Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Колибри ест 2000 раз в день и впадает в спячку каждую ночь.

Еще   [X]

 0 

Белое, черное, алое… (Топильская Елена)

Не зря говорят: "У каждого в шкафу свой скелет". Семейные тайны иногда могут привести к преступлению. Когда следователю Маше Швецовой поручили вести дело об убийстве преуспевающего бизнесмена Чванова и его жены, следователь рассмотрела все версии, начиная от заказного убийства конкурентами до банального ограбления. Но, только углубившись в леденящие душу семейные тайны Чвановых, Швецовой удается нащупать невероятную разгадку жестокого убийства…

Год издания: 2003

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Белое, черное, алое…» также читают:

Предпросмотр книги «Белое, черное, алое…»

Белое, черное, алое…

   Не зря говорят: "У каждого в шкафу свой скелет". Семейные тайны иногда могут привести к преступлению. Когда следователю Маше Швецовой поручили вести дело об убийстве преуспевающего бизнесмена Чванова и его жены, следователь рассмотрела все версии, начиная от заказного убийства конкурентами до банального ограбления. Но, только углубившись в леденящие душу семейные тайны Чвановых, Швецовой удается нащупать невероятную разгадку жестокого убийства…

   Ранее роман издавался под названием "Мягкая лапа смерти".


Елена Топильская Белое, черное, алое...

   Где есть поступок, там всегда найдется место мотиву.
Рекс Стаут «Приглашение к убийству»

1

   Удачливый предприниматель Дмитрий Чванов вышел из супермаркета с четырьмя огромными пакетами, набитыми заморской снедью. Коробка конфет «Моцарт», крабовая колбаса и «Мартини» – для жены, Ольги, детям испанские дыни и несколько виноградных гроздей с гигантскими полупрозрачными ягодами, похожими на матовое стекло острова Мурано, шоколад всех сортов, громоздкие пластиковые колбы «Фанты» и «Спрайта».
   Себе – дюжину «Гролш Премиум», легкого пива, которое прекрасно идет на свежем дачном воздухе с копченым угрем. Ну и по мелочам – нарезки на завтрак, испанских маслин, булочек с кунжутом, несколько коробок пиццы (очень удобно, бросишь в микроволновку, и можно идти мыть руки перед едой), коробку финских свечек, фигурно затекших каплями разноцветного воска, а то на даче пока только одна лампочка.
   Пора уже, конечно, заканчивать отделку загородного дома, просто руки не дошли простимулировать процесс – замотался в последние две недели в борьбе за право на особнячок в самом крутом месте города.
   Но как будто все удачно, особнячок можно считать своим. Небольшой ремонт, включая тротуар на сто метров в обе стороны, кованые решетки на окна, затейливый навес, художественная вывеска – и можно торжественно перерезать ленточку под залпы пробок от шампанского. Правда, где-то он слышал, что открывать шампанское с громким хлопком – дурной тон: когда пробка покидает бутылочное горлышко в руках настоящего знатока, раздается негромкий, деликатный звук, похожий на вздох облегчения.
   Пакеты аккуратно пристроены на заднее сиденье благородно-черного «мерса», дверцы тихо загерметизировали салон, панель управления аристократически мерцает бархатными красными огоньками. Шутя преодолев отрезок загородного шоссе, верный «мерс», к которому Чванов относился как к породистой лошади, словно вкопанный, остановился перед художественной, но от этого не менее прочной и высокой оградой его резиденции.
   Солнце ярко светило сквозь поредевшую листву, желто-красные деревья лениво шевелили ветками, трава уже увяла. Начинающиеся холода погнали в город запоздалых дачников, в поселке уже практически никого не осталось, и это было к лучшему – меньше любопытствующих глаз. Его-то дом был теплым и комфортабельным, холода их не пугали, камин уже топился. Вот только электричество…
   Он оставил автомобиль перед воротами и вошел в дом, споткнувшись о провод, перекинутый от дверей к опоре линии электропередач. Чертыхнулся: жена могла бы и выйти навстречу, слышала ведь, наверное, что подъехала машина. Нагруженный сумками с провизией, он чудом удержался на ногах, а мог и грохнуться.
   Небось опять нализалась, пользуясь его отсутствием; ему уже дети говорят: мама опять больная… Но деться некуда – как разведешься с двумя детьми? Обозлившись из-за попавшегося под ноги провода, он выругался, чуть не вслух задав себе вопрос: что тут будешь делать?! Да и жалко ее; пару раз он уходил, но сердце не выдерживало, рвалось назад: как она там? Потом махнул рукой и смирился с тем, что это его крест до конца дней. Хотя бы ради сына и дочки.
   Поскольку руки были заняты, он не смог придержать дверь, она громко хлопнула за ним. Тут же из дальней комнаты выбежали Эля и Эльдар, повисли у него на шее, отталкивая друг друга; потом забрались в разноцветные пакеты, вытаскивая покупки. Жена не выходила.
   Сняв куртку, он прошел в гостиную. Ольга сидела перед камином, даже не обернулась, и он опять подумал о женской неблагодарности. Ведь у нее есть все: дом – дай Бог каждому, здоровые дети, шмутки в шкафы не влезают (а она целыми днями ходит в одном и том же старом свитере), работать он ее не заставляет, с потенцией у него все в порядке, и внешне он не урод. Даже «Мартини» он ей возит, чтобы она не насасывалась своим отвратительно пахнущим джином. Ну какого ей рожна еще?!!
   Не переодеваясь, он присел к огню, вытянул ноги и закрыл глаза. Ребята понесли продукты на кухню, рассортировали все как надо и стали просить разрешения зажечь финские свечки. И как только зажгли – а за окнами незаметно стемнело, – как по заказу, мигнула и погасла единственная на весь дом лампочка, освещавшая гостиную. Дети заверещали; только Ольга не шелохнулась. Он даже заглянул ей в лицо, подумав вдруг, что она забылась пьяным сном; но нет, ее глаза были широко открыты, и в них отражался огонь камина.
   Легко поднявшись, он взял у Эльдара длинную цветную свечку и пошел на улицу посмотреть, в чем дело. Может, провод упал?
   Открыв дверь на улицу, он сощурился, привыкая к бархатной темноте, потом шагнул с порога, и острая мгновенная боль пронзила его сзади. Он вскрикнул, упал и больше ничего не чувствовал.
   А тот, кто ударил его ножом в спину, перешагнул через его тело и, войдя в дом, пошел по коридору на звук шуршащего пламени камина.
   – Папа, ну что там? – послышался детский голос; он не понял, мальчик это сказал, или девочка.
   – Папа?.. – повторил тот же детский голос и осекся, когда их уже не разделяла стена. Раздался детский крик, потом закричали в два голоса; он не боялся их взглядов, потому что узнать его все равно никто не мог: его голову скрывала маска из черных колготок. Держа в руке нож, он подошел к женщине, неподвижно сидевшей перед камином, и в этот момент дети набросились на него. Женщина обернулась, ахнула и тоже бросилась на него. Не обращая внимания на детей, он стал беспорядочно бить ее ножом, то попадая, то промахиваясь. Он ничего не говорил, и женщина тоже молча и остервенело боролась с ним. Его руки в перчатках уже скользили по крови из ее ран, когда он пытался сдержать ее натиск. Наконец она, так же молча, обмякла и осела на пол. Он стряхнул с себя визжащих детей, повернулся и вышел из дома.

2

   Ничего этого я, естественно, не видела. Просто представила себе тот осенний вечер, когда прочитала уголовное дело в залоснившейся корочке, перелистав все до единого протоколы и справки с загнутыми уголками, отпечатанные на машинке и написанные неразборчивыми оперскими почерками.
   Может, и не так все было. В моем распоряжении имелась фототаблица неважного качества, на которой лужи крови были неотличимы от пятен грязи, да сбивчивые показания детей.
   – Мария Сергеевна, посмотрите дело, – сказал прокурор, передавая мне толстый замусоленный том, явно не вчера подшитый. – Да-да, – подтвердил он, словно прочитав мои мысли, а может, и действительно прочитал их по моему недовольному лицу. – Дело, конечно, старое, загубленное на корню. Дослед из суда. Посмотрите опытным взором, может, еще можно его вытащить?
   – А нам-то его почему прислали? – посмотрела я опытным взором. – Район ведь пригородный, не наш.
   – Все дела оттуда раздали. Там же ни одного следователя не осталось, все уволились, а дела-то не ждут, их распихали по районам. Скажите спасибо, что нам достались не свежие да многоэпизодные, а вот такое старье, на которое все рукой махнули. В наш район это дело передали с дальним прицелом: у потерпевшего на нашей территории была фирма; подозревали, что мотив убийства там лежит, но ни во что реальное эти подозрения не оформились. Нашелся местный гопник, который там, в пригородном районе, пробавлялся кражами из оставленных домов, с ним поработали, и он взял убийство на себя. Сказал, что шел в дом с целью кражи, не думал, что там кто-то есть; предварительно для храбрости обкурился и, когда его застукали, начал в панике ножом махать. В суде отказался от признания. Обычная песня: били, заставляли дать показания…
   – А кто работал с ним – местные опера или главк?
   – Вообще-то по делу работал РУОП.
   – Странно, они таким обычно не балуются. Правда, в каждом домике свои гомики. – Шеф при этих моих словах поморщился. – А что РУОП там забыл?
   – У них были какие-то наработки по потерпевшему, вот они и взялись.
   – А клиент-то сидит? – Я заглянула в последние листы дела.
   – Сколько раз я повторял вам, что у нас не парикмахерская! Пруткин сидит, но не за нами. Его осудили по выделенному делу, за кражи из дач, к трем годам. Забросьте срочно бумаги в тюрьму, чтобы его не отправляли в зону, подержали в следственном изоляторе. Помните, что у нас только месяц на все про все, в Генеральную за отсрочкой мы не пойдем.
   Тяжело вздыхая, я прижала к себе расхристанный том и побрела в свой кабинет с табличкой на дверях: «Старший следователь Швецова М. С.».
   Там я бросила это чужое дело на стол рядом с кучей кровных дел нашего района и стала раскладывать из них пасьянс, решая, что может подождать, а что горит. Ох, как много набралось горящего, а вот подождать как-то ни одно дело не соглашалось…
   Я еще раз вздохнула, убрала все в сейф, предварительно взвесив в руке новое поступление – прикинув, дотащу я его до дому или нет (а что, один наш зональный прокурор по весу определял полноту расследования; взвесит дело на руке и говорит: мало поработали, идите еще порасследуйте, или – похоже, что хорошо потрудились, все сделали), но потом отказалась от этой мысли. Времени мне дома хватит только на то, чтобы покормить своих мужиков, проверить уроки сына, почитать ему на ночь и упасть самой. Поэтому я вытащила дело из сейфа и стала перелистывать страницы.
   Мой ненаглядный сожитель, с сочувствием глядя в мое изнуренное лицо, обычно декламирует неизвестно чей опус, имеющий шумный успех в женских компаниях:
Жизнью замучена, искалечена,
Ты еще дышишь, замужняя женщина?
Тяжкая доля – быть верной супругою:
Мужу – рабынею, дому – прислугою,
Брань и капризы сносить терпеливо.
Муж нынче хлипкий пошел и ленивый,
Насквозь прокурен, всем недоволен,
Радуйся, если не алкоголик;
Чтобы не сгнил, полагается мыть его,
И обстирать его, и накормить его.
Рыцарской помощи и не предвидится,
А намекни – так смертельно обидится,
Разве что явится в кухню без вызова,
Чтобы пожрать, и опять к телевизору.
Вот обстоятельство прелюбопытное:
Не богатырь, а нутро ненасытное,
Как заведенная, пасть разевается,
Сколько ни кинь в нее, не закрывается.
Свалишься ночью, как труп, от усталости,
А у него на уме только шалости.
Мордой небритою лезет, щекочется;
Брось, не до шалостей, выспаться хочется!..

   Но это все и не про меня, и не про него. Когда-то я сказала своему другу и коллеге Горчакову, что ужасно хочется влюбиться, но не просто завести интрижку, а так, чтобы при взгляде на мужчину голова кружилась… Ну вот так я и влюбилась. И живем уже вместе прилично, а голова кружится до сих пор.
   Насколько мой бывший муж был человеком замкнутым, неразговорчивым и тяжелым психологически, настолько Александр – легкий и приятный в совместной жизни. Правда, когда я сказала об этом его маме, та громко засмеялась:
   – Санька – легкий?! Деточка моя, он ведь капризный и психованный. Он на тебя не кричит, горшками не швыряется?
   – Да я в жизни не встречала человека, с которым было бы так легко!
   – Ну раз так, значит, вы идеально подходите друг другу. Забавно слышать такое от потенциальной свекрови, правда? У меня в голове уже сложился стереотип свекрови – для которой даже «Мисс Вселенная», сочетающая в себе таланты Лукулла и Диора, все же не пара сыночку. Но мне везет на матерей моих мужчин. Все мамы, с которыми меня знакомили мои кавалеры, тут же проникались ко мне добрыми чувствами и чуть ли не принимались выбирать фасон моего свадебного платья. Иногда приходилось спасаться бегством… Хотя один раз был в моей жизни мужчина, за которого я вышла бы замуж только ради того, чтобы его мать стала моей свекровью, но по зрелому размышлению я прикинула, что все-таки Париж не стоит обедни.
   А вот Сашкина мать – это, конечно, Женщина с большой буквы. И ее нежное отношение мне чрезвычайно льстит; раз уж я понравилась такой женщине, значит, я тоже кое-что из себя представляю, – так я сдабриваю елеем свое больное самолюбие.
   Вот и случилось, что уголовных дел я теперь домой не таскаю, есть чем заняться, когда ребенок уснет…
   Но эти уголовные дела, эти нераскрытые убийства – такая зараза, что глубокой ночью, лежа на руке любимого мужчины, я открываю глаза и начинаю думать, кто и за что убил удачливого бизнесмена Дмитрия Чванова и его жену.
   У Чванова, судя по материалам дела, имелась строительная фирма, которая весьма процветала. Дела шли настолько хорошо, что им удалось отвоевать особнячок – в прекрасном состоянии, в самом престижном месте города – у крупнейшего городского банка «Царский». Говорят, руководители банка сильно гневались, но ничего не смогли поделать, арбитражный иск их провалился. Вроде как даже бандитов нанимали, чтобы те объяснили Чванову, что он не прав, и Чванов задергался, договорился с охранной фирмой о личном телохранителе, который должен был приступить к работе с понедельника. А в пятницу его убили…
   Эта информация в принципе сомнений не вызывала, поскольку почерпнута была из нескольких источников: показаний коммерческого директора фирмы, главного бухгалтера и матери Чванова – бизнес-леди, которая была полностью в курсе дел сына и даже выступала консультантом, и вроде бы охранников сыну подыскивала она.
   Показания в части претензий и угроз со стороны банка «Царский» совпадали до мельчайших деталей, и договор с охранной фирмой был приобщен к делу. А девятилетний мальчик Чвановых – Эльдар – показал, что в тот роковой вечер папа, беря у него свечку, когда погас свет, пошутил: «Сейчас будет нападение!» Значит, действительно боялся, и это была вовсе не шутка…

3

   Высунувшись утром в окно, я вздрогнула от холода. Придется доставать ребенку шапку, а то он все еще гордо носит бейсболку из «Макдональдса», выдававшуюся в наборе с ушами Микки-Мауса. Бросив ему в руки прошлогодний желтый вязаный «петушок», я деликатно предложила не тянуть кота за хвост. Однако многострадальный хвост тянулся.
   – Я не надену эту шапку, – кротко, но твердо заявил Хрюндик.
   – Можно узнать почему?
   – Она с кисточкой.
   – Гоша! При чем тут кисточка?!
   – Я уже слишком взрослый, чтобы носить шапки с кисточкой, – с достоинством объяснил он.
   – Гошенька! Даже совсем взрослые мужчины носят шапки с кисточкой, – судорожно воззвала я к детскому разуму.
   – Мама, и не проси! – Гоша стал нахлобучивать бейсболку, причем козырьком назад, что выводит меня из себя.
   – Ну давай я отрежу эту кисточку.
   – Нечего портить вещи, – урезонил меня этот Микки-Маус с козырьком на затылке и, взвалив на себя ранец, как улитка домик, решительно направился к двери. Слава Богу, хоть уши из набора остались дома…
   Доставив ребенка в школу, я вошла в здание прокуратуры и стала медленно подниматься по лестнице, думая по пути, что надо найти видеозапись выезда с Пруткиным на место убийства. Услышав, что внизу хлопнула входная дверь, я посмотрела туда через перила: в прокуратуру вошел мужчина, чем-то неуловимо мне знакомый.
   Вглядевшись в намечающуюся лысинку, которая явно заметна только сверху, в аккуратные складки брюк и начищенные ботинки, я поняла, что эта неторопливая, проникнутая чувством собственного достоинства походка может принадлежать только одному человеку – Ленечке Кораблеву.
   Я подождала, пока он поравняется со мной, и, улыбаясь, протянула ему руку:
   – Сколько лет, сколько зим!
   – Здравствуйте! – вальяжно ответил Кораблев. – Вы теперь тут работаете?
   Я удивилась:
   – Леня, а мы что – на «вы»?
   – Мария Сергеевна, – развел он руками, – вы старший следователь прокуратуры, а я всего лишь оперуполномоченный Регионального управления по борьбе с организованной преступностью и, похоже, буду трудиться в вашем подчинении, поэтому могу называть вас только на «вы» и с отчеством.
   – Даже если мы выпьем на брудершафт?
   – Тем более…
   Я перестала удивляться. Да, давненько я не общалась с Кораблевым, потому и забыла про его странности.
   – А мне как прикажешь к тебе обращаться, тоже на «вы» и по отчеству?
   – Ну что вы, Мария Сергеевна, вы можете называть меня как угодно.
   Да, любит Леня с серьезным видом говорить всякие глупости.
   – Так ты по убийству Чванова, что ли, будешь со мной работать?
   – Да, начальство распорядилось. – Он искоса на меня глянул. – Да чего там, собственно, работать-то? Дельце не очень перспективное, в общем, гниловатое, одним словом – безнадежное…
   – Ну а ты-то зачем в таком случае?
   – Ну как же: оно по статистике прошло как раскрытое, а теперь зависнет «глухарем», поскольку следствие было проведено некачественно, не были своевременно выполнены важные мероприятия по закреплению признания в убийстве…
   – Леня, ты что, на методсоветах в горпрокуратуре верхушек нахватался? Добавь еще: «Такое отношение к делу терпимо быть не может»…
   – Конечно, терпимо быть не может. Вы же знаете, я законник. От буквы закона ни на шаг.
   При этих словах я рассмеялась, сил не было смотреть на важно надутые щеки Кораблева. Я припомнила, что, когда он работал в районном уголовном розыске, мы с ним серьезно поцапались из-за его патологического безделья; вернее, это я тогда раскалилась докрасна, а он был невозмутим и вежлив, как обычно. Я трясла перед его носом кипой невыполненных поручений, а он добил меня тем, что примирительно сказал: «Я почему ничего не делал? Боялся напортить. А ведь если по делу не работать, то и не испортишь ничего!»
   – Думаешь, Пруткина в суд уже не запихать? А вам-то что до районного «глухаря»? РУОП же за раскрываемость к стенке не ставят?
   – Во-первых, мы теперь называемся РУБОП…
   – Да-да, я и забыла, что у вас теперь какое-то неприличное название. Раньше вы были просто Управлением по организованной преступности, а теперь наконец начали с ней бороться.
   – А во-вторых, мы оперативно-поисковое дело неосторожно к себе забрали, а оно почему-то встало на контроль в Москве. Так что моя задача – убедить вас запихать дело на Пруткина в суд, получить копию обвинительного заключения и списать этот геморрой к чертовой бабушке.
   – При чем тут геморрой-то?
   – Ну, морока одна.
   – Прелестно, а может, покопаемся? Ну его, Пруткина, на фиг, может, реальных убийц поищем?
   – Да, Мария Сергеевна, вы все такая же: наживаете геморрой на том, на чем можно наживать деньги…
   Кораблев обаятельно улыбнулся. Это не значит, что он предлагает мне брать взятки. Это он так метафорически обрисовывает мою жизненную несостоятельность и нездоровый авантюризм. Ленькины афоризмы можно высекать золотом на мраморе.
   Ведя такую светскую беседу, мы поднялись на наш четвертый этаж.
   – Проходи, – сказала я, открыв свой кабинет. – Чай, кофе, кисель, коньяк?
   – Ха! Кофейку, – ответил он, снимая куртку.
   Да, глядя на Леню и вспоминая, каким он был, когда мы познакомились, я подумала, что и я уже не та, что была двенадцать лет назад. В глазах Кораблева я как в зеркале увидела отражение своих мыслей.
   – Помните, Мария Сергеевна, как мы познакомились?
   – Конечно, помню, Леонид Викторович! Мы с тобой познакомились на обыске…
   – Неправда ваша: мы с вами познакомились на осмотре места убийства.
   – Ну, убийства; да, точно, Леня, – на трупе в квартире. Помнишь, еще кто-то телевизор включил, чтобы не скучно было, и показывали «Петровку, 38»…
   Зазвонил телефон. Это из соседнего кабинета интересовался мой друг и коллега Горчаков, случайно я чашками звякнула или собираюсь пить чай. Через минуту он уже просунул в дверь свою лохматую голову.
   – Вы знакомы, Леша? – спросила я. – Это Кораблев из РУОПа.
   – Встречались. – Леонид привстал, и они обменялись рукопожатием. – Вот вспоминаем с Марией Сергеевной, как мы познакомились, – пояснил Кораблев. – Была она тогда юной ромашкой, романтической и доверчивой, а сейчас смотрю на нее и думаю: взрослая женщина, опытный следователь, с некоторым налетом цинизма…
   При этих словах Лешка громко заржал:
   – С некоторым налетом! Да у нее теперь цинизма – ведром хлебай!
   – А в душе я все та же юная ромашка, – укоризненно сказала я Горчакову.
   – Паучиха ты страшная, а не ромашка, – по-доброму отозвался Горчаков, успев налить себе чаю и в мгновение ока проглотив бутерброд, принесенный паучихой на обед.
   – Да и Кораблев был тогда стройным юношей с богатой шевелюрой, – я показала Кораблеву язык. – Помнишь, как я тебя послала в бар «Колокольчик»? Тогда такие заведения были редкостью; ты пошел туда кого-то искать, а вернувшись, заявил, что больше в такие места ни ногой. Ты был от смущения весь красный и сказал, что таких ужасных мест еще не видел: все в сигаретном дыму и кругом ноги, ноги в розовых колготках, помнишь?
   Кораблев кивнул.
   – А в первый раз мы встретились на осмотре по убийству. В квартире телевизор работал, слышишь, Лешка? Шла «Петровка, 38»; помнишь, там Герасимов перед девушкой красуется и ударом ребра ладони сносит горлышко бутылке коньяка? Я кивнула на экран и говорю оперу Кораблеву: «Вот как люди бутылки открывают, учитесь!» А он невозмутимо отвечает: «Ну и что, а мы лучше открываем, потому что после этого посуду сдаем».
   Лешка с набитым ртом засмеялся, закашлялся и высказал мне претензию, почему бутерброд всего один, а потом поинтересовался, получила ли я свое при вчерашней раздаче слонов.
   – А как же: мало своих одиннадцати «кирпичей», еще и чужого добавили, убийство Чванова теперь на мне.
   – Что за убийство? – с деловым видом спросил Горчаков, поедая ложками сахарный песок из сахарницы. Я отобрала у него сахарницу со словами «ты еще заварки пожуй» и вернулась к теме убийства:
   – Хочешь? Могу отдать, причем абсолютно безвозмездно. Дело интересное и не такое уж древнее, всего год прошел. А кстати, ребята, – удивилась я, – в субботу будет годовщина смерти Чвановых, седьмое октября. РУОП в лице Ленечки прибыл аккурат к годовщине, очень своевременно. Леня, можно, я буду твою контору называть по-старому? РУБОП – это неблагозвучно.
   – Ну ладно, чуть что, так сразу РУБОП, – лениво отозвался Кораблев. – Мы-то, может, и сделали бы все как надо, но только начали раскручиваться, как врезались местные опера со своим гопником, а у гопника явка с повинной в кармане лежит…
   – Ага, вы небось начали раскручиваться, как раз когда следствие кончалось?
   – Ну нам же надо было матерьяльчики подтянуть, с людьми повстречаться, информации подсобрать, осмыслить…
   – Ну и чего вы там осмыслили? – встрял Горчаков, не зная, чем заняться, поскольку бутерброд он съел, чай выпил, а сахарницу я убрала.
   Я подозревала, что он на все готов, лишь бы не идти к себе и не садиться за обвиниловку по взяткам в жилищном агентстве. Поскольку такое с каждым может случиться, я подавила в себе желание воспользоваться слабостью друга и послать его мыть чашки, мысленно похвалила себя за выдержку и стала слушать Кораблева, который рассказывал:
   – Да собственно, сам Чванов был на редкость приличным мужиком, все говорили. Похоже, что даже «крыши» у него не было, по крайней мере, информации на этот счет – ноль. Правда, у него мамашка крутая, тоже в бизнесе, вот у той «крыша» есть: она платит Вертолету. Мы там пощупали, но вроде как она только за себя платила, а Чванов был сам по себе, да и строительство – это не Вертолетов кусок. Раскрутился Чванов очень давно, со ссуды в банке; конечно, ссуду помогла взять мамаша, простым смертным это было недоступно; но раскрутился он без криминала, это железно.
   – А так бывает? – усомнилась я.
   – Исключения только подтверждают правило, – заметил Горчаков, внимательно слушавший Леню.
   – «Крыши» у него не было, а служба безопасности в фирме была? – спросила я у Кораблева.
   – Была. Понял я, куда вы клоните: при наличии собственной службы безопасности зачем нужно подтягивать какую-то охранную фирму, так?
   – Так. Зачем платить каким-то левым охранникам, если платишь своей СБ? А если в своей СБ не уверен, то на фиг ее держать такую. Или она только номинально служба безопасности, а на самом деле – завуалированная «крыша»: бандюки какие-нибудь раз в месяц приезжают и расписываются в ведомости, где числятся охранниками?
   – Нет, просто служба безопасности там состояла из одного человека, грамотного такого отставничка фээсбэшного, которого, как только грянули эти неприятности с «Царским» банком, инфаркт хватил, так что он вышел из игры.
   – То есть «крыша» у Чванова все-таки была, фээсбэшная? – уточнила я.
   – Да нет, отставничок даже не из Питера увольнялся, всю сознательную жизнь прослужил в Эстонии, там и в отставку ушел, а сюда переехал уже после. У него здесь и связей-то нету.
   – Ой ли? У чекистов везде связи есть. Сюда-то он почему приехал?
   – Вроде бы у него тут родственники…
   – Надо найти его и поговорить, он по делу ни разу не допрошен, даже фамилия его в деле не фигурирует, а может, он чего интересное знает… В ваших-то бумажках его данные есть? – спросила я Кораблева, удобно расположившегося за моим столом.
   Это я за ним наблюдала давно: где бы он ни был, всегда стремится занять командные позиции. Если хозяйское сиденье оставить без присмотра, Ленечка обязательно на него опустится.
   – Да я с ним лично говорил. Найдем, подтянем!
   – Ладно, Машка, уговорила! – вдруг сказал Горчаков. – Я с РУОПом давно не работал, тряхну стариной. Дело вроде бы действительно интересное, как я понял, там надо начинать все сначала, гопник там однозначно не при делах.
   Посчитав вопрос решенным, он повернулся к Кораблеву и стал договариваться с ним:
   – Я завтра дело сдам в суд и к тебе подъеду, посмотрю ваши матерьяльчики, решим, чего нам еще надо подсобрать…
   Я сзади похлопала Горчакова по плечу:
   – Але, коллега! Я вам не мешаю? А то я могу выйти! А вы тут располагайтесь как дома. Ты не забыл, что дело, так, немножечко, еще у меня в производстве?
   – Ну так ты же говорила… – обернулся оторопевший Лешка.
   – От мертвого осла уши ты получишь, а не убийство Чванова. Размечтался!
   Лешка не нашелся, что ответить:
   – Ну ладно, ладно, что, спросить, что ли, нельзя?
   А мне вдруг и вправду стало так жалко расставаться с этим делом; я уже начала привыкать к нему, прикидывала версии, мне казалось, что я до мелочей изучила все в доме Чвановых и представляла все так реально, как будто сама там была.
   – Ну что, Леня, кофейку напился? Будем отрабатывать угощение?
   – Вот я так и знал! Этот ваш кофе просто в глотку не лез! Я чувствовал, что за ложку паршивого порошку с меня три шкуры сдерут! – заныл Кораблев.
   – А сахар? А вода?! А амортизация посуды?! – грозно спросила я. – А покушение на измену, с Горчаковым?! Короче, передаю тебе слова нашего шефа: у нас на все про все месяц, за отсрочкой не пойдем.
   – Ну, и чего надо? – безнадежно поинтересовался Леня.
   – Для начала узнай, где можно найти следователя, который работал по делу. Он из прокуратуры уволился, а у меня к нему вопрос.
   – А какой вопрос? Может, я знаю…
   – Помнишь, дети описывают такую своеобразную куртку убийцы? Коричневую, с пряжками на плечах? На второй день после того, как задержали Пруткина, его куртку предъявляли детям на опознание, как положено, в числе трех. Дети же, причем и мальчик, и девочка, порознь, естественно, ткнули в другую куртку, предъявленную вместе с пруткинской; понимаешь, оба показали не на куртку задержанного, а на подставную, и оба на одну и ту же. И этот факт остался без последствий. Так вот, меня интересует, где следователь взял эту куртку; может, он ее снял с какого-нибудь мелкого хулигана или с задержанного в ИВС… Чем черт не шутит, а вдруг действительно с убийцы снял? Мало ли, того после совершения преступления случайно задержали за какой-нибудь пустяк, хоть за нахождение в пьяном виде?
   Леня помолчал, потом проговорил:
   – Я вам отвечу, Мария Сергеевна. Это была моя куртка.
   – Что? – я поперхнулась.
   – Нужно было опознание провести, а где ж курток наберешь? Моя как раз подходила.
   – Обломись, Машка! – мстительно сказал Горчаков. – Небось размечталась: щас узнаю, с кого там в «собачнике» куртку на опознание сняли, и злодей у меня под колпаком…
   – Не волнуйся за меня, Леша, я еще буду выяснять, есть ли у Кораблева алиби на день убийства.
   Я хихикнула про себя, потому что Ленечка не любил таких шуток; и точно, по красному лицу Кораблева видно было, что он лихорадочно соображает, где он был седьмого октября прошлого года.
   Лешка зашел ему в тыл и сделал над головой Кораблева из пальцев рожки. Я хихикнула уже вслух. Леша на этом не остановился и изобразил ему из своих ладоней уши.
   Открылась дверь, и на пороге показался шеф. Он окинул взглядом присутствующих и вполголоса сказал:
   – Мария Сергеевна, зайдите ко мне. Алексей Евгеньевич, когда будет сдано дело по взяткам?
   – Я обвинительное заканчиваю, Владимир Иванович, – залепетал Лешка.
   – Вижу, – кивнул прокурор и вышел.
   Я состроила мужикам рожу и отправилась за ним по пятам.
   Войдя к себе в кабинет, Владимир Иванович тяжело опустился в свое начальственное кресло и перевел дух. Стареет шеф, и как ни бодрится, уже заметно, насколько ему тяжело руководить этим пороховым складом с вывеской «Районная прокуратура».
   – Мария Сергеевна, сколько вам лет? – неожиданно спросил он.
   – Тридцать четыре, а что?
   – А Алексею Евгеньевичу?
   – Кажется, тридцать пять, а что?
   – Детский сад, – вздохнул шеф. – Да нет, я понимаю, что у следователей такие перегрузки, что быть серьезным и солидным двадцать четыре часа в сутки невозможно, надо расслабляться. Вот если бы вы с ним вели себя как столоначальники, я бы тревогу забил. Все-таки скажите ему, что обвинительное надо сдать не позднее завтрашнего утра, ладно?
   – Он сдаст, Владимир Иванович, – заверила я.
   – Хорошо. Возьмите материал…
   Прокурор шлепнул передо мной на стол несколько листов, сколотых скрепкой.
   – Что это?
   – Да уж не подарок к Рождеству, – неожиданно сварливо сказал прокурор. – У нас же тут помойка, разве вы не знали? И то у нас не так, и это не эдак, и выход дел маленький, и дисциплинка хромает; а как дерьмо какое-нибудь – ни проглотить, ни выплюнуть, так извольте: «Владимир Иванович, уж вы постарайтесь, только ваши следователи справятся…»
   Я заглянула в верхний лист материала, это была сопроводительная из городской прокуратуры: «Направляется для проверки и решения вопроса о возбуждении уголовного дела заявление гр-на Скородумова о незаконных, по его мнению, действиях следователя Денщикова…»
   – А почему нам?! – ужаснулась я. – Денщиков же важняк, что они, сами в городской решить не могут, что ли?
   – Сначала по ошибке к нам заслали, – объяснил шеф. – Начальник милицейского отдела, получив жалобу, почему-то решил, что Денщиков наш следователь, и подписал сопроводительную к нам. А когда я позвонил с претензиями, там сказали – ну, раз к вам попало, проведите проверку и примите решение. Территория все равно наша. Мария Сергеевна, проверьте все как следует, вы же понимаете, дело нешуточное. Я глянул краем глаза, и мне очень не понравилось, боюсь, придется возбуждать дело. То есть докладывать прокурору города.
   – А ничего, что я с Денщиковым знакома?
   – Ну вы же с ним не находитесь в неприязненных отношениях?
   – Да нет, никаких особых отношений нету, ни дружеских, ни неприязненных.
   – Ну вот, а в законе как написано: вы не можете принимать участие в расследовании, если прямо или косвенно заинтересованы в исходе дела. Факт знакомства роли не играет; да и потом, найдите человека в городской прокуратуре, который бы не был знаком с ним. И не родственники вы, правильно?
   – Никоим образом. Думаете, все-таки придется возбуждать?
   – Посмотрите как следует. Поэтому сразу вам и даю материал, а не помощникам. Смотрите с точки зрения следственной перспективы; если есть сомнения, не будем огород городить. Через три дня доложите мне. – Шеф сочувственно посмотрел на меня. – Мария Сергеевна, я бы поручил Горчакову, но у него взятки на выходе, пусть уж допишет спокойно, а через два дня у него срок по убийству.
   – А у меня своих одиннадцать, и Чванов…
   Не то чтобы я упрекала шефа, и сказала-то это еле слышно. Но шеф услышал.
   – Мужчин надо беречь, Мария Сергеевна. Почитали дело?
   – Вдоль и поперек. Сегодня уже гонец из РУОПа прибыл.
   – Ну и как?
   – Хочу на Пруткина посмотреть.
   – Не нравится то, что в деле написано?
   – Не то слово.
   – А ведь явку он дал, и на уличной все показал. А кроме того, на его куртке кровь нашли, и по группе она соответствует крови Чванова и его жены. А обломок ножа у него в печке?
   В который раз шеф меня поразил. Это у него называется «глянул одним глазом». И ведь помнит все, черт подери, и в корень смотрит.
   – Владимир Иванович, а вам не кажется странным, что кровь у него на подкладке куртки, а не снаружи? Дети ведь сказали, что убийца был в застегнутой куртке. А потом, групповая принадлежность – это еще не генетическая. А для генетики материала мало.
   – Может, он нож под куртку прятал? Или чесался, да мало ли что? А по ножу эксперты дали заключение, что раны обоим потерпевшим могли быть причинены таким лезвием… А крови на ноже нет, потому что он обгорел. Пруткин ведь объяснений не дает, откуда кровь на куртке.
   – Но с другой стороны, нет ни одного бесспорного доказательства, все только вероятные: кровь могла принадлежать потерпевшим, а могла и не им; в конце концов, половина людей на земном шаре имеет такие группы крови, как у Чвановых.
   – Ну, а как насчет того, что на куртке Пруткина, в пятнах, смешение мужской и женской крови?
   – А как насчет того, что дети куртку Пруткина не опознали?
   – Ну, это-то как раз объяснить можно: света в доме было недостаточно, дети были напуганы…
   – А то, что ткнули оба, и девочка, и мальчик, в другую куртку? Что-то не похоже это на простое совпадение…
   – Тоже при желании можно объяснить. Дети ведь наверняка после происшествия обсуждали то, что видели. Одному показалось, что куртка была с пряжками, он на этом настаивал, а второй ребенок оказался внушаемым. Может такое быть?
   – Не знаю, Владимир Иванович, надо подумать. Я хочу еще с Пруткиным поговорить, сама. Его ведь толком по этому поводу никто не допрашивал. До суда он признавался в убийстве, а в суде, после того как от признания отказался, всех интересовало только, как его заставили признаться. Меня еще, знаете, что смущает: Пруткин все-таки вор, а не убийца, и даже не разбойник. Воровал из оставленных дач, за что и сидел три раза. Что-то не вяжется: он всегда говорил, что шел на кражу; нож взял якобы для того, чтобы взломать запоры, а между тем у него дома при обыске нашли набор ломиков; ими-то удобнее ломать. Попробуйте ножом сломать замок! Потом, до дома Чвановых ему надо было на автобусе добираться, несколько остановок. Вечером перерыв, автобусы как раз два часа не ходят…
   – Откуда вы знаете? Запросить вы еще не успели…
   – Да у Горчакова в том районе дача, он все время жалуется.
   – Вы это обязательно проверьте, не полагайтесь на слухи, хорошо?
   Я кивнула и продолжила:
   – Так вот, на чем он добирался? А главное, на чем он собирался ехать обратно, с похищенным? Еще: кругом было полно оставленных дач. Нет, вор Пруткин лезет именно в тот дом, где горит свет.
   – А вы помните, он это объяснял: думал якобы, что там сторож, и хотел его связать, – прищурился шеф.
   – Ладно свет, – продолжала я, уже горячась, – а «мерс» у дома? Судя по показаниям Пруткина, он шел к дому мимо машины; не заметить ее он не мог. Решил, что машина – сторожа? Нет, мне что-то слабо в это верится. А потом, что же он ничего из дома не взял? Раз уж был готов к тому, что в доме кто-то есть, значит, шел по крайней мере на разбой, иначе зачем туда лезть; а получается, что пришел убивать.
   – Хорошо, Мария Сергеевна, вы уверены, что не настроили себя заранее на невиновность Пруткина? Вопросы все-таки остаются, хотя бы с ножом и кровью. Ну все, идите, потом доложите мне ваше мнение по материалу.
   Вот так шеф выпроводил меня, и не успела я подняться, как он уже углубился в какие-то свои бумажки.
   – Владимир Иванович, – спросила я уже от двери, – а зарплата на этой неделе будет? Уже на пять дней задержали…
   Шеф поднял голову от бумажек.
   – Подумаешь, на пять дней задержали! Военным по полгода не платят. Слышали, как зам Генерального выразился? «Скажите спасибо, что вам хотя бы в том же месяце выплачивают, хоть и с опозданием!» Зачем вам вообще деньги?
   – Знаете, Владимир Иванович, – склочным голосом отозвалась я, – Господу Богу я, может, еще и скажу «спасибо» за то, что под забором не подыхаю, но уж никак не заму Генерального!
   С этим я гордо вышла в приемную, последнее слово осталось за мной. А также все мои уголовные дела и свежий матерьяльчик.

4

   Вернувшись к себе, обнаружила, что Лешка в панике сбежал дописывать обвинительное заключение, а Кораблев, сидя за моим столом, углубился в чтение лежащих на нем уголовных дел.
   – Волокита! – сообщил он, откладывая прочитанное.
   – Да ну?! – изумилась я. – Мне только тебя в качестве контролера не хватало.
   Сейчас мне лучше было не попадаться под горячую руку. Кораблев, однако, этого не заметил и продолжал:
   – Вот тут следственные действия не проводились в течение двух недель…
   Закончить свою мысль он не успел. Я с грохотом распахнула сейф, сгребла дела со стола и швырнула их в железный ящик. А хотелось Кораблеву в голову.
   Кораблев же, как выяснилось, времени зря не терял и успел сунуть свой нос в только что полученный от прокурора материал, на мгновение выпущенный мной из поля зрения, и сразу спросил:
   – Ну что, тогда не надо охранника подтаскивать, сами вызовете?
   – Что? – не поняла я, резко обернувшись от сейфа.
   – Ну, по материальчику-то все равно вызывать Скородумова будете, вот тут и телефончик его написан.
   – А при чем тут Скородумов?
   – Вам нужен начальник службы безопасности Чванова?
   – Нужен. А при чем тут…
   – А при том, что он Скородумов и есть. О, вот этого адресочка у меня нету, это он, наверное, совсем недавно переехал.
   Кораблев бесцеремонно перелистывал мои бумаги, и я вообще рассвирепела и выхватила у него материал.
   – Ты думаешь, это тот самый Скородумов?
   – Он и есть, – уверенно сказал Кораблев, не обращая внимания на мою нервозность. – Что я, не помню, что ли: год рождения его, имя и отчество его, родимого, место рождения Эстония, Тарту. Как в аптеке.
   – В кустах случайно оказался рояль, – пробормотала я. – Все уже прочитали всё, что нужно, кроме меня. Кораблев, сейчас я тебе дам запрос на вызов Пруткина, съезди в суд, получи разрешение, привези его мне и считай, что дешево отделался.
   Я, торопясь, нацарапала запрос и протянула его Кораблеву:
   – И заодно спроси в суде, где видеокассета с проверкой показаний Пруткина. При деле ее, как водится, нету, значит, в суде осталась. Ну, что встал? Давай-давай, пошевеливайся!
   – Ладно, – с неохотой приподнял он с кресла свою филейную часть. – Завтра или послезавтра привезу. Если начальство будет спрашивать – я на вас работаю, по судам езжу, ага?
   – Не, послезавтра – это ты загнул; меньше чем за недельку не управишься. Леня, серьезно, ты зарвался. Сегодня до конца рабочего дня, и то тебе жирно будет. Я завтра хочу к Пруткину в тюрьму сходить. Да, хорошо, что вспомнила: еще в тюрьму отвези бумажку, чтобы его никуда не отправляли. А завтра мне очередь займешь в тюрьму.
   – А я что, в рабство нанялся? Послезавтра, и это мое последнее слово.
   – Леня, мне надоело твое нытье! Иди уже, одна нога здесь, другая там.
   Леня хмыкнул:
   – Когда я получал высшее образование, у нас были два препода стареньких, оба воевали, и у одного глаз был стеклянный, а второй ногу на войне потерял, с протезом ходил. Они всегда экзамены на пару принимали. Как-то на экзамене один, хромой, другому говорит: «Пойду чайку попью». А второй, одноглазый, ему без всякой, надо полагать, задней мысли отвечает: «Ну иди, только быстро, одна нога здесь, другая там». Хромой на него глянул и говорит: «Ладно, только и ты здесь смотри в оба». Шутка! Смотрите в оба, я пошел.
   – Леня, ты понял – чтоб был здесь с документами до конца рабочего дня!
   – Мария Сергеевна, что вы суетитесь? – рассудительно заговорил Кораблев, встав передо мной в позе греческого ритора. – Вы должны в месяц уложиться, только если Пруткина в суд направлять будете. Но мы же оба прекрасно понимаем, что если это он грохнул Чвановых, то я китайский император. Так что через месяцочек дело приостановите, и ладно. Не надо торопиться, лучше домой пораньше идите, отдохните и с ребенком пообщайтесь. Ага?
   – Не ага. Слушай, китайский император, кто мне тут за волокиту выговаривал?
   – Да я шутил. Нет, правда, не надо торопиться. Успеете еще с Пруткиным пообщаться. Удовольствие еще то. Он и на свободе-то особо за собой не следил, а сейчас, наверное, вообще плесенью покрылся.
   – Их же моют там раз в неделю?
   – Ну и что? А в камере вши и гниды. Я вас предупредил. Ну все, пошел я, буду послезавтра.
   – Леня!.. – крикнула я вслед, но дверь за ним уже закрылась.
   Я от злости изо всей силы хлопнула ладонью по столу и ойкнула от боли – отшибла ладонь. На такие необычные звуки тут же прибежал Лешка.
   – Ты чего, мать? С Кораблевым подралась?
   – Не успела. Слушай, он все такой же непрошибаемый. Хоть кол на голове теши! Ну ладно, хватит говорить о противном, давай поговорим о приятном: ты обвиниловку написал? Шеф уже мне поручил провести с тобой воспитательную работу…
   – Почти. Остался список свидетелей и справка. У меня уже ум за разум зашел от этих взяток. Представляешь, до чего докатился? Писал я, писал, выдохся и пошел проветриться, сигарет купить: у нас в ларьке, внизу возле прокуратуры, «Честерфилд» по девять рублей продается, таких цен в городе уже нет, это точно. У меня две десятки в кармане с утра заготовлены, только достать. Я, весь в своих мыслях об этих чертовых взятках, бреду, понимаешь, нога за ногу к ларьку, подхожу, сую руку в карман, достаю, как я себе думаю, двадцатник, а на самом деле ксиву свою прокурорскую, сую в ларек в окошечко, и говорю: «Два „Честерфилда“!» Девочка в ларьке мне без звука дает две пачки сигарет, а я же помню, что мне еще два рубля сдачи причитается, и говорю: «А сдача?» Она мне дрожащим голосом: «А сколько?» А я ей строго так: «Ты что, мочалка, считать не умеешь?» И тут только осознаю, что вместо денег ксиву сунул. Ужас, стыдно как! Теперь я туда и носа показать не могу, будешь мне за сигаретами бегать, ладно?
   – Лешенька, может, тебе лучше сразу шефа послать, чтобы не мелочиться? Нет уж, вон пусть Кораблев за сигаретами бегает, все равно от него толку как от козла молока. Пусть бы практиканта дали какого, разницы-то нет, кто на побегушках будет, – вздохнула я. – Хотя, пожалуй, я погорячилась: Кораблев совсем не дурак, и не бесполезный, только ленивый как не знаю кто.
   – Не такой уж он ленивый, просто своими делами занимается, насколько я слышал. Подкручивается. Слушай, а чего ты следователя в бригаду не попросишь, хотя бы милицейского?
   – А зачем мне это надо? Потом за ним все переделывать? Нет уж, со следственными действиями я сама справлюсь, мне нужен только гонец, «подай-принеси», и заодно чтобы решал вопросы оперативного сопровождения, – установочку там сделать, точку включить, «ноги» поставить.
   – Ну и зря. Я бы на твоем месте поклянчил бригаду и руководил бы себе: всех озадачишь, а к вечеру только донесения собираешь…
   – Ага, а сам заперся в кабинете и по другим делам работаешь, работаешь… Кстати, на моем месте должен быть ты. Если бы ты взятки вовремя сдал, матерьяльчик на нашего коллегу Денщикова приземлился бы на твой стол.
   Я помахала перед его носом сколотыми скрепкой бумажками.
   – На Игоря Денщикова, что ли?!
   – На Игоря Алексеевича собственной персоной.
   – И где же это он в очередной раз прокололся?
   Мы с Лешкой понимающе переглянулись, поскольку Игорь Денщиков был в городской прокуратуре фигурой одиозной. К тому же весь его неоднозначный трудовой путь проходил на наших глазах, да и начался в нашей прокуратуре.
   У нас этот одаренный юноша был на преддипломной практике, и Горчаков, тогда уже старший следователь, поручил ему составить опись документов по делу об убийстве перед отправкой в суд. К вечеру Лешку вызвали на происшествие, и он оставил практиканта в своем кабинете заканчивать опись.
   Утром Горчаков пришел на работу и ни дела, ни практиканта не обнаружил. Решив, что старательный мальчик взял работу на дом, Леша приготовился отругать практиканта за то, что тот унес дело без спросу, и простить по выполнении задания, но практикант ни сам, ни в обнимку с делом так и не объявился. Окольными путями установили его домашний телефон, который не отвечал.
   Лешка провел не самую спокойную ночь в своей жизни, а утром уже собрался ехать к практиканту домой, как вдруг ему позвонили из очень шикарной бани и спросили, не он ли следователь Горчаков, и не терял ли он уголовное дело. И даже любезно предложили привезти в прокуратуру это самое дело, забытое в шкафчике раздевалки в сауне. И привезли. И довольно насмешливо на Лешку смотрели.
   Лешка не стал ничего объяснять, принял весь позор на себя, сердечно поблагодарил любезного банщика и бережно спрятал дело в сейф на самую дальнюю полочку.
   А к обеду появился весьма помятый Игорек Денщиков и, дыша перегаром в сторону, извинился, что опоздал. Лешка терпеливо ждал продолжения: признания в содеянном и публичного покаяния с разрыванием на груди рубахи, – но ничего такого не последовало. Практикант присел в уголочке и принялся выписывать повестки по другому делу, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания.
   Горчаков решил тоже проявить характер и не стал спрашивать практиканта про дело.
   Он молчал, и практикант молчал, как набрав в рот воды.
   Мы все с интересом следили за развитием событий и гадали, кто не выдержит первым. Практикант оказался выносливее, не выдержал старший следователь Горчаков и ядовито спросил, где дело, которое было дадено практиканту для составления описи.
   Игорек Денщиков поднял невинные глаза и удивленно ответил:
   – Как где, Алексей Евгеньевич? Я же вам его отдал, вы его в сейф положили! Оно у вас в сейфе так и лежит.
   Лешка тут же потерял лицо, крыть было нечем, с глупейшим видом он подошел к сейфу, а наглый практикант провожал его глазами и даже позволил себе заметить: «Ну вот видите, вы просто забыли».
   На этом практика Денщикова на следствии закончилась, он был быстренько сослан на общий надзор, а когда они с Горчаковым сталкивались в прокуратуре или тот, не дай Бог, заходил в кабинет к Горчакову, бедный Лешка бдительно следил за каждым его шагом и ни на секунду не выпускал его из поля зрения.
   Тем не менее этот случай сошел Денщикову с рук, наказать практиканта да и вообще как-то обнародовать происшедшее, не подставляя себя, Лешке было невозможно.
   Игорек Денщиков благополучно закончил высшее учебное заведение, поработал года полтора следователем в одной из районных прокуратур и каким-то непостижимым образом попал в аппарат городской прокуратуры, в методико-криминалистический отдел.
   Как-то раз он приехал ко мне с интересным сообщением: девушка его знакомого в разговоре с ним случайно обмолвилась, что была свидетелем убийства в баре; он выяснил в убойном отделе главка, что это убийство так и не раскрыто, дело находится у меня в производстве, и он просит дать ему это дело на пару дней – он разберется в ситуации, проверит, что именно девица знает о происшествии, может ли кого-то опознать, попытается ее разговорить, и, чем черт не шутит, может, мы с ним на пару раскроем это дело.
   Как любит выражаться один мой пожилой родственник: «Когда прокурор говорит „Садитесь“, как-то неудобно стоять». Когда прокурор-криминалист просит позволить ему ознакомиться с делом, как-то неудобно ему отказывать… По всему получалось, что постреляли в баре вертолетовские ребята, и мне хотелось найти этому подтверждение.
   Через пару дней он привез мне дело назад. Я тщательно проверила каждый листик: из дела ничего не пропало. Игорек Денщиков с сожалением сказал, что номер оказался пустым, девица ничего толком не видела, каши с ней не сваришь.
   Ну не сваришь, так не сваришь. Я сунула дело обратно в сейф и забыла про него. А через некоторое время совершенно случайно, когда меня угощали кофейком в РУОПе, разговор свернул на Вертолета и его команду, и один из оперов сказал, что у Вертолета агенты есть везде; вот, например, в городской прокуратуре его человек некий Денщиков.
   – Ты это точно знаешь? – спросила я, заволновавшись.
   – Уж куда точнее: полгода назад Денщиков руку сломал и лежал в госпитале в одной палате с моим братом, так Вертолет его каждый день навещал собственной персоной. Пару раз я сам с Вертолетом столкнулся в коридоре.
   – Ну, это еще ни о чем не говорит, – возразила я. – Может, они в одном классе учились.
   – Да, если забыть, что Вертолет лет на пятнадцать постарше Игорька.
   – Ну, мало ли, где их пути пересеклись…
   – Их пути пересеклись, когда Игорек получил в производство дело на вертолетовских, – жестко сказал опер. – И прекратил его подчистую. Развалил натуральным образом. Ты в курсе его, Денщикова, жилищных условий?
   – Вроде бы он живет в новостройках, с родителями жены?
   – Жил. До недавнего времени. Второго февраля он прекратил дело, а третьего февраля началось расселение четырехкомнатной коммуналки в историческом центре. Общая площадь – сто четыре квадратных метра; балкон семь метров, две ванные комнаты, потолки четыре метра. Пятого мая квартира была приобретена в собственность Денщиковой Ириной Андреевной, сотрудницей городской прокуратуры и супругой сотрудника городской прокуратуры Денщикова Игоря Алексеевича. Приобретена по балансовой стоимости – восемнадцать тысяч рублей. Сейчас ремонтируется под евростандарт, стоимость ремонта, по приблизительным прикидкам, двадцать тысяч долларов.
   – Ты только по дате связываешь это новоселье с Вертолетом?
   – Расселяла фирма «Бишоп». Знаешь такую?
   – Нет.
   – Это вертолетовская фирма. И понесла она на данной операции с недвижимостью убытки в сумме сорок одна тысяча долларов.
   – Слушай, а это не сплетни?
   Опер вскочил, вытащил из сейфа какие-то бумаги и через секунду бросил на стол передо мной копию договора о купле-продаже квартиры площадью сто четыре квадратных метра в историческом центре: продавцом значилась фирма «Бишоп», а покупателем – Денщикова Ирина Андреевна. И дата стояла – пятое мая. И сумма – восемнадцать тысяч рублей. Деноминированных. Я присвистнула.
   – Ты же знаешь, я на вертолетовской теме сижу, – сказал опер. – И мне было чрезвычайно интересно, почему такое крепкое дело развалилось. Почему, если бригада съезжается в пригородное кафе и всех посетителей под автоматом сгоняют в подсобку, где их охраняет боец, а в холле в это время происходят разборки, – почему этот боец, будучи опознанным и при наличии изъятого оружия, не сидит за бандитизм? Почему дело на него прекращается под каким-то дурацким соусом, а остальных вообще отпускают на все четыре стороны без видимых причин?..
   Он долго что-то объяснял мне про эту крепкую реализацию, но я отвлеклась и почти не слушала его, с ужасом думая, что, может, не так уж не прав был Горчаков, когда высказывал подозрения в адрес практиканта, – о том, что не по рассеянности тот оставил дельце в баньке, а с четким умыслом и далеко идущими намерениями. Я тогда разубеждала Лешку и квалифицировала это как шпиономанию, но теперь моя уверенность была существенно поколеблена…
   Денщиков, тем не менее, продолжал трудиться в городской прокуратуре, и ничто его не брало. Он рос по службе и дослужился до поста следователя по особо важным делам, никто его пальцем не трогал, несмотря на периодически случавшиеся запои, а также досадные недоразумения: утрату по пьяни уголовных дел (дважды) и прокурорского удостоверения. В то же время нашу помощницу, прокурора Ларису Кочетову, наказали за украденное у нее в трамвае удостоверение.
   До смешного доходило: как-то Денщиков мне срочно понадобился, но на работе он не появлялся в течение двух дней, в то время как ему в табеле исправно ставили рабочие «восьмерки». Обозлившись, я плюнула на следственную солидарность и пошла прямиком к начальнику управления. У него сидел начальник отдела по надзору за следствием в прокуратуре Андрей Иванович Будкин, тихий, мягкий человек. (Про него легенды ходили, как он, не вынося бранных слов, чуть не упал в обморок, когда одна ушлая следовательница послала его, в связи с попыткой дать какие-то дурацкие указания, по сексуально-пешеходному маршруту: «Пошел ты…» А он потом рапорты писал, что его обидели.) Когда я заикнулась, что не могу найти Денщикова, начальники переглянулись и, благостно махнув руками, чуть ли не в один голос заявили: «Так он, наверное, в запое… Дня три попьет, потом появится». Я аж крякнула про себя. Вот уж поистине: что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Один только вопрос: где и кто раздает ярлыки? Как это людям удается записаться в Юпитеры?..

5

   – Так на чем малоуважаемый Игорь Алексеевич прокололся в этот раз? – повторил Горчаков. – Очередное дельце продал? Или дежурному прокурору морду набил?
   – Пока не знаю. Сейчас прочитаю и все тебе расскажу.
   – Маша, пока ты материал читаешь, дай дело Чванова глянуть, – попросил Лешка. – Может, чего умное посоветую. Мне просто надо отвлечься, а то я еще в тюрьме возьму и вместо ксивы десятку суну.
   – Я думаю, там примут, только лучше в баксах. На, только недолго, перед шефом неудобно. Опять застукает, подумает, что это я тебя морально разлагаю.
   – А может, мы закроемся?
   – Уверяю тебя, он подумает то же самое.
   – Ну ладно, я тогда как бы чаю попью – надо развеяться.
   – Ну попей, только сам завари чай.
   Лешка заглянул в ящик стола, где хранились заварка и сахар, и порадовал меня сообщением, что чая больше нет.
   – Светлая ему память. Очень сочувствую, но ничем помочь не могу, – грустно откликнулась я. – Сходи в магазин.
   – На что? Последние деньги на сигареты истратил, до получки два рубля, – так же грустно ответил Лешка.
   – А на два рубля теперь ничего не купишь. И вообще, капля никотина убивает лошадь…
   – А хомяка разрывает на части, – привычно продолжил Лешка. – Ты у шефа про зарплату не спрашивала? Никаких сведений? – безнадежно задал он дежурный вопрос.
   – Спрашивала. Угадай, что он мне ответил?
   – Небось сказал: «Слышали, что зам Генерального говорил – спасибо, что вам хоть в том же месяце платят, хоть и с опозданием, вот военным уже на полгода зарплату задерживают».
   – Точно. Но вообще-то для меня, как для человека, живущего на зарплату, задержка денег даже на три дня – катастрофа, в прямом смысле. Перед зарплатой рассчитываешь деньгу до копейки и с трудом без долгов доживаешь до заветного числа, а если в день зарплаты приходишь на работу и узнаешь, что – облом, пропадает, честно говоря, желание корячиться на службе сверх положенного.
   – Да брось ты, Машка, тебя хоть дустом посыпь, ты все равно будешь корячиться. И я такой же идиот. После десяти лет работы на следствии мозги уже не переделаешь.
   С этими словами Лешка схватился за дело об убийстве Чванова и стал разглядывать фототаблицы. Через пару минут он поднял глаза, мы посмотрели друг на друга и хрюкнули от смеха. Да уж, вот сладкая парочка с деформированными мозгами!
   – Блин, мне на это изобилие смотреть больно! – Лешка тыкал пальцем в снимки содержимого холодильника и кухонного стола на даче Чвановых. – Тут тебе и пицца, и дыни, и виноград, и нарезка всякая. Булочки с кунжутом! Я сейчас слюной захлебнусь! Странно, что дежурная группа этого не съела.
   – Почем ты знаешь? Сначала сфотографировали, потом перекусили, обычная история. Хотя я этого не понимаю.
   – Не пропадать же добру, все равно бы испортилось, а так айболиты со следопытами хоть качественной пищи попробовали. Вот меня в такие аристократические дома не приглашают. Я то в лес, то в подвал, а тут выезжал в шашлычную такого плебейского пошиба… Там вилки алюминиевые… Просидел, как ты помнишь, двенадцать часов, и когда опера предложили перекусить, я на все был готов. Ну, они и принесли рис горелый из-под плова и хлебушка к нему.
   – И водочки, вестимо.
   – Ну, понятно, иначе это месиво было не проглотить. А ночью меня Ленка аллохолом отпаивала. О, смотри, и бутылочки стоят всякие: «Мартель», «Мартини» здоровый фугас, «Джин Бифитер» початый; да, повезло группе, ничего не скажешь.
   – Вот мародеры! И ты, Лешка, не лучше. Ну есть же какие-то нормы поведения: нельзя чужого брать, и все тут.
   – Даже если это никому не нужно и завтра все равно стухнет?
   – Даже если. Тебе никто не разрешил это брать.
   – А по-моему, пусть лучше опер на месте происшествия по-человечески пожрет, чем потом наследники через месяц будут выгребать тухлятину из квартиры.
   – Вся беда в том, что в одном случае опер по-человечески пожрет за счет покойника, а в десяти случаях мародеры ценности стащат и все запасы водки в доме выпьют. Вон по последнему убийству валютчика: жена его говорит, что в квартире было десять бутылок коллекционного шампанского «Абрау-Дюрсо», по тридцать долларов бутылка, на видеозаписи их почему-то восемь, а в протоколе осмотра уже пять. И спросить не с кого, а вдова косо смотрит на того, кто ей ключи от квартиры отдает, и ей плевать, что осматривала не я, а дежурный следователь, да и он в квартиру попал после того, как там все РУВД побывало…
   – Ну, так ты мародеров с голодными следаками не путай, я в жизни ничего не взял с места происшествия. Ну, ел, чего там в холодильнике найдешь, кофе пил, так на вторые сутки осмотра или хозяйское съешь, или замертво упадешь, что, не так?
   – Леша, мы о разном.
   – А ты, Машка, выпендриваешься, потому что в прошлом году на убийстве твои сосиски съели, которые ты там пристроила на кухне.
   Мы оба фыркнули. Я, действительно, приехав на осмотр, засунула в холодильник купленные для дома сосиски, поскольку стояла страшная жара, а добрый доктор Айболит, судебный медик, вместе с криминалистом, когда стало понятно, что осмотр затянется, пошарили в холодильнике, и еще мне, охальники, из кухни крикнули – мол, перекусишь? Я гордо отказалась и продолжала описывать обстановку в комнате, а они тихонечко на кухне мои сосиски прикончили. Пришло время домой собираться, я полезла за сосисками, и – увы мне! Они, правда, смутились ужасно и стали оправдываться – а мы думали, что это хозяйские, да если бы мы знали, что это твои сосиски, Марья!..
   – Лешка, я в принципе не понимаю такого отношения к месту происшествия – якобы это не жилье, а полигон для следственных действий. Должны же быть какие-то правила приличия, следственная этика, наконец!
   – Я тебе вот что скажу, Швецова: будь проще, и люди к тебе потянутся. – (Любимое Лешкино выражение, повторяет мне его по пять раз на дню.) – Ты не в гости пришла туда, а работать; понадобится – двери снимешь и со стульев обивку срежешь на экспертизу. Какие тут приличия?
   – Я вот слушаю тебя и думаю, что тебя уже можно студентам показывать, как яркий пример профессиональной деформации. Не надо мне доказывать, что жлобство – это профессионально, а хорошие манеры мешают делу. Жлобство – оно и в Африке жлобство. Если ты привык за собой в туалете не спускать, так ты и на месте происшествия будешь вести себя как свинья, только не надо валить это на производственную необходимость. Ведь иногда стыдно за собратьев по профессии, от которых ущерба больше, чем от преступников. Я на всю жизнь запомнила свою первую работу в бригаде по «глухарю». Нашли оторванную пуговицу и на третий день захотели проверить, точно ли она посторонняя, не от хозяйских ли вещей. Вместе с начальником следственной части пошли на квартиру, – а я была еще совсем зеленым следователем и смотрела ему в рот, – там он стал методично вытаскивать из шкафа одежду, осматривать и бросать на пол, потом вывалил на кровать содержимое коробки с нитками и пуговицами, убедился, что пуговица чужая, и мне скомандовал: «Пошли!» А я спросила, кто весь этот разгром будет убирать. А он мне говорит: «А ты что, уборщица?»
   – Догадываюсь, что ты ему ответила: что ты как раз следователь, а не уборщица, поэтому должна все привести в порядок. И первый раз в своей жизни полаялась с начальством, да? Только вот после этого кое-кто стал про тебя говорить, что ты со странностями, а у начальника следственной части никто никаких отклонений не заметил. Ну, положим, согласен с тобой, я тоже на месте происшествия не шастаю по холодильникам, но и в другую крайность не ударяюсь, как некоторые. Я же помню, как ты, будучи беременной, на следственном эксперименте в квартире у клиента грохнулась в обморок, поскольку с утра до вечера ничего не ела, а из рук клиента чашку кофе или яблоко взять тебе западло было.
   – Правильно, я же на следующий день собиралась ему обвинение предъявлять. Ну, не могу я сегодня у клиента кофе пить, а завтра обвинение ему в рожу. Ну, дура, но кому от этого плохо?
   – А зачем ты давишь своим моральным превосходством?
   – Почему давлю? Я что, в прессу сообщила о своем героическом поступке? Я хоть раз о нем где-нибудь кому-нибудь упомянула?
   – Вот я и говорю, давишь. Ну ладно, Машка, тебя разве переспоришь! Вернемся к нашим баранам. Чего там Денщиков-то натворил?
   – Это демагогический прием. На, почитай…
   Я кинула Лешке тощенький материал. Он ловко поймал его, положил на раскрытое дело об убийстве Чванова и начал читать, а я, не удержавшись, влезла с ногами на свое рабочее кресло и извернулась так, чтобы мне тоже было видно заявление гражданина Скородумова.
   Гражданин же Скородумов четким, разборчивым почерком излагал довольно интересную историю о том, как три месяца назад к нему ночью приехал его старый знакомый и сообщил, что его сын попал в очень неприятную историю. Молодой человек познакомился с девушкой, пару раз встречался с ней, пригласил ее в ресторан, потом к себе на квартиру. Девушка особо не церемонилась, сразу спросила, где у него ванная, приняла душ, вышла оттуда в одном кружевном поясе с чулочками, постель сама нашла, без посторонней помощи, а в постели, в порыве страсти, стала требовать: «Сожми меня крепче в своих объятиях, милый! Впейся в меня изо всех сил! Ударь меня, не стесняйся! Вонзи мне в спину ногти, иначе я не смогу получить удовольствия!» Этот дурачок все так и делал, как велели, хотя вовсе не был сторонником садомазохистского секса, а, напротив, тяготел к традиционализму в половых отношениях.
   Вообще, надо сказать, юноша был из хорошей семьи и получил недурное воспитание, что его и погубило: внушили ему с детства, что если женщина просит и удовлетворить ее просьбу в твоих силах, то не по-джентльменски отказывать даме. Вот он и старался вовсю, и ногтями ей спину расцарапал, и по лицу ей ладошками повозил, и мало-мальски остававшееся на ней бельишко порвал.
   Дама была в восторге. А поутру не по-товарищески слиняла еще до того, как он проснулся, и направилась прямиком – нет, не в милицию, как можно было ожидать, а в травматологический пункт, где, отсидев пустяковую очередь, зафиксировала плоды страсти роковой: и ушибленную бровь, и расцарапанную спину. И продемонстрировала пострадавшее от лап партнера кружевное белье. И назвала врачу-травматологу адрес, где все эти безобразия с ней происходили. И даже попросила, не в службу, а в дружбу, взять у нее из половых путей мазочки, причем упомянула, что на стеклышки, а не на ватный тампончик. А вернувшись домой, в спокойной обстановке упаковала в бумажный конверт кружевной пояс со следами надрывов.
   То есть тем, кто понимает, ясно – девушка грамотная. Я даже, читая это, испытала неясные чувства, сродни досаде: вот бы все дежурные следователи действовали так хладнокровно и умело, а главное, со знанием основ криминалистики, медицины и биологии. При этом, надо заметить, до милиции девушка так и не дошла, что также имеет немаловажное значение. Главное, возможные доказательства зафиксированы и тихо будут ждать своего часа, никуда не денутся, а посторонних зачем впутывать раньше времени в личные дела?
   Поздним вечером того же дня, как следовало из обстоятельного заявления гражданина Скородумова, в квартиру юноши позвонили. Когда он открыл дверь, на пороге стояли трое крепких парней, один из которых махнул перед его носом красным удостоверением и невнятно представился.
   Парни уверенно оттеснили хозяина в сторону и прошли в квартиру, где профессионально рассредоточились по жилым и подсобным помещениям, молча и сноровисто все осмотрели, убедились, что в квартире больше никого, после чего тот, что с красным удостоверением, подошел к хозяину, ошеломленно взиравшему на действия визитеров, и, ни слова не говоря, ударил его кулаком в живот; молодой человек согнулся от резкой боли, и тут же ему был нанесен второй удар сверху по шее. Он упал к ногам посетителей и так и лежал, пока те объясняли ему свои действия. Человек с удостоверением явно был лидером в этой группе, поскольку говорил только он. А говорил он следующее: «Знаешь ли ты, урод, сколько дают за изнасилование? Не знаешь? От трех до шести, сука, а с особой жестокостью по отношению к потерпевшей – от четырех до десяти, запомнил? По тыще баксов за год – не жирно будет, нормально? А знаешь, как насильников на зоне опускают? Не знаешь? Петр, покажи ему».
   Тут один из ассистентов нагнулся к лежащему юноше и разрезал на нем сзади брюки, но больше ничего сделать не успел, так как юноша забился в истерике и перекрыл доступ к обнажившемуся месту. Больше, правда, его не били, лидер удовлетворенно отметил, что юноша, видимо, все понял правильно, и ассистенты резво подхватили юношу под руки, подняли, подтащили к столу на кухне, усадили, пардон, голым задом на табуретку и положили перед ним лист бумаги и ручку. Будучи полностью деморализованным, молодой человек под диктовку написал документ, озаглавленный «Чистосердечное признание», в котором было сказано, что накануне он, негодяй, грубо изнасиловал едва знакомую девушку и раскаивается в содеянном.
   Человек с удостоверением выхватил из-под руки юноши листок с «чистосердечным признанием», лишь только тот, как было велено, поставил под написанным свою подпись и дату; аккуратно сложил листочек, засунул его под куртку, и гости направились к двери. Уже с лестницы главарь крикнул хозяину, что получить назад этот листочек и свой паспорт он сможет ровно за десять тысяч баксов – по одному за каждый год возможного срока, и захлопнул дверь. Очухавшийся молодой человек вскоре обнаружил, что его паспорт действительно пропал из бумажника, находившегося в кармане куртки. Больше из его имущества ничего не пострадало – ни бумажник, ни его рублевое и валютное содержимое, ни сама куртка, довольно приличная, висевшая на вешалке.
   Обливаясь слезами, юноша позвонил папе и все ему рассказал. Папа тут же примчался и решил обратиться к другу семьи, Олегу Петровичу Скородумову, в прошлом офицеру контрразведки, в надежде, что тот что-нибудь толковое посоветует.
   Вот с этого места гражданин Скородумов начал уже писать от себя, а не с чужих слов. Степень его дружеских отношений с отцом юноши позволяла тому побеспокоить Олега Петровича в неурочный час. Выслушав знакомого, бывший контрразведчик предположил, и не без оснований, что молодой человек стал жертвой хорошо продуманного шантажа со стороны организованной группы. Коль скоро речь шла о выкупе документов за десять тысяч долларов, логично было ожидать выхода шантажистов на связь, поэтому Олег Петрович поскреб по сусекам и оперативно подключил к телефонному аппарату молодого человека определитель номера и магнитофон для записи содержания разговоров, и велел тому не отходить от аппарата. На третий день ловушка сработала; правда, номер, откуда звонили, определить не удалось, но звонивший передал юноше привет от Анджелы с порванным кружевным поясом и назвал место и время, куда надо принести деньги. Прослушав запись разговора, бывший комитетчик подпрыгнул от радости: был назван тихий переулок в нашем районе – не кафе, не квартира, не загородная глушь.
   С тщательностью, присущей сотрудникам органов Госбезопасности, Олег Петрович проработал подходы к месту встречи, возможные точки наблюдения и профессионально зафиксировал на видеопленку получение денег в обмен на паспорт и заявление, при этом, к вящей его радости, шантажист деньги не просто взял, а – под скрытой видеозаписью – тщательно пересчитал.
   Отсутствие у Скородумова помощников делало невозможным задержание шантажистов (хотя к юноше подошел только один, в ком тот впоследствии опознал человека с удостоверением), но технически Скородумов за время работы в Госбезопасности вооружился в достаточной степени: слова, которыми шантажист перебросился с жертвой, были записаны с помощью чувствительного радиомикрофона.
   Вот с этим уловом, правда, пожертвовав десятью тоннами «зеленых» (потерпевшие надеялись, что временно), можно было идти за справедливостью. Судя по всему, имела место непродолжительная дискуссия о том, к каким силовым структурам обратиться – в милицию или к людям, обладающим реальной властью. Победили здравомыслие и законопослушность в лице Скородумова. Потерпевший за ручку с папой пошли в отделение милиции и понесли туда видео – и аудиокассеты, добытые Скородумовым оперативным путем.
   А дальше ситуация получила развитие весьма неожиданное для фигурантов, но – предсказуемое. Заявителей попросили подождать, и после двухчасового сидения в коридоре юноша был приглашен в кабинет, ознакомлен с протоколом о его задержании на трое суток по подозрению в изнасиловании и поехал в камеру.
   А папа в состоянии «грогги» побежал за адвокатом, который был допущен к материалам дела лишь через сутки, и с удивлением узнал, что никаких видео – и аудиокассет при заявлении нет, да и заявления о шантаже нет. Свидевшись с подзащитным, адвокат с еще большим удивлением узнал, что молодой человек собственной рукой порвал написанное им заявление о шантаже в обмен на обещание следователя прокуратуры после истечения семидесяти двух часов, предусмотренных статьей 122 Уголовно-процессуального кодекса, избрать ему меру пресечения, не связанную с заключением под стражу, а позднее и вовсе попытаться прекратить дело об изнасиловании.
   От дальнейших комментариев молодой человек воздержался, а выйдя из кутузки через трое суток, вдохнул полной грудью, пообещал папе в самое ближайшее время возместить понесенные расходы и отказался от каких-либо бесед на эту тему. Единственное, что удалось вызнать Олегу Петровичу Скородумову, и не от молодого человека, а обходными путями, – так это то, что предложение следователя уничтожить заявление о шантаже в обмен на свободу имело место в помещении изолятора временного содержания в присутствии некоего сотрудника городской прокуратуры. Судя по скудным приметам, этот сотрудник городской прокуратуры напоминал лидера преступной группы шантажистов, что, в общем, Олега Петровича не сильно удивило.
   Правда, он не пытался быть святее Папы Римского, после того как непосредственный участник всей этой истории и его папаша, уведомили Скородумова о том, что никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не подтвердят своего заявления о шантаже. Но он, как истинный офицер контрразведки, хоть и отставной, захотел на всякий случай, мало ли, максимально прояснить ситуацию. Ему понадобилось две недели, чтобы установить, что сотрудник городской прокуратуры работает в отделе по расследованию особо важных дел и носит фамилию Денщиков.
   Олег Петрович Скородумов держал это в себе, но тут к нему домой пришли два сотрудника милиции с постановлением на обыск, подписанным И. А. Денщиковым, и предложили выдать все имеющиеся у него дома, а также в иных местах видеокассеты, на которых в каком-либо качестве фигурировал друг семьи, тот самый незадачливый юноша. Скородумов гордо отказался выдавать что-либо добровольно и предоставил производящим обыск возможность перевернуть в его квартире все, что переворачивалось. Потом он с ними поехал к себе на службу и предъявил им содержимое своего рабочего стола и сейфа. Обыскивающие ушли несолоно хлебавши. Правда, очко у них Скородумов выиграл, потребовав, как человек, знакомый с Уголовно-процессуальным кодексом, оставить ему копию протоколов обыска и для убедительности назвал нужную статью. Те не стали скандалить при понятых, оставили копии двух протоколов, в которых было указано, что обыски проводились по поручению следователя по особо важным делам Денщикова.
   Синхронно дочитав до этого места, мы с Лешкой переглянулись.
   В принципе не нужно быть офицером контрразведки, чтобы просчитать, что к заявлению о шантаже безопаснее приложить не подлинники, а копии с кассет. Когда Скородумов устанавливал личность шантажиста, уже для себя, он невольно засветил наличие у него видеозаписи – что-то же он должен был демонстрировать тем, кто мог опознать человека с удостоверением. А информация о кассете, представляющей опасность, тихонечко потекла к Денщикову. Это, конечно, в заявлении Скородумова не упоминалось, но читалось между строк.
   Скородумов в своем послании прокурору города храбро признавал, что потерпевшие от шантажа его слов не подтвердят и что связь между инсценированным изнасилованием и шантажом и проведенными у него, по его мнению, незаконными обысками чисто умозрительная, но требовал организовать по изложенным в его заявлении фактам проверку и принять законное решение. Что ж, имел право.
   Мы с Лешкой дочитали бумаги до конца и молча уставились друг на друга.
   Нам даже не потребовалось вслух делиться мнениями. И так все было понятно. Чтобы провести по изложенным Скородумовым фактам проверку, нужно было бросить все, заручиться поддержкой того же РУОПа, получить в помощь как минимум трех оперов с машиной и копать круглые сутки, поскольку с момента, когда о наших действиях станет известно Денщикову, – время тут же заработает против нас.
   Впрочем, «о наших», «нас» – это я погорячилась. Матерьяльчик-то расписан мне, и только мне. А мужчин в лице Горчакова шеф велел беречь. Несмотря на то, что из горящих глаз мужчины выплескивалось страстное желание воздать по заслугам способному пареньку Игорю Денщикову.
   – Маш…
   – Что, завидно?
   – Не то слово.
   – Если тебе просить у шефа этот материал, то только вместе с Чвановым.
   – Почему это?
   – Потому что Олег Петрович Скородумов был начальником охраны Чванова, или как там у них это называлось. Может, это и совпадение, но пока мне кажется, что и тут, и там надо одному человеку работать.
   – Да, и у меня эти взятки окаянные, и через два дня срок по убийству… Ну, я тогда тебе просто помогу, ладно? Поговори с шефом.
   – Леш, ты же понимаешь, что пока взятки не сдал, говорить бесполезно. Иди уже, быстро напиши список свидетелей, дело подшей и вперед. Шефу на стол дело положишь, и тогда уже можно чего-нибудь для себя поклянчить. Иди-иди. Елки-палки, и мне уже пора, я за Гошкой в школу опаздываю; я понеслась.
   Лешка любезно подал мне пальто, я в темпе оделась и помчалась за своим Хрюндиком в школу, а Горчаков поплелся заканчивать дело по взяткам.

6

   Я прекрасно понимала Лешку, мне и самой иногда составление обвинительного заключения казалось невыносимым бременем, за которое никак не взяться, а главное – никак от него не отделаться. Были случаи, что я не могла сесть за обвиниловку по нескольку дней, хотя сроки брали за горло. А потом прилетала муза, и обвинительное писалось на одном дыхании за несколько часов.
   В свое время, будучи молодым следователем, я пыталась разобраться в причинах того, что на месте происшествия, например, я функционирую как робот, запрограммированный на конкретное задание, – в том смысле, что не знаю усталости, пока не поставлю последнюю точку в протоколе. То же относится и к важным допросам; как-то я, вместе с двумя судебными медиками, допрашивала доктора, виновного в смерти пациентки, в течение восьми часов, с двумя перерывами по пять минут, во время которых допрашиваемый выходил в туалет, а мы с докторами лихорадочно обсуждали дальнейшую тактику допроса. Восемь часов я полностью контролировала ситуацию, а играла, между прочим, на чужом поле – и допрашиваемый это чувствовал и предпринимал попытки задушить меня медицинской терминологией, только все его подачи я отбила, поскольку серьезно подготовилась к допросу. Но это был настоящий бой. А восстанавливалась я после этого допроса двое суток, в тот вечер даже не помню, как добралась до дому, а на следующее утро не могла проснуться.
   А вот с запросами, которые можно без лишних усилий послать по почте и через две недели вскрыть конверт с ответом, я обычно тяну до последнего, когда уже никакая почта не справится, и мне приходится самой тащиться к черту на рога, чтобы лично отдать запрос и получить ответ, но не за две недели, а за полдня, потому что завтра срок по делу.
   И ведь знаю об этом своем недостатке, а поделать с собой ничего не могу.
   Я несколько подуспокоилась после того, как в «Следственной практике» вычитала, что стиль работы следователя обусловлен его волевыми качествами. Мол, есть категория следователей, которые отлично справляются с первоначальной, оперативной стадией расследования. Такие следователи способны по нескольку суток подряд, без отдыха, неутомимо выполнять неотложные следственные действия; а когда в расследовании наступает более спокойная полоса, когда требуется длительная планомерная работа по делу, – этот тип следователей утрачивает интерес к делу и зачастую с трудом дотягивает его до конца, иногда с потерями позиций, завоеванных в первые дни работы.
   Представители же другой категории следователей, предпочитающие более спокойную, кабинетную работу, столкнувшись с необходимостью срочно выполнить большой объем следственных действий, особенно если это сопряжено с необходимостью преодолевать препятствия, могут опустить руки и не справиться с делом не потому, как было написано в «Следственной практике», «что для этого нужно какое-то особое искусство, а лишь из-за особенностей своего характера».
   После этого я, помнится, долго козыряла этими самыми «особенностями характера» и шефу, когда он требовал дело в срок, объясняла, потрясая «Следственной практикой», что я не из-за несобранности не могу сдать обвиниловку вовремя, а исключительно из-за того, что меня мама родила с определенным типом темперамента.
   Шеф грязно ругался на «психологов недоделанных» и убедительно доказывал мне, что если не ждать прихода вдохновения, глядя в окно, а просто сесть за машинку, открыть дело и начать печатать большими буквами заветные слова «обвинительное заключение», то дальше само пойдет.
   И только я пришла к выводу, что я спринтер, а не стайер и что против природы не попрешь, как все-таки решила воспользоваться советом шефа. Села за машинку, не дожидаясь вдохновения, проклиная свою несчастную судьбу, шефа, бумагу, копирку, и сама не заметила, как пошло-поехало, Горчаков меня за уши от обвинительного оттаскивал, когда уже совсем стемнело.
   А сегодня, по дороге за сыном в школу, сдавленная со всех сторон в гулком метро, где народ в это время идет густо и бездумно, как рыба на нерест, я вспоминала русского юриста Муравьева, который примерно сто лет назад классифицировал следователей более красочно и ярко, чем наши современники.
   Были, по его мнению, следователи-художники: всегда талантливые, они могли одерживать блестящие победы, поражая верностью чутья и меткой проницательностью, но зато могли впадать и в самые прискорбные ошибки, следуя к неверной цели. Мало пригодные для рядовых повседневных дел, писал Муравьев в условиях царского самодержавия, такие следователи обычно сосредоточиваются на выдающихся загадочных преступлениях, вдохновенно исполняя свои обязанности по «любимым» делам. Мы с Горчаковым, обсудив муравьевскую классификацию, кажется, оба тайком причислили себя именно к этому завидному типу, но ни один из нас другому в том не признался. А проблемы следовательские за столетие ничуть не изменились: на одно «любимое» дело – десять рядовых да повседневных.
   Такой же тип следователя по призванию, но со знаком «минус» Муравьев называл следователем-инквизитором, – также увлекающимся, но стремящимся к цели неправильными путями, с ярко выраженным обвинительным уклоном. При этом благая законная цель оправдывала у него не всегда допустимые средства. Не дай мне Бог когда-нибудь впасть в такую апологию Макиавелли…
   Более грубый тип следователя, по классификации Муравьева, – следователь-сыщик, который, не брезгуя личным вмешательством в розыскную деятельность, идет по пути, несовместимому с его процессуальным положением. Ходил, ходил Игорек Денщиков по такому пути, пока еще дела расследовал, а не «вопросы решал»…
   Зеркальное его отображение – следователь-формалист, ставящий себе задачу лишь облекать в соответствующую форму то, что само попало в сферу расследования. Поступки его «столь же формально правильны, сколь и бесплодны для раскрытия преступления». Вот на это почетное звание претендовали процентов сорок наших коллег; и как бы там ни язвил в адрес следователей-формалистов дореволюционный юрист Муравьев, именно такой стиль поведения обеспечивал им регулярные поощрения к праздникам, доброе имя на слуху у руководства и – особо бесплодным для раскрытия преступлений – значки «Почетного работника прокуратуры» и «Заслуженного юриста», титул, который охальник Горчаков непочтительно именует «Заслуженный артист юстиции».
   Была еще на нашей памяти пара-тройка зубров, обреченных вымереть, – таких людей юрфаки больше не выпускали, – которых по этой классификации причислили бы к следователям-судьям, – действующим в меру, вовремя, «с соблюдением коренных начал уголовного судопроизводства, при неуклонном стремлении чистыми путями к обдуманной и верной цели»; и не хочется думать о том, что на этих некогда чистых путях все загажено до такой степени, что и шагу не ступишь, не вляпавшись в кучу дерьма.
   Слава Богу, что эти зубры уже там не бродят: кто по причине того, что уже отошел в иной мир, кто доживает свой век на пенсии в глубокой тоске, потому что не умеет быть пенсионером.
   Так, обдумывая судьбы российского следствия, я и не заметила, как добралась до школы, возле которой носилось новое поколение, кидаясь портфелями и демонстрируя луженые глотки, знание ненормативной лексики и полное отсутствие хороших манер.
   Уворачиваясь от летающих мешков со сменной обувью, я проникла в школьный вестибюль и через несколько минут наблюдала, как к гардеробу выползают второклашки, изнуренные семью уроками и запрокинутые тяжеленными ранцами. Вот и мой ушастик устало щурится, выискивая меня глазами.
   Скинув к моим ногам ранец, отчего сам он тут же качнулся вперед, с трудом удержавшись в вертикальном положении, сыночек порадовал меня сообщением о том, что завтра надо сдать сорок рублей на планетарий, восемнадцать на театр и десять на охрану. Вот знамение времени – в школе теперь блюдет учебный процесс молодой человек с карточкой сотрудника охранной службы на лацкане пиджака. Я мысленно посочувствовала парню, когда засекла на первый взгляд беспорядочное, а в действительности очень продуманное движение вокруг него табунков старшеклассниц, одетых так, как следователю прокуратуры и не снилось, а бюст и ноги такие мне и вовек не отрастить. Я поймала себя на том, что брюзгливо думаю: да, не внушили этим девочкам, что главное украшение женщины – скромность, похоже, что они и слова-то такого не знают.
   Пожалуй, этот пост – более серьезное испытание, чем охрана банков и стратегических объектов, хихикнула я про себя и, забирая свое чадо, подмигнула охраннику.
   Трамвайчик, который довезет нас до самого дома, быстро подошел, и мне даже удалось пристроить ребенка на свободное место, где он тут же заснул; а когда я попыталась его растолкать, предупреждая, что нам сейчас выходить, он, не открывая глаз, пробормотал: «Как мир жесток!..»
   Сашка поначалу подвергал меня убийственной критике за чрезмерную, как он утверждал, опеку над большим мальчиком, которого я отвожу в школу и привожу домой за ручку.
   – Да я, – убеждал меня спутник жизни, – в его годы уже ездил один из Московского района, где жил, в школу на Васильевский, и ничего со мной не случилось, как видишь, дожил до солидного возраста.
   – Ну ты мне можешь, конечно, еще и Алешу Пешкова в пример привести с его тягой к знаниям, только я и минуты спокойно не просуществую, выпустив своего деточку одного в город, к источникам повышенной опасности и маньякам, упаси Господи, – отвечала я, и спутник жизни хмыкал с выражением «О, женщины!» на скептическом лице.
   Впрочем, на его скепсис быстро нашлось противоядие. Как любящий и воспитанный мужчина, Александр заходил за мной на работу, если освобождался раньше, а я задерживалась, ну и, естественно, рвался помочь. Несколько раз ему было оказано высокое доверие разложить по экземплярам напечатанные обвинительные заключения, и он не мог, конечно, не прочитать текст на листочках, а прочитав, с ужасом спрашивал меня:
   – Что, неужели это так и было?!
   – Ну ты же видишь, что это не любовный роман, а процессуальный документ.
   – И что, этот мутант, этот выродок заманил девятилетнего мальчика на чердак и разорвал ему задний проход?!
   – И не только этого мальчика, ты же видишь, там еще пять эпизодов. Я, когда детей вызывала на опознания, каждый раз предлагала прислать за ними машину – уголовный розыск был готов детей привозить, а мне неизменно родители отвечали: «Что вы, мы лучше на общественном транспорте, мы ведь еще не сидим, можем только стоять и лежать, нам же пятьдесят швов наложено»…
   – Господи, а куда же родители смотрели, когда их детей урод на лестницах ловил?!
   – А что ты хочешь от родителей? Двенадцатилетнего пацана в три часа дня послали за хлебом в магазин на углу. А вот этого, девятилетнего, мама вообще встречала на лестнице, маньяк его перехватил у лифта.
   После такого чтения мой спутник жизни как-то пришел домой и обеспокоенно спросил:
   – А где Гоша?!
   – Во дворе играет с ребятами, а что?
   – Как ты можешь его отпускать?
   – Да ведь светло еще, и ребят полно во дворе.
   – Я пойду посмотрю, – взволнованно заявил Александр и по пояс высунулся в окно, пытаясь определить местонахождение Гошки.
   – Ну что? – с интересом спросила я.
   – Вот он, бегает, – докладывал мне Александр. – Остановился. Толкает девочку, смотрит на окна… Уже восемь часов, я пойду его покараулю, мало ли что.
   Еле сдерживая смех, я поинтересовалась, кто это меня тут на днях пилил за чрезмерную опеку – граф Толстой или Пушкин? Сашка промолчал.
   Так что продолжаю своего большого мальчика водить за ручку. Бедный мой сонный Хрюндик на ватных ногах дотащился до квартиры, я поуговаривала его вымыть руки, переодеться и поесть при мне, он вяло отмахнулся:
   – Ладно, ладно, ма, только я посплю сначала немного, – и стащив с себя школьную одежду, плюхнулся на диван.
   Я поставила на плиту суп, сервировала ему стол по высшему разряду, чтобы ребенку быстрей захотелось пообедать, и побежала нести дальше трудовую вахту. По дороге, на бегу, соображала, как мальчика, родившегося и выросшего, в общем-то, в интеллигентной семье, где взрослые без натуги выговаривают «спасибо» и «пожалуйста», приучить открывать дверь перед женщиной, благодарить за услугу без напоминаний и после еды вытирать рот салфеткой. Сходили мы тут с ним в модную пиццерию, поскольку ребенок интересовался, что такое настоящие итальянские спагетти; это мне стоило кучи денег, а Гошка еле ковырнул спагетти «болоньезе», сказал, что очень вкусно, и вытер руки о меню. Когда я рассказала об этом Сашке, он предположил, что мы, вероятно, сидели далеко от окна.
   – Не поняла, какая связь?
   – Ну, до занавески не дотянуться было, – разъяснил он.
   Но если серьезно, у меня складывалось впечатление, что так мой ребенок выражает неосознанный протест против жестокости мира. В его маленькой душе бессилие что-нибудь изменить во взрослом мире рождает намерение поступать против взрослых правил поведения. Хорошо, если этим он и ограничится; даже думать не хочется, что его протест может пойти дальше и распространиться на пренебрежение десятью заповедями. Наркотики какие-нибудь, дурная компания… Тьфу, тьфу, я помотала головой, отгоняя страшные мысли, и чуть не проехала свою остановку…
   В кабинет я влетела под призывное треньканье телефона. Вот странно: я в большинстве случаев по звонку угадываю, кто на том конце провода. Когда телефонирует моя подружка Регина Шнайдер, способная душу из человека вынуть, если ей приспичит, – звонок громкий и требовательный; если же звон настойчивый, но нежный, это Сашка и никто больше. А если перед телефонным звонком слышны были повороты диска, – это Горчакову из-за стенки лень задницу поднять, он хочет по телефону спросить, буду ли я пить чай.
   Схватив трубку, я поняла, что не ошиблась – это любимый мужчина решил напомнить о себе.
   – Машунька, ты обедала?
   – Не успела.
   – А чего так тяжело дышишь?
   – По лестнице бежала.
   – Зарядку надо делать.
   – А ничего, что вместо зарядки пробежка в школу, потом на работу, потом в школу, потом домой и опять на работу? Не говоря уже о стирке, готовке, мытье посуды и пола, осмотре мест происшествия и подшивании уголовных дел?
   – Ну вот, опять упреки! Начнем сначала: ты обедала?
   – Не успела.
   – А ты же вроде бутерброды себе какие-то брала?
   – Тебе показалось.
   – Небось Горчаков сожрал, как всегда? Ну, я этому дяде с большими зубами зубы-то пообломаю, самыми ржавыми щипцами! Ты только замани его ко мне в кабинет… – Любимый мужчина работает стоматологом, и шутки у него соответствующие. – Как ты думаешь, к чему это я?
   – Ума не приложу.
   – Ну, догадайся!
   – Не могу. Мои мысли заняты образом Горчакова, которому нечем укусить бутерброд. Сашка, а ты правда так можешь сделать?
   – Машуня, нам денежку дали. Пойдем пообедаем вместе?
   – Саш, я не могу, – заныла я. – Я же вместо обеда за Гошкой ездила, и у меня дел куча, и еще дежурю я сегодня.
   – Предлагаю соломоново решение: мы пойдем в бистро, которое напротив прокуратуры, обед займет не больше получаса, а ты предупредишь, что ты там, в крайнем случае, за тобой прибегут.
   Тут я поняла, что очень хочу есть, и не просто принимать пищу, а сидеть в теплом кафе напротив любимого мужчины, вдыхать какие-нибудь вкусные запахи и хотя бы полчаса никуда не торопиться.
   – Встречаемся в бистро, – сказал любимый мужчина, поняв, что клиент, то есть я, в кондиции и пора ковать железо. – Пока я в пути, ты выбирай еду и ни в чем себе не отказывай.
   – А ты скоро?
   – Лечу на крыльях любви, – заверил он и отключился, пока я не успела передумать.
   Положив трубку, я с большим удовольствием покрутилась перед зеркалом, проверяя, в каком ракурсе я наиболее выгодно смотрюсь. Сегодня я в короткой куртке и в юбке, строгой на первый взгляд, – прямой, из черного сукна, длиною до середины икры; а на северо-западе у нее разрез до бедра, и когда я иду, получается, что одна нога у меня в миди, а вторая в мини. Как-то, наблюдая, как я собираюсь на работу в этой юбке, мой пытливый ребенок задал вопрос, почему я не надеваю колье из речного жемчуга, которое они с бабушкой подарили мне на день рождения. Я ему разъяснила, что колье – украшение к праздничной одежде, а на работу надо одеваться скромно. На это мой Хрюндичек сказал: «Не понимаю, о какой скромности может идти речь, когда ты в этой юбке…» Устами младенца! Может, и не зря мой бывший муж запрещал мне эту юбку носить и даже как-то порывался ее сжечь.
   Горчаков называет эту юбку «достояние республики»
   и утверждает, что если вид женских ног повышает настроение, то общественный долг женщины – демонстрировать их как можно чаще. Правда, тут же он подкусывает меня тем, что у нашей помощницы прокурора Ларисы Кочетовой ноги длиннее, на что я неизменно отвечаю, что хоть у нее длиннее, а у меня красивее.
   На часах было без пятнадцати три, я рассчитала, что максимум к четырем я вернусь на рабочее место и, будучи сытой и умиротворенной, принесу гораздо больше пользы обществу, чем голодная, уставшая и злая, как сейчас. И займусь сначала обдумыванием предстоящего допроса фигуранта Пруткина, а потом прикину, с чего начать по материалу на Денщикова, а если успею, то еще переделаю формулу обвинения по одному из своих старых дел – если удастся завтра попасть в тюрьму, заодно перепредъявлюсь клиенту, благо его адвокат сейчас бывает в тюрьме ежедневно.
   Более того, я даже успела набрать номер телефона, указанный в заявлении Скородумова, и мне тут же ответил глуховатый, но не лишенный приятности мужской голос.
   – Олег Петрович?
   – Да, это я. Если я не ошибаюсь, со мной говорит Мария Сергеевна?
   Если он хотел меня удивить, то своей цели он достиг на сто двадцать процентов.
   – Я из прокуратуры, – на всякий случай уточнила я.
   – Я понял, – отвечал мой проницательный собеседник.
   Ладно, потом я разберусь, как он меня вычислил, а пока не подам и виду.
   – Олег Петрович, вы могли бы подойти ко мне завтра? Желательно пораньше, я бы хотела с вами побеседовать.
   – Очень удачно, что вы позвонили, – ответил он. – Я собираюсь сейчас уехать за город и вернусь только к утру. В девять тридцать я могу быть у вас. Это подходит?
   – Очень хорошо.
   – До завтра.
   Слегка озадаченная, я подкрасила правый глаз, а с левым все было в порядке, заглянула в канцелярию и предупредила Зою, что буду в бистро напротив. Зоя вдогонку крикнула мне:
   – Маш, до тебя дозвонились по материалу? Минут пять назад звонили, спрашивали, у кого заявление Скородумова. Я дала твой телефон…
   – Да, Зоечка, все в порядке!
   Таким образом, грамотно распланировав остаток своего рабочего дня и начало следующего, через полчаса я уже сидела в теплом кафе напротив Сашки, на которого с большим интересом посматривали две шикарные девицы из-за соседнего столика, вдыхала аромат жареной картошки и, улыбаясь, мысленно показывала девицам кукиш.
   – Как Гошка? – спросил любимый мужчина, поглаживая мою руку на глазах у девиц.
   – Что-то он сегодня вялый, спать лег днем. Не заболевает ли?
   – Полечим, Машуня, уж что-что, а горчичники поставить я сумею, со своим медицинским дипломом.
   – Это вызовет волну протеста.
   В прошлый раз мой ребенок, узнав, что принято решение подвергнуть его такой экзекуции, намазюкал на картоне лозунг: «Скажи горчичникам нет!», прицепил картонку к швабре и маршировал по квартире со свирепым видом до тех пор, пока Сашка, хохоча, не заявил, что от смеха у него руки дрожат и он боится промахнуться горчичником.
   – Тебе удобно? Не дует? – заботливо спросил Саша. – Может, пересядешь на мое место?
   – Ты что, не знаешь, что женщина в злачных местах должна сидеть лицом ко входу?
   – Почему? – удивился Сашка.
   – Деревня! По правилам хорошего тона. Это очень легко запомнить, есть такой анекдот: двое сидят в ресторане, женщина достает пудреницу и начинает пудрить нос, а мужчина вдруг падает на пол. Официант наблюдает эту картину, видит, что мужчина не встает, подходит к столику, наклоняется к женщине и тихо говорит ей: «Мадам, ваш муж упал под стол!» Женщина, продолжая пудрить нос, отвечает: «Нет, мой муж входит в дверь».
   Любезный бармен принес Александру бифштекс с цветной капустой, а мне жареную треску весьма аппетитного вида, и я, наслаждаясь моментом, отломила золотистый кусочек рыбы и поднесла вилку ко рту. Пахла треска изумительно, а попробовать ее на вкус мне не удалось. Поскольку я в соответствии с правилами хорошего тона сидела лицом к дверям, я сразу увидела начальника криминальной милиции нашего района – он влетел в бистро и принялся нервно оглядывать столики. Понятно, кого он искал.
   Я положила вилку с куском рыбы на тарелку и помахала ему рукой. Он подскочил к нашему столику со словами:
   – Ну, слава Богу, ты здесь. Собирайся!
   Он снял с вешалки мою куртку и встал около меня, держа ее так, что мне оставалось только всунуть руки в рукава.
   – А что случилось?
   – Взорвали депутата Госдумы Бисягина. Давай быстрее! – он даже притопнул ногой.
   – Да я и депутата такого не знаю. Может, я доем? – еще пыталась поторговаться я.
   – Теперь все узнают… Какое «доем»! Там уже прокурор города и наши генералы в полном составе понаехали.
   – Да и плевать, без меня все равно не начнут, – расслабленная уютной атмосферой, я выказывала полное отсутствие служебного рвения.
   – Марья, если ты хочешь прокурору города объяснять, где ты была, это твое дело. А у меня еще все впереди, я хочу карьеру делать. Там уже наш поручик Голицын топчется, я сказал, что сейчас тебя привезу. Короче! – он потряс моей курткой, которую продолжал держать как гардеробщик. – Ну!
   – Может, ты пока в прокуратуру зайдешь за моей дежурной папкой? А я доем…
   – Вот тебе папка, я у Горчакова взял.
   – Вот бы и взял Горчакова вместе с папкой, а я бы спокойно пообедала.
   – Слушай, мне надоел твой гнилой базар. Вредно столько есть. Одевайся! – он снова потряс курткой.
   Мне ничего не оставалось, как покорно влезть в рукава и повилять хвостом перед Сашкой: «Прости, если можешь!»
   Сашка грустно кивнул и даже отставил свой бифштекс. Девицы за соседним столиком с интересом наблюдали за происходящим, не веря своему счастью. Начальник уголовного розыска схватил меня за руку и потащил к выходу. У самых дверей он спросил:
   – А это твой мужик, что ли?
   Я кивнула, и он, обернувшись к Сашке, поклонился и сказал:
   – Здрасьте!
   В следующее мгновение он уже захлопывал за мной дверцу автомобиля. За руль он сел сам.

7

   Повидала я на своем веку лихих водителей, каталась по необходимости с профессиональными каскадерами, желавшими произвести на меня впечатление, а также с нетрезвыми операми, что значительно страшнее.
   Но эта поездка все затмила. По самой оживленной магистрали города, в самое «пиковое» время, по мокрому асфальту, через десять светофоров мы промчались, ни разу не остановившись, распугивая народ ревом сирены.
   Тормознули мы как вкопанные возле замечательного дома на улице имени великого писателя. Я перевела дух и осмотрелась.
   Безусловно, нам нужно было в угловую парадную. Перед ней было тесно от ухоженных машин руководителей ГУВД и прокуратуры, вокруг небольшими группами стояли люди в милицейской форме и гражданской одежде, которая выглядела так, что их профессиональную принадлежность не только не скрывала, а, наоборот, подчеркивала. А вот и сотрудники убойного отдела, невозмутимо курящие на ветерке.
   Пока я натягивала перчатки, из парадной вышел молодцеватый красавец в серой генеральской шинели, сидевшей на нем как военная форма на белогвардейце аристократических кровей. Вообще он выглядел как киношный персонаж, прямо Штирлиц, и это поначалу вызывало легкое раздражение, поскольку резало глаз на фоне сутулых и мятых его сослуживцев. Генерал Голицын своей белогвардейской фамилии соответствовал и имел прозвище, конечно же, «поручик Голицын». А вообще он был очень дельным мужиком. Прошел классический путь от рядового опера до заместителя начальника ГУВД, возглавляющего уголовный розыск, то есть службу знал туго, не какой-нибудь партийный выдвиженец. (Были такие в главке; генерал мог зайти в кабинет к следователю, выслушать доклад: «Товарищ генерал, провожу очную ставку по уголовному делу», и сделать замечание, почему следователь одновременно двоих допрашивает, так нельзя; следователь ему – да это же очная ставка, понимаете? А генерал свое гнет: понимаю, но все равно не положено, пусть один в коридор выйдет.)
   Я с Голицыным пару раз сталкивалась на местах происшествий и всякий раз бывала приятно удивлена тем, что есть же, оказывается, грамотные начальники, которые не топчут следы, не создают нервозную обстановку, и, что меня особенно поразило – заботятся о подчиненных. Если приезжал Голицын, все вопросы тут же решались. Машина нужна – пожалуйста, специалисты требуются – сейчас будут, в шестнадцать часов привезти горячий обед всей группе, ну и так далее. Видно было, что мужик хороший, даже странно, что до генерала дослужился, да еще и с такой внешностью…
   Опера про него с гордостью говорили: «Наш – самый молодой генерал в главке», сорок девять лет, хотя выглядел он намного моложе, а седой висок только шарма ему придавал; в общем, Господь Бог ему отмерил полной пригоршней.
   Голицын широким шагом подошел к машине, открыл дверцу и помог мне выйти. Это было совершенно не лишним, из «форда» с его низкой посадкой вылезать было не так просто, и когда я поставила на асфальт ногу, разрез моей юбки распахнулся, обнажив другую ногу почти до бедра; при этом бравый «поручик» окинул ее весьма одобрительным взглядом.
   Поправив юбку, я поздоровалась с ним, и он ответил:
   – Здравствуйте, Мария Сергеевна! Прошу!
   Поразившись тому, что он помнит мое имя-отчество, я проследовала за ним к парадной; тут зазвонил мобильный телефон, который Голицын держал в руке, и он, коротко извинившись, отошел в сторону и стал вполголоса что-то говорить в трубку, а я поинтересовалась у оперативников из убойного, почему они торчат на улице, а не на месте происшествия. Они дружно хмыкнули, а начальник отдела Мигулько объяснил, что в парадной не протолкнуться от генералов…
   – Вы мне хоть расскажите толком, что стряслось, – попросила я.
   В перерывах между затяжками Костя Мигулько поведал, что депутат Государственной Думы Бисягин, занимавший в этой парадной две квартиры, то есть целый этаж, в два часа дня почувствовал себя плохо, сказал референту, что поедет домой отлежаться, и в сопровождении охранника, а по совместительству – водителя, уехал из офиса. Из машины позвонил по мобильному телефону в квартиру, попросил домработницу приготовить ему крепкого чаю, предупредил, что подъезжает и через пять минут будет дома. Обычно водитель-охранник сопровождал его до дверей квартиры; и этот день, судя по всему, исключением не был. Взрыв произошел, когда Бисягин с охранником вошли в лифт; двери, наверное, еще не успели закрыться, поскольку несчастных разметало по всей площадке первого этажа. Кое-где в доме вылетели стекла; обалдевшие жильцы, из тех, кто днем был дома, высыпали на лестницу и увидели раскуроченный лифт, опаленные стены, а возле лифта – человеческие останки в лужах крови. Вызвали «скорую помощь»; но доктора, через проем входной двери увидев отдельно лежащие руки, ноги и головы, даже входить в парадную не стали, в машине заполнили карту выезда – «смерть до прибытия», и поехали по своим делам дальше.
   Подошедшие как раз в этот момент работники милиции осмелились приблизиться к тому, что осталось от тел, и в кармане куска куртки, надетого на кусок туловища, обнаружили бумажник с документами – водительские права, удостоверение помощника депутата Бисягина; жильцы любезно показали квартиру депутата. Домработница долго открывать не хотела – готовила чай хозяину, ведь с минуты на минуту должен был появиться, и даже то, что дом тряхнуло как от извержения вулкана, ее от этого занятия не отвлекло. Наконец ее удалось выманить на лестницу, и по ботинкам, портфелю и остаткам пальто она опознала хозяина, а заодно предоставила уголовному розыску ценную информацию о том, что Юрий Петрович Бисягин занемог внезапно и принял решение уехать домой всего за полчаса до смерти.
   Работники милиции, у которых ноги подкосились уже при виде удостоверения помощника депутата, окончательно затосковали после опознания самого депутата Госдумы. Все прекрасно понимали, что это значит: ничего хорошего.
   Мигулько мне напомнил, как неделей раньше воскресные новости по телевизору начались сообщением о гибели депутата Законодательного собрания под автоматным огнем в подъезде собственного дома, на улице, пролегавшей через наш район и два соседних. В момент, когда диктор закрыл рот, перед телевизорами одновременно напряглись три начальника отделов по раскрытию умышленных убийств; когда на экране показался номер дома, напряжение отпустило двоих, в том числе и Костю, а третий, из соседнего района, захотел повеситься. Так Костику Мигулько весь день звонили знакомые и говорили: «Старик, грешно, конечно, это, но я тебя от души поздравляю!»
   – А эксперты-то приехали? – безнадежно спросила я.
   – Да сразу, вместе с генералами.
   – А где? – покрутила я головой, прекрасно зная, что, пока не приехал следователь прокуратуры, эксперт-медик на место происшествия не ступит.
   – Да вон, все в ПКЛ[1] сидят, во дворе. – Мигулько кивнул на подворотню. – Без тебя не начинали. Криминалист, правда, сразу посмотрел лифт.
   – Радиоуправляемое?
   – Похоже, что да.
   – А где был тот, кто кнопочку нажимал?
   – Да кто ж его знает? Пока не смотрели.
   – Костя, а из городской кто приехал?
   – Прокурор города, начальник следственного управления, начальник отдела по расследованию особо важных дел и еще какой-то мужик, я его не знаю, – добросовестно перечислил Костя.
   – А важняка не привезли?
   – Нет, начальники тут битый час решали, кто осматривать будет, прокуратура или ФСБ; когда решили, что прокуратура, стали базарить, городская или районная…
   – Ну?!
   – Ну, и решили, что ты осмотришь.
   – Спасибо им за доверие… – пробормотала я. – Ну, и где все?
   – Главные прокуроры пошли туда… – Костик показал на парадную.
   – Что, лично осматривать? – удивилась я.
   – Ну прямо! Соболезновать. Тот, которого я не знаю, в ПКЛ сидит.
   – А вы чего ждете? Работать пора.
   – Ждем указаний.
   – Надо в офис ехать, там обыск сделать, пока не поздно, референтов допросить, информацию снять с телефона и компьютеров, – ну, в общем, чего я вас учу, сами знаете.
   – Да знаем, все уже в низком старте, давай бумажки на обыск.
   – Сейчас устроюсь где-нибудь и напишу. Костя, получается, что о том, что Бисягин домой поехал в такое неурочное время, знали как минимум трое: референт, водитель и домработница?
   – Причем водитель вместе с шефом сыграл в ящик.
   – Но это не исключает того, что он с кем-то поделился своими знаниями. Вы там выясните, была ли у него трубка или хотя бы телефонная карта, будем запрашивать информацию. А может, он из офиса звонил перед выездом…
   – Эх, десять лет назад все бы в камере по трое суток попарились: и референт, и домработница… – ностальгически вздохнул Костик.
   – Вот этого не надо. По бомжацким вариантам, действительно, все окрестные гопники через камеру проходили, – они только радовались, хоть горячей пищи три дня поедят, зато кто-нибудь из них в конце концов говорил то, что нужно. А с приличными людьми по-другому работали. Попробовал бы ты посадить в камеру депутатского референта!
   – Десять лет назад убийство депутата и в страшном сне не привиделось бы… А если бы и привиделось, прокуратуру с милицией к нему бы и на пушечный выстрел не подпустили, «Кей-джи-би» все бы подмяло.
   – И слава Богу. Ладно, пойду за экспертами. Медик-то, понятно, меня ждал, а вот криминалист мог бы и поработать, хотя бы видео и фото сделать.
   – Как же он сделает? Там в кадре будут одни генеральские спины. Иди уж ты, генералитет разгони, чтобы мы могли хотя бы по квартирам пройтись.
   Подошел генерал Голицын, который наверняка слышал последние слова, но не подал виду.
   – Сейчас, ребята, шишки начнут разъезжаться, под ногами путаться перестанут, и тогда по коням, – сказал он операм. – Следователя ввели в курс дела?
   Мигулько подтвердил, что ввели.
   – Сергей Сергеевич, а с транспортом не поможете? Нам бы до офиса бисягинского доехать, может, там компьютеры изъять придется, и еще в парочку адресов, – ловко воспользовался он ситуацией.
   – О чем речь, ребята. Двух «фордов» вам хватит? Мария Сергеевна, а вы тоже можете приступать.
   – Сергей Сергеевич, – я отвела его в сторону. – Если взрывное устройство радиоуправляемое, где нажимали на кнопочку? Нажали-то ни раньше ни позже – аккурат когда они в лифт вошли, значит, наблюдали. На улице стоять рискованно, в парадной тем более, смотрите, как все внутри пострадало. Где был наблюдательный пункт?
   – Хотите с него начать? Сейчас покажу вам, – невозмутимо ответил Голицын. – Видите трехэтажное здание наискосок? Во-он там чердачное окно, заметили? Из него хорошо видна эта парадная, а если воспользоваться оптикой, то сквозь стекла входной двери площадка первого этажа и двери лифта – как на ладони. Я с уважением посмотрела на генерала.
   – Надеюсь, там пост выставили? Хоть там стадо слонов еще не пронеслось?
   Голицын наклонился к моему уху:
   – Пост не выставили. О том, что наблюдать можно оттуда, еще никто не знает.
   – А вы откуда?..
   Так же на ухо мне Голицын сказал:
   – Я же в этом районе розыскником начинал. Еще зеленым опером все чердаки и крыши излазил. Кроме того чердачка, негде было наблюдателю сидеть.
   – Сергей Сергеевич, сейчас мы с медиком определимся, и с криминалистом, а пока они кишки собирают, мы с вами прогуляемся на тот чердачок, хорошо?
   Он кивнул, а я отправилась во двор, где от громового хохота членов следственно-оперативной группы раскачивалась ПКЛ.
   «Рафик» кримлаборатории занимал единственное свободное от иномарок место, напротив перегруженных мусорных баков, и озоном там не пахло. Я подумала, что, сколько бы денег ни было у современных нуворишей – а дом так и дышал достатком, – чистый воздух они в этой стране купить пока еще не в силах…
   Вокруг бачков чисто символически махала метлой пожилая дворничиха в грязно-белом фартуке поверх ватника и с откровенным интересом наблюдала за происходящим. Я машинально отметила, что ее обязательно надо будет допросить, – уж если кто-то посторонний возле дома или в доме ошивался, она точно должна была его срисовать, – и распахнула дверь «рафика».
   – …Я спрашиваю: «Больной-то ходит?» Они мне отвечают: «Ходит, но только под себя», – донесся из чрева крим-лаборатории жизнерадостный голос эксперта Задова, это он, как всегда на происшествиях, к большому удовольствию окружающих вспоминает свою работу на «скорой».
   – А вот и нежный лик прокуратуры показался, – так же жизнерадостно приветствовал он меня, когда я заглянула в салон, – не прошло и года!
   – Лева, у нас в университете на конкурсе плаката первое место заняла картинка черепахи с синей мигалкой на спине, а назывался этот плакат «Выезд следственной группы на место происшествия»…
   Задов травил свои байки в компании самого крупного специалиста-криминалиста в главке – Жени Болельщикова. Обычно дежурный следователь, если народу на выезд собирается больше, чем обычно – стажеры какие-нибудь прибиваются, практиканты, журналисты, – интересуется: «А кто из криминалистов едет?» – и, узнав, что Болельщиков, тяжело вздыхает – значит, все в машину не влезем, кому-то придется у Жени на коленях сидеть. Впрочем, Женя не в претензии, да и молоденькие практикантки, удобно устроившись на его широких мягких коленях, не жалуются.
   Третьим в салоне был, к моему удивлению, начальник отдела по надзору за прокурорским следствием Андрей Иванович Будкин. Он тихо сидел на заднем сиденье, нахохлившись и не привлекая к себе внимания, и оживился, только увидев меня, – первое знакомое лицо в этом, на его взгляд, хаосе. И зачем только его вытащили сюда из теплого кабинета?
   – Андрей Иванович, а вы-то здесь какими судьбами?
   – Начальство распорядилось…
   – Вы пойдете осматривать? – я могла бы и не спрашивать, и так было заметно, что ему и в кримлаборатории-то неуютно, а среди окровавленных тел вообще кондрашка хватит.
   – Что вы, что вы! Я здесь посижу, на случай, если у вас возникнут какие-нибудь вопросы по тактике и методике осмотра, вы тогда подойдите, я вам помогу советом.
   Я кивнула, а Болельщиков, протискивавшийся мимо меня со своей аппаратурой, шепнул мне на ухо:
   – Ты лицо-то попроще сделай, а то тебя всю перекосило!
   Я вместе с Болельщиковым отошла от машины и тихо пожаловалась ему:
   – Перекосит тут! Ты знаешь, сколько лет я в следствии работаю? Двенадцать! Трупов осмотрела больше, чем он дней прожил. А этот… Да он ни разу в жизни к трупу не подошел, не барское это дело, в кабинете зарплаты ждал, бумажки с места на место перекладывал. А туда же, учить меня будет, как место происшествия осматривать!
   – Спокойнее, Марья, ты что, не знаешь, что те, кто сам работать не умеет, те учат других, как надо работать. Задов, ну ты идешь? – обернулся он к машине.
   Но вместо Задова в дверях машины показался прокурор Будкин.
   – Мария Сергеевна! – истошно закричал он. – Вернитесь на секундочку! Вам предстоит осматривать место взрыва! Вы читали письмо Генеральной прокуратуры о том, что в Московской области подорвалась следственно-оперативная группа? Там под трупом лежала взрывчатка, а следователь с медиком труп перевернули и взлетели на воздух! Вы поняли? Сначала надо проверить, нет ли и тут под трупами чего-нибудь такого. Сами туда не лезьте, у вас для этого есть оперативники…
   Я, сгоряча решив, что он может что-то умное сказать, поначалу слушала этот бред с вниманием, но потом махнула рукой и, не дождавшись конца напутствия, побрела к парадной.
   – Женя, сними на видик подходы к парадной, и окрестные дома, и вон тот трехэтажный домик, ладно? – показала я Болельщикову. – А я пройдусь до верхнего этажа, посмотрю, что там.
   Поскольку лифт был занят потерпевшими, я, доверив доктору Задову свою дежурную папку, пошла наверх пешком. На пятом этаже я нос к носу столкнулась с прокурором города, выходившим из квартиры за солидной дверью. Он мазнул по мне взглядом и, не признав коллегу, заторопился вниз. Из окна парадной я видела, как он сел в машину и укатил. Сожаления я не испытала.
   Вниз я спустилась, когда криминалист закончил съемку и освободил нам с доктором поле деятельности. Только я пристроилась с протоколом на коленях в углу парадной, как подошел генерал Голицын. Насколько я поняла, он проводил прокурора города и, судя по всему, тоже вздохнул свободно. Голицына сопровождал Костя Мигулько.
   – Мария Сергеевна, не хотите в квартиру к Бисягину заглянуть, пока не начали? – осведомился Голицын.
   – Загляну, конечно.
   Мы гуськом отправились наверх. На втором этаже мои спутники остановились. Я немного подождала и начала подниматься дальше.
   – Куда вы, Мария Сергеевна? Квартира – вот она, – показал Голицын на дверь на площадке второго этажа.
   – Эта? Вы уверены?
   – Абсолютно, я там уже был, – заверил он меня.
   – А вторая где? У него же две тут?
   – Вторая напротив.
   – Странно… А что же тогда на пятом этаже?
   – А при чем тут пятый? – удивились оба моих спутника.
   – Сама не знаю, – ответила я, соображая, зачем прокурор города, лично посетивший место преступления, что бывает крайне редко, заходил в квартиру на пятом этаже. Я-то, увидев, как он выходил из квартиры, и не засомневалась, что он бегал выражать соболезнование, но раз это была не бисягинская квартира – что он там делал? Странно… Конечно, у него там могут знакомые жить, и он, к примеру, зашел узнать, не пострадали ли они от взрыва, но все-таки…
   Мы деликатно позвонили в дверь, нас долго обозревали через видеоглазок, и наконец решились открыть. Войдя в необъятный холл с шелковыми обоями, кожаными диванами и антикварными вазами, Мигулько тихо сказал:
   – Ранние трупные явления…
   – Чего-чего? – не поняла я.
   – Такие жилищные условия – верный признак скорой смерти хозяина. В таких интерьерах долго не живут.
   – Что, в восьмикомнатной коммуналке с ранее судимыми спокойнее живется? – намекнула я на мигулькинские жилищные условия.
   – Я тебя уверяю!
   Держась за стену, к нам вышла вдова депутата. Я спросила, не позволит ли она сотрудникам уголовного розыска осмотреть в общих чертах квартиру, и в основном кабинет ее мужа, – возможно, они найдут что-то, что поможет розыску преступников.
   – Ах, делайте что хотите! – махнула рукой вдова и, одной рукой придерживая на лбу мокрое полотенце, а второй опираясь на стену, ушла, как я поняла, в спальню.
   Мы с Костей переглянулись: «Карт-бланш, батенька!» Хорошо, что можно обойтись без обыска и культурно оформить все осмотром. Суть та же, а разница огромная, особенно с таким контингентом.
   Голицын предложил помочь Костику. Видно было, что генерал хочет заняться чем-то дельным, вспомнить свое боевое прошлое. Я со спокойным сердцем оставила их в квартире, подумав, что на чердак следует идти после осмотра места происшествия, и вернулась к станку, в смысле – к протоколу. Криминалист Болельщиков показал мне в углу раскуроченной лифтовой кабины место, куда, судя по всему, было вмонтировано взрывное устройство, и вскоре уже Лева Задов диктовал мне омерзительные подробности. Осмотр парадной занял у нас пять с половиной часов; скалывая скрепкой восемнадцатый лист протокола, заполняемый под копирку, я с грустью подумала, что сегодня опять не проверю у ребенка домашнее задание, а у него, между прочим, тройка по английскому; и опять он уснет, меня не дождавшись…
   Наконец Лева с треском содрал с рук окровавленные резиновые перчатки и швырнул их в угол лифта. Болельщиков, свою часть работы завершивший давным-давно и теперь сидевший без дела на ступеньке лестничного марша с какой-то газеткой в руках, поднял голову и оживился:
   – Ну чего, пора подписывать – и по коням?
   – Ребята, сходите кто-нибудь за понятыми, они на улице курят, – попросила я.
   Болельщиков даже обрадовался поводу размять старые кости и, кряхтя, зашевелился, складывая газетку.
   – Что у нас за закон такой дурацкий, – заворчал он. – Зачем какие-то понятые нужны? Ну, я понимаю, если обыск делать, пусть будут понятые, но труп-то зачем с понятыми осматривать. Мы все люди привычные, а простого гражданина и стошнить может. Если уж следователи в обмороки падают… Вон мы с Левкой давеча со стажерочкой какой-то ездили, она сдуру к трупу подошла, а Левка руку трупа так приподнял и говорит: «Трупное окоченение разрешилось», – и руку отпустил. Рука-то ей по коленке и мазнула. Она – хлоп, и рядом на пол. Колготки порвала и шишку себе набила на башке. Пришла в себя и бормочет: «Правильно мне мама говорила – иди в юрисконсульты, а я романтики захотела»… Вот ты, Машка, падала в обморок на осмотрах?
   – Не падала, я выродок. Между прочим, американцы нам завидуют: говорят, у вас понятые есть, а у нас такое не предусмотрено, поэтому нам никто не верит.
   – Выродок Швецова, а ты почему закон нарушаешь, понятых с места происшествия выпустила?
   Это доктор Задов решил меня подразнить, вот еще один контролер на мою голову. Прекрасно он знает почему: конечно, закон требует, чтобы понятые находились тут неотлучно и видели все, что видит следователь; но мы-то перебираем эти кровавые куски человеческого мяса по служебной необходимости, а чем вознаградить законопослушного пенсионера или учителя, который пришел домой после трудового дня с мечтой о тихом отдыхе и имел неосторожность открыть дверь участковому? Жестоко заставлять людей, ничем закону не обязанных, в течение многих часов, зачастую ночами, рассматривать изуродованные трупы, дышать нестерпимой вонью разложившейся плоти… Да и свежие трупы – не подарок, манипуляции судмедэксперта с ними для неподготовленного человека выглядят кощунством.
   На освобожденное Болельщиковым место плюхнулся доктор Задов и с наслаждением вытянул длинные худые ноги. Но, как деятельная натура, долго сидеть молча он не смог.
   – Где участковый? – стал громко спрашивать он, одновременно разворачивая брошенную Болельщиковым газетку.
   Появились два опера из убойного и начальник территориального отделения милиции, немногословный подполковник Бурачков. Он, в отличие от большинства лиц начальствующего состава, на местах происшествий не распекал во всеуслышание своих подчиненных и не суетился, зато на любой вопрос дежурного следователя мог, открыв свою папочку, обстоятельно ответить.
   – Участковый дворничиху опрашивает, а что, надо что-нибудь? – спросил он.
   – Надо, – заявил Лева. – Что за человек-то был покойный, чем занимался?
   Бурачков с сомнением оглядел ступеньки, но придраться было не к чему, и он присел рядом с Задовым. Леву он знал и его любопытству не удивлялся. В принципе, и вопрос-то был по существу. Я не стала задавать его только потому, что понимала – нашему району дело такой общественной значимости не расследовать, завтра сдам материалы осмотра в городскую прокуратуру, и привет: леди с дилижанса, пони легче.
   Бурачков раскрыл свою папочку и стал рассказывать, что дом вообще очень спокойный, квартиры только отдельные и только приватизированные, некоторые жильцы занимают по целому этажу.
   – Первое происшествие в этой парадной в мою бытность, – с некоторым даже удивлением сказал он. – А фамилию Бисягина я сегодня только в первый раз услышал. Какой-то тихий был депутат, на экране не мелькал, фамилия не на слуху. По политической принадлежности – умеренный, демократ.
   – Кому же он на хвост наступил? – задумался Лева.
   – Черт его знает, генерал Голицын с Думой уже связывался, там сказали, что Бисягин был одним из авторов законопроекта об оказании населению банно-прачечных услуг, законопроект был подготовлен два года назад, до сих пор не рассмотрен, но Бисягин никакого беспокойства по этому поводу не проявлял и вообще не нарушал регламента. Исправно ездил в Москву на заседания Думы, а здесь у него офис, где он граждан принимал. Может, конечно, все это и не так, да разве нам правду скажут?
   Болельщиков привел измаявшихся понятых. Пока те подписывали каждую страницу протокола с двух сторон, Задов углубился в чтение Жениной газеты. Бурачков с папочкой сидел рядом с ним, я попросила его подождать, имея в виду поход на чердак трехэтажного дома.
   – О! Император Тит организовал водные бои гладиаторов, – громко стал читать Лева, – и приказал обучить плавать быков и лошадей. Интересно, как можно научить плавать быков и лошадей?
   – Ты, Лева, не понял, что ли? – рассудительно сказал подполковник Бурачков. – Тит велел. Велит завтра министр, чтобы участковые летали, будут летать.
   – Жень, – спросила я Болельщикова, – у тебя переноска есть? Освещение дотянем до чердака?
   – До какого чердака? – испуганно вскинулся Болельщиков. – Осмотр закончен. Пора на базу. Лева, слышишь? Она еще на какой-то чердак прется!
   – Одно слово, выродок, – откликнулся Задов. – Какой еще чердак?
   – Да мы недолго, ребята, только глянем одним глазком. Может, там пульт управления взрывным устройством валяется и визитная карточка исполнителя. Всем операм по медали, Задову резиновые перчатки на меху, а Женьку пожизненно возят на происшествия в трейлере.
   – Я не собираюсь пожизненно ездить на происшествия! – возмутился Болельщиков.
   – А я бы не отказался от резиновых перчаток на меху, а то зима на носу, а на морозе так холодно осматривать, – мечтательно вздохнул Задов. – А тебе что?
   – А мне выговор, как обычно.
   – За что?
   – Найдут за что. Между прочим, не понимаю ваших претензий: вы оба, насколько я знаю, в двадцать один не меняетесь, до утра дежурите. Вы бы лучше меня пожалели, мой рабочий день кончился несколько часов назад.
   – А с кем твой ребенок? – посыпал мне соли на рану Левка.
   – С сожителем, – вздохнула я.
   – Ой, Машка, не называй его сожителем. Знаешь, как это мужикам уши режет!
   – Ну хорошо, а как его называть?
   – Спутник жизни, гражданский муж.
   – А можно: лицо, с которым я нахожусь в фактических брачных отношениях?
   – Можно.
   – Ну, спасибо, отец родной. Так вот, сожитель – это то же самое, только на восемь слов короче. Ладно, если тебе от этого легче, я, так и быть, буду употреблять эвфемизм «любовник и друг». Где постовой, который будет ошметки труповозам сдавать?
   Как из-под земли вырос постовой и взял у меня копию протокола осмотра и прочие бумажки для морга.
   – А Голицын где?
   – Поехал в главк, в Москву докладывать. Возвращаться вроде не собирался.
   – Крошки мои, за мной!
   Я решительно направилась к выходу из парадной, игнорируя сопение дуэтом у меня за спиной.
   Мы втроем, а за нами начальник отделения Бурачков перешли дорогу и остановились перед трехэтажным особнячком. Дверь парадной была заперта на какой-то замок с секретом, даже не кодовый. Темень вокруг уже была непроглядная; Болельщиков бубнил, не переставая; в ответ на робкие намеки Задова о том, что хорошо бы подсветить чуток, он злобно рявкнул, что Задов небось на свои кровные лучше пива себе купит, чем ему батарейки, а вот он, Болельщиков, вместо личного пива батарейки покупает; а когда Задов упомянул переноску, тот разъярился еще больше и завопил:
   – Переноску подключить куда-то надо, а куда я ее сейчас включу? Тебе в…
   – Ну ладно вам, все равно в парадную не попасть. Борис Владимирович, выручайте, – обратилась я к Бурачкову.
   – Схожу домой к мастеру РЭУ, – кивнул Бурачков. – У нее-то ключи должны быть, хотя бы на случай пожара, тьфу-тьфу. Подождете?
   – А куда мы денемся?
   Я как-то отстраненно, даже без досады подумала, что на таких происшествиях жизнь клубится и кипит только первое время, потом все куда-то испаряются, остается жалкая кучка людей, ниже которых только дворник, – в данном случае к ним я причислила себя да бедолаг-экспертов, – и которые пусть как хотят, так и выпутываются. Пусть околачиваются в темноте, голодные и холодные, лбом стучат в запертые двери, а в это время где-то в теплых кабинетах телетайпы вовсю трещат и телефонные трубки раскалены от заверений милицейско-прокурорских боссов об их готовности расшибиться в лепешку для раскрытия страшных преступлений и лично лечь костьми на поле брани…
   Болельщиков все-таки зажег фонарь, зашел за угол и сообщил, что если нам надо на чердак, то тут имеется пожарная лестница, которая ведет на козырек крыши перед чердачным окном, достаточно широким, чтобы даже он туда пролез. Я присоединилась к нему и стала с сомнением разглядывать эту самую пожарную лестницу и чердачное окно. Через некоторое время перед запертой парадной остановился милицейский «уазик», из него выгрузился милицейский капитан, в свете фар «уазика» я разглядела, как он о чем-то переговорил с Левой, после чего к нам подтянулся доктор Задов с сообщением, что начальник отделения прислал участкового – мол, мастер двери не открывает, поэтому не целесообразнее ли осмотр чердака отложить до утра. Вот тут мне уже вожжа под хвост попала: понятно, только мне это надо, а всем остальным – лишь бы быстрее закруглиться и на базу? Нет уж, работу надо доводить до конца. Меня не насторожило даже то, что Бурачков сам не явился отчитаться, участкового прислал…
   Тем временем эти двое с фонарем выразительно на меня смотрели, цокали языками и требовали наконец определиться – лезем мы на чердак или нет? «Ну нет, сачки несчастные, – остервенело подумала я, – не удастся вам отлынить от работы!» И решительно постановила, что лезем!
   – Давай, Машка, я тебя подсажу! – любезно предложил сразу смягчившийся Болельщиков; мне показалось, что он даже облегченно вздохнул. Тут я задумалась, как же я залезу по пожарной лестнице в своей длинной юбке и на высоченных каблуках?
   – Ничего, Машка, не сомневайся, – подбодрил меня Болельщиков, – у тебя же разрез на юбке высокий, лезть будет легко. Ты же когда-то спортивной гимнастикой занималась?
   – Когда это было… А может, вы с Левой сначала, а?
   – Ну вот, здрасьте! Почему это мы должны лезть раньше следователя? Нет уж, давай сначала ты. Кто тут главный, в конце концов?!
   Поскольку я всю свою следственную жизнь доказывала окружающим, что в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом, а также с основными положениями криминалистики главным на месте происшествия является не кто иной, как следователь, не могла же я сейчас ударить в грязь лицом. Болельщиков подставил свое мощное колено, и я полезла.
   Наглый ветер тут же совершенно неприлично задрал мою юбку вверх, металлические перекладины оказались ржавыми, и руки мои сразу тоже стали ржавыми; в довершение ко всему, добравшись до середины лестницы, я уронила с ноги туфлю. В тот момент, когда моих ушей достиг глухой стук упавшей на землю туфли, я серьезно задумалась – а женское ли дело это следствие? Даже для тех, кто занимался спортивной гимнастикой… Задов и Болельщиков, задрав головы и с нескрываемым удовольствием заглядывая мне под юбку, подбадривали меня и советовали не останавливаться на полдороге.
   Они бы, может, и дальше надо мной издевались, если бы, глянув в очередной раз вниз, я не обнаружила рядом с ними Бурачкова, который, по их примеру, тоже задрал голову и наблюдал за моим вознесением. Заметив, что я смотрю на него, он, придерживая фуражку, чтобы не свалилась, крикнул:
   – Мария Сергеевна, а вы чего, решили ключей не ждать?
   – Что?! – переспросила я, холодея от обрушившегося на меня прозрения.
   – Вы решили по лестнице забраться? Я же ключи принес! И от парадной, и от чердака!
   Я застыла, вцепившись в ржавые перекладины, лихорадочно соображая, что для меня более приемлемо – долезть все-таки до крыши или спуститься вниз; спускаться тяжелее, но там, внизу, люди; а если я влезу на крышу, мне придется ждать в темноте, холоде и одиночестве, пока туда прибудут остальные участники следственного действия. Нет уж, пусть меня внизу ловят! И я стала перебирать перекладины лестницы в обратном направлении, задыхаясь одновременно от злости и от смеха – невозможно было не признать, что разыграли меня классно…
   – Прости, Машенька! – заголосили эти гады хором, испугавшись моей реакции.
   – Прыгай, не бойся, Машенька, я тебя поймаю! – добавил Болельщиков.
   Мне уже было все равно, я немного повисела на нижней перекладине, откуда земля казалась далекой, как из иллюминатора самолета, и спрыгнула прямо в руки Болельщикову, постаравшись как можно больнее его при этом лягнуть.
   Задов уже стоял наготове с моей туфлей, как исстрадавшийся принц, нашедший после долгих мытарств Золушку. Я передохнула и, держась за Болельщикова, протянула ему ногу, на которую он благоговейно надел туфлю; его мне тоже удалось лягнуть. После этого нас всех, кроме Бурачкова, одолел такой приступ смеха, что на третьем этаже дома зажглось окно и кто-то загремел рамой с явным намерением призвать нас к порядку. Вспомнив шефа с его теорией о необходимости расслабляться для нейтрализации следственных перегрузок, я, давясь от хохота, подумала, что расслабилась как минимум на месяц вперед, только вот жалко загубленных колготок и юбку придется стирать.
   Открыв дверь ключом, мы вошли в парадную и поднялись к чердаку. Бурачков отпер висячий замок чердачной двери и сделал жест, долженствующий означать: «Добро пожаловать!» Я заглянула туда, на чердаке горела тусклая лампочка и озаряла картину, которую даже далекий от следствия человек идентифицировал бы не иначе, как обстановку борьбы. Заглянувший на чердак через мое плечо Бурачков даже присвистнул.

8

   Посыпанный песочком пол чердачного помещения олицетворял собой мечту следопыта. Мысленно я вознесла хвалу дальновидному генералу Голицыну, никому, кроме меня, не сказавшему о своих догадках относительно места наблюдения за лифтом. Будь он более болтлив, к моему появлению здесь остались бы только следы работников милиции и, может быть, для разнообразия, еще прокурора города.
   И правда, до смешного доходит; в начале года у нас на территории среди бела дня расстреляли крупного преступного авторитета, а через две недели в кафе-забегаловке на глазах у персонала поссорились гопники, устроили поножовщину и разбежались. И там, и сям мы нашли следы обуви, пригодные для идентификации, и отправили их в наш экспертно-криминалистический отдел. Чуть погодя звонит возбужденный эксперт и кричит, что на обоих местах происшествия следы одной и той же обуви, днем зарплаты клянется! Горчаков стал ломать голову: какая может быть связь между ножевым ранением местного гопника и заказным убийством крутого мафиози? Созвали методсовет, который по-простому зовется еще «В мире мудрых мыслей», поскольку на этом мероприятии надзирающие прокуроры, в лучшем случае подержавшие дело в руках пять минут, дают мудрые советы следователю, который выезжал на место происшествия, лично составил все бумажки и уже два месяца пытается преступление раскрыть. Начальник надзорного отдела Будкин закричал, что дела надо соединять производством и выдвигать версии о связи этих двух преступлений; все его горячо поддерживали, пока не выступил наш шеф, Владимир Иванович, и не сказал, что, с его точки зрения, связь между этими преступлениями только одна: на оба места происшествия еще до прибытия туда прокуратуры выезжал один и тот же сотрудник милиции, а поскольку речь идет о преступлениях, совершенных на территории разных отделений милиции нашего района, то это, скорее всего, кто-то из руководителей районного управления. Впоследствии версия нашего прокурора блестяще подтвердилась, и, по слухам, этому руководителю лично генерал Голицын объяснил, с использованием непереводимых идиоматических выражений, как надо вести себя на месте происшествия и куда можно лезть, а куда не стоит, даже если ты начальник РУВД.
   Еще раз окинув взглядом чердак, я посторонилась, пропуская на первый план криминалиста Болельщикова со всеми причиндалами.
   – Женечка, давай: сначала на видео, потом фото. Отсюда сможешь, чтобы там не топтаться?
   – Попробую, – пробормотал Болельщиков, включая аппаратуру и осветив все закоулки чердака своим мощным фонарем. – Смотри, Марья, вон там, возле окошка, натоптано, но там спокойно натоптано, человек просто ждал. Вот с этого следа можно будет слепочек взять. А вот тут, перед входом, уже дрались. Левка, готовься, тут уже по твоей части работа – похоже, тут кому-то нос разбили, видишь, капли, и причем свежие, я бы рекомендовал песочек вместе с кровью в коробочку. Сейчас, Марья, потерпи немного, я быстро у входа площадку обработаю, и нам будет куда ступить. А там ты присядешь – вон ящик стоит, и начнешь писать.
   Лева Задов, услышав про капли крови, уже копался в экспертной сумке, выбирая все необходимое для работы, и я, наблюдая за этими двумя поборниками охраны труда, еще полчаса назад голосившими, что я выродок, и что они переутомились, и что давно пора на базу, удивлялась их прыти. Впрочем, чему тут удивляться, все мы, старички, такие, как бывалые охотничьи псы, свернувшиеся калачиком на солнышке: как только запах дичи коснется ноздрей, они вскакивают, вытягиваются в струнку и стрелой несутся по следу через бурелом и болото, оставляя далеко позади молодое поколение, несмотря на то, что это поколение питается исключительно «Чаппи»…
   Пока Болельщиков занимался фотографией и видеозаписью, я отвела в сторонку подполковника Бурачкова и поныла по поводу понятых:
   – Выручайте снова, Борис Владимирович!
   – Вас понял! – кивнул невозмутимый Борис Владимирович и привел в качестве понятых мастера РЭУ вместе с супругом.
   Это был мудрый ход: все равно мастеру у нас ключи от чердака забирать, и с мужем ей будет не страшно домой идти.
   Я воспользовалась моментом и спросила мастера:
   – А чердак всегда закрыт на замок?
   – Да я каждый день проверяю, вроде бы замок не сбивали.
   – А ключ у вас никто в последние дни не брал?
   – Да нет, – пожала она плечами. – Но вообще-то, вы видите, какой замок? Штамповка, его шпилькой отпереть можно. А вот тут, в углу, пакетик полиэтиленовый стоит, что-то в нем есть, так я его тут раньше не видела. Видите, дом ухоженный, чердак чистенький, лишний предмет сразу на виду будет…
   Когда Болельщиков наконец открыл доступ на чердак, я первым делом осторожно пробралась к чердачному окошку. Голицын был прав: из него открывался прекрасный вид на вход в парадную и даже, сквозь застекленные двери, на всю площадку перед лифтом; а стекла в двери этой парадной наверняка были отмыты до блеска, пока их не вышибло взрывом.
   – А это что? Жень, поди сюда со своим фонарем, – подцепила я носком туфли какой-то предмет.
   Подошли вместе с Женей и доктор Задов, и подполковник Бурачков, и все мы уставились на освещенный Болельщиковым презерватив, наполненный какой-то жидкостью и завязанный вверху узлом.
   – Что это? – повторила я.
   – Презерватив с мочой, – откликнулся Задов.
   – С мочой?
   – Думаю, что да.
   – А зачем?
   – Мочился человек в презерватив, – подсказал Болельщиков.
   – Спасибо, что объяснил. Я спрашиваю, зачем в презерватив мочиться.
   – Чтобы с собой унести, – задумчиво высказался Задов. – Чтобы не оставлять следов своего пребывания.
   – А зачем с собой уносить? Вон тут песку сколько, мочись себе в песок, никто и не заметит. Слушайте, а по запаху мочи собака след возьмет?
   – Вроде бы нет, – сказал Болельщиков, – я даже слышал, что, если след мочой побрызгать, это у собаки нюх отбивает.
   – Значит, не для того, чтобы собака след не взяла. А если для того, чтобы с собой унести, то чего ж не унес?
   – Чего-чего, в морду дали, вот и не успел.
   – Закономерный вопрос: а кто и за что в морду дал?
   – А кому – тебя не интересует?
   – Если появится кандидат на роль наблюдателя, мы его кровушкой привяжем, – вслух подумала я.
   – Каким образом? По группе особо не привяжешь, групп крови всего четыре, а население Земли, знаешь, какое? Или ты генетику имеешь в виду, так ты учти, что им ведро крови нужно для заключения, а не этот пятачок.
   – Женя, ты слышал про одорологическую экспертизу?
   – По запаху, что ли? Это когда собаке дают понюхать коробку, в которой две недели назад хранилась взрывчатка, а она своим чувствительным носом улавливает молекулы диэтиленгликоля?
   – По запаху, только с взрывчаткой я не пробовала, а по крови экспертизу назначала.
   – Но все равно собачка нюхает, а суды это доказательством не считают. Так? – встрял в разговор Задов, демонстрируя свою процессуальную осведомленность.
   – Не всегда. У меня, например, по нескольким делам состоялись приговоры, основанные на одорологии. И в законную силу вступили.
   – Но все равно же собачка нюхает, так? А как суд может полагаться на мнение собаки? Ее же не предупредишь, как нас, за дачу ложного заключения?
   – Лева, тебя что, собаки в детстве кусали? Что ты так к собакам негативно настроен?
   – Да смешно просто! Собака-эксперт! Она что, и заключение подписывает?
   – Собака в данном случае выступает в качестве инструмента. Знаешь, как это происходит: объект, содержащий запах, помещают в специальный прибор, во влажную среду, адсорбируют там запах с объекта на стерильную фланель, после чего эту фланель консервируют…
   – С солью или с уксусом? – сострил Задов.
   – Очень остроумно. Консервируют в стеклянной герметичной банке, помеченной паролем, и могут хранить до года, если сразу не с чем сравнивать. Когда поступает образец запаха для сравнения, банку с первоначальным запахом в числе нескольких других, также помеченных паролем, дают специально обученной собаке на выборку.
   – А зачем пароль? – спросил Бурачков.
   – Чтобы проводник собачий никак, даже подсознательно, на собаку не влиял. Он, кстати, тоже не знает, в какой банке нужный запах. Например, на месте происшествия подобрали шарфик, законсервировали, отвезли в Москву – только там одорологию делают, у нас базы нету, – а через полгода нашли подозреваемого. Взяли у него кровушку, высушили на марлечке, отправили в Москву, и одорологи дают категорическое заключение – его шарфик или нет. Это тебе не по группе крови экспертиза. А если несколько подозреваемых, то они тебе выделяют одного. В Иркутской области, в колонии, зэки замочили парня и разбежались из барака. На месте подобрали три заточки с рукоятками, обмотанными изолентой; медик говорит, что смертельный удар наносился одной из них. У всех, кто жил в бараке, взяли кровь, по запаху привязали заточку к одному из зэков, и приговор в суде состоялся.
   – Да ну, это несерьезно, – отмахнулся Болельщиков. – А если у собаки течка? Или ей на лапу наступили?
   – Во-первых, с течкой собак на работу не выводят. А во-вторых, тебе что, в трамвае на ногу не наступают? Вот ты пришел на работу с отдавленной ногой и отпечаток просмотрел. А потом, у собаки есть одно преимущество – она не может умышленно фальсифицировать заключение. Помнишь дело Федоренко?
   – Эксперт, который пальчики у клиентов брал и на объекты, изъятые с происшествия, переносил? Ну что за манера нас в это дело носом тыкать!
   – Да просто разговор такой зашел. А к одорологической экспертизе нужно относиться как к доказательству, которое, как и другие, заранее установленной силы не имеет, но его можно перепроверить и подтвердить другими доказательствами. Если есть заключение одорологов о том, что следы крови на месте убийства принадлежат Кошкину или Собакину, – кто мешает провести еще судебно-медицинскую экспертизу, пусть тебе скажут, что эта кровь и по группе соответствует Кошкину или Собакину, да еще и по половой принадлежности это кровь мужчины.
   За нашей спиной деликатно кашлянули понятые. Мы поняли намек без слов и стали писать протокол.
   – Женя, глянь осторожно, что за пакет полиэтиленовый; говорят, его тут раньше не было, – попросила я Болельщикова.
   Женя, аккуратно раздвигая ручки пакета масштабной линейкой, проворчал:
   – А у самой что, коленки ватные?
   – А мне городская запретила, – объяснила я, не отрываясь от протокола. – Мне Будкин сказал: если есть малейшая опасность того, что объект может взорваться, сами не лезьте, пошлите экспертов, лучше пусть они взорвутся, а то кто же протокол писать будет?
   – Правильно, Машка, – поддержал меня Лева Задов, хоть и посмеивающийся, но все-таки предусмотрительно зашедший за чердачное перекрытие, – наиболее опасные эксперименты всегда проводятся на наименее полезных членах экипажа.
   – Понимаешь, существует допустимый процент потери экспертов на осмотрах, такая естественная усушка-утруска. Для следователей такой процент не предусмотрен, – продолжала я объяснять, – потому что после окончания осмотра они все равно умирают от переутомления.
   – Отбой воздушной тревоги, – проворчал Болельщиков, которому наши шутки явно не понравились. – В пакете веничек, больше ничего нет. Точно, мужик следы заметал, поэтому и в презерватив писал, – во-первых, чтоб с собой забрать, а во-вторых, наверное, чтобы не шуметь лишний раз. Серьезно товарищ готовился…
   – Машка, а чего с презервативом делать? – спросил Болельщиков, переворачивая его палочкой.
   – Ну изыму я его, а чего еще с ним делать?
   – А куда денешь? Домой в холодильник? Просто до завтра моча там вообще стухнет…
   – И гомункулус появится, – со смехом развил эту мысль Левка. – Парацельс предлагал разводить гомункулусов из мочи, отстоявшейся более десяти дней…
   – Тьфу! – смачно плюнул не выдержавший Бурачков.
   – О! – обернулась я к нему. – Борис Владимирович, заберите к себе вещдоки до завтра, а то прокуратура уже сдана на сигнализацию, а домой я же не потащу все это, и с места взрыва мы три коробки набрали.
   – И это? – Бурачков брезгливо кивнул на презерватив.
   – И это, – подтвердила я. – А чтобы не совсем было противно, мы сейчас это упакуем. Ну-ка, Лева, не спи.
   Лева кинул на меня непередаваемый взгляд, а я отвела в сторону Бурачкова и тихо попросила:
   – Борис Владимирович, можете к завтрашнему дню мне сделать списочек жильцов парадной?
   – Сделаем, – пообещал Бурачков. – Может, с самого утра не получится, а к обеду подошлю кого-нибудь с бумагами.
   После выполнения всех формальностей мы покинули чердак и добрели до «рафика» кримлаборатории, который должен был доставить вещдоки в бурачковский отдел, экспертов – в главк, а меня до дому. Лева разбудил водителя, а мы стали забираться в салон. Там было темно, неповоротливый Болельщиков покачнулся и уронил коробки с вещдоками на сиденье, и вдруг из-под коробок раздался сдавленный стон.
   – Кто здесь?! – испуганно крикнул Болельщиков.
   Раскидав коробки, из-под них выбрался заспанный прокурор Будкин с помятой от сна физиономией.
   – Ну что, закончили осмотр? – хрипло спросил он. – Справились без меня?
   – С трудом, – ответила я. – Мне вас очень не хватало.
   – Ого! Уже третий час ночи! – посмотрев на часы, удивился Будкин. – Неплохо мы поработали. Знаете что, Мария Сергеевна, я, пожалуй, завтра приду к обеду, а то – не шутки, в третьем часу работу закончили, надо же отоспаться. Так что вы меня до обеда не ищите.
   – И в мыслях не держала, – рассеянно отозвалась я, прикидывая, сколько мне удастся поспать.
   Бог даст, в четыре лягу, а в полседьмого вставать, Гошку собирать в школу. По совести, можно было бы тоже отпроситься до обеда, учитывая, что я потрудилась на месте происшествия не меньше прокурора Будкина, но в девять тридцать придет Скородумов, и мне его визит никак не отменить.
   – Все устроились? Поехали уже, – поторопила я водителя.
   И мы поехали.
   Дома все спали; меня ждала записка от Сашки о том, что ребенок накормлен, помыт и уложен, а меня нежно целуют. Я смыла с себя под душем все это происшествие и, как только коснулась головой подушки, провалилась в сон с мыслью: «Господи, какой же это был длинный день!»

9

   – …Мамочка, прости, пожалуйста, что я тебя разбудил, но я был вынужден…
   Я подняла голову. Передо мной стоял мой ребенок в пижамке. Часы показывали пять. У меня было чувство, что я вообще не спала ни минуты.
   – У меня болит горло, – прошептал он с несчастным выражением лица.
   Сон с меня моментально слетел. Я чуть не села в постели, но вовремя вспомнила, что Сашка приучил меня спать обнаженной.
   – Котик, отвернись на секундочку, я надену халат.
   Ребенок послушно стал смотреть в угол, я вскочила, завернулась в халат, заставила Гошку открыть рот и осмотрела его горло; и поняла, что в школу мы сегодня не пойдем.
   – Больно глотать, – прохныкал он еле слышно.
   – Пойдем, моя котечка, я тебя полечу.
   Я отвела его в постель, завязала шею шерстяным шарфом, заставила надеть шерстяные носки и, чтобы смягчить горлышко, дала проглотить ломтик лимона без сахара.
   – Ну как, заинька? – спросила я, поглаживая ему голову и время от времени трогая лобик губами: проверяя, сильно ли поднялась температура. Лобик был горячим.
   – Ма, полегчало! – сказал он нормальным голосом через некоторое время и стал усаживаться в постели поудобнее. – Слушай, пока говорить не больно, давай срочно поболтаем о чем-нибудь, а то скоро опять заболит. Давай?
   – Дракончик ты мой маленький, – улыбнулась я. – Болтунишка мой курносый! Давай ты помолчишь, я тебя побаюкаю и сама что-нибудь тебе расскажу, ладно?
   – А что расскажешь? Про то, как депутата подвзорвали?
   – Откуда ты знаешь? – удивилась я.
   – А Саша новости вечером включал, я новости слышал. Сказали: «Дело будет расследовать следователь Швецова»… И еще сказали, что этот депутат был очень честный человек и с ним расправились за его убеждения.
   – Господи, как же ты это все запомнил?
   – А это много раз повторяли, и по всем программам. И разные люди говорили все одно и то же: что он был очень честным человеком и пострадал за свои политические убеждения.
   – Нет, котюнечка, это неинтересно, лучше я тебе про твои проказы расскажу. Ты помнишь, как ты меня опозорил, когда тебе было четыре года?
   – Не-ет, расскажи!
   Хлебом не корми моего ребенка, дай послушать про его собственные детские подвиги.
   – Я тогда каждый день ездила в следственный изолятор, а папа по вечерам забирал тебя из детского садика и вместе с тобой приходил встречать меня к тюрьме. А потом ты заболел, и мы пошли с тобой в поликлинику. Вел ты там себя безобразно, громко топал и шумел, и какая-то тетенька, видимо не очень умная, строго тебе сказала, что если ты будешь хулиганить, то тебя в тюрьму посадят. А ты за словом в карман не полез и при всем честном народе ей заявил, что уже был в тюрьме. Она спрашивает, как же ты там оказался, а ты во всю глотку отвечаешь: а мы с папой к маме приходили! После этого все мамочки срочно подобрали своих деток и отсели от нас подальше.
   Ребенок радостно захохотал, но тут же скривился и схватился за больное горло. Я баюкала его, пока он не уснул; потом, осторожно уложив его на подушку и накрыв одеялом, пошла будить доктора Стеценко, друга и любовника.

10

   Организовав неотложные лечебные мероприятия и наблюдение за больным со стороны доктора Стеценко на время моего отсутствия, я стала собираться на работу. От отражения моего лица в зеркале меня чуть не стошнило. Преодолевая отвращение к себе самой, я с грехом пополам заретушировала следы ночных бдений имеющимися в моем распоряжении косметическими средствами и надела белый свитер. Конечно, мне больше идет черное, но, имея в активе шестьдесят минут сна за ночь, надевать черное равносильно самоубийству, мое лицо по цвету от одежды отличаться не будет. Белый свитер хоть добавит чуть-чуть свежести.
   – Сань, я в два часа буду как штык! – заверила я спутника жизни. – И ты к трем успеешь на работу.
   – Иди! – он поцеловал меня. – Я на боевом посту.
   С тяжелым сердцем я отправилась в прокуратуру, все время думая о том, как там мой Хрюндик. С Сашки я стребовала обещание немедленно известить меня, если состояние больного как-то изменится. Помимо беспокойства за сына, меня еще терзала совесть. Ребенок заболевал, уже когда пришел из школы, а я бросила его одного, потащилась сначала обедать с Сашкой, потом на происшествие, черт знает чем занималась, а он в это время плохо себя чувствовал, нуждался во мне… Пламя моего морального аутодафе разгорелось до такой степени, что, придя на работу, я вынуждена была принять валерьянки. В девять часов в коридоре прокуратуры раздался зычный голос оперуполномоченного Кораблева:
   – Девчонки! Налетай, а то не хватит! – и гул, в котором время от времени идентифицировались голоса женщин прокуратуры.
   Я выглянула в коридор. На столе, стоящем в коридоре и предназначенном для написания гражданами заявлений, были разбросаны разноцветные купальники из лайкры; возле стола толпились наши девушки и тетушки, а над ними возвышался Кораблев, который, как коробейник, раскладывал купальники в более выгодные позиции, поднимал и демонстрировал наиболее, по его мнению, выигрышные экземпляры. Увидев меня, он бесцеремонно распихал девиц и заявил:
   – Девчонки! Небольшой перерыв! Пусть сначала моя начальница выберет, а вам – что останется. Мария Сергеевна, пожалуйте, вам к лицу будет вот этот, желтый с черным. И вот этот, красный, тоже ничего, а?
   – Леня, откуда это? – спросила я.
   – Да это подарок вам. Ну серьезно, у меня друг работает в фирме, которая строчит эти купальники. Я ему там товар подвез, а он мне отсыпал купальников: раздай, говорит, своим девчонкам… Да правда, бесплатно. Вам что, купальник бесплатный не нужен? Ну раз не нужен, тогда, девчонки, налетайте!
   Базар возобновился, а я услышала, что у меня в кабинете звонит телефон, и вернулась к себе. Звонил Сашка.
   – Маш, не волнуйся: температура спала без медикаментозного лечения, горлышко еще немного отечное, но страшного ничего. Денька два дома посидит, и даже врача вызывать не надо. Сделаем пару ингаляций, витаминчики, и все будет нормально.
   Похоже, Сашка не просто меня успокаивал, а опасности действительно не было. Мой ребенок и вправду легко переносит любые болезни.
   Я вышла в коридор.
   – Кораблев, иди-ка сюда!
   – Ваш голос, дорогая шефиня, не предвещает ничего хорошего. Я вам желтый купальник все-таки отложил. Ну ладно, ладно, иду, иду!
   – Леня, мы работать будем? Или ты будешь купальники раздавать?
   – А что в этом плохого? Смотрите, как у сотрудников прокуратуры повысилось настроение!
   – Ты бы лучше делом занялся.
   – А что вы меня все время принижаете? Займись делом, займись делом… Как будто я бездельник какой-то!
   – Кораблев, большего нахала я в жизни не встречала! Ты поедешь когда-нибудь за разрешением на допрос и кассетой? Мое терпение вот-вот лопнет!
   – Как вы меня достали, Мария Сергеевна! Ну что вам дался этот Пруткин именно сегодня и именно сейчас! Давайте на той неделе. И у вас ребенок болен, шли бы домой, больше пользы было бы.
   – Леня, мне кажется, это не твое дело. Ты мне разрешение и кассету привези, а я сама буду решать, куда мне идти.
   – Это же надо быть такой душной женщиной! Как вас только сожитель терпит?
   – Тебя не спросил. А тебе, кстати, не режет слух слово «сожитель»?
   – Нормально, – протянул он. – Он у вас вроде доктор?
   – Все-то ты знаешь… Ты бы лучше по делу столько знал.
   – А я и так знаю.
   – Леня, хватит испытывать мое терпение, – взмолилась я. – Съезди за разрешением и кассетой. Второй день тебя прошу.
   – Ну и что? Все равно вы сегодня ни в тюрьму не пойдете к Пруткину, ни кассету не посмотрите. Что, не так?
   – Ну, а если даже и так?! – разъярилась я. – Твое-то какое собачье дело?!
   – О-о, пошли оскорбления! Я так и знал, что вы долго не выдержите и ваша гнусная сущность проявится в потоке оскорблений!
   – Все! Мое терпение лопнуло! Я звоню начальнику РУОПа…
   – РУБОПа. А зачем?
   – На тебя буду жаловаться.
   – Ах, вы так? Да нате, подавитесь! – Ленечка эффектно выхватил из кармана куртки бумаги в пластиковой папочке и видеокассету и бросил все это мне на стол. – Вот вам разрешение на Пруткина, вот видеокассета. Да я еще вчера мог вам это привезти, только вас не было вечером.
   – Я была на происшествии, – сказала я, медленно приходя в себя. – Извини, Леня. Но ты что, сразу сказать не мог? Нарочно, что ли, испытывал мое терпение?
   – Испытывал. Его у вас мало. К людям надо помягше, а на вопросы смотреть ширше… Все-все-все!
   Он увернулся от пластиковой папочки с документами, которой я попыталась его треснуть, и выскочил в коридор.
   – Мария Сергеевна, я пока здесь… Если чего надо, скажите сразу.
   Я обмахнулась папочкой и попыталась успокоиться. До визита Скородумова оставалось еще пятнадцать минут и надо было решить свои личные проблемы.
   Отдав шефу материалы свежевозбужденного мной уголовного дела по факту умышленного убийства неустановленными преступниками депутата Государственной Думы Бисягина и его водителя Гольчина, я отпросилась с обеда – устроить больного ребенка.
   – Больничный будете брать? – спросил шеф.
   – Нет, я просто его отвезу к бабушке.
   – Ну ладно… Если надо, я вас буду отпускать с полдня, с ним побыть, только вы уж матерьяльчик по Денщикову под сукно не кладите.
   – Нет-нет, у меня на сегодня уже вызван заявитель. Все сделаю.
   – Хорошо, дело по взрыву мы, конечно, направляем в прокуратуру города…
   – Сейчас-то чего уж говорить, только почему бы в таком случае им самим было не осмотреть? – не удержалась я.
   И вправду было досадно, поработала на чужого дядю, полдня и ночь вычеркнуты из жизни, и еще дня три-четыре буду восстанавливаться. И потом, ведь кто-то же дежурил в следственной части. Почему дежурный следователь не стал осматривать? Вряд ли в городе было происшествие серьезнее, чем убийство депутата Госдумы…
   – Мария Сергеевна, каюсь, это была моя идея, – шеф меня ошарашил. – Это я подсказал прокурору города, что лучше вас вряд ли кто-нибудь произведет осмотр. Думаю, для вас не секрет, что в прокуратуре города к вам отношение неоднозначное. Я счел не лишним напомнить прокурору города, что вы очень квалифицированный и добросовестный работник.
   Ну что тут скажешь? Спасибо, конечно, шефу за заботу, только очень хочется спать…
   – Спасибо, Владимир Иванович, – сказала я вслух.
   – И как видите, я был прав: кто, кроме вас, нашел бы место наблюдения на чердаке?
   – Ну, положим, это еще не факт. Может быть, этот чердак никак не связан со взрывом…
   – Но согласитесь, что для совпадения это слишком навязчиво. Как бы там ни было, вы это место обнаружили, осмотрели и зафиксировали следовую обстановку, а относится оно к происшествию или нет, выяснится в ходе следствия.
   – А кроме того, с чердаком – это не моя идея. Это генерал Голицын подсказал.
   – Сергей Сергеевич? Он ведь начинал в нашем районе, двадцать пять лет назад. Оперативником был классным, я еще его помню.
   – Он и сейчас классный оперативник.
   – Ну ладно, вчера вы хорошо поработали, занимайтесь своими делами. Вещдоков много изъяли?
   – Прилично, три коробки.
   – Как же их отправлять? – задумался шеф. – Наша машина встала, надо или в милиции просить, или с городской договариваться, пусть свою присылают.
   Черт, я расстроилась, поскольку собиралась поклянчить у шефа машину отвезти Гошку к бабушке. Не тащить же его, больного, на общественном транспорте, а на такси я пока не заработала.
   Невеселая, я вышла от шефа. Ни Леньки, ни купальников в коридоре уже не было. Я прислушалась: его громкий голос слышался из кабинета Ларисы Кочетовой. Заглянув туда, я обнаружила, что Лариска вертится перед зеркалом, прикладывая к себе красный в черную полоску купальник, а Ленечка, как был, в куртке, обмотанный шарфом, развалился, конечно же, в Ларискином кресле и, положив ногу на край стола, надраивает маленькой щеточкой и без того блестящий ботинок.
   – Ну что, Мария Сергеевна, какие будут поручения? – не отрываясь от своего занятия, вопросил он. – В тюрьму-то сегодня не поедете? Зря я старался, а?
   – Будут поручения, – неожиданно для себя сказала я. – Ты на машине? Мне ребенка надо отвезти к бабушке.
   – О, вот это другое дело. На это я всегда готов. Бензин, правда, дорогой…
   – Я тебе оплачу бензин. Только потом, после зарплаты.
   – Нет, не надо, лучше обедом меня покормите. А то я привык питаться правильно, не всухомятку, как вы тут. Желудок беречь надо, и вообще здоровье дороже всего. Всю работу не переделаешь, а я у себя один.
   – Леня, а ты подождать можешь? Я человека опрошу, и поедем.
   – Да я-то могу подождать, я же не как вы – не суечусь по пустякам, веду себя спокойно, с достоинством…
   Возле моего кабинета уже сидел немолодой мужчина с седоватым ежиком волос. С первого взгляда он показался мне простоватым, но когда он поднялся мне навстречу и я вгляделась в него, меня поразили умные, проницательные ярко-голубые глаза на обветренном лице.
   – Олег Петрович? Заходите, – пригласила я его, открывая кабинет.
   Он попросил разрешения повесить куртку на вешалку и сел к столу.
   – Очень приятно познакомиться, Мария Сергеевна. Вынужден извиниться перед вами за то, что при нашем телефонном разговоре немного схулиганил. Вы, наверное, ломали голову, как это я вас с ходу опознал?
   – Подумаешь, бином Ньютона, – как можно небрежнее сказала я, мило улыбаясь. – За пять минут до моего звонка вы интересовались в канцелярии прокуратуры, кто рассматривает ваше заявление, и получили мой номер телефона, имя, отчество и фамилию. А на телефонном аппарате у вас стоит определитель номера, это слышно при соединении. Когда на вашем определителе высветился мой номер, который вы только перед этим записали, и женский голос раздался в трубке, вы рискнули назвать меня по имени-отчеству. Для этого не надо даже быть офицером контрразведки.
   – В отставке, – мягко поправил меня Скородумов, тоже улыбаясь.
   – Наверное, «контрразведчик в отставке» – такое же иррациональное понятие, как «бывший граф»? Профессионал – он и в отставке профессионал.
   – Вы так считаете?
   – Судя по тому, что изложено в вашем заявлении, действовали вы достаточно профессионально, за исключением одного момента – обращения в милицию.
   – И это говорит сотрудник прокуратуры? – деланно удивился Скородумов.
   – Это говорит человек не слепой и не глухой, который трезво оценивает, что творится вокруг.
   – Может быть, вы и правы, я, безусловно, мог бы решить проблему с сыном моего знакомого другим путем, обратившись не к государственным служащим, – он тонко усмехнулся, – но я привык действовать по закону. Как это ни смешно… Именно поэтому я и в прокуратуру написал. Неужели теперь так делать неприлично?
   Речь у него была правильной, с едва уловимым прибалтийским акцентом; он ведь русский по рождению, подумала я, неужели долгие годы жизни в Прибалтике еще в те времена, когда там охотно говорили по-русски, так повлияли на его манеру говорить?
   – Ну, так что, – поинтересовалась я, доставая из сейфа его заявление, – вы еще не раздумали правду искать?
   – Нет, напротив, укрепился в этой мысли. И сейчас объясню вам причину. Мне почему-то кажется, что мы с вами говорим на одном языке и понимаем друг друга. Пусть вам то, что я скажу, не покажется симптомом мании преследования, но у меня есть основания полагать, что сотрудник городской прокуратуры Денщиков проявляет ко мне интерес не только из-за того, что боится быть уличенным в шантаже… Год назад был убит мой работодатель, генеральный директор фирмы «Фамилия» Дмитрий Чванов; по этому факту было возбуждено уголовное дело, какой-то человек был привлечен к ответственности, но через суд дело не прошло, его отправили на дополнительное расследование, и похоже, оно тихо умерло где-то в кулуарах правоохранительной системы…
   – Не знаю, обрадует вас или огорчит тот факт, что дело не умерло и находится у меня в производстве, – деликатно перебила я Скородумова.
   При этих словах по его лицу пробежала неуловимая гримаса, почти тик, и я действительно не поняла, огорчило его это или обрадовало; одно я могла бы сказать с уверенностью – это его озадачило. Некоторое время он молчал, потом, явно собравшись с силами, продолжил:
   – Ну что ж, прекрасно, тем лучше, значит, мне не надо вам многое рассказывать…
   И опять замолчал. Мне показалось, он прикидывает, что можно мне сказать, а что не следует.
   – Вы считаете, что действия Денщикова в отношении вас как-то связаны с делом об убийстве Чванова?
   Но его уже что-то спугнуло, я так и не поняла, что именно.
   – Мария Сергеевна, – глухо сказал он, – давайте пока не будем касаться убийства Дмитрия, я еще обдумаю всю эту ситуацию, может быть, окажется, что я погорячился, и мне не хотелось бы создавать у вас ложное мнение или хотя бы способствовать каким-то вашим заблуждениям.
   В глазах его появилось прямо-таки мученическое выражение, и я поняла, что ему плохо физически. Его смуглое, обветренное лицо посерело, и он как-то обмяк на стуле. Я встревожилась:
   – Олег Петрович, вы нормально себя чувствуете?
   – Сейчас, сейчас, – еле слышно пробормотал он, сделав успокаивающий жест рукой, и начал сползать со стула…
   «Скорая помощь» приехала на удивление быстро, две молодые женщины в белых халатах – врач и фельдшер, – только взглянув на больного, сразу помрачнели, попросили меня выйти, а через десять минут врач распахнула двери моего кабинета и спросила, есть ли в учреждении мужчины, которые могут помочь спустить вниз носилки. Позвав мужчин, я зашла в кабинет; на моем столе, на листе белой бумаги, было оставлено несколько пустых ампул; Скородумов лежал на носилках с закрытыми глазами, мне даже показалось, что он не дышал.
   – С ним можно поговорить? – шепотом обратилась я к врачу.
   Та кивнула головой, не поднимая глаз от карты выезда, в которой она что-то строчила с бешеной скоростью.
   – Олег Петрович, – тихо позвала я.
   Веки у Скородумова дрогнули, и он чуть приподнял кисть правой руки, безвольно лежавшей на носилках.
   – Олег Петрович, у вас есть родственники? Кому сообщить?
   Скородумов, не открывая глаз, отрицательно качнул головой. Губы у него были совершенно синие и сухие. Он с трудом приподнял правую руку и положил ее себе на грудь.
   – Оставьте у себя… пусть у вас будет… – еле слышно произнес он.
   – Что? Что оставить?
   Он шевельнул пальцами руки, лежащей на груди.
   – Часы?
   Он опять отрицательно качнул головой. Было заметно, что все эти простые движения даются ему с огромным трудом и доставляют мучительную боль. Не понимая, чего он хочет, я дотронулась до отворота его пиджака, и он прижал мою руку к своей груди; я почувствовала, что во внутреннем кармане пиджака Скородумова что-то лежит. Он настойчиво прижимал мою руку к этому месту, и я решилась: отвернув полу его пиджака, я достала из внутреннего кармана толстый, какой-то нестандартно большой бумажник. Скородумов удовлетворенно вздохнул и оттолкнул мою руку с бумажником.
   – Пусть у вас… – чуть слышно сказал он.
   «Только этого мне не хватало», – расстроенно подумала я. Черт его знает, что в бумажнике; провокаций я на своем следственном веку натерпелась достаточно. Хоть Скородумов и производит приятное впечатление, но я его вижу в первый раз, скажет потом, что у него там был миллион долларов, а я буду доказывать, что я не верблюд…
   Я вытащила из ящика стола большой конверт, положила туда бумажник, заклеила, опечатала и попросила расписаться на нем обеих докторш. Они, видимо, поняли мои сомнения и без звука расписались в нужном месте. Я убрала конверт в сейф, и Лешка Горчаков вместе с Кораблевым понесли носилки в машину.
   – Куда вы его повезете? – спросила я доктора.
   – В «четверку», – ответила она, – в кардиологию. У него инфаркт, причем не первый.
   – Да, я знаю, что он около года назад лежал в больнице с сердцем, – припомнила я слова Кораблева.
   – Дай Бог, чтобы удалось его довезти, сюда вызывать реанимационную бригаду я не стала, попробуем довезти до стационара.
   Доктор закрыла свою сумку и попрощалась со мной.

11

   «Что ж мне так не везет со вчерашнего дня? – обреченно подумала я. – Нет уж, хватит на сегодня. Надо ехать домой и заниматься ребенком».
   В кабинет зашел Кораблев и сел на стул, где еще недавно сидел Олег Петрович. У меня вдруг даже сердце защемило от жалости к Скородумову. Кораблев, наверное, заметил, что у меня изменилось лицо, потому что обеспокоенно спросил:
   – Вам-то доктора не надо?
   Я помотала головой, и он тут же успокоился.
   – Ну что, довели дяденьку Скородумова? – спросил он.
   – Как тебе не стыдно!
   – Ну ладно, ладно! Чего он хорошего успел сказать?
   – Да практически ничего, ему сразу плохо стало.
   – Куда его?
   – В «четверку». У меня к тебе просьба: я у шефа отпросилась, на работу сегодня уже не вернусь, а ты позвони в больницу вечером, узнай, как он.
   – Ну вот! Да я не знаю, где я вечером буду…
   – Леня! Опять?!
   – Ну, Мария Сергеевна, ну не могу я сразу согласиться, характер у меня такой. Ну, позвоню, позвоню. За ребенком-то поедем? Вы, между прочим, тоже плохо выглядите.
   – Ночь не спала.
   – Да, стареете. Как Альтов говорит: в двадцать лет всю ночь пил, гулял, на следующее утро – никаких следов, выглядишь так, будто всю ночь спал в своей постели; в тридцать лет – всю ночь пил, гулял, наутро выглядишь так, как будто всю ночь пил и гулял; в сорок лет – всю ночь спал в своей постели, а наутро выглядишь так, будто всю ночь пил, гулял…
   – Добрый ты… Мог бы и промолчать. Ну, поехали.
   Всю дорогу Ленька развлекал меня прибаутками, но на душе было погано. Голова гудела от недосыпа, одолевало чувство вины перед сыном, перед глазами стояло посеревшее лицо Скородумова.
   Ленькина машина была выдраена и блестела так же, как и его ботинки. На первом же перекрестке мы встали в пробке. Мимо вереницы машин прохаживались продавцы газет, малолетние мойщики стекол и ковылял молодой парень в камуфляжной форме с подвернутой до колена пустой штаниной. Поравнявшись с нашей машиной и заметив, что у Леньки приоткрыто стекло, парень наклонился и стал говорить хнычущим голосом, протягивая перед собой армейскую шапку:
   – Помогите ветерану афганской войны…
   Ленька опустил стекло до упора и, высунувшись в окошко, сказал ветерану:
   – Слышь, парень, тут, на углу, у вокзала, есть вакансия в будке сапожной, хочешь, я тебя сапожником устрою? Прямо сейчас? А что, верный заработок, и тепло в будке, а подметки прибивать – дело нехитрое, и без ноги можно.
   Ветеран выпрямился и прошипел:
   – Да пошел ты… – и через полминуты уже совал свою шапку в окошко другой машины.
   – Вот, – прокомментировал Кораблев, закрывая окно и трогаясь с места, – не хочет. Лучше с шапкой будет побираться, чем работать. Причем он в Афгане, скорей всего, и не бывал, и даже не знает, где это.
   – Неужели это русская душа такая? – поддакнула я. – Вот я зимой шла по площади перед вокзалом, нищие там, безногие, безрукие, сидят, просят, и вдруг какая-то бабенка, лет тридцати на вид, испитая вся, рожа одутловатая, но коренастенькая, в брючках, и глотка луженая, снимает задрипанную шляпку, протягивает ее к прохожим и кричит: «Люди добрые, подайте!» А какой-то дядька, мимо проходя, ей говорит: «Ведь на водку просишь». Она же подбоченилась и заявляет во всеуслышание: «Да! На водку! Ведь если на лечение просить буду, никто мне не поверит – вон какая у меня рожа красная! Поэтому честно говорю, люди добрые, подайте на бутылку!» И что ты думаешь – ей за пять минут полную шапку накидали, за честность, наверное; остальные нищие только зубами щелкали от зависти.
   Мы поехали по тихим улочкам центра. Тормознув перед очередным светофором, Кораблев заметил бомжа с бородой как веник, грязного и оборванного, и с интересом наблюдал, как бомж сделал стойку на сверкающую Ленькину машинку и прямым курсом направился к ней, на ходу уже вытягивая руку горстью вверх. Кораблев высунулся в окно и заорал бомжу:
   – Дай сто рублей!
   Бомж вздрогнул и заковылял обратно к тротуару, испуганно оглядываясь.
   – Вот вы подумайте! По городу из-за этих нищих не проехать! В новостройках одна бабуля ушлая, знаете, чем промышляла? Она околачивалась возле перекрестка, высматривала дорогие иномарки, выжидала, когда они притормозят, и бросалась под колеса. Ну, там люди выбегают, бабку поднимают, она охает, плачет. Почти все ее жалели, деньги ей давали, на хлеб с маслом хватало.
   – Ну и?..
   – Чего «и»? Как-то не рассчитала, задавили ее…
   – Вот здесь, Леня, затормози, а то тебе не встать будет ближе к моей парадной.
   – Ага, значит, вот где вы живете, – констатировал Леня, поднимаясь за мной по лестнице. – А квартирку свою, значит, бывшему муженьку оставили?
   – Господи, все-то ты знаешь.
   – Дак сам ваш муженек ходит по главку, треплется. Мне рассказывали, что он и ребенка приводил: нас, мол, мама бросила…
   – Что, правда? – у меня сразу заныло сердце.
   А ведь Гошка мне про это не говорил. Да он вообще меня бережет и про отца в разговорах со мной даже не упоминает, обходит эту тему.
   – Да не расстраивайтесь вы так! Я народу сказал: не судите поверхностно, я лично знаю, что она ребенка в школу возит и забирает оттуда…
   Грохот в квартире стоял такой, что с лестничной площадки было слышно. Открыв дверь, я поняла, в чем дело:
   больной и доктор носились друг за другом по квартире, топоча, как слоны, и теряя тапочки.
   – Что, уже полегче? – спросила я, когда ребенок выбежал на звук открываемой двери.
   Он скорчил трагическую мину и без слов показал на замотанное горло, но не выдержал, засмеялся и понесся обратно. Вышел Сашка и взял у меня пальто.
   – Ну что, может, его не везти к бабушке? Познакомься, это мой коллега Леня Кораблев.
   – Очень приятно, проходите пожалуйста. Александр, – он протянул Лене руку. – Маш, я бы все-таки завтра его в школу не пускал. Так что смотри. Ну, я побежал, до вечера! С вами я еще увижусь? – обратился он к Кораблеву.
   – Не исключено…
   Ленечка стоял перед зеркалом и приглаживал поредевшие на макушке волосы.
   – Проходи, Леня.
   Я машинально отметила, что мой бывший муж фиг бы ушел на работу, когда в доме посторонний мужчина, а если бы все-таки пришлось уйти, наверняка понатыкал бы всюду микрофонов, чтобы потом установить, чем я тут без него занималась. Да чего там микрофоны, он сушилку для посуды каждый раз исследовал – если там две чашки или, не дай Бог, две рюмки: «Кто был?! Кого угощала?!»
   Вытащив из сумки кассету с записью следственных действий по Пруткину, я показала Лене, куда идти.
   – А это что, вы домой кассету пруткинскую взяли? Вот женщины всегда так: работу тащат домой, а дом – на работу…
   – Хватит брюзжать. Я хоть дома посмотрю ее спокойно, у нас в конторе видика нету, не тащиться же в городскую. Иди мой руки, я грею обед. Кроличек, – позвала я сына, – ты ел что-нибудь?
   Он высунулся из комнаты и кивнул головой, демонстрируя, что из-за тяжкой болезни говорить не может.
   – А сейчас есть хочешь? Голова помоталась отрицательно.
   – Как-как вы его зовете? – Из ванной, вытирая руки носовым платком, вышел Кораблев. – Кроликом?
   Из комнаты донесся тихий голос не выдержавшего ребенка:
   – Кроличек, цыпленочек, хрюндичек, поросеночек, котичек, песичек, крокодильчик… Мне только «хрюндик» не нравится, а остальное ничего…
   – Понятно: кроль, курица, свинья, кот, пес… Что там еще? Как же можно так дитя обзывать?
   – Леня, это мое личное дело. Я же тебя крокодилом не называю, хотя ты этого заслуживаешь.
   – Так, Мария Сергеевна, есть давайте. А я пока посмотрю, как вы живете.
   Я заканчивала сервировать стол, когда на кухне появился Кораблев.
   – Ну что, Мария Сергеевна, дома у вас почище, чем в кабинете. Только выключатели у вас грязные.
   – Что?!
   – Выключатели, говорю, мыть надо. Посмотрите, все в разводах…
   Он взял меня за руку и подвел к ближайшему выключателю.
   – По-моему, так и было, я их не пачкала, – растерянно сказала я.
   – Это не освобождает вас от необходимости соблюдать чистоту. Ну-с, что сегодня на обед?
   – Грибной суп и курица.
   – Курица с рисом?
   – С жареной картошкой.
   – Неправильно. Курицу надо подавать с рисом, мясо с картошкой, рыбу с пюре, поросенка с кашей. А утку?
   – С тушеной капустой.
   – Правильно! Вот видите, все вы понимаете, а почему делаете не так, как надо?
   – Леня! Как я сочувствую твоей жене, – от всего сердца сказала я. – Как можно быть таким занудой? Я бы тебя убила.
   – Ничего подобного. Ваш бывший муженек еще не таким занудой был и до сих пор живет. Ну ладно, не обижайтесь, я вас просто проверял.
   – Ты меня так проверяешь, как будто на мне жениться собрался.
   – Нет, жениться я не хочу. Я женат. А чего этот ваш новый, не предлагает замуж-то? Вы ведь не зарегистрированы?
   – Не зарегистрированы.
   – Вы хотите сказать, что вы отказываетесь? Вы не правы. Вам, в вашем возрасте, уже надо за мужика руками и ногами держаться, тем более за такого. А вы еще выпендриваетесь. Он был женат?
   – Что ты мне допрос устроил! Был, развелся.
   – Вы его развели?
   – Нет.
   – Врете. А дети есть?
   – Нету.
   – Опять врете. Может, он больной?
   – Леня, а у тебя дети есть?
   – Вы разговор-то на меня не переводите. Я-то не больной. У меня дочка, вот, смотрите, – он вытащил из внутреннего кармана пиджака фотографию симпатичной девчушки. – Они с моей женой во Франции живут.
   – Где-где? Как же их туда занесло?
   – Да жена пожила со мной, а потом на работу завербовалась и уехала. Да вообще-то, у нас был фиктивный брак: ей нужна была прописка, а мне бабки…
   Я не поняла, всерьез он это или шутит. Лицо у него было непроницаемым. Вообще, я заметила, Кораблев никогда не улыбается. Смеяться может, а улыбки я на его суровом челе никогда не видела. Либо ржет, либо с серьезным видом порет ерунду.
   – А дочка тоже фиктивная?
   – Нет, дочка получилась настоящая. – Он снова взглянул на фотографию, которую все еще держал в руке. – По-французски уже болтает, как на родном языке. Я летом к ней ездил, она у меня была за переводчика. Ну ладно, соловья баснями не кормят, есть-то давайте.
   – Пожалуйста. – Я налила ему супу.
   – Супчик со сметаной? – спросил он, взяв ложку наперевес.
   – А как же, – я поставила перед ним пластиковую коробочку со сметаной.
   – Ма-ария Сергеевна! – протянул он, нахмурив брови. – Вы что! Мне сметану предлагаете в коробочке?! Где у вас соусник?
   Я, ни слова не говоря, переложила сметану в керамическую мисочку и снова поставила перед ним.
   – Ма-ария Сергеевна! – протянул он с той же интонацией. – В такой посуде сметану не подают, нужен специальный соусник.
   – Ну нет у меня соусника! Прости, если можешь! – поначалу я стала терять терпение, но теперь мне было смешно.
   – Ну, вы учтите, – мягко сказал он мне, кладя в суп сметану. – Чтобы у вас все было как у людей. Суп, кстати, слегка пересолен. Но я уж съем, чтобы не обижать хозяйку. А вы уже второе накладывайте, я быстро ем.
   И правда, не успела я красиво разложить на тарелке куриную ногу, посыпанную кокосовой стружкой, в окружении румяных, запеченных в духовке картофелин (правда, по рабочим дням я запекаю в духовке уже сваренную картошку – так быстрее, сырая уж очень долго доходит до кондиции, хотя, конечно, сырую запекать вкуснее) и сверху бросить веточку петрушки, как Леня уже поставил в мойку пустую тарелку из-под супа и взял у меня из рук второе блюдо.
   – Четыре с плюсом, – оценил он внешний вид трапезы.
   – А почему четыре?
   – Трава лишняя. Леопарды сена не едят.
   Через пять минут он бросил на тарелку обглоданную до белизны кость и потребовал:
   – Теперь чайку. С лимоном. Чем вы посуду моете?
   – «Санлайтом».
   – Тряпкой пользуетесь?
   – Губкой.
   – Правильно. Хозяйственным мылом сейчас уже никто не моет. А что к чаю будет?
   – Варенья хочешь?
   – А печенья нету?
   – Печенья нету.
   – Ну, давайте варенье. А где у вас зубочистки?
   – Нету.
   – Нету зубочисток? Ма-ария Сергеевна! Зубочистки должны быть в каждом приличном доме! Купите.
   – К твоему следующему визиту?
   – Да. Где варенье-то? Вообще, в гостях надо есть как можно больше, это мой принцип. Если ты в гостях у друга, ты сделаешь ему приятное, а если в гостях у врага, то нанесешь ему материальный ущерб. – Говоря это, он уже прихлебывал чай с лимоном и, вынув из чашки ложечку, расплескал чай на скатерть. – Ой, я тут пролил нечаянно… Ну, ничего, скатерть все равно уже несвежая, ее стирать надо.
   Наконец он отставил чашку и откинулся на стуле:
   – Ну, спасибо. Посуда у вас красивая. Вы это в честь меня?
   – Нет, мы и сами каждый день едим из красивого сервиза. Зачем есть из алюминиевых мисок, а в шкафу держать «Мейсен»?
   – А, то есть вам к приходу гостей на стол поставить нечего, вся красивая посуда – и в пир, и в мир, и в добры люди? Да еще и скатерть стелите! Это одноразовая?
   – Да если бы… – вздохнула я.
   За кухонной дверью послышалось шуршание, ребенок заскребся в открытую дверь, тихим осипшим голосом зовя:
   – Ма, можно тебя на минуточку?
   Я вышла к нему. Мой зайчик поманил меня пальцем, чтобы я наклонилась к нему, и на ухо спросил:
   – Когда этот придирала усатый уберется уже?
   – Почему «придирала усатый»? – удивилась я.
   – Ну что он к тебе придирается все время? Хуже, чем папа…
   Я рассмеялась, присев перед ним на корточки:
   – Котичек, не переживай за меня, я спокойно к этому отношусь. С юмором. Он человек-то, в сущности, неплохой, просто характер у него такой сложный. Насколько я в нем разобралась, он любит, чтобы последнее слово оставалось за ним, а проявлять свой авторитет ему, видимо, негде, вот он и самоутверждается таким образом. Но я это понимаю и для себя обидным не считаю.
   – Значит, у него тоже комплекс неполноценности, как у нас с тобой?
   Я поразилась, не столько тому, что мой ребенок без запинки это словосочетание выговаривает, сколько тому, что он уже в себе этот комплекс осознает:
   – Гошенька, а у тебя-то откуда этот комплекс взялся?
   – По наследству…
   Когда я вернулась на кухню, Кораблев заканчивал мыть посуду. Поставив в сушилку последнюю тарелку, он выжал губочку, протер никелированную поверхность мойки и кран заодно, снял с себя и повесил на место фартук и снова вытащил из кармана носовой платок, которым стал вытирать руки.
   – Леня! Спасибо за посуду…
   – Не стоит.
   – А почему ты носовым платком вытираешься? У меня же и в ванной, и на кухне полотенца висят, вот на кухне специально есть полотенце для рук и отдельно для посуды.
   – Нет уж, я лучше платочком. Чего я буду вам полотенца пачкать…
   – Или руки свои… Может, мои полотенца для тебя недостаточно чистые?
   – Может быть, – невозмутимо сказал Кораблев. – Ребенка-то собирайте.
   Ребенок битый час складывал в коробку любимые игрушки, без которых он не может прожить ни дня и которые он возьмет к бабушке, а я думала, что хоть что-то сдвинулось в отношениях с моей бывшей семьей. На первых порах после моего ухода из дома Гоша оставлял полюбившиеся игрушки у меня, даже если не наигрался еще ими вдоволь, и скрепя сердце от них отрывался. Как-то я ему предложила взять очередного трансформера с собой и у бабушки его спокойно дотрансформировать. Гошка долго мялся, видимо, соображая, как объяснить мне ситуацию и при этом как можно меньше меня уязвить, потом промямлил, что папа запрещает ему приносить туда игрушки, которые я ему купила. «Почему?» – искренне удивилась я, мне-то и в голову не приходило запрещать Гошке играть в то, что ему покупал Игорь. Больше года прошло, пока мой бывший муж перестал обращать на это внимание, по крайней мере, внешне это, слава Богу, уже не проявлялось.
   

notes

Примечания

1

   Передвижная криминалистическая лаборатория.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →