в букет, внимательно слушая историю Андронова. И чем больше слушала, тем меньше улыбалась: история, начатая с весёлых воспоминаний, оказалась более чем печальной.
   Игнат именно потому и торопился остаться с Леной наедине, что ещё со вчерашнего вечера почувствовал, что должен выговориться перед новой знакомой, рассказать ей о себе всё, прежде чем рассчитывать вызвать у неё какую-то ответную симпатию или более глубокое чувство. То, что Николина понравилась парню с первого взгляда, с первого слова, спасительного приглашения на ужин, которого парень не забудет никогда, было самому Андронову яснее ясного. Потому и хотелось быть честным и начать отношения, будучи понятым.
   Родом Андронов был из Нижнего Тагила, там жили все его родные: родители, двое старших сестёр, уже с семьями, родные родителей и даже родные сестриных мужей. Семья Андроновых была дружной и весёлой. Юноша рос в любви и воспитывался как настоящий мужчина по отношению к девушкам и женщинам, которых уважал.
   Однажды, два года назад, на всероссийских сборах прыгунов от общества «Динамо», Игнат познакомился с девушкой из Орла. Наталья прыгала в длину и была на год старше. Во время сбора она рассказала Игнату о своих намерениях поступать в столичный институт физкультуры. Дружба молодых людей быстро переросла в чувство. Со сбора Андронов уезжал, ощущая внутри упоение от влюблённости. Целый год после этого молодые люди переписывались, и когда Игнат узнал прошлым летом, что Наталья поступила, как хотела, в ГЦОЛИФК, сам засобирался в Москву. Последний школьный год в Красноярском спортивной интернате, куда парня забрали для подготовки как кандидата в сборную страны, казался вечным. Игнат слал любимой заверительные письма, в которых откровенно мечтал как они будут жить в Москве рядом, в одном общежитии. Девушка поддерживала надежды молодого человека. И когда он приехал на вступительные экзамены в прошлый июль, поддерживала парня, как и должна была любимая подруга. В институт Андронова взяли без проблем: в Центральном институте физкультуры тоже работала система приоритетного зачисления спартакиадников и мастеров спорта. Андрон попадал под обе категории, его личный результат был два метра восемнадцать сантиметров. Поступив, Андронов уехал домой на каникулы, а когда вернулся в Москву неделю назад для учёбы, с болью узнал, что Наталья встречается уже почти год с парнем из её группы, москвичом.
   – И ведь представляешь, какая подлая, до последнего не хотела мне ни в чём признаваться, – грустно говорил Игнат, глядя в то же синее небо, которое казалось парню холодным, отторгающим, – Может надеялась, что я не поступлю; в ГЦОЛИФКе конкурс-то побольше, чем в других институтах?
   Лена молчала. История была некрасивая и девушка искренне сопереживала Игнату, потерянному и обманутому, оказавшемуся брошенным, едва только приехав в чужой город.
   – Слабачка она, эта твоя Наталья, – ответила Лена решительно, когда Игнат окончательно замолчал, – Зачем тебе такая? И хорошо, что тебе декан Центрального помог сюда перебраться, понял по-мужски. Тут у нас в группе девчонки знаешь какие классные! – Лена глянула на Игната весело, но парень тут же помрачнел; своими словами девушка только что призналась в том, что видит в нём исключительно друга, а весёлый взгляд был подбадривающим, да, но никак не обрадованным. Пытаясь понять прав ли он в своих догадках, Андронов остановился, протягивая очередной лист, которых набралось в руках Николиной целый букет, и посмотрел на спутницу не мигая:
   – А разве мне нужна остальная группа, Лена?
   Такие взгляды были девушке уже знакомы: верящие, предлагающие нечто, выходящее за рамки приятельских отношений. Узкое худое лицо Игната заострилось ещё больше от ожидания ответа, глаза протыкали насквозь выраженным доверием. Николина на секунду свела брови, быстро пробежала по глазам Андронова, в которых таилась надежда, и тут же покачала головой:
   – Нет, Игнат, ничего и никому я обещать не могу и не хочу. Поэтому даже не начинай эту тему. Ты – друг. Понимаешь? И это – всё.
   – А кто «не друг»? Он? – парень кивнул в сторону оставшейся далеко станции, откуда недавно уехал в Москву Малыгин, поцеловав на прощание Лену как-то криво за ухо и в шею, но жарко, с придыханием.
   Напоминание о Малыгине вернуло к воспоминанию о внезапно пронзившем её поцелуе, вызвавшем в теле мурашки, словно снова знобило. Лена передернулась и сейчас, не понимая приятным ли был тот поцелуй Виктора, или скорее раздражающим. Она смотрела в глаза Игната, карие, влажные, ожидающие дальнейших объяснений и вдруг поняла, что скорее огорчена и поцелуем одного парня, и вопросом другого: ничего по отношению к обоим, кроме внимания или простого человеческого интереса, девушка в себе не чувствовала. Поэтому грустно помотала головой, не отвечая.
   – А тогда кто? – Игнату хотелось сразу со всем определиться, но теперь захлопнулась душа Николиной. Девушка молча пошла вперёд и больше до самой кафедры не проронила ни слова. И только уже открыв дверь помещения и удивлённо увидев в нём Бережного, словно нахождение преподавателя там было чем-то странным, а не обычным и ожидаемым, Николина поздоровалась и сразу же решила вслух как побыстрее ей хочется в колхоз.
   – Тю. Вылечилась, значит? – Рудольф Александрович задержал взгляд на пылающем румянце девичьих щёк; от ходьбы и свежести воздуха Николина полыхала, – Или не выздоровела? – преподаватель потянулся рукой ко лбу студентки, но она увернулась и уверила:
   – Всё в порядке, Рудольф Александрович. Вот познакомьтесь, это наш новый студент Андронов Игнат.
   – Знаю, знаю. Привет! – кивнул Бережной Андронову, – Всё нормально?
   Вопрос был задан осторожным голосом, отчего и Лена, и Игнат поняли, что относится он к личной жизни парня. От этого Игнат смутился, Николина, если бы могла покраснеть, покраснела, но так и была уже красной, просто обмахнулась.
   – Я вас там подожду, – она указала на коридор с туалетом.
   – Не задерживайся. Ждём ещё одного и – по коням, – предупредил Бережной, глядя на часы на руке.
   – Да, Рудольф Александрович, – вспомнила Николина на ходу, – С нами в колхоз хотят ехать две молодых поварихи. Екатерина Егоровна попросила взять их.
   – Это ещё что за новость? – Бережному никак не хотелось принимать такого рода решения без оповещения руководства.
   – Так ведь им делать тут без студентов нечего, – вступился Игнат, – Вместо того, чтобы бока наедать, пусть помогут стране в сборе урожая.
   Андронов был смелым и прямолинейным парнем, Бережной понял это сразу и смягчил натянутые ноты в голосе:
   – А кто против? Пусть едут. Только на это Орлов должен санкцию дать. То есть согласие, – поправился заведующий кафедрой лёгкой атлетики, заметив настороженность во взгляде на слово из Уголовного кодекса.
   «Знает парень, что такое санкция, не даром с Нижнего Тагила», – подумал он, решив впредь следить за речью тщательнее. Урал изобиловал тюрьмами и исправительными колониями.

18

   Первое утро в колхозе началось по гулкому звуку боя часов кремлёвской башни. Это в восемь по Москве включили внутренний репродуктор, прикреплённый на здании бани, в котором, после отсчёта времени, заиграла бодрящая мелодия. Студенты пробуждались по-разному, кто – мгновенно открыв глаза и встряхнувшись ото сна, начав тереть глаза, кто – раскачиваясь постепенно, спустив ноги на пол, но при этом не открывая глаз, кто – просто перевернувшись с боку на бок, не осознавая где он и для чего. Для последних по коридору зазвучали звонкие голоса дежурных преподавателей, подгоняя, стимулируя, объясняя, что всем пора вставать. В бараке номер один в это утро дежурили всегда энергичный преподаватель по лёгкой атлетике Евгений Александрович Молотов и угрюмая Гера Андреевна Зайцева. Молотов стучал в двери комнат ребят, Зайцева – девушек и, не дожидаясь разрешения войти, открывали двери, проговаривали одну и ту же фразу:
   – Подъём! Уже восемь утра.
   Бодрякам преподаватели, насколько могли, отвечали на вопросы по организации дня, соням помогали подняться и выйти в коридор. Первое пробуждение заняло в общей сложности более четверти часа. В туалетах и умывальных комнатах воцарились суета, шум, недовольные переговоры. Спешили все, спешили сделать необходимое, прежде, чем построиться на площадке перед бараками и пойти в столовую.
   И вот, с опозданием на пятнадцать минут, колонны студентов построились с двух сторон от дорожки между зданиями, со стороны каждого барака. Стояли неровными рядами, оглядываясь на сумрак утра, на тучи, предвещавшие снова дождь, и с удивлением рассматривая ряды студентов напротив, да ещё высокого красивого блондина в кирзовых сапогах, плотной ветровке и широкополой шляпе. Он разговаривал с Горобовой и Печёнкиным на «трибуне» – возвышенной гравированной площадке в конце дорожки. Тут же стояли дежурные преподаватели. Остальные остались под навесами террас, наблюдая с тыла за рядами вверенных им четырёхсот студентов.
   Красивому мужчине было за сорок, но выглядел он моложаво и подтянуто. Его длинные волосы вихрились локонами из-под полей шляпы, загорелые и крупные кисти рук то и дело поправляли выбивавшиеся пряди. На работника колхоза мужчина похож не был. Студенты принялись гадать между собой кто бы это мог быть, загомонили. Декан поняла, что пора навести в рядах порядок. Подняв высоко руку и дождавшись тишины, Горобова поприветствовала всех без микрофона и указала на своего собеседника:
   – Товарищи, это – Сильвестр Герасимович, местный агроном. Сейчас товарищ Эрхард расскажет вам как вы будете работать.
   – Предлагаю звать дядьку «Сталлоне», – тихо провёл по рядам Стас, шаря глазами по девчатам, над которыми возвышалась Кашина. Знаменитый американский фильм «Рокки», главного героя в котором играл актёр Сильвестр Сталлоне, был запрещён в стране к показу на большом экране. Но не посмотрели его разве только те, что вообще не имели понятие о видеомагнитофонах. После Олимпиады в Москве этой аппаратуры появилось всё больше и, общаясь со сборниками, имеющими выезд за границу СССР, спортсмены получали доступ к такого рода киношедеврам, как «Рокки», «Агент 007», «Крёстный отец», «Челюсти» и другие. Сеансы проводились у кого-то на дому и малыми группами, состоящими из проверенных людей. Цензурой Минкульта большинство из привезённых копий на рынок не пропускалось. Ира, прекрасно поняв Стаса, хитро сощурилась. Ей подобная продвинутость понравилась, ибо доступа к частным видеопоказам до сего момента, она не имела. Про знаменитые фильмы только слышала, мечтая их посмотреть. Наклонившись к Доброву, Кашина прошептала, что Сталлоне – её любимый американский актёр. Но прошептала так, что её услышали рядом стоящие. Галицкий, тоже понявший о чём речь, хмыкнул:
   – Нет, лучше будем звать агронома «Герасим». Судя по его сурьёзному виду, он не одну Му-Му утопил, – грустно добавил он, вызвав в рядах громкие девичьи вспрыски. Громче всех засмеялись маленькая Рита Чернухина и опять же Ира Кашина.
   Блондин поправил шляпу, волосы, воротник ветровки, оглядел студентов по обеим от себя сторонам медленно, словно запоминая их лица, потом оглянулся на руководство:
   – Наталья Сергеевна, может пусть ребята сначала позавтракают? А то, боюсь, на голодный желудок им никакие указания не полезут, – голос мужчины, зычный, звонкий, показался внушающим доверие. Горобова, охрипшая с утра, ибо проснулась рано, поспешив туда, где скоро должны были оказаться пробуждённые студенты, а потом также рано выйдя из барака в холодный туман на звуки подъехавшего грузовика с поварихами, согласно кивнула. Толпа удовлетворённо зашуршала голосами, с утра негромкими, растяжными, и пошла половина по направлению к столовой, другая в сторону барака, так как ели в две смены.
   – Нет, лучше все же «Сталлоне», – в ходьбе подвёл итог спору друзей Стальнов, подбодрённый одобрениями разного рода относительно выбранной «кликухи» для агронома.
   – Вовочка, а тебе бы тоже подошло такое имя – Сильвестр, – маленькая Рита Чернухина поравнялась со Стальновым. Обычно сухой голос второкурсницы шелестел сейчас мягко, ласково. Глаза блондинки смотрели масленно.
   – Почему? – Володя на девушку даже не оглянулся, спросил, как огрызнулся.
   – Потому, что ты тоже высокий блондин и красивый. Не хватает только шляпы и кудри отрастить.
   – Ритуля, у тебя всегда было плоховато с логикой, – сухо отметил Стальнов, наконец посмотрев на скуластую блондинку. Снизив голос почти до шёпота, Володя спросил, пронзая недовольством, – Разве мы с тобой не все вопросы выяснили?
   Ответить второкурсница не успела: пару нагнала смеющаяся Кашина; ответа Стальнова Ира не расслышала.
   – Ты бы ему, Чернухина, ещё кирзовые сапоги предложила и звание агронома, – Ира смотрела на Володю с восхищением, на Риту – с пренебрежением.
   – Девушки, я не в том мажоре, – то ли предупредил, то ли подсказал Стальнов, уходя вперёд с поднятыми вверх руками и оставляя двух кусачек на месте.
   – Стремишься быть первой? – Рита указала взглядом на спину уходящего Володи.
   – Нет. Стремлюсь быть лучшей. Я ведь на из Засранска, как ты, а из Москвы. А нам, москвичам, быть лучшими – привычно. К тому же тут других ребят полно. На всякий случай, чтобы не скучать, – Ира смотрела на маленькую Риту с высоты своего роста, надменно усугубив разницу гордо задранной головой.
   Коверкание названия её родного города Саранска вызвало в Чернухиной мгновенный гнев, захотелось схватить наглую девицу за косу и потаскать её по земле; сил на это у маленькой Риты хватило бы, не зря в своей группе прыгунов в длину девушка считалась самой сильной. Но, предпочитая рукопашную войну тактической и особенно там, где силы были равны, блондинка усмехнулась:
   – Вот за «всякий случай» и хватайся, пока не грохнулась с пьедестала, на который громоздишься. Ма-а-асвкичка. – Зуб за зуб, глаз за глаз, и уж если нельзя было кощунствовать над названием столицы, поглумиться над говором москвичей показалось блондинке доступным.
   – Угрожаешь? – Кашина посмотрела зло. Рита Хмыкнула:
   – Предупреждаю, дура. Больно надо с тобой связываться, – не дожидаясь ответа, длинновичка пошла к столовой, оставляя Иру в раздумьях.
   – Ну, мордва вреднючая, – ответила высотница с опозданием, тут же решив для себя, что приезжие – все противные.
   Столовая была строением с огромным обеденным залом в виде квадрата, разлинеенного четырьмя столами, каждый из которых мог вместить до пятидесяти человек. Вторая комната предназначалась для кухни. Разделяли два зала стена с окном раздачи и дверь в техническое помещение. Окон в обеденном зале было всего три: два на стене входной двери и одно на стене, параллельной кухне. Уже вчера с местами определились, поэтому сегодня каждый пошёл туда, где сидел вчера. Длинные столы были окружены стульями с двух сторон, так что ели друг напротив друга.
   – Как на Малашкиной свадьбе, – пошутил вчера Соснихин, зайдя в большой зал последним и протискиваясь сквозь ряды стульев на место, забитое ему Малкумовым и Шандобаевым. Кто такая Малашка и почему в данной ситуации подходило сравнение с её свадьбой, Миша тут же принялся объяснять Серику, принявшему для себя решение во что бы то ни стало понимать всё, что говорят вокруг. Соснихин улыбался, говорил громко, смотрел сразу на всех за столом и одновременно с удовольствием зачерпывал жирную рисовую кашу; по краям тарелки очерчивал жёлтый масляный ободок. Несмотря на предупреждение председателя о сухом пайке, покормили студентов вчера всё же горячим: местный кочегар затопил общую котельню, из трубы бани повалил дым, печи в столовой накалились, в комнаты пошло тепло.
   Прислонившись к батарее, около которой стояла её кровать, Кашина вчера поморщилась:
   – Совсем с ума сошли, что ли? Лето на дворе, а они отопление врубили.
   Но зато сегодня утром, проснувшись и обнаружив за окном серое холодное небо, Кашина потрогала ту же самую батарею с удовлетворением. И в столовую вскочила, с радостью обнаружив, что внутри помещения тепло.
   Сегодня утром тоже была каша, пшённая, и тоже с масляным ободком. Студенты рассаживались, весело переговариваясь, обмениваясь шуточками по поводу рациона.
   – Хлеб да каша – пища наша, – продекламировал Галицкий, с аппетитом набрасываясь на еду.
   – Каша – это всегда хорошо, – поддержал его Стальнов. По сравнению со вчерашним днём настроение Володи улучшилось, парень улыбался и дважды подмигнул Кашиной. Это заметил Добров и закапризничал, прожёвывая очередную ложку:
   – Только вот жирная она какая-то, эта их каша. Есть невозможно.
   – Да уж, масла на нас не жалеют, – Кашина, прежде чем есть, вытащила из кармана куртки бумажную салфетку и протёрла ложку себе и Масевич, сидящей рядом. Добров оценивающе посмотрел на салфетку, улыбнулся, одобряя чистоплотность Иры выставленным большим пальцем. Масевич незаметно толкнула тёзку в бок и хмыкнула. Кашина поняла намёк подруги, раскраснелась и поторопилась опустить взгляд в тарелку. За их большим столом, стоящим далеко от входа и сразу возле стены без окон, воцарилось всеобщее молчание. За таким же столом, но у двери, деля его с преподавателями, куражились штангисты, намазывая кашу на толсто нарезанные ломти хлеба, посыпая «бутерброды» сахаром, поставленным в гранённых стаканах из простого стекла, и поедая таким образом. Средние два ряда занимали представители других спортивных кафедр: пловцы, гребцы, конькобежцы, гимнасты, лучники, борцы… Средние ряды если и шумели, то редко, а всё больше либо оглядывались на веселящихся тяжелоатлетов и молчаливых преподавателей, либо негромко переговаривались. Многие друг друга знали, а с первокурсниками познакомились по время переезда и за вчерашний вечер. Спортивная среда никогда не была натянутой, зашнурованной рамками положения старшекурсников по отношению в новичкам. Поэтому каждый мог обратиться к любому и без всяких стеснений. К тому же в столовой, лучше чем где-либо, можно было рассматривать малознакомых людей, поэтому многие за едой зыркали глазами, изучая контингент и обстановку. Кто-то перемигивался, кто-то махал друг другу с одного конца зала в другой, кто-то кричал, задавая вопросы или делая комментарии на услышанное. Гул стоял приличный. Столовая вмещала одновременно только половину студентов, тех, что жили в первом, ближнем к ней бараке. Вторая смена из двухсот человек дожидалась своей очереди, вернувшись в комнаты. Студенты это знали, поэтому с завтраком не затягивали. С выбором мест не мудрили, расселись теми же компаниями, какими жили: юноши с юношами, девушки с девушками. Соседей по столу напротив тоже не выбирали; как получилось, так и вышло. Лиза Воробьёва и Света Цыганок приберегли место для Николиной, Горобова заверила, что Бережной и запоздавшие студенты приедут не позднее полдника. Между Добровым и Галицким пустовало место, оставленное для Шумкина.
   Посреди завтрака в обеденный зал вышла повариха, женщина круглая, какими зачастую бывают кулинары, с добрым, улыбчивым лицом. На её голове высоко сидел белоснежный колпак, талию огибал такой же белизны фартук.
   – Приятного аппетита, ребята, – громко поприветствовала повариха студентов, словно они были детишками в детсаду. Голос у женщины был грубый, низкий, привлекающий внимание. – Меня зовут тётя Маша. Если какие проблемы с едой – обращайтесь ко мне.
   Студенты сфотографировали повариху мгновенными взглядами, посчитав, что на данном этапе подобного внимания женщине достаточно, и снова принялись за еду. Тётя Маша подошла к столу в глубине столовой:
   – Как вам каша? Нравится?
   – Нравится, – Армен облизал ложку, доставляя женщине видимое удовольствие. Тётя Маша расплылась. Но тут со стороны девушек выступила Кашина:
   – Скажите, а нельзя ли в эту кашу класть поменьше масла? А то нам нужно за фигурой следить, мы же всё-таки спортсмены, а не курортники.
   Повариха обернулась к Ире и, улыбаясь, выпучила глаза для выразительности:
   – А масла тут, детка, совсем нет. Это у нас молочко такое жирное, – тётя Маша была очень довольна тем, что сказала, это показывал весь её добродушный вид. Такие женщины редко могли сердиться.
   – Что значит «такое жирное»? Не на сливках же вы кашу варите? – не поверила Ира.
   – То, что в Москве сливки, детка, в деревне – цельное молоко. Хотя, для вас, городских, непонятно что это такое. Непривычные вы к нему. —Повариха продолжала улыбаться, а Кашина снова не верила, хмурила лоб. В детстве Ире не раз приходилось бывать в пионерских лагерях, потом, став постарше, она часто ездила на спортивные сборы, на соревнования и поэтому была абсолютно уверена в том, что общепитовской каши без воды не бывает:
   – Так и что вы молоко для каши не разбавляете?
   – А зачем, детка? У нас и скоту неразбавленное молоко сливаем на скорм, а людям-то зачем еду портить?
   – Как это сливаете? Почему? – не поверил Савченко, посмотрев возмущённо сначала на повариху, потом на Цыганок. Света перестала есть и ответила Гене взглядом, означавшим полное разочарование сказанным; не хотелось, чтобы в очередной раз парень оказался в дураках. «Лучше бы молчал», – говорил взгляд девушки. Но волейболист упёрся и не сводил с поварихи глаз, ожидая ответа. По натуре Гена был жаден, поэтому представить себе не мог того, о чём шёл разговор. Особенно учитывая, что в городских магазинах всегда был перебой с молочными продуктами. Но объяснение поварихи показалось ещё более грустным, чем начальное заявление. Несмотря на большие удои молока, колхозы редко располагали базой для переработки и изготовления широкого ассортимента молочной продукции. Для деревенских никто ничего не производил, потому как в каждом дворе стояла своя корова, а в город отправляли только то молоко, на которое хватало тары и транспорта, да ещё отсепарированные сливки. Пахту – молочную сыворотку после сепарации, отправляли частично на скотный двор, поить телят, частично на хлебзавод для дрожжевого теста. Остатки молока скармливали свиньям, коням, скоту и даже птице, замешивая на нём корма. Но и при таком деловом подходе молока оставалось много и поэтому его излишки просто сливали.
   – Жаль, – подвёл итог рассказу Гена, представляя какие сумасшедшие деньги теряются на одном только потерянном молоке в размерах всей страны. Глядя на кофе с молоком, тоже насыщенный, Савченко взял из хлебницы толстый ломоть, принялся жевать хлеб, продолжая размышлять про это теперь уже вслух перед Цыганок. Света только согласно кивала.
   Сразу после завтрака первый барак пошёл на «прогулку», уступив место второму. К девяти часам все четыреста студентов стояли перед трибуной с агрономом и руководством института. Белокурый «Сталоне» заговорил по-деловому и без вступлений, вся суть которых была уже давно понятна: раз приехали в колхоз, значит придётся пахать.
   Питание студентов предполагалось четырёхразовое: традиционные завтрак, обед и ужин в столовой за столами, а полдник – горячим пайком, получить который можно было тоже в столовой во время часового послеобеденного перерыва. После полдника снова нужно было выходить в поле.
   – Никаких опозданий на работу не приемлю. В каждую бригаду из двадцати человек необходимо назначить бригадиров, которые лично мне будут докладывать про любые нарушения в рабочем графике. Проверять вас буду два раза в день: в обед и вечером. Особенно буду обращать внимание на выработанную норму, – после завтрака голос «Сталоне» звучал строже и категоричнее, и Стальнов мысленно пожалел, что не остановил выбор относительно агронома на версии Галицкого. Глянув на Юру, Володя пожал плечами, мол, «кто же знал». Галицкий засмеялся, сморщил одну половину лица и махнул рукой, что означало « да брось расстраиваться». Перекинувшись всё объясняющими взглядами, ребята снова обратились в слух.
   Из сказанного всем запомнилось несколько цифр: дневная норма на человека – по десять мешков собранной картошки, на бригаду – двести мешков, что составляло в среднем двенадцать тонн на бригаду или двести сорок тонн на весь коллектив за день. Площадь полей, с которых нужно было собрать картофель за всё время пребывания в колхозе – около ста пятидесяти гектаров. Общие нормы были завышены агрономом намеренно, дабы изначально внушить приехавшим, что они не укладываются в предполагаемый трудовой график. Но на это никто не обратил никакого внимания. Студентам было всё равно сколько полей удастся убрать, сколько останется неубранными с обречённым на гниль урожаем. Молодёжь мерила жизнь мерками удовольствия, но никак не жизненной необходимости. А, значит, и колхоз был для студентов скорее местом времяпровождения, но никак не обязательного принудительного труда. Поэтому цифрам удивились, языками поцокали и снова принялись за шутки в рядах, обсуждая рабочий прикид взрослых, готовых выйти на поля: сапоги, шапки, варежки, тёплые куртки. Преподаватели же, большей частью жители городские, не представляли много это сто пятьдесят гектаров или мало. Словно предупреждая подобный вопрос, агроном Эрхард указал на землю сбоку от колонн: бескрайнюю, уходящую вспаханными рядами посадок далеко под горизонт.
   – Это поле в двадцать гектаров нужно будет закончить за две недели, – тут агроном снова дал лишку, заранее зная, что убрать поле за намеченный срок не удастся, но по-прежнему ориентируясь на «запас времени». Студенты согласно загудели, стали выкрикивать «Даёшь поле за две недели!», «Двадцать гектаров за десять дней!» и им подобные. Эрхард спокойно переждал инициативу крикунов и продолжил, – А через две недели, когда весь картофель будет убран здесь и я лично это проверю, вам придётся приступить к следующему. Пока на работу и с работы будете ходить пешком. Потом наладим транспорт. Выезжать будем бригадами в четыре автобуса по сто человек.
   Агроном вел привычное для него организационное планирование, а студенты, постепенно начиная понимать что их ждёт, от смеха и шуток перешли сначала на тихие переговоры, потом и вовсе на причитания и присвистывания.
   – Да, народ, бесплатно нас тут никто кашей на цельном молочке кормить не будет, – подумал вслух Штейнберг; он стоял рядом со Станевич, которую ещё вчера, когда узнали, что работать будут парами, выбрал в партнёрши.
   – Не бойся, Юлик, это только первые два дня страшно просыпаться по утрам в половине восьмого, а потом привыкнешь, – усмехнулся Галицкий; он, Стальнов и Кирьянов приезжали на сельхозработы в четвёртый раз, поэтому устрашения агронома на них не действовали.
   – И вообще, человек – такая тварь, что ко всему привыкает, – подтвердил Добров, для которого, как сказал он сам, это была уже третья ходка в колхоз.
   – Что и к грязи – тоже? – капризно попробовал возразить Кашина; девушка вышла на работу в красивых полуботиночках, тех же, в которых приехала, а из одежды поменяла только модные брючки на спортивные штаны.
   На вопрос Иры Стас криво усмехнулся и молча пошёл за ведром и мешками, которые заранее привезли на телеге, запряжённой лошадью.
   За Добровым последовали остальные. Кашина, неудовлетворённая разговором, надула губы, но тут же улыбнулась – её взял под руку Стальнов и наклонился, чтобы подбодрить.
   – Не переживай, Ирочка, ты останешься прекрасна даже по локти в навозе.
   – Ну уж, надеюсь, навоза тут не будет? – Кашина всё ещё не понимала, где находится.
   – Будет, – ответил Володя, не оставляя сомнений.
   – Кагыда ест лошадь, тагыда ест и навоз, – широко улыбнулся Серик, издалека рассматривая запряжённую в телегу кобылу.
   – Ай, да ну вас! – отмахнулась от ребят Кашина и, вырвав руку у Стальнова, быстро ушла догонять группу девушек, возглавляемых бригадиром Зубилиной; у каждой двадцатки студентов был назначен свой бригадир и курирующий преподаватель.

19

   – Он у меня был художник. Такие картины рисовал – вся Тульская область любовалась; мать решила передать часть работ деда в местный Краеведческий музей. – Шумкин неловко тыкал вилкой в ломтик солёного огурца, пытаясь подцепить его; нарезка Ларисы оказалась слишком тонкой. Вообще Миша вчера после второй рюмки самогона захмелел и то плакал, то смеялся. Его слушали молча, поддакивая кивками, поддерживая словами и удивлённо глядя на то, с какой скоростью Миша ел.
   – Я не голодный, – то и дело заявлял парень на предложение Кранчевского закусить, но тут же хмурился, смахивал слезу и запихивал в рот полпирожка. – Такая тоска, что совсем ничего в рот не лезет, – продолжал жаловаться парень, снова вспоминая деда, но при этом захватив пальцами сразу три кругляша нарезанной домашней колбасы. Когда на столе «не голодным» было подобрано всё, что не съели остальные, сильно запьяневшего парня спровадили спать.
   Вставать утром решили в восемь, чтобы к девяти быть на кафедре, но Миша забыл завести будильник и проспал. Разбудила его Маша, постучав в комнату первокурсника уже в половину девятого. Плохо соображая на фоне предыдущего состояния, Шумкин полчаса отмокал под душем, потом ещё столько же сидел за чаем. Маша к завтраку нарезала батон, щедро выставила варенье, но почти сразу пожалела об этом: Шумкин сначала намазывал варенье на куски хлеба толстым слоем, быстро убрав таким образом половину банки. Потом, когда после недвусмысленного взгляда Королёвой Маша убрала банку со стола в холодильник, Миша принялся за хлеб, откусывая его от оставшегося батона по-дорожному, мощно, уплетая и припивая напитком. При этом парень то и дело привычно повторял, что аппетит у него отсутствует и ныне, грустил, как вчера, по деду, а Лариса и Маша, поглядывая с недоумением на укороченный батон, кивали и перемигивались. Кранчевский к столу вышел последним, навёл себе растворимого кофе, сел тяжело на лавку и тоже уставился на Шумкина. В голове у Виктора плавал туман и сосредоточиться на планах дня аспирант никак не мог, особенно зная, что Маша планировала уехать в Москву только после обеда, а до этого хотела заняться наведением порядка в комнате жениха. После переезда на новую дачу Кранчевский никак не мог заставить себя разобрать сумку с вещами, коробку с книгами и рюкзак с обувью. В его комнате по середине стояла распечатанная коробка, из которой Виктор таскал нужные книги, у изголовья кровати была вывернутая потрохами кверху сумка со свитерами, штанами и куртками. А рюкзак с обувью Виктор вообще бросил пока под лестницу. Никакого желания упорядочить состояние собственных вещей у Виктора не возникало, он вообще не обращал бы на них никакого внимания, если бы не ежедневные замечания Стальнова, требующего порядка. Позавчера, впервые посетив новую дачу ребят, Маша согласилась с Володей вслух.
   – Хорош аспирант! – Маша вытаскивала из-под кровати тазик к грязными вещами, сунуть в машинку которые Кранчевский тоже не мог; во-первых, он вспоминал о присутствии на новой даче машинки только заходя в ванную, а потом мысли о ней улетучивались, а во-вторых, пользоваться механизмом не умел и боялся сломать. Маша тут же возместила этот недостаток знаний, не просто засунув грязные вещи в «Вятку», но и объяснив Виктору как пользоваться машиной, а затем поднялась, чтобы все сказанное записать, а памятку повесить прямо там же, в ванной. Но сесть за письменный стол у девушки не получилось: книги, тетради, стружка от отточенных карандашей, какие-то снимки, вырезки из журналов и сами журналы завалили письменную поверхность так, что Маша принялась за уборку отсюда.
   – Какой порядок на столе, такой порядок в голове. Вот доберусь я до тебя в следующий раз, – предупреждала она и скорее всего сегодня и выполнила бы данное обещание, перед которым Кранчевский заранее благоговел – так хотелось, чтобы до него уже наконец-то добрались бы! Целый август Виктор прожил на старой даче в одиночку: Маша с родителями уезжала к какой-то старой тётке куда-то в глушь страны, ближе к Уралу, вернулась оттуда всего десять дней назад и сразу же набросилась на жениха с критикой за беспорядок.
   Потягивая кофе Кранчевский смотрел на Машу, полезшую в холодильник за колбасой, и пространственно улыбался. Перед необходимостью работать на кафедре, возникала альтернатива побыть с невестой до обеда. Аспирант сидел и туго думал как поступить.
   В девять сорок зазвонил телефон и Лариса пошла ответить, предполагая, что это отец. Иван Борисович, а это действительно был он, поторопил дочь с возвращением, напомнив, что девушка должна быть на занятиях в институте к обеду. Лариса перешла на третий курс факультета экономики промышленности Плехановского института народного хозяйства. Программа обучения была сложная, никакие срывы в сессиях не допускались, и Королёва знала это. Её отец мог понять многое: отсутствие у Ларисы подруг, нежелание учиться водить машину, неумение готовить, странную привязанность к дачным посадкам, над которыми дочь буквально корпела, приезжая в Малаховку, и обновление которых тщательно обсуждала с нанятым садовником, романы с мужчинами старше её и прочее, но только не поверхностное отношение к учёбе, которую Королёв считал основным жизненным фундаментом. Разговоры отца и дочери о финансовой независимости в жизни любого человека происходили часто и носили унисонный характер. Положение советской женщины, в послевоенные годы пребывающей часто в статусе домохозяйки и воспитательницы детей, в последние два десятилетия поменялось. Жизнь всё чаще требовала от представительниц слабого пола хорошего образования. У Ларисы было всё, чтобы хорошо учиться: смекалка, живой и аналитической ум, любовь к цифрам, школа с математическим уклоном, одна из самых сильных, в которой преподавали выпускники знаменитых институтов, а главное – желание поступить в Плехановский. С дипломом одного из самых престижных ВУЗов страны, Лариса Королёва могла спокойно рассчитывать в будущем на хорошую работу, чтобы помогать мужу содержать семью. Институт готовил компетентные кадры, готовые встать во главе любого крупного предприятия. Руководить, крутить теми самыми шариками, что составляют основу любого производственного процесса, стать значимым человеком, без которого не принимается ни одно решение – таковой была мечта Ларисы Королёвой. Вопреки думам сокурсниц об удачном браке, как залоге успеха на всю жизнь, Лариса хотела бы выйти замуж так, чтобы составить будущему супругу достойную конкуренцию, пополам поделив домашние обязанности. Да и категория безграмотной женушки на содержании хорошо зарабатывающего мужа перестала быть престижной и, как таковая, изживала себя.
   На кухню Лариса снова зашла уже собравшись в дорогу. «Не голодный» Шумкин, у которого Виктор буквально вырвал из рук огрызок батона для бутерброда себе, бестолково водил ложкой в стакане с чаем, размешивая сахар. Аспирант допивал кофе, Маша резала ему несколько ломтиков докторской, укладывая их на блюдце и с опаской поглядывая на Шумкина. Лариса принявшись прощаться, подошла к Кранчевскому.
   – Витя, я вчера ещё хотела тебе отдать вот это, – девушка протянула на пухлой ладошке кусок джинсовой ткани с пуговичкой на ней, – Передай это, пожалуйста, Володе, когда вернётся. Пуговица – вещь всегда полезная.
   Виктор взял образок, медленно прочёл на пуговице выгравированную надпись «Монтана», сначала не отреагировал, просто кивнул. Но когда Лариса уже ушла, пообещав время от времени звонить на дачу и справляться как там дела у «колхозников», он уставился сначала на пуговицу, потом на Машу.
   – Что ты так на меня смотришь? Что-то не так? – Маша на всякий случай утёрла рот, думая, что причиной пристального взгляда является её внешность. Но Виктор медленно покачал головой:
   – Интересно, откуда у Ларисы пуговица от новых джинсов Стальнова?
   Шумкин на вопрос прекратил размешивать чай, рассеянно пожал плечами, совершенно не понимая о чём речь, и потянулся-таки к колбасе, уложенной на блюдце. Этого никто не заметил. Маша взяла из рук жениха пуговицу, прочла:
   – Монтана. Американская фирма, – уточнила она. Кранчевский смотрел всё также растерянно:
   – Понятно, что не советская. Вот только как эта пуговица попала к Ларисе, если джинсы Вовке купили родители? Во всяком случае, он нам так сказал.
   Возвращая пуговицу, Маша подозрительно усмехнулась, тут же обнаружила недостачу на столе колбасы, отняла от Шумкина блюдце, поставила его перед женихом и, дождавшись, пока Виктор примется за докторскую, принялась собирать со стола грязную посуду. Виктор наморщил лоб, встал и принялся медленно ходить по кухне, то сжимая пуговицу в руке и глядя на пейзаж за окном, то разжимая руку и снова и снова разглядывая кусок металла с гравировкой. На ходу он жевал бутерброд. Маша мыла посуду и осматривала ребят через плечо. Наконец, задумчивость Виктора и заторможенность Шумкина, покончившего с колбасой и перешедшего на сгущёнку, опрометчиво выставленную для кофе, куда первокурсник окунал ложку основательно и почти грубо, тяжело зачерпывал ею сладость и полную нёс ко рту, вывели девушку из себя:
   – А не кажется ли вам, ребята, что вас обоих уже давно ждут в институте?
   Вопрос прервал состояние неработоспособности. Оба парня резко кивнули и пошли по комнатам; им действительно уже давно пора было уходить. Но если Шумкин, только теперь осознавая, что опаздывает, заторопился, забегал по комнате, вынося рюкзак и сумку с вещами к выходу, то Кранчевский наоборот медлил, то и дело поглядывая на степень готовности товарища покинуть дачу. Перед расставанием с Машей Виктору очень хотелось наконец-то побыть с невестой наедине. С усмешкой поглядывая на делано озабоченный вид Виктора при сборе на кафедру, Маша прекрасно понимала почему он отказался пойти с новым жильцом вместе до института, кивнув на туалетную комнату и сославшись на необходимость «посидеть-подумать».

20

   Поле было разделённо пополам грядами в четыреста метров длиной и с дорожкой между ними для прохода трактора. Грядки с картофелем шли одна за другой бесконечной чередой, как волны в океане. Поле показалось студентам, вышедшими на первый день трудового десанта, неприглядным и ещё более бескрайним, чем накануне, в день приезда. Только теперь, зрительно измерив длину грядок, студенты мысленно вернулись к озвученным уже планам по срокам работ. Впервые многим они показались нереальными.
   – Да уж, тут и помрём, – вяло предположил Кириллов, подталкиваемый Кирьяновым, снимая очки и вытирая их стёкла о ткань спортивных штанов. Как и у друга, штаны были заправлены в высокие резиновые сапоги, сверху тренировочной олимпийки надеты куртки-ветровки, на головах – одинаковые вязаные шапки. Кирьянов защурился на солнце, выглянувшем сквозь массу тяжёлых туч:
   – Не умрёшь, Толян, никуда не денешься. Никто пока ещё не умер. Держи лучше своё ведро покрепче, да ворот куртки затяни; дует, – старший Толик протянул ведро, огляделся, вздохнул, но не безнадёжно, как друг до этого, а словно настраиваясь на долгую дистанцию, и первым из группы остановившихся на краю поля, шагнул на землю. Сапоги тут же заскользили по мокрой грязи, пока ещё не жидкой, имеющей основанием твёрдую сушь летней пашни, но уже надёжно прилипающей к обуви.
   – Первый пошёл! – скомандовал весело Николай Николаевич Русанов и, подмигнув девушкам, двинулся следом за Кирьяновым.
   – Второй пошёл! – скопировал преподавателя по анатомии Павел Константинович Лысков, который избрал Русанова в напарники. Сделав отмашку рукой, как флажком на старте, Лысков шагнул на поле. Вслед за ними двинулись все, разбившись на пары. Так было легче собирать с земли картошку, выкорчеванную на поверхность плугом трактора: один шёл по левому краю грядки, второй по правому. Только Гену Савченко никто не захотел взять с собой и, так как он всё время вертелся около Цыганок и Маршал, его прикрепили к девушкам третьим.
   – Вот вам – работник. Буксируйте, если удастся, – попросил, нежели приказал Попович, бригадир среди ребят. Для пущей убедительности, а может чтобы сгладить вину за поднесённый «подарок», Саша дважды поперетягивал с места на место мышцы лица, потом, для усиления зрительного эффекта, поиграл бицепсами. Хотя самого движения мышц из-за одежды видно не было, трюк сработал и девчата согласно махнули и даже коротко улыбнулись. Правда Таня, разглядывая как Савченко берёт ведро двумя пальчиками, брезгливо морщась, тут же вздохнула:
   – Куда же его девать? Сам ведь не пойдёт по грядке; по двое положено.
   – Не пойду, – нагло отказался Гена. Прекращая торги, Света тут же всучила ему пустой мешок.
   – Дуй собирать с той стороны, – девушка указала на конец ряда. Гена приложил руку козырьком и недовольно промычал. Но Цыганок не обратила на каприз внимания, – Собирай по одному краю и до середины. А после обеда мы с Танюхой другой край пройдём. Так дело будет быстрее.
   Убедившись, что определённая тройка договорилась по всем пунктам работы, Попович пошёл на свою гряду, ибо увидел издалека, что партнёр Стальнов без него только комплименты девчатам отвешивает. С горем пополам и после получаса приготовлений: кто забыл вёдра, кто не взял рукавицы, в работу включились все сорок студентов, определённых под контроль Зубилиной и Поповича. Остальные, каждые со своим бригадиром, разбрелись по полю. Преподаватели остались на крайних рядах, поближе к баракам, на случай, если возникнут какие-то вопросы. Вблизи жилища найти руководство было проще, чем в бескрайнем поле. Лишь несколько из них, заведующий кафедрой спортивных игр Виктор Николаевич Ломов в паре с Герой Зайцевой, Русанов с Лысковым и некоторые теоретики предпочли работать подальше от глаз основного начальства: Горобовой, даже на поле не позволившей связать себя парой, и особенно Печёнкина. Владимир Ильич, с самого утра полностью зашоренный для общения, пожелал тоже работать без напарника и приступил к работе моментально, без раскачки. За пятнадцать минут, пока другие только ещё готовились, парторг уже набрал полный мешок картошки и завязывал его, как показал агроном Сильвестр: в обвод каря и двойной петлёй. Парторг не глядел ни на кого, словно был увлечённый работой, но при этом всем своим величественным видом демонстрировал остальным сознательность и скрупулёзность.
   Работали молча. Дождь то почти прекращался, то начинал моросить вновь, противно, доставуче. Редкие переговоры в парах были только о том, что полтора месяца работ покажутся долгими. К одиннадцати часам объявили перерыв. Народ разбрёлся кто куда, особого выбора не было: или в бараки по нужде да отдохнуть от дождика, либо по полю. Куряги поспешили в сторону здания бани, там, спрятавшись ото всех, задымили, переговариваясь негромко. Горобова, разогнувшись на своей полосе, стянула рукавицы, пошла к канистре с водой. Пить хотелось, несмотря на дождь. Тут же за спиной Натальи Сергеевны возник Печёнкин, за ним подтянулись Гофман, другие преподаватели, которые работали рядом. Подходили молча, настроения для разговоров не было, смотрели тяжело, повода для веселья тоже не наблюдалось. Каждый думал скорее всего о том, как же ему повезло жить и работать в городе. И даже Малаховка, по сути деревня деревней, на фоне бескрайних пейзажей, серо замазанных пасмурным днём, безлюдных, голых, неприветливых, казалась теперь островком высокой цивилизации. А ещё наверняка думали о том, что назначенные сельхозработы – это и вправду долг перед Родиной, который просто так, добровольно, не будучи обязанным, мало кто станет выполнять.
   – Наталья Сергеевна, я вот со вчерашнего дня всё думаю: как нам быть с обувью? – вдруг неожиданно спросила Михеева, протянув руки вперёд, к полю. Голос женщины был добрым, жест мягким, словно речь шла о приготовленных пирожках, которые Михеева предлагала взять с мнимого разноса. Наталья Сергеевна обернулась, поправила петушок на голове, строго сдвинула брови:
   – Вы про что, Галина Петровна?
   Михеева рукой указала на студентов, оставшихся на поле:
   – Возможно это наша вина и это мы слишком поздно разослали всем сообщение о сельхоз практике, но факт остаётся фактом. Смотрите, больше половины наших молодых людей приехали в колхоз, не имея резиновых сапог. У некоторых девушек нет даже ботинок, только кроссовки и туфли. Посмотрите на Кашину, товарищи, – Михеева говорила все также мягко, но настолько взывающе, что преподаватели, спешившие уйти в тепло, остановились. Ира шла по полю, вытяшивая из грязи кроссовки, которые пробуксовывали на скользкой поверхности и полностью были заляпаны. К тому же было видно, что обувь промокла. Девушку было откровено жаль, так как на лице у неё читалось страдание. Михеева вздохнула, продолжая, – Уже сейчас понятно, что в такой обуви работать на полях нельзя. А сегодня, между прочим, тепло, плюс пятнадцать, и дождик – так, балуется. А что будет, когда зарядят ливни и похолодает? Ближайшая больница – за сорок километров.
   Воцарилась пауза. Каждый посмотрел на себя, на соседа, на кого-то в поле. И вдруг взрослые, словно очнувшись от молчаливого дурмана, заговорили все разом. Михеева была права: даже за утро кроссовки и ботинки намокли, залепились грязью и стали неузнаваемы. Лёгкие спортивные штаны практически у всех были завазюканы землёй до колен и выше. Тоненькие ветровки промокали и от ветра в открытом поле не спасали. Горобова вздохнула и побрела в сторону бараков, молча указывая на них. Процессия преподавателей двинулась за ней.
   – И что посоветуете, Галина Петровна? – Наталья Сергеевна оглядывалась по сторонам на студентов и конечно же понимала какими могут быть последствия переживаний, высказанных преподавателем биохимии.
   – Срочно заказывать Ветрову резиновые сапоги, тёплые штаны, фуфайки, рукавицы из суровой ткани, шапки, шарфы, всё, что поможет уберечь от холода на улице или переодеться внутри после работы.
   – А если в колхозном магазине нету сапог и прочего, как быть? – Печёнкин был согласен с поставленной проблемой в принципе, сам приехал в ботинках, которые, несмотря на сношенность, всё же было жаль. И про суровые рукавицы ему мысль тоже приглянулась: свои вязаные перчатки протрутся быстро, а заменить их нечем; ну не кожаные же для сбора картофеля надевать, право дело.
   – Надо, чтобы были. В приказном порядке, – решительно ответила Горобова за Михееву, – Пусть ношенные несут, пусть берут у населения. Пусть, в конце-концов, на базе заказывают. Поморозим ведь детей.
   – Нету сапог, пусть хотя бы калоши привезут, – предположила Татьяна Васильевна, медсестра, отогревая руки в карманах и приплясывая на ветру от холода. Ей показалось, что пятнадцати обещанных градусов явно нет, от силы десять. Хотя, может виной ветер, что дует отовсюду.
   – Калоши в грязи потонут, – Михайлов, рассматривая свои полусапоги, залепленные так, что их чёрный цвет был не виден, недоверчиво посмотрел на Иванову, идущую рядом с Галиной Петровной.
   – Калоши – для носки вне работы, – развила мысль медсестры Михеева, – И для начала неплохо было бы узнать сколько пар сапог нам нужно: мужских, женских. Какие размеры.
   Горобова хмуро усмехнулась; вмиг захотелось курить, но поняла, что, учитывая, что повсюду глаза, выполнить это желание удастся вряд ли. Наталья Сергеевна остановилась и с подозрением посмотрела на студентов, напоминавших издалека вереницу муравьёв, передвигающихся с оглядками в сторону здания бани.
   – Тут уж не до жиру. Хоть бы какие привезли. Да, вы правы, Галина Петровна; нужно срочно связываться с начальством совхоза. В обед приедет Эрхард работу принимать, я сама с ним поговорю, – пообещала декан твёрдо, думая совсем не о сапогах и куртках. Подспудно возникла мысль попросить у Ветрова ключ от женской части бани; там наверняка должен был быть туалет, который Наталья Сергеевна могла бы использовать как индивидуальный.
   «Да, ключ не помешал бы и сейчас», – пронеслось в голове женщины при приближении к бараку, куда заходили и заходили студентки и преподавательницы. Естественная потребность возникла спонтанно. У женщин её исполнение требовало определённых условий: за угол или на грядку, как мужик, не помочишься. Перетерпеть – означало обречь себя на муки. Значит, стоило перебороть излишнюю стеснительность и пойти в туалет вместе со всеми. Наталья Сергеевна с сожалением громко выдохнула, в очередной раз вспомнив о возрасте и положении.
   Дойдя до барака, она зашла к себе, но очень скоро вышла снова на крыльцо, ещё раз посмотрела на здание бани, оглянулась, убедиться что за ней никто не следит, и спешно пошла по проложенной гальке к зданию с трубой.
   «Пусть думают, что это я их гоняю», – успокоила себя Наталья Сергеевна, нащупав в кармане куртки картонную пачку.

21

   – Ну, где этот балбес Шумкин, скажите пожалуйста? Мне ещё и прессу свежую нужно для колхоза купить, – почти с негодованием проговорил преподаватель вслух, не задумываясь над тем, что рядом стоят Николина и Андронов.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →