Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

61% женщин считают, что нормально если мужчина лжет по поводу их внешнего вида.

Еще   [X]

 0 

Записки сумасшедшего следователя (Топильская Елена)

Елена Топильская – следователь, раскрутивший многие громкие дела, кандидат юридических наук, известная писательница и просто обаятельная молодая женщина – рассказывает о занимательных случаях из судебной практики и о громких уголовных делах, неоднократно становившихся объектами внимания средств массовой информации.

Год издания: 2004

Цена: 29.95 руб.



С книгой «Записки сумасшедшего следователя» также читают:

Предпросмотр книги «Записки сумасшедшего следователя»

Записки сумасшедшего следователя

   Елена Топильская – следователь, раскрутивший многие громкие дела, кандидат юридических наук, известная писательница и просто обаятельная молодая женщина – рассказывает о занимательных случаях из судебной практики и о громких уголовных делах, неоднократно становившихся объектами внимания средств массовой информации.


Елена Топильская Записки сумасшедшего следователя

   На свете есть вещи, относительно которых разумный человек мог бы пожелать остаться в неведении.
Р. У. Эмерсон
   Перефразируя Оруэлла, можно сказать, что все люди сумасшедшие, но некоторые более сумасшедшие, чем другие. Это следователи.
   Кто такие следователи? Это люди, у которых мозги деформированы особым, следовательским образом.
   Если кто-то из следователей едет в экспертную службу, для краткости всеми именуемую моргом, за заключениями экспертиз и оставляет коллегам записку о планирующейся поездке в морг, чтобы они могли передать и свои поручения, – не было случая, чтобы коллеги не поострили насчет белых тапочек, поездки в один конец и т. п.
   Один из наших сотрудников, Вася Мокрелов, расследовал дело об убийстве безродного бомжа по фамилии Ленин. Поскольку родные у погибшего не отыскались, тело несколько месяцев хранилось в холодильнике морга, а следователю все было недосуг оформить документы на захоронение за счет государства. В связи с этим Васе регулярно звонили из морга и говорили: «Послушайте, Мокрелов, вы собираетесь хоронить Ленина?», на что Вася неизменно отвечал: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»
   В разгар рабочего дня трезвый следователь Барбарисов на вопрос заглянувшего в дверь гражданина, где найти следователя Малинкину, спокойно отвечает: «Это я». – «Вы, должно быть, не расслышали, мне нужна следователь Малинкина». – «Это я, – подтверждает Барбарисов, – просто я в том году сделала операцию по изменению пола. Я транссексуал. Вы что-нибудь знаете о транссексуалах?» Гражданин не имеет более вопросов и спешит ретироваться из этого сумасшедшего дома.
   Кстати, слова «транссексуал», «трансвестит» стали настолько популярными, что знакомы даже не блещущим эрудицией бандитам. Правда, они понимают, что эти слова относятся к сексуальной сфере, а воспроизвести их правильно не всегда могут. Я покатывалась со смеху, когда в тюрьме знакомила с материалами уголовного дела толстенького «тамбовского» бойца Костю Пузо. Открыв том дела на протоколе опознания его по фотографии, он долго разглядывал десять снимков, в числе которых был предъявлен потерпевшему и его портрет, и искренне комментировал: «Ух ты, какие бандитские рожи!» А потом: «О! Да это ж я!» Пролистав несколько страниц, он наткнулся на фотографию убитого, сделанную в тот момент, когда над трупом уже работал судебно-медицинский эксперт – то есть снял с трупа брюки и ввел в прямую кишку длинный градусник для измерения ректальной температуры. Видимо, Пузо решил, что это сам потерпевший, сняв штаны, оттягивается с градусником; некоторое время на его лице отражалась напряженная работа мысли, потом он наконец нашел слово: «А чего это он – транссемит, что ли?»
   А измерение ректальной температуры с целью установления времени наступления смерти (температура в прямой кишке трупа понижается с определенной скоростью) может шокировать не только непосвященных. Мне рассказывали, как молоденький опер, еще не нюхавший пороху (то есть не видевший криминального трупа), пришел на место разбойного убийства старушки в разгар событий, когда эксперт уже вовсю был занят осмотром трупа и ввел в прямую кишку градусник. Неофит вошел и ахнул: «Сволочи, садисты! Ну взяли серебряные ложки, ну задушили старушку, и все бы! Зачем же еще и глумиться – градусник в попу засовывать?!»
   Поэтому не понимаю обывателей, которых хлебом не корми, а дай полюбоваться на труп. Среди следователей я не знаю человека, который испытывал бы удовольствие от вида гнилого трупа или с наслаждением рассматривал и описывал страшные раны на теле еще недавно живого человека. Это наша работа, и мы должны выполнять ее добросовестно, но никто меня не заставит в свободное время, увидев на улице труп, часами стоять возле него и глазеть. А сколько раз я проводила осмотры трупов, длившиеся по нескольку часов, под пристальными взглядами домохозяек в фартучках, не упускавших ни малейшей детали осмотра. Как ни огораживай место происшествия, от любопытных не спасешься.
   Когда в речке Волковке всплыл труп, все учреждения, расположенные в радиусе километра, прекратили работу, сотрудники этих учреждений дружным строем вышли на набережную, и их было не разогнать никакими силами, вплоть до милиционеров с мегафонами, до конца осмотра. Но это еще что: по мосту, под которым как раз застрял труп, в это время ехала машина. На мосту она остановилась, из нее вышла женщина с ребенком на руках и, свесившись через перила, стала пожирать глазами труп.
   На широкой питерской улице я осматривала тело убитого бандита, и ключевым вопросом был вопрос о наличии слепых огнестрельных ранений, что позволило бы не искать пулю на проезжей части, а извлечь ее при вскрытии. Я присела на корточки у тела и стала сопоставлять входные и выходные отверстия. Думая, что общаюсь с экспертом, радостно сообщила ему, что, похоже, из трех ран только две сквозные, а в ответ услышала старческий голос: «Да что вы?» Подняв голову, я увидела бабушку – божий одуванчик, которая только что носом не водила по тем ранам, на которые я указывала.
   Странно устроена следовательская психика: в обычной жизни я могу упасть в обморок от вида крови из пальца, со страхом смотрю «ужастики». На месте происшествия я спокойно воспринимаю любые ужасы как рабочую обстановку; удовольствия, конечно, не испытываю, но и в истерику не впадаю. Вид трупа в луже крови переношу спокойно; а вот от вида крови живого человека мне может стать дурно.
   Как-то я работала в отделении милиции по заявлению о покушении на изнасилование во время совместного распития водки, подозреваемым был пожилой мужчина, с юмором отрицавший свою вину: «У меня, – говорил он, – полуавтомат, а не половой член». – «Как это?» – не поняла я. «Рукой поднимешь – сам опустится», – охотно пояснил он. В разгар нашей познавательной беседы в кабинет вбежал начальник уголовного розыска, возбужденно призывая меня немедленно броситься на место убийства. По дороге он рассказал, что в дежурную часть отделения милиции пришел мужчина в окровавленном пальто и сказал, что только что ударил жену ножом под лопатку. Я с удовольствием прервала допрос и понеслась туда, поскольку меня очень привлекала перспектива прибыть на место происшествия раньше «скорой помощи» и постовых, еще до того, как затоптаны все следы, а кроме того, у насильника с «полуавтоматом» судебной перспективы явно не просматривалось.
   Оказалось, однако, что злодей не убил жену. Он действительно ударил ее ножом и пошел сдаваться, а жена пришла в себя, вызвала по телефону «скорую помощь», ей велели ни в коем случае не вытаскивать нож из раны, чтобы не открылось кровотечение, и она с ножом в спине собрала себе котомку вещей в больницу и стала терпеливо ждать врачей. Мы с медиками прибыли одновременно, вошли в квартиру, и «неотложный» доктор ловко извлек у потерпевшей из раны нож. Она, потеряв сознание, упала на диван, а я – на пол рядом, так на меня подействовал вид живой крови. При этом за моими плечами было уже не меньше полcта осмотров самых ужасных трупов – гнилых, изуродованных, и всегда я держалась достойно. В итоге врач «скорой помощи» оказывал помощь пострадавшей, а судебный медик – мне.
   Эта моя особенность всегда была предметом насмешек коллег. Как они забавлялись по поводу загадочности женской натуры, когда мы спокойно осмотрели раздувшийся гнилой труп, издававший мерзостный запах и непередаваемые звуки при переворачивании, а потом вышли во двор, и на меня упала гусеница. Я чуть было сама не превратилась в труп.
   Когда пресловутый Иртышев совершил свое последнее зверское преступление – в углу парадной вытащил весь кишечник у маленького мальчишки, участковый, нашедший эти брошенные кишки, не удержался от тошноты. Когда об этом преступлении стало известно в городе, моя подруга сказала, что я должна принять это дело к производству и найти маньяка. Я ужаснулась: «Ты что! У меня же сын – ровесник потерпевшего, мне нехорошо даже когда я читаю об этом в газетах; я не смогу расследовать это дело». – «Сможешь», – сказала она. И точно, стоило мне принять дело к производству, я сразу абстрагировалась от обычного человеческого восприятия всего этого ужаса.
   У Виктории Токаревой есть рассказ «Скажи мне что-нибудь на твоем языке», где героиня узнает, что очень красивая женщина работает лаборанткой в поликлинике, принимает анализы – кровь, мочу, и поражается: «Лиля имеет дело с мочой?!» А ее муж, доктор, отвечает: «Ну и что? На это надо смотреть как на материал». Самое интересное, что когда я перечитываю свое обвинительное заключение по делу Иртышева, изобилующее кровавыми подробностями надругательств над детьми, я воспринимаю текст хладнокровно, как систему доказательств вины со ссылками на экспертные заключения. Однако совсем недавно один уважаемый мною журналист принес мне статью, написанную им по материалам дела Иртышева, с выдержками из моего же собственного обвинительного заключения, и я читала, содрогаясь.
   Так что если переживать каждое уголовное дело как свое собственное горе, то надолго тебя не хватит. Это цинично, но верно, и совсем не означает, что наша работа делает нас черствыми. Просто у следовательского мозга есть защитная реакция: мы ужасаемся чьей-то трагедии и сочувствуем потерпевшим, но мозг не пропускает в свои глубины всю массу горя и ужаса, которая обрушивается на нас. У меня и так порой бывает ощущение, что все страшное и мерзкое, что я знаю в силу своей работы, никуда не исчезает из моего сознания, а копится в чем-то вроде большого нарыва. Пока оно внутри оболочки нарыва, я живу как нормальный человек – смеюсь, общаюсь, работаю, но что будет, если вдруг нарыв лопнет и вся эта грязь извергнется в мой мозг? А на месте происшествия мы ведь смеемся не над чужим горем – в первую очередь над самими собой в дурацкой ситуации.
   Работая в районной прокуратуре, я получила сообщение об изнасиловании. Потерпевшая рассказывала, что пришла к мужчине по объявлению о сдаче комнаты в наем, он предложил выпить кофе, куда, по ее мнению, подсыпал какое-то снотворное, а затем, угрожая сделать укол неизвестного вещества, изнасиловал ее, надев презерватив. Ни у меня, ни у сотрудников милиции ее версия событий доверия не вызвала. Было очень заметно, что дамочка преследовала какие-то свои цели, но нужно было проверить все досконально. И мы поехали в квартиру предполагаемого насильника для обнаружения материальных следов преступления.
   Поскольку упоминался такой предмет, как презерватив, все силы были брошены на отыскание этого вещественного доказательства. Нами тщательно была осмотрена вся квартира, изучено содержимое мусорного бачка, отстойника унитаза, исследован пол под всеми столами и под ванной. Когда осматривать было больше нечего, с кухни донесся сдавленный смех криминалиста.
   Дальнейшее отчасти объясняется тем, что в восьмидесятые годы импортные презервативы были почти музейной редкостью, в связи с чем бережное отношение к раритету не должно было вызывать удивления. Когда мы все прибежали на кухню, нашему взору открылась лежащая на кухонном столе скалка, на которую был натянут для просушки любовно выстиранный презерватив. Давясь от хохота, мы приехали в отделение милиции. Я торжественно вошла в кабинет начальника и положила ему на стол скалку с презервативом, и в этот момент в кабинет влетел опоздавший оперативник, который увидел изъятый объект и ахнул: «Это он ее скалкой изнасиловал?!» Тут мы просто согнулись в коликах, представив предусмотрительного преступника, надевающего на скалку презерватив со словами: «Береженого Бог бережет».
   На пожаре в квартире убитого директора музыкального училища мы с судебным медиком обсуждаем, как записать в протокол следы на стене. Хотя видно, что это кровь, эксперт говорит, в общем-то, разумные вещи – пока не проведено биологическое исследование, лучше написать: «Пятна, похожие на кровь». Потому что бывало, что за кровь принимали и варенье, и краску, а каждое слово в протоколе осмотра ко многому обязывает. Затем я перехожу к описанию обстановки комнаты и вслух говорю: «На рояле бронзовый бюст Бетховена…» Эксперт, тонко улыбаясь, советует на всякий случай занести в протокол «бюст человека, похожего на Бетховена».
   Известен, кстати, анекдот про великое таинство осмотра места происшествия. Запись в протоколе осмотра, сделанная четким красивым почерком: «У правой от входа стены сервант, в нем 12 полных бутылок спиртного». Запись зачеркнута, поверх нее написано менее разборчиво: «… сервант, в нем 12 наполовину полных бутылок спиртного». Это тоже зачеркнуто, и совсем неразборчиво написано: «… сервант, в нем 12 пустых бутылок из-под спиртного. На противоположной стене комнаты ковер (вертящийся)…»
   И зачем небесные светила в определенный период расположились так, что мне приспичило стать следователем? В пятом классе в сочинении на тему «Кем я хочу стать» я написала, что еще не решила, буду я работать следователем или в уголовном розыске, но знаю, что жизнь моя неразрывно будет связана с расследованием преступлений. К концу школы я, бессменная вожатая у малышей, поняла, что мое призвание – это детская комната милиции. Мои несчастные родные, которые были весьма далеки от юриспруденции, мечтали о техническом образовании для меня. Но, проявляя широту натуры, считали, что в вопросе выбора жизненного пути нельзя насиловать юную душу, – побоялись грубо вмешиваться и попробовали тонко отвратить меня от мысли работать в милиции. Для этой цели через десятые руки была найдена знакомая, работавшая инспектором детской комнаты милиции. По коварному замыслу взрослых, я должна была посетить ее рабочее место под предлогом ознакомления со спецификой будущей работы, а она была призвана наглядно продемонстрировать мне все отрицательные стороны ее службы.
   Не чуя под собой ног от счастья, я на крыльях прилетела в детскую комнату, где сидели две усталые, но симпатичные инспектрисы и два рослых, представительных и тоже усталых инспектора. Грустными голосами они начали перечислять мне тяготы моей будущей работы: дома они практически не бывают, членов семьи не видят, своих деток не воспитывают; когда они уходят на работу, дети еще спят, когда приходят, дети уже спят; зарплата маленькая, нагрузка большая; трудные подростки такие трудные, что дальше ехать некуда… Условия работы жуткие, приходится гоняться за малолетними правонарушителями по грязи… «А помнишь, Слава, когда мы воришку ловили, бежали в ноябре по шпалам, и ты плюхнулся в грязь, а я об тебя споткнулась и тоже плюхнулась? Пальто пришлось выкидывать». – «Да уж, мы с тобой были хороши! Воришку мы поймали благодаря тому, что он обернулся на звук падения тел, увидел нас, барахтающихся в грязи, и стал ржать так, что бежать дальше не смог». Обстановка разрядилась, в ход пошли воспоминания о других случаях из практики. Кончилось тем, что все четверо хлопали меня по плечу и наперебой говорили: «Видишь, как у нас здорово? Значит, так, после десятого класса сразу к нам, только к нам, ни о чем другом и не думай!»
   После десятого класса я недобрала полбалла на вступительных экзаменах на юрфак, постеснявшись написать в анкете, что у меня диплом городской олимпиады по литературе, который дал бы мне недостающие полбалла, и пошла работать секретарем судебного заседания в народный суд, а на следующий год поступила на вечернее отделение юрфака.
   Поработав в суде год, я поняла, что являюсь готовым юристом и легко могу сесть в судейское кресло и отправлять правосудие, а уж выступать в качестве адвоката или прокурора – просто как нечего делать.
   Еще через год я стала думать, что до готового юриста мне очень далеко, что я ничего не знаю и что университетское образование будет совершенно не лишним.
   Не лишним было и созерцание типов, проходивших перед моим секретарским взором в бесконечной череде судебных заседаний. До конца дней своих не забуду женщину, из-за которой муж зарезал соседа. Темпераментный муж-кавказец вернулся из заключения, где пробыл пять лет, и на следующий день устроил пиршество, на которое жена пригласила соседа, все пять одиноких лет служившего ей верной опорой. Сосед после распития забылся, презрел приличия и стал раздевать соседку прямо за столом. Горец выгнал его со скандалом, а жена в комбинации пошла провожать соседа на улицу. Горец погнался за ним с ножом, убил и сдался властям. Мы с нетерпением ждали появления в зале суда этой роковой женщины. Наконец вошло нечто такое невзрачное, что с трудом тянуло на женщину вообще.
   Она бодро дала показания, причем чувствовалось, что она просто купается во всеобщем внимании и с удовольствием повествует об интересных событиях, развернувшихся с ее участием. Прокурор решил повоспитывать ее и назидательно предложил ей оценить свое поведение. «Посмотрите на себя, – сурово сказал он. – Ведь из-за вас, из-за вашего легкомыслия одного человека уже нет в живых, а второй вряд ли выйдет из тюрьмы раньше, чем через десять лет. На вашей совести две загубленные жизни».
   Что бы вы думали, она ему ответила? «Ну, значит, я того стою!»
   Был и очень колоритный подсудимый, дававший показания в стихах, написавший в рифму кассационную жалобу, а после того, как городской суд оставил в силе приговор – шесть лет лишения свободы, он создал стихотворное произведение под названием «Автонекролог». Он был инвалидом – без одной руки и без ноги (несчастный случай в детстве), но, как видно, с обостренным чувством мужского самосознания. Женился и вскоре застал жену в постели с лучшим своим другом. Убил обоих. Отсидел срок, принудительно лечился от алкоголизма и в больнице познакомился с бывшей красоткой, спившейся вдовой морского офицера, тоже проходившей принудлечение. Выйдя из больницы, они стали жить вместе. По выражению самого героя, он испытывал к Валентине чувства, подобные тем, что несчастный Герасим испытывал к Муму. Как-то у магазина встретили молодого парня – «Третьим будешь?» – «Буду», привели его к себе, выпили, а потом гость стал «Нахально лезть при мне К моей от ярости немой Красавице жене…»
   Что оставалось делать герою?
   «Я машинально со стола Луч солнечный схватил[1]… Гость руки, как мулла в обет, Подняв, вжав в шею их, Кровавый оставляя след, Оставил нас одних».
   Дело было в Международный год женщины, поэтому свое последнее слово подсудимый закончил так:
   «Международный женский год! Не убегай, постой! Отстал на станции тревог Печальный рыцарь твой.
   Себе на плечи груз взвалив, Сижу печально тут. Коль рок ко мне несправедлив, Будь справедливым, суд!»
   К тому времени я перешла из районного суда в городской, туда меня перетащил судья, у которого я работала секретарем, – обожаемый мной начальник, за ним я бы пошла в огонь и в воду.
   Спустя неделю после моего перехода я сидела в канцелярии горсуда, куда пришла очаровательная адвокатесса, знакомая мне по районному суду, и начала рассказывать, что простудилась на похоронах следователя Нины Антроповой. Я пришла в ужас и стала расспрашивать, отчего умерла тридцатипятилетняя, довольно привлекательная и очень добрая Антропова.
   (Я помнила ее по районному суду, она допрашивалась в качестве свидетеля по делу о даче ложных показаний. Суть дела была в том, что шестнадцатилетняя девица из провинции, учащаяся ПТУ, наивная и неразвитая, вместе с подружкой познакомилась с двумя молодыми людьми, которые повезли их кататься на машине за город, где изнасиловали обеих. Причем нашей героине насильник, преодолевая ее сопротивление, сломал обе руки. Вся в слезах и соплях, девица заявила в милицию. Молодого человека задержали. Его папа приехал к ней в общежитие, подарил золотую цепочку, а взамен попросил отказ от обвинения. Когда она отказалась от своих показаний, работники милиции пришли в общежитие и побеседовали с директором ПТУ. Директор ПТУ, в свою очередь, побеседовал с ученицей и пообещал выселить ее из общежития. Результат – потерпевшая снова стала настаивать на том, что ее изнасиловали. К цепочке добавился золотой крестик, а к материалам дела – заявление о том, что половой акт был добровольным.
   Так продолжалось до суда, на котором обвешанная золотом Маша сделала решающее заявление о невиновности ее первого мужчины и о том, что ручки она поломала по глупости, стуча ими в экстазе по железнодорожным рельсам, на которых и происходило слияние двух любящих сердец. Первый мужчина был оправдан, а Маша привлечена к уголовной ответственности за дачу ложных показаний и осуждена к двум годам лишения свободы. Антропова расследовала дело об изнасиловании и в ходе расследования подарила Маше свою юбку, поскольку единственную юбку той изрезали на биологической экспертизе. И на месяц приютила Машу, все-таки изгнанную из общежития, у себя дома.)
   Очаровательная адвокатесса рассказала мне о том, что Нина Антропова вела обычную для женщины-следователя жизнь – все время на работе, и влюбилась в милицейского следователя, жуира и бонвивана. Тот от души поддерживал ее мужскими гормонами, но объяснял, что жениться, хотя мечтал бы о семье с Ниной, никак не может, потому как женат второй раз, уже был разведен, а второй развод немыслим для члена партии, каковым он является. Нина молилась на своего члена партии, готова была и дальше обожать его на вторых ролях, как вдруг тот неожиданно разводится и женится на молодой адвокатессе, пришедшей работать в районную консультацию. Антропова узнала о происшедшем от посторонних. Было ли между нею и героем ее романа какое-нибудь объяснение – история умалчивает. Но вскоре после чужой свадьбы она привела в порядок все свои уголовные дела, написала записку родным и приняла упаковку снотворного.
   Адвокатесса, рассказавшая мне об этом, конечно, пожалела Нину, но в то же время резко осудила ее – «уходить из жизни в таком возрасте из-за мужика – да это себя не уважать. Я бы так никогда не поступила, что бы со мной ни случилось». Спустя ровно пять лет сама адвокатесса, рыжая, миниатюрная, заводная, невероятно обаятельная, повесилась, устав от измен своего второго мужа, горячо ею любимого, не подумав о маленьком сыне, который, кроме нее, никому не был нужен. Хотя поговаривали, что на теле ее, вынутом из петли, обнаружили следы инъекций, а ее любимый был по специальности анестезиологом…
   В горсуде мне запомнилось дело двоих развеселых дружков – Соловьева и Демидова, осужденных за убийство. Им было по двадцать шесть лет, оба нигде не работали, искали легких денег. Как-то они услышали по радио постановку по повести Родионова «Криминальный талант», которая начинается с того, что незаурядная преступница подсыпает жертвам в спиртное гексонал, а потом грабит беспомощных. Наверное, кого-то из читавших повесть или слушавших постановку захватил сюжет, кто-то оценил язык писателя, а Соловьев и Демидов, послушав радио, решили тоже достать сильнодействующее средство и грабить девушек в ресторанах.
   Сказано – сделано. Средство достали, пошли в ресторан, познакомились с девушками, но травить их не стали, пожалели. Потом в том же ресторане они познакомились с официантками, постарше их лет на десять, прожили у них около месяца, потом прихватили из их квартир все ценное, что было нажито непосильным официантским трудом, – в основном золото и аппаратуру на астрономическую сумму, и были таковы. Но надолго этого не хватило. Они стали думать, где бы взять денег? И Демидова осенила блестящая идея, которую он развил в хитроумный план. Когда-то он служил на торговом судне вместе с пожилой буфетчицей, несколько лет назад ушедшей на пенсию, знал, что квартира ее набита ценными вещами. И придумал, что они придут к ней вдвоем с Соловьевым, выпьют водки, ей в водку подсыплют гексонал, и пока она еще не уснула, он – Демидов – предложит принести еще спиртного и уйдет, а когда хозяйка уснет, Соловьев откроет ему дверь, они ограбят квартиру, а потом Демидов объяснит буфетчице, что парня, с которым он вместе пришел, он, в общем-то, и не знает, познакомился с ним на улице, а вернувшись с дополнительной порцией спиртного, застал разграбленную квартиру и спящую хозяйку.
   Идея была хороша, но, как у нас это всегда бывает, ее сгубило исполнение. У разбойников элементарно не хватило денег на водку, пришлось купить дешевого вина. И когда они улучили минуту и бросили гексонал в вино, то с ужасом увидели, что вино помутнело. Пришлось отказаться от шикарной идеи и воспользоваться подручными средствами – утюгом и топориком для разделки мяса. Отмывшись от крови и покинув место преступления с тяжелыми сумками, братки отправились в путешествие по бескрайним просторам нашей Родины. По слухам, на базаре в Сочи приценивались к пистолету, собирались угнать самолет в Турцию, но все же вернулись в Ленинград и стали жить у давней любовницы Демидова. И как-то раз Соловьева, выпившего и размякшего, потянуло на откровенность. В отсутствие Демидова он рассказал его подружке, что они убили и ограбили женщину и теперь их, наверное, ищут. Их взяли ровно через столько времени, сколько понадобилось любовнице Демидова, чтобы добежать до ближайшей милиции, плюс время на дорогу группе захвата.
   На меня оба эти деятеля произвели впечатление на редкость убогих людей. Но меня поразило, как их, особенно Демидова, оценивали женщины.
   Пострадавшие официантки, давая показания в суде, в один голос заявили, что претензий к подсудимым не имеют, причиненный им материальный ущерб они давно возместили ударным трудом в ресторане и очень просят разрешить им вступить в брак с Соловьевым и Демидовым. Сдавшая их любовница Демидова сказала, что совершила этот поступок (сообщила в милицию) из-за того, что тогда злилась на Демидова: перед его последним появлением у нее они расстались при следующих обстоятельствах. Демидов пришел к ней в гости, она стала кормить его обедом и сообщила, что беременна. Он поперхнулся, положил ложку в суп, встал и ушел, и больше она его не видела до того момента, пока ему не понадобилось пристанище. Ей пришлось сделать аборт, и она нанесла непоправимый вред своему здоровью. Эту душещипательную историю она завершила заявлением о том, что до сих пор любит Демидова и готова ради него на все. Одна из бывших подруг Демидова, у которой он достал гексонал, в суде сказала, что она сейчас замужем, у нее ребенок, но если Демидов (которому, кстати, светил немалый срок) позовет ее, она все бросит и пойдет за ним. Вот уж прямо флейтисты из Гаммельна!
   В тот год, когда я стала работать секретарем в горсуде, там бурно обсуждали дело Фрязина. Двадцатитрехлетний Саша Фрязин был сыном профессора юрфака, отец его с матерью Саши развелся давно, жил отдельно, но как интеллигентный человек, отношения с сыном поддерживал. Саша решил жениться на девушке из хорошей семьи, преподавательнице английского языка, Лене Холевич, и перед самой свадьбой привел невесту к папе знакомиться. А папа был совсем еще не стар и хорош собой, и манеры у него были аристократические… Так и получилось, что Лена вышла не за Сашу, а за папу. А с Сашей отношения испортились безнадежно; если приходилось встречаться, они просто шипели друг на друга как кошка с собакой, и Саша, как типичный представитель «золотой молодежи», не сдерживался в выражениях, а Лена не скрывала своего страха перед ним.
   Как-то раз муж-профессор уехал в командировку читать лекции заочникам. Лена осталась одна в квартире на первом этаже, а Саша нюхом почуял легкую добычу и стал по телефону требовать у нее денег. Получил грубый отказ и сразу примчался, стучал в окна и дверь с угрозами и оскорблениями. Лена в панике позвонила в ближайшее отделение милиции, просила приехать, спасти ее. Дежурный по отделению, в душе посылая ее куда подальше, долго убеждал Лену, что для паники нет никаких оснований. А Саша тем временем приставил к стене дома ящик и влез в окно, в красках рисуя Лене, как он будет сейчас расплачиваться с ней за все. Увидев его в комнате, Лена в ужасе завизжала в трубку, что ее сейчас убьют, а дежурный вежливо ответил ей, как в старом анекдоте: «Когда убьют, тогда и приходите». Саша тем временем взял трубку параллельного телефона и тихим голосом сообщил дежурному, что он не хочет ничего дурного, просто пришел за своими вещами, сейчас возьмет их и покинет квартиру. Я так и вижу его – лощеного красавчика и представляю эту холодную и ветреную темноту вокруг дома, охваченную отчаянием Лену, на которую плотоядно смотрит Фрязин, разговаривая с милиционером по телефону. Сейчас дежурный скажет Лене: «Ну вот видите, он сам сказал, что не хочет ничего плохого, только возьмет свои вещи и уйдет» и положит трубку. И Лена останется наедине со своим убийцей. И даже не хочется думать, что творилось в ее душе в эти последние минуты. В американском фильме «Безумие» прокурор, убеждая присяжных, что маньяк, убивший несколько женщин и детей и вырезавший их внутренности, не должен жить, применяет остроумный прием: «Одна из жертв, – говорит он, – умирала три минуты. Давайте сейчас помолчим три минуты, ровно три минуты, не больше, и каждый из нас пусть представит, что она чувствовала и как умирала». И маньяка приговорили к смерти.
   А Фрязин изнасиловал свою бывшую невесту, потом убил ее. Затем собрал драгоценности, потом расчленил труп и разбросал части тела по пригородам. Через месяц в одной из речек Ленобласти выловили раскрывшийся чемодан с ногами Лены, муж опознал их. Фрязин после ареста показал, где остальные части тела и где украденные драгоценности. Во время суда он писал американскому консулу и просил политического убежища, а родителей Лены называл не иначе как «отец и мать убиенной мной Елены Холевич».
   Где-то теперь Фрязин? Пятнадцать лет, полученные им по приговору, давно истекли.
   Я читала дело Фрязина, и мне очень хотелось узнать, действительно ли он так цинично думает о женщине, с которой настолько зверски расправился, и плюет на чувства ее родных, или это защитная реакция, бравада. И вообще – как живется с сознанием того, что ты убил человека?
   Одним из самых сильных моих впечатлений было дело пьяницы, заставшего свою подружку в постели с любовником. Мужика он просто спустил с лестницы, а женщину бил всю ночь. На трупе насчитали триста повреждений. Потом, уже холодную, он целовал ее и плакал над ней, так его и застала милиция. На суде он все рассказал, бился головой о барьер, за которым сидят арестованные, и, рыдая, просил расстрелять его, потому что без любимой ему все равно не жить. Суд дал ему двенадцать лет, и тут же от него пришла кассационная жалоба с претензиями, почему такой суровый приговор?
   Был такой симпатичный мальчик, похожий на Есенина, – золотоволосый и синеглазый, который признавался в двадцати четырех убийствах. Из них следствие подтвердило и вменило ему в вину только четыре, но и этого было более чем достаточно, чтобы его расстреляли.
   Обычно люди не задумываются, как легко убить человека. В моей школе на тренировке в спортзале старшеклассник ударил кулаком в лицо надоедливого мальчишку из младших классов, тот упал на скамейку, и про него забыли. А когда стали закрывать спортзал после тренировки, обнаружилось, что тот мертв – кровоизлияние в мозг. На новогоднем вечере в соседней школе один парнишка в ссоре ударил другого ножом и, сам не ожидая того, убил. Те, кто был рядом с ним, слышали, как он растерянно сказал: «Оказывается, нож входит в человека, как в масло!»
   Мне очень хотелось знать, мучают ли убийц тени убитых ими? Насмотревшись на убийц за время работы в суде и прокуратуре, я пришла к выводу, что все-таки душа и совесть – это не сказки. Иначе что заставляет их признаваться в содеянном, несмотря на то, что, как говорят в кругах, приближенных к блатным: «да» сидит, а «нет» гуляет?
   Много лет назад городской суд осудил двоих армян – Мовгасяна и Халитяна за убийство азербайджанца, приехавшего к нам покупать машину. Это было во времена, когда средняя зарплата составляла сто рублей, а азербайджанец привез с собой аккредитив на десять тысяч.
   Мозгом заговора был Мовгасян, осевший в Питере, женившийся, успешно ассимилировавшийся; внешне респектабельный гражданин, претендующий на определенный интеллектуальный уровень. К нему из Еревана приехал погостить земляк (больше их ничто не связывало), необразованный и серый, как солдатская шинель, совершенно убогий человечишко. А съехал он из Армении, так как был в розыске за нанесение телесных повреждений. Его подходящие данные были замечены и использованы Мовгасяном, который всю организационную сторону преступления брал на себя, но ему нужен был послушный исполнитель. Мовгасян выследил желающего купить автомобиль, познакомился с ним, втерся к нему в доверие, убедил его, что он может достать дешево хорошую и новую машину, так что переплачивать не придется. При этом он действовал так умно, что абсолютно никто не знал об этих встречах, у азербайджанца не было никаких записей о Мовгасяне – ни номера телефона, ни адреса, ни имени, и в случае его исчезновения ни одна живая душа не связала бы его с Мовгасяном. Он убедил жертву получить деньги с аккредитива, и они поехали отмечать покупку машины на снятую на один день квартиру, где уже ждал вооруженный топором Халитян. Там после совместного употребления коньячка Халитян размозжил потерпевшему голову, разрубил его на куски, на машине Мовгасяна они вывезли труп в область и, облив бензином, сожгли. И никто никогда не связал бы куски обезображенного трупа с гражданином Азербайджана, не вернувшимся домой, и уж тем более с двумя армянами. А если бы и связал, то не смог бы доказать даже их знакомство. После успешного завершения операции Мовгасян дал Халитяну из вырученных денег символическую сумму и спешно отправил из нашего города, сказав, чтобы тот больше не попадался ему на глаза.
   И грубый убийца Халитян поехал в родную Армению, а тонкий Мовгасян остался тратить навар. Он-то спал спокойно, а вот серый и необразованный Халитян не доехал до Армении. На полдороге он купил билет в Москву и отправился в МУР сдаваться – не мог больше жить с воспоминаниями о раскроенном черепе человека, убитого им из-за денег. Но и до МУРа он не доехал: не в силах больше носить это в себе, он рассказал соседу по купе, как он убивал человека в Ленинграде. Соседом по иронии судьбы оказался капитан милиции, возвращавшийся из отпуска. Он сдал Халитяна в пикет на ближайшем полустанке. Так что муки совести – это действительно не сказки.
   Кстати, защищали эту сладкую парочку в суде два ныне весьма известных адвоката, которые очень соответствовали по темпераменту своим подзащитным. Мовгасян вел себя очень спокойно, с большим достоинством, размеренно говорил, делал плавные жесты руками. Таким же вальяжным был его адвокат – с размеренной речью, плавными жестами. Халитян, напротив, все время горячился, размахивал руками, чуть не вываливаясь за барьер, огораживавший скамью подсудимых, так что конвоир вынужден был постоянно делать ему замечания: «Р-р-руки назад!» Его защитник – высокий, интересный и очень темпераментный мужчина, сидя рядом со своим коллегой, громко возмущался свирепостью прокурора и недобросовестностью подсудимого Мовгасяна, сваливающего вину на его бедного подзащитного, и в полемике хватал за рукав другого адвоката, который не без юмора отвечал ему: «Р-р-руки назад!»
   Когда пятнадцать лет назад я пришла работать в прокуратуру, не раскрытое на месте преступления убийство считалось чрезвычайным происшествием. В районе «глухари» не расследовались, их сразу забирали в следственную часть прокуратуры города, и принимали их к производству «важняки» – следователи по особо важным делам.
   По каждому делу о нераскрытом убийстве, даже если нашли труп бомжихи тети Маши, которую явно замочили друзья-бомжи за лишний глоток из общей бутылки, создавалась бригада следователей, а оперативники в количестве, исчисляемом десятками, как минимум месяц не вылезали из отделения милиции, на территории которого имел несчастье случиться «глухарь». Что же касалось огнестрельных убийств, они тут же ставились на контроль во всех мыслимых главках, ведомствах, управлениях, это была экзотика, просто дикий Запад! Нам бы, теперешним, тогдашние проблемы! Тогда двадцать нераскрытых убийств в год в Питере преподносились на всех совещаниях как тревожная ситуация, привлекали к нашему городу всеобщее внимание, зачисляя его в ранг чуть ли не столицы преступного мира. Теперь в каждом районе от двадцати до сорока «глухарей» в год, не считая раскрытых убийств, а умножьте-ка эту цифру на количество районов Северной Венеции!
   В последние годы, с учетом изменившейся криминогенной обстановки, меня стали посещать мысли о том, что, наверное, психологически труднее всего убить при непосредственном контакте с жертвой – например, зарезать, задушить. Значительно легче, сидя в засаде на третьем этаже расселенного дома, выстрелить из снайперской винтовки в лобовое стекло машины, едущей мимо, и уйти, не видя, как мозги убитого тобой разлетелись по салону машины. И совсем просто (это не мои догадки, а признание реального, очень могущественного человека из теневых структур, этакого дона Корлеоне наших дней, с которым меня столкнуло уголовное дело), самому не прикасаясь к оружию, отдать приказ убить. Наверное, когда не смотришь в глаза жертвы, убитый тобой человек воспринимается как одна из пешек на шахматной доске, безликая и абстрактная. Ведь не может военачальник не спать ночами из-за каждого убитого солдата, да и не мыслит он такими категориями, как солдат, а двигает по шахматной доске – простите, по полю боя – воинские подразделения…
   Когда я уже заканчивала университет, мне довелось посидеть в качестве секретаря в уникальном процессе, известном как «дело мадам Сююлле». Доблестный Комитет государственной безопасности разоблачил шайку контрабандистов, отправлявших на Запад наше историческое и культурное наследие, которую возглавляла адвокатесса Серегина, а в числе ее соучастников фигурировали заведующий кафедрой одного из проектных институтов, два художника, международный аферист и, конечно, водители «Совтрансавто». Все они были ее любовниками и работали не только из корысти, но и из симпатии. От международного афериста, живущего в Швеции, они получали контрабандный товар – золотые цепочки и кожаные пальто, тогда бывшие дефицитом, спекулировали ими и таким образом зарабатывали оборотный капитал для покупки антиквариата. У Серегиной была хрустальная мечта – со временем перебраться в Финляндию, оттуда в Швецию, а оттуда в Италию и под Римом открыть антикварный магазинчик. В качестве первого шага к мечте она фиктивно вышла замуж за финна по фамилии Сююлле и, кажется, после регистрации брака никогда больше его не видела.
   В суде Серегина демонстративно отказалась от адвоката, заявив, что может сама осуществлять свою защиту, все-таки имеет юридическое образование и опыт. (Опыт адвокатской работы Серегиной сводился к тому, что она, по слухам, отдавалась жаждущим клиентам прямо в кабинете следственного изолятора, а также как-то, защищая подсудимого, умудрилась переспать с потерпевшим по делу и заразила его сифилисом.) По этому поводу один из известных в городе адвокатов сострил, что «мадам Сююлле защищает адвокат Серегина». Но надо отдать ей должное, защитила она себя успешно: не только сдав всех своих соучастников, но и рассказав следователям обо всех грязных делишках, махинациях, услугах, которые ее знакомые судьи оказывали ей же, по ее просьбе, за символическую бутылку коньяка, например, разводили ее приятелей без обычной судебной волокиты, что послужило поводом к осуждению нескольких судей города и области, к ряду увольнений с работы и парочке самоубийств. Она, будучи организатором и руководителем преступной группы, получила срок в два раза меньше, чем ее подельники.
   Процесс был безумно интересным. Первые дни я заслушивалась настолько, что забывала записывать, и чуть не сгорела со стыда, когда поддерживавшая государственное обвинение начальница отдела по надзору за КГБ Инесса Васильевна Катукова в судебном заседании громко сказала: «Неплохо бы пописать протокол!»
   Мало того, что в зале разыгрывалась детективная интрига со всевозможными страстями (например, Серегина живописала, как она, выйдя замуж за финна и являясь любовницей международного афериста, влюбилась в ученого, коллекционировавшего антиквариат, вовлекла его в преступную деятельность, он обещал жениться на ней, когда не станет его жены, находившейся, по его словам, при смерти, а она все не умирала. Потом Серегина выяснила, что его жена была здоровее их всех вместе взятых. А он, спекулируя на чувствах мадам Сююлле, продавал ей антиквариат втридорога. И она безропотно платила, будучи ослеплена любовью, и даже дарила бедняжке «умирающей» через своего любовника кожаные пальто – чтобы скрасить той последние дни жизни и т. п. Или как оперативники рассказывали, что, придя на обыск к ученому, наложили арест на имущество и описали его шикарную коллекцию картин русских художников, в которую входил, в частности, бесценный этюд Шишкина. Снять коллекцию на видео сразу не догадались, а когда спохватились, пришли на квартиру и обнаружили вместо этюда великого художника детскую мазню, но строго соответствующего описи размера и имевшую в углу корявую надпись: «Шишкин. Цветы»), так еще и атмосфера в зале суда была просто пропитана изысканным духом искусства и искусствоведов, поскольку часть картин, явившихся предметами контрабанды, осматривалась в судебном заседании, и в суде каждый день присутствовали работники Эрмитажа и Русского музея, дававшие заключения о ценности картин. Насмотревшись и наслушавшись, я как-то пришла домой и решила атрибутировать картину, оставшуюся от бабушки и лежавшую на антресолях с незапамятных времен. Сняв с нее раму, чего не догадались сделать мои родители, я с трепетом прочитала скрывавшуюся под ней подпись: «Боголюбов, 1896».
   После этого картина была торжественно повешена на стену, а я гордилась возвращением наследия старшего поколения. Больше, к сожалению, из антиквариата мне от бабушки ничего не перепало, хотя была она дочерью дворецкого и кормилицы графа Воронцова-Дашкова (бабушка обязательно добавляла – «наместника Тифлиса»), и жили они очень обеспеченно, сами имели слуг, у каждой из двух дочерей графского дворецкого было по гувернантке, еще держали горничную и повара. Прадедушка – Сила Емельяныч – был неизменным наперсником графа в безумных кутежах, и бабуля рассказывала, что когда он пьяным возвращался домой, он имел обыкновение бить посуду, а моя прабабушка, Инна Михайловна, скандалов ему не устраивала, просто не велела убирать. Наутро, проспавшись и выйдя в «залу», где лежали горы осколков кузнецовского фарфора, Сила Емельянович посылал в лавку за двумя такими же сервизами, как разбитый. Для дочерей ничего не жалели, но держали в строгости. Как-то моя бабушка решила погадать в Крещенье (совсем по классику:
   Раз в крещенский вечерок Девушки гадали. За ворота башмачок, Сняв с ноги, бросали…)
   Сняла она с ноги лакированный башмачок из модного обувного магазина Завидонского и бросила на дорогу. Его поднял мужчина, бабушка спросила: «Как ваше имя?» Он ответил: «Иван» и стал уходить вместе с башмачком. Бабушка крикнула: «Башмачок-то отдайте!», но он так и ушел с ее обувкой.
   Бабушка была в ужасе: как рассказать об этом строгой матери? Да она со свету сживет, тем более что бабуля моя была нелюбимой дочкой, и матушка за отчаянный характер всегда прочила ей геенну огненную. Что делать?! Пришлось пойти к господину Завидонскому, упасть в ножки и рассказать всю правду. «Выручайте, господин Завидонский! Как мне в одном башмачке показаться на глаза Инне Михайловне?» Фабрикант вошел в положение и выручил постоянную клиентку – подобрал ей лаковый сапожок. Мать так ничего и не узнала. А через несколько лет бабушка вышла замуж за человека по имени Иван и любила его всю жизнь, даже после того, как он ушел в ополчение и пропал без вести в первом же бою, на Синявинских болотах, хотя как член партии с Бог весть какого года и крупный руководитель мог воспользоваться броней.
   Когда мой прадед умер, граф назначил семье любимого дворецкого пенсию, на которую Инна Михайловна с двумя дочерьми безбедно прожили до самой революции, пришлось только рассчитать одну из гувернанток и повара. Когда в шестидесятые годы моей бабушке была назначена персональная пенсия за заслуги мужа, на эту пенсию не прожить было и нашему коту. А к 50-летию революции к ней пришли делегаты из обкома с вопросом, не нуждается ли бабушка в чем-нибудь, например, в предоставлении отдельной квартиры. Бабушка подвела их к окну и сказала: «Видите, на той стороне улицы в подвале люди живут? Вот когда их переселите в отдельную квартиру, тогда и ко мне приходите». Но больше к ней почему-то не пришли.
   А во время нэпа, по семейной легенде, моя бабуля, уже имевшая двоих маленьких детей, пристрастилась к карточной игре и просаживала бешеные деньги в игорном доме под названием «Летучая мышь». Там она спустила все оставленные ей матушкой драгоценности, на десять тысяч, а в один прекрасный день, когда она проиграла не только все деньги, но и поставленную на кон шубу со своего плеча, за ней приехал муж, завернул ее в овчинный тулуп и на извозчике увез домой. О чем у них состоялся разговор, бабушка никогда не рассказывала, но было известно, что она поклялась мужу здоровьем детей больше никогда не играть в карты на деньги. После этого до самой смерти она брала карты в руки, только раскладывая пасьянс.
   Так что фамильных драгоценностей в наследство я не получила, зато мне с лихвой достались от бабушки авантюризм и отчаянность.
   Пока я работала секретарем в горсуде, адвокаты из «золотой десятки», а по расстрельным делам выступали в основном такие, дружелюбно болтали со мной, называя «ученым секретарем» за любознательность, а я благодарно слушала их байки, когда суд уходил на приговор, и им в пустом зале нужен был собеседник. Один такой прелестный говорун, ныне покойный, рассказывал мне, что учился на юридическом сразу после войны, успел застать профессоров, преподававших еще в дореволюционном, еще Санкт-Петербургском университете, так и не привыкших к тому, что в университете отменили курс греческого языка. До революции-то будущим юристам преподавали курс латыни, курс греческого и только потом читали римское право. Потом сократили греческий, потом на латынь отвели не год, а полгода, а когда училась я, мне достался краткий курс римского права с бордюром из расхожих латинских выражений типа «Dura lex sed lex» (суров закон, но это закон), что, по меткому выражению одного человека с чувством юмора, означает «Не нарушай порядок, дура». Так вот, когда после войны сдавали экзамен «старорежимному» профессору, он говорил: «Ну что ж, батенька, с латынью у вас все в порядке, теперь посмотрим, как у вас с греческим». Ему отвечали: «Профессор, греческого нам не преподают». Он страшно расстраивался и всплескивал руками со словами: «Батенька, ну как же можно быть юристом, не зная греческого!»
   Бедный профессор, он и не подозревал, что в России можно быть юристом, не зная даже русского!
   Знакомый эксперт-криминалист жаловался, что следователь, пришедший назначать дактилоскопическую экспертизу, при нем записал в постановлении вопрос: «Имеются ли на рюмке следы пальцев…», подумал и написал: «рук», еще подумал и добавил: «человека». Всегда умиляют формулировки типа «нанес удар кулаком руки в область лица». Можно написать в постановлении: «повреждения стоп», а можно – «стоп нижних конечностей». Собственными глазами видела рапорт работника милиции о том, что «неустановленное лицо нанесло удар вышеупомянутому лицу по липу».
   Отдельные мои коллеги не обладают обширным словарным запасом, некоторых слов на слух не распознают, поэтому, когда судебно-медицинский эксперт диктует им при осмотре трупа «задний проход зияет», они пишут: «задний проход сияет», не озабочиваясь даже мысленным вопросом, что же там такого лучезарного. Один из следователей всерьез написал в обвинительном заключении: «Между супругами Трофимовыми сложились неприязненные отношения из-за того, что Трофимова пьянствовала, уходила из дома. Трофимов неоднократно избивал ее, однако положительных результатов это не дало, и 12 января он совершил убийство Трофимовой».
   Другая суровая следователь на совещании у прокурора выразилась так: «Не колется он, гад, не сломать его версию. Я уже и матку его выдернула, и все равно ничего не получается». Сначала по лицам присутствующих пробежала судорога от такого зверства, а потом отразились сомнения в собственных знаниях анатомии. Однако напрасно. Фраза означала всего лишь, что следователь вызвала мать обвиняемого.
   Адвокат в суде, подразумевая применение к его подзащитному нормы о назначении наказания ниже низшего предела, предусмотренного статьей Уголовного кодекса, бесхитростно просит «дать подсудимому меньше меньшего»…
   Но не надо думать, что безграмотность поразила только юридическую прослойку нашего общества. Из тысяч допрошенных мною за следственную жизнь людей не больше десяти процентов писали в протоколе без ошибок коварную фразу: «С моих слов записано правильно», остальные девяносто процентов считали, что пишется «правельно», а наиболее догадливые заменяли формулировку на «верно». А два года назад передо мной прошла плеяда генеральных и коммерческих директоров в возрасте от двадцати двух до двадцати пяти лет, которые не знали порядка букв в алфавите. Когда я одному из них попеняла на безграмотность, он отмахнулся: «Бросьте, алфавит знать мне ни к чему, главное, чтобы мою подпись в банке узнавали!».
   Но это лирическое отступление, а пока речь о том, что я писала протоколы судебных заседаний в горсуде, и мне безумно хотелось как можно скорее стать полноправным участником процесса – либо сидеть в судейском кресле, либо выступать государственным обвинителем (в защитники почему-то не хотелось, хотя мне было интереснее с адвокатами). Тогда я еще не задумывалась над тем, что и суд, и адвокаты с прокурором собираются в зале судебного заседания по поводу того, что создал и представил на их рассмотрение следователь.
   Эта фигура тогда была для меня за кадром. Правда, я самозабвенно прилипала к телеэкрану, когда следствие вели Знатоки. По словам моей сестры, при этом гораздо интереснее было смотреть на меня, чем на экран. Господи, как мне хотелось наконец по-настоящему работать!
   А небесные светила делали свое черное дело. Когда я училась на пятом курсе и впереди был еще год учебы, случился местный «Уотергейт»: арестовали членов комсомольского оперотряда юрфака за разграбление контейнеров на железной дороге, которые они же и призваны были охранять. В связи с чем факультет не выполнял план по выпуску специалистов, и желающим было предложено до конца учебного года сдать экзамены за пятый и шестой курс, а в сентябре выйти на диплом.
   Как только я об этом услышала, я просто заболела. На следующий день я за два часа до назначенного времени заняла очередь у деканата, опасаясь, что деканат не сдержит напора желающих. К моему изумлению, таких сумасшедших оказалось всего восемь, и из них только двое – я и еще один нетерпеливый однокурсник – успели сдать до конца учебного года все экзамены и защитить диплом вместе с шестикурсниками. То есть я уже проявила себя достаточно сумасшедшей, чтобы быть достойным кандидатом на прокурорскую лямку. Как выразилась одна из моих однокурсниц, узнав о моем решении закончить факультет экстерном: «Господи, Лена, продли ты себе детство!»
   Нет, никак не хотелось продлевать детство, наоборот, хотелось скорее почувствовать себя взрослой, что уже само по себе свидетельствовало о диагнозе.
   Тридцатого июня я получила диплом о высшем образовании, а второго июля приступила к работе в прокуратуре. Пришла я с мечтой о карьере государственного обвинителя. По ночам мне снились мои вдохновенные речи, не уступающие по эмоциональности, красноречию и силе воздействия судебным речам великого Кони. Только, как выяснилось, не надо мне было быть такой грамотной. Когда я явилась пред светлы очи моего будущего начальника – прокурора района, он не проявил особого энтузиазма и вяло сообщил мне, что для работы на уголовно-судебном надзоре необходимо не только хорошо знать законодательство, но и иметь ораторские способности. А я перед получением диплома зверски простудилась, охрипла, а в день получения диплома еще и орала песни от избытка чувств, чем свела на нет последние крохи своего голоса. Но не веры в себя: прокурору я еле слышно, но весьма уверенно заявила, что уж с чем-чем, а вот с ораторскими способностями у меня все в порядке. И дело было сделано. А поскольку в те времена молодые специалисты должны были пройти стажировку на всех видах надзора, а следствие и тогда уже было в хроническом прорыве и более других отраслей деятельности прокуратуры нуждалось в притоке свежих сил, то меня первым делом бросили закрывать грудью амбразуры. Куда? Правильно, на следствие. А там я написала несколько постановлений. Моя наставница показала их шефу и произнесла сакраментальные слова, направившие мою жизнь в страшное следственное русло: «Девочка грамотно пишет, ее целесообразно использовать на следствии». И шеф горячо согласился…
   И вот настал великий день – первого дежурства по городу, правда, не самостоятельного, а вместе с наставником, старшим следователем. Придя в комнату дежурных следователей, я начала активно ждать происшествий, приговаривая: «Ну скорей бы что-нибудь случилось», чем портила настроение моей наставнице, которая проработала следователем десять лет и на дежурстве мечтала о противоположном – чтобы ничего не случилось, а она смогла выспаться. С нами дежурили два веселых эксперта-медика, которые, поняв, что я на дежурстве первый раз, обрадовались возможности пошутить. Наконец сбылись мечты идиота. В одном из районов обнаружили в подвале труп бомжа и призывали в связи с этим дежурную группу. Моя наставница, потягиваясь, стала мрачно предвкушать обилие опарышей в подвале, а эксперты, видя брезгливое выражение моего лица и поняв мое отношение к опарышам, принялись за меня. Один ласково сказал: «Лена, а ты знаешь, что опарыши прыгают?» – «Как – прыгают?!» – задохнувшись от ужаса, спросила я. Второй сладострастно принялся объяснять: «А как гусеницы. Сворачиваются в пружинку, а потом распрямляются – и прыгают, на расстояние до пятидесяти сантиметров». – «Господи, а зачем же они прыгают?» – еле шевеля побелевшими губами, спросила я. Первый эксперт бесстрастно пояснил: «А свежатинку почуют, вот и прыгают». Вот про опарышей помню до сих пор, а что был за труп бомжа – начисто изгладилось из моей памяти. Эксперты-медики – это, конечно, особая категория людей. Ладно мы, следователи, вынуждены осматривать гнилые и обезображенные трупы, но мы при этом их руками не трогаем. А медики надевают резиновые перчатки и по локоть залезают в гниющую массу, да и вообще, что наружный осмотр трупа, что вскрытие – занятия не для слабонервных. При всем при этом судебные медики, как правило, интеллигентные, гармоничные люди, с широким кругом интересов (от жанровой живописи до авангардной музыки), добряки по натуре и приятные собеседники. Смотря на них, я вспоминала популярную книгу Юргена Торвальда «Сто лет криминалистики», в которой он описывал французского патологоанатома Александра Лакассаня, работавшего на заре развития судебной медицины, когда еще не знали такой роскоши, как холодильники для трупов и резиновые перчатки. Он вскрывал трупы без всяких перчаток и не мог избавиться от трупного запаха, исходившего от его рук, но при этом имел любимую жену, дочерей и был жизнерадостным, веселым человеком, душой компании.
   Все эксперты-медики в начале моей карьеры относились ко мне нежно и по-отечески, всячески оберегая и поддерживая.
   В первый год моей работы я дежурила вместе с опытным экспертом, впоследствии заведовавшим моргом, и под конец дежурства мы выехали на берег Финского залива, куда волной выбросило объеденный корюшкой труп неизвестной женщины. Был ноябрь, дул почти ураганный ветер, шел мокрый снег, и эксперт тешил себя надеждой, что мы приедем, посмотрим на труп и, если он окажется не криминальным, дадим поручение местной милиции оформить протокол осмотра и уедем восвояси, на чем и закончим дежурство. Я с нерастраченным молодым задором возражала, что поскольку ее личность не установлена, нам придется осматривать труп самим по полной программе. «А если я тебе ее установлю, мы уедем?» – спросил эксперт. «Если она будет установлена – да, только как вы это сделаете?» – «А это уже не твоя забота», – отвечал эксперт.
   Участок берега, на котором лежал труп, освещался костром. Лицо трупа было обезображено рыбами, тело раздуто, на одной ноге болтался ботинок. Было похоже, что тетенька проплавала не меньше двух-трех недель. На мой взгляд, ситуация в плане установления личности была безнадежной. Но эксперт, как гончая собака, забегал вокруг трупа, бормоча под нос: «Сейчас я тебе ее установлю, сейчас установлю…» И через несколько минут торжествующе замахал передо мной снятым с ноги трупа ботинком, внутри которого было написано: «Валя Петрова, общежитие № 5».
   А однажды мы с экспертрисой попали в неприятную ситуацию. Мы пили чай в комнате дежурных, когда позвонили из районного отделения милиции и сообщили, что у них на территории труп старичка-инвалида без признаков насильственной смерти, только на лице два синячка, но врачи «скорой помощи» сказали, что эти синячки не связаны со смертью. Я уже готова была произнести волшебное слово «оформляйте», но экспертриса по имени Лена, с которой я дежурила, посоветовала мне все-таки выехать на этот труп и посмотреть на месте, что за синячки. Мы с ней приехали в коммунальную квартиру, открыли дверь в комнату и увидели обстановку борьбы – в комнате было сокрушено все, даже разбита люстра. Посреди комнаты лежал труп пожилого дядечки, на груди у него четко отпечатался след ноги. На голову трупа был положен протокол осмотра, составленный участковым инспектором, где было зафиксировано, что «на лице трупа седая борода и несколько кровоподтеков». Сняв протокол и подняв бороду, мы обнаружили на шее трупа четкую странгуляционную борозду. Я спросила у толпившихся в коридоре соседей, кто мог убить старичка? Соседи охотно пояснили, что это сделал жилец из комнаты рядом, больше некому. «Он вообще-то не совсем здоровый, на него двадцать лет назад на мясокомбинате упала туша, и у него справка есть; он все время этого деда гонял и говорил, что ему ничего не будет, поскольку он дурак. А сейчас он у себя заперся».
   Работники милиции, в большом количестве имевшиеся на месте происшествия, стали деликатно стучать в дверь комнаты предполагаемого злодея и нежными голосами просить выйти. Из-за запертой двери в ответ раздавался зычный отборный мат, и со временем все опера и участковые рассосались, оставив нас с тезкой одних. Когда мы заканчивали осмотр трупа, соседняя дверь вдруг распахнулась и в коридор вывалился совершенно пьяный и дремучий мужик, который заревел дурным голосом, что пришел сдаваться. Мы с Леной растерялись, не зная, что с ним делать.
   На наше счастье, как раз в этот момент в квартиру за забытой папкой забрел участковый, который и повязал мазурика. А вездесущая старушка-понятая, после того как его увели, заглянула в открытую дверь его комнаты и сказала: «А у него там женщина лежит…» – «Ну и что?» – спросила я. «А она дышит?» Нет, оказалось, что женщина, лежавшая в его комнате, не дышала, но была еще теплой, поскольку только что была удушена той же самой удавочкой, которую он применил и к деду и которая валялась тут же. Мы с Леной порадовались тому, что нас он не тронул, но то обстоятельство, что его сожительница была убита практически в нашем присутствии, испортило нам настроение надолго. А злодей действительно оказался психом.
   В первый год работы мне, как молодому, еще не обросшему пристрастиями и личными связями сотруднику, поручали в основном дела в отношении сотрудников милиции. Первое мое дело на поприще разоблачения волков в овечьей шкуре было весьма поучительным.
   Двое приличных мужчин (один – директор магазина, второй – ведущий инженер в проектном институте) возвращались с вечеринки под шофе, и у самого дома их, как назло, прихватил наряд милиции. А в застойные годы для номенклатурных работников и интеллигенции ночь в вытрезвителе означала всяческие кары по партийной и производственной линии и крест на имидже порядочного человека. (В качестве иллюстрации могу вспомнить рассказ моей подруги, работавшей в бухгалтерии Института водного транспорта. К ней, стесняясь и краснея, подошел студент судоводительского факультета, объяснил, что был на свадьбе в Петродворце и там перебрал немного, был отправлен в вытрезвитель, и скоро на факультет должно прийти уведомление об этом, что моментально закроет ему визу, и с карьерой судоводителя можно будет распрощаться. В связи с этим студиозус униженно просил – когда придет уведомление, не передавать его в деканат, а сообщить ему, и он сразу оплатит услуги вытрезвителя. Моя подруга, проникшись бедой будущего судоводителя, пообещала, что сделает все возможное для спасения его честного имени. Он долго благодарил, вышел из бухгалтерии пятясь; правда, потом снова заглянул в дверь и сказал: «Да, и если еще из Московского района придет уведомление, и из Ленинского и Октябрьского, – вы их тоже в деканат не отдавайте».)
   Поэтому понятно, что два уважаемых человека, вместо того, чтобы покорно сесть в машину ПМГ, бросились бежать. Одного догнали сразу и, пару раз стукнув, запихнули в машину, а за вторым пришлось побегать по широким купчинским дворам. Наконец он споткнулся о поребрик газона, упал и был препровожден в отделение.
   На следующий день в прокуратуру поступила жалоба этого достойного гражданина, где он писал, что когда его догнали, один из милиционеров со словами: «Ну что, бегун, набегался?» два раза сильно ударил его, лежащего, сапогом в бок, чем причинил переломы двух ребер, и в доказательство прилагал справку из травмпункта с рентгеновским снимком. А в этом уже усматривался состав превышения власти, сопряженного с применением насилия.
   Подозревамый милиционер – кстати, исключительно положительно характеризовавшийся по службе и производивший приятное впечатление – на допросе сообщил, что, догнав нетрезвого гражданина, он вежливо помог ему подняться и бережно проводил до машины. На очной ставке оба ее участника с достоинством повторили свои показания: гражданин – что был побит, милиционер – что пальцем его не трогал, не то что сапогом, а ребра могли сломаться и при падении через поребрик. Таким образом, на одной чаше весов Фемиды оказалось слово потерпевшего, на другой – слово стража порядка, а неустранимые противоречия толкуются в пользу подозреваемого. Однако потерпевший очень вовремя вспомнил, что, когда он лежал на сыром газоне, а его пинали в бок, во двор медленно въехала машина, номер которой он разглядел, и просит установить и вызвать водителя этой автомашины, так как он может пролить свет на происшествие.
   Я установила и вызвала водителя, который сообщил, что действительно в тот вечер въезжал во двор нужного нам дома, все видел и может подтвердить факт творившегося беззакония. Слова потерпевшего получили весомую поддержку. Но в этот момент, воспользовавшись моей неопытностью, ко мне в кабинет со скорбным лицом вошел замполит отделения милиции и попросил разрешения ознакомиться с материалами дела, чтобы разобраться во всем внутри отделения и примерно наказать виновных. Будь я поумнее, я бы отправила его к прокурору за разрешением и сняла бы с себя ответственность. Я же развесила уши, считая, что мы все делаем общее дело (как один очень грамотный и порядочный опер, который искренне обратился к бандитскому адвокату со словами: «Ведь у нас с вами одна цель – установить истину», на что адвокат со смехом ответил: «Вот уж нет, у меня как раз противоположная цель!»). Замполит тщательно изучил все материалы и откланялся.
   А на следующий день ко мне пришел милиционер с сообщением о том, что в отделение обратился гражданин, который как раз в момент происшествия во дворе выходил из парадной того самого дома и видел, как человек бежал от сотрудников милиции и упал, а они вежливо подняли упавшего гражданина и, поддерживая его под руки, повели к машине, при этом, упаси Боже, никто ему никаких ударов не наносил. Итак, с каждой стороны оказалось по беспристрастному свидетелю, один из которых подтверждал правдивость слов милиционера, другой – потерпевшего. При этом отделение милиции принялось порочить нашего свидетеля. Они успели проверить всю его подноготную и ехидно вопрошали, что он делал ночью в чужом дворе, где не живет никто из его знакомых? Свидетель отвечал, что в этот двор въехал, подвозя голосовавшую женщину. К слову сказать, я лично вместе с представителем противоположной стороны – то есть отделения милиции – провела обход тысячеквартирного дома, но женщину, которую он мог подвозить в этот дом, так и не установила. Что, впрочем, не доказывало, что свидетель врал: мало ли по каким причинам женщина не хотела афишировать свой поздний приезд да еще на частной машине.
   Я парировала, что их свидетель тоже не живет в этом доме, а они отвечали, что он был в гостях у брата, который там действительно жил. И все бы ничего, но меня смущала личность свидетеля, найденного милицией, – он был приемщиком посуды в пункте, расположенном на территории отделения. А приемка посуды – это золотое дно, и я не раз убеждалась, что, во-первых, не поступившись некоторыми принципами успешно принимать посуду затруднительно, а во-вторых, без дружбы с территориальной милицией на этом посту не обойтись. После того, как мы провели следственный эксперимент по установлению возможности, лежа на газоне, заметить номер движущейся мимо машины, и результат эксперимента убедительно свидетельствовал, что это не просто возможно, но и очень легко, замполит стал кричать, что наш свидетель нечестный, поскольку он всего-навсего фотограф в Доме культуры, а откуда у простого фотографа деньги на машину?! Тогда я сказала: «Наш-то свидетель – фотограф, а ваш вообще – приемщик посуды», на что замполит запальчиво и с гордостью возразил: «Да, он приемщик посуды, но в отличие от вашего жулика-фотографа, честный приемщик посуды!» После этого в обиход прокуратуры прочно и надолго вошло выражение «честный, как приемщик посуды».
   Год проработав в прокуратуре, я вышла замуж. В гости приехали родители мужа, было воскресенье. Я подавала торжественный обед, когда зазвонил телефон и прокурор сообщил мне, что в районе три убийства, дежурный следователь не справляется, в связи с чем предложил мне выехать и поработать. Я запрыгала от счастья и стала собираться на выезд. Деликатная свекровь, кстати, выпускница ленинградского юрфака тридцатилетней давности, сразу ничего не сказала, но потом провела со мной воспитательную работу: «Леночка, а ты уверена, что следственная работа – тебе по плечу? Ведь это очень трудно» – и в качестве примера моей безрассудности рассказала про свою однокурсницу, которая мечтала стать именно следователем и стала им, а вскоре начала будить мужа по ночам вопросом: «Кто первый обнаружил труп?» и криками о том, чтобы вещдоки положили под подушку. Поучительная история заканчивалась ссылкой на то, что теперь эта несчастная женщина – пациентка психиатрической больницы. Так сказать, информация к размышлению.
   Но меня не могли остановить такие мелочи. Я уже пустилась во все тяжкие, тем более что у меня, судя по всему, получалось. Мои дела проходили в суде на «ура», помощники прокурора по уголовно-судебному надзору не могли нахвалиться на мои обвинительные заключения, прокурор меня ценил, хотя мне казалось, что он надо мной посмеивается. Когда я встречала его в огромном коридоре прокуратуры, мне все время казалось, что он улыбается в сторону. Когда я поделилась с коллегой своими подозрениями о том, что, как мне кажется, прокурор, глядя на меня, почему-то смеется, коллега искренне сказал, что прокурор, по его мнению, смотрит на меня и думает: «Боже, с каким детским садом приходится работать!»
   И может быть, он не так уж был неправ. Если следователь проявляет инфантилизм, то в силу специфики нашей работы это особенно бросается в глаза. Сын моей наставницы отслужил в армии, окончил факультет и пришел в прокуратуру работать. Не каждому так повезет, чтобы мама была не просто мама, а еще и здорово рубила в твоей профессии. Поэтому сам Бог велел в сложных случаях консультироваться не с дежурным прокурором, а с собственной мамой. Вот Володя и проконсультировался: выехал на происшествие и сразу столкнулся с затруднением. Но ничего, есть у кого спросить. Он выставил всех фигурантов в коридор, а сам остался в кабинете с огромным зазором под дверью и соответствующей слышимостью и стал звонить по телефону. Сидящие в коридоре люди слышат, как следователь набирает номер и говорит: «Мама, у меня тут такая ситуевина – как ты думаешь, проводить очную ставку или не надо?»
   Вообще ему везло на дежурства. Как-то его вызвали на бытовое убийство. Он сидел в квартире, где находился труп, и описывал место происшествия, дав местным операм задание провести поквартирный обход дома. Приходят оперативники и сообщают ему, что обход они провели, ничего интересного в смысле расследования убийства не выяснили, однако во время обхода обнаружилось, что с верхнего этажа выбросилась молодая девушка, чистое самоубийство. Володя, не отвлекаясь от основного осмотра, дает им задание на всякий случай осмотреть комнату, из которой произошло падение, и двор дома, куда девушка упала. Через некоторое время оперативники приходят и докладывают, что двор осмотрели, о самоубийстве девушки ничего нового не выяснилось, но в кустах они нашли разложившийся труп старушки. Володя тут же дал строжайшее указание больше никуда не ходить и ничего не осматривать.
   Конечно, моему следственному гению совершенно не соответствовала несерьезная внешность. Когда я работала в составе группы по «глухому»
   убийству и обзванивала записные книжки потерпевшей, в ста случаях из ста на мои предложения приехать в прокуратуру для допроса собеседники отвечали: «Девочка, повесь трубку и не балуйся». Прослушав звукозапись проведенной мною очной ставки, коллеги сразу метко и убийственно охарактеризовали голос следователя: «„Пионерская зорька" в эфире».
   Но если бы только голос! Как-то летом меня вызвали на производственную травму: на строительстве жилого дома на рабочего упала бетонная плита и придавила насмерть. Я приехала в машине кримлаборатории вместе с судебно-медицинским экспертом – солидным, представительным мужчиной лет сорока. Мы с ним вышли из машины. Подбежавшие руководители домостроительного комбината взяли его под руки и повели со словами: «Товарищ следователь, пойдемте, мы вам все покажем». Эксперт объяснил им, что он не следователь, а эксперт. «А где же следователь?» Он указал на меня. Руководящие строители посмотрели на меня долгим взглядом, оценили мои двадцать три года, «конский хвостик» на голове, очечки, босоножки, после чего повернулись к медику и со вздохом сказали: «Товарищ эксперт, пойдемте, мы вам все покажем».
   А ведь я была уже старшим следователем, имела стажеров. Одному из них прокурор попросил помочь в предъявлении обвинения по несложному делу, поприсутствовать, так сказать, для поддержки штанов, поскольку обвиняемый был судим не в первый раз и вполне мог психологически задавить неопытного стажера. Шеф сказал: «Вы, Елена Валентиновна, просто поприсутствуйте для солидности». Я в форме пришла на предъявление обвинения и тихо села рядом со стажером. Когда обвиняемый бросил в него постановление о привлечении к уголовной ответственности с криком, что он не будет ничего подписывать, в разговор вступила я и вежливо объяснила, что его подпись не означает согласия с предъявленным обвинением, а всего лишь удостоверяет факт его ознакомления с постановлением. Обвиняемый просто отмахнулся от меня со словами: «А ты, девочка, вообще молчи».
   И форма моя его не впечатлила. Хотя в этом-то ничего удивительного нет, поскольку в те времена прокуроры носили не погоны, как сейчас, а петлицы, и несведущие люди с трудом отличали нашу прокурорскую форму от железнодорожной. Я в этом убедилась лично, когда шла в форме по улице Боровой и ко мне аж наперерез дороги бросился молодой человек с криком: «Девушка, уж вы-то мне скажете, где здесь железнодорожная поликлиника!».
   По понятным причинам, будучи юной и несолидной, я стремилась хоть как-то придать себе вес и все время носила форму, благо сидела она на мне неплохо, а у меня всегда было пристрастие к одежде строгого стиля. Как раз тогда район, в котором я работала, замучили нераскрытые изнасилования, происходившие с определенной периодичностью на территории двух граничащих отделений. Причем насильник явно был циником, возмущавшим даже видавших виды оперов: насиловал очень жестоко, исключительно в лифтах, одновременно снимая с потерпевших золотые украшения (как изящно выразился в свое время один судья по делу об изнасиловании с ограблением: «Значит, вы поимели женщину, а потом захотели поиметь и ее деньги?»), причем одной из потерпевших оказалась беременная на восьмом месяце женщина. И вот наконец возмездие настигло супостата: муж одной из потерпевших встретил лифт, из которого выпала несчастная жертва, а следом вышел насильник прямо в его объятия.
   Преступник был торжественно препровожден в отделение милиции, и в ту ночь раскрылись двенадцать эпизодов «глухих» изнасилований и ограблений: ушлые опера вытащили в отделение потерпевших по «глухарям», которые дружно опознали задержанного.
   Личность его и впрямь была одиозной: в несовершеннолетнем возрасте – судимость за изнасилование, от которой он ушел по амнистии. Следом вторая судимость за изнасилование, от которой снова спасла амнистия, затем третий срок, восемь лет, который он отбыл от звонка до звонка. За несколько месяцев до конца срока он по переписке познакомился с жилицей женского общежития в двух шагах от его дома (такое практиковалось в женских общежитиях – желающие обрести мужчину писали в колонии наобум, как школьницы в армию, их письма гуляли по рукам и находили адресатов). Она встречала его из колонии, по его возвращении они подали заявление в загс, но, бывая у избранницы в общежитии, Сидоров познакомился с ее подругой и стал обеспечивать мужским вниманием и ее. А в свободное время он выходил на охоту в своем микрорайоне. Когда я знакомила его с делом, его адвокат, холеный мужчина, искренне, как было видно, не понимавший своего подзащитного, негодовал: «Ну неймется тебе трахаться именно в лифте – ну возьми ты свою Блинову, заведи в лифт и трахай на здоровье! Зачем еще кого-то туда водить?!» Вот и мне было странно, зачем Сидорову, просто избалованному женским вниманием, еще и совершать преступления для удовлетворения сексуальных потребностей? А когда я впервые пришла к нему в следственный изолятор, как обычно, надев для солидности форму, он просто отказался со мной общаться, мотивировав это тем, что не для того сидит в изоляторе, чтобы смотреть на женщин в форме. «Приходите ко мне в красивом платье, хорошо накрашенная, тогда и поговорим». Так и сказал, подонок. Когда я, нашедшись, ответила: «Что же мне, бикини надеть для вашего удовольствия? Может, вы тогда еще пару эпизодов на себя возьмете?», он тут же отреагировал: «А это смотря какое бикини, может, и десять возьму».
   Много лет спустя подследственный предъявил мне претензии прямо противоположного толка. Работая следователем по особо важным делам, я получила в производство четыре дела о четырех убийствах и одном покушении на убийство, совершенных на одной и той же улице в Красном Селе. Все потерпевшие были членами одной гопницкой компании, и по всем делам был человек, который всегда находился на месте происшествия, в крови, но всегда выходил сухим из воды, потому что довольно складно объяснял, что ночью пришли незнакомые злоумышленники и убили Иванова, Петрова и пр., а он потом пытался оказать помощь потерпевшему и запачкался кровью.
   То ли следователям не хватало настойчивости, то ли опыта, но они почему-то удовлетворялись объяснениями Савватеева и отпускали его на все четыре стороны, до следующего убийства. Хотя, если немного подумать, было ясно, что при таких обстоятельствах, на которые ссылался Савватеев, следы крови на его одежде появиться не могли.
   Например, по его словам, к одному из убитых ночью он подошел спустя пять часов после того, как того убили неизвестные злодеи, и, проверяя его пульс, запачкал куртку в крови. Между тем на куртке были не мазки, которые оставила бы при контакте подсыхающая кровь, а брызги, и они могли появиться на куртке, только если Савватеев бил потерпевшего молотком по голове, что и имело место в действительности. В общем, «наука умеет много гитик», и чтобы доказать таким образом его вину, особенно по делам давно минувших дней, пришлось изрядно попотеть, но в итоге свою исключительную меру наказания он получил.
   Когда я в первый раз пришла к нему в следственный изолятор, я была подчеркнуто вежлива и внимательна, зная, что он семь раз судим и отбыл все сроки от звонка до звонка, а такие люди очень ревностно относятся к тому, чтобы ни в коей мере не задевалось их чувство собственного достоинства и чтобы окружающие проявляли к ним уважение в достаточной степени. И еще я знала, что практически всегда дальнейшие отношения с подследственным определяются первой встречей: «глянемся» друг другу или нет.
   И даже не в том дело, что при взаимном интересе друг к другу человек тебе больше расскажет, а просто мне очень тяжело бывало работать по делу в состоянии холодной войны с «клиентом». Следствие – это общение. Подследственной не была, не знаю, но думаю, что человеку, находящемуся под следствием, очень важно знать, что следователь относится к нему без высокомерия и презрения. А вернее, суть в том, что взаимоотношения между следователем и подследственным вовсе не предполагают, что один из них выше второго. Мне вообще больше нравится определение «участники процесса», в том смысле, что и он, и я – просто процессуальные стороны, а вовсе не кролик и удав. (Кстати, об удавах. На дверце моего сейфа долгое время висела картинка, вырезанная уж не помню из какой газеты: мускулистая рука сжимает голову извивающейся змеи, и подпись: «Задавим гадину преступности!». И каждый раз, когда я открывала сейф, при взгляде на картинку мне в голову закрадывалась провокационная мыслишка о том, что могучая длань принадлежит как раз мафии, а эта извивающаяся жалкая ящерица – наша правоохранительная система. Но я гнала предательскую мысль…) Одна моя коллега, очень грамотный следователь, всегда проигрывала раунды оппонентам из-за того, что умудрялась испортить отношения со всеми фигурантами и их адвокатами, следствие превращалось в сплошной конфликт и трепку нервов. Если человек идет на допрос с внутренним протестом, информации ты от него получишь ноль и сам выйдешь с допроса, как от зубного врача. Правда, иногда приходится иметь дело с такими ублюдками, что общение с ними с трудом переносишь. Но это бывает редко, и все равно не определяется взаимоотношениями подследственного и следователя; такие уроды и в тюрьмах являются отверженными. Когда я расследовала дело «маньяка» Иртышева, мои обвиняемые по другим делам все время расспрашивали меня о ходе следствия, а один, перед тем как конвой увел его с допроса, искренне пожелал мне успехов в моем нелегком труде, как видно, подсознательно противопоставляя себя маньяку, поскольку мои успехи в нелегком труде лично для него означали как раз полное фиаско. А мои приятели-опера рассказывали мне, что когда по радио и телевидению сообщили о поимке маньяка, они водворяли в камеру только что задержанного бандюгана, за которым молва числила ни много ни мало – пять заказных убийств, в общем, страшного человека. Так вот, он, слушая радио, говорил им: «Видите, люди настоящим делом занимаются, не то что вы честного коммерсанта хватаете, бизнес душите. А кстати, где этот ублюдок сидеть будет? Если здесь, нельзя ли его на часок в мою камеру?» Ребята смеялись: «Слушай, „коммерсант", тебе пяти трупов мало?»
   Но «щас не об этом». Савватееву я не «глянулась». И не успела я прийти из тюрьмы в прокуратуру, как меня вызвал надзирающий прокурор и зачитал жалобу на грубое обращение и угрозы. Забегая вперед, скажу, что не «глянулся» ему никто, в том числе и его адвокат, да настолько, что в суде народный заседатель его спросил: «Подсудимый, вы доверяете своему адвокату? А если доверяете, то почему так с ним обращаетесь?!»
   Так продолжалось до конца следствия, Савватеев мечтал о моем отводе и наконец сыграл ва-банк. Привожу его жалобу дословно: «Прошу освободить меня от ее общества, так как в ходе следственных мероприятий у нас с ней сложились личные неприязненные отношения, связанные также с ее манерой вызывающе одеваться, что унижает человеческое достоинство как порядочных женщин, так и мужчин… Я неоднократно просил следователя заменить свою форму одежды на более приличную ее положению и возрасту (вот это меня больше всего обидело: не по-мужски), но она заявила мне, что привыкла демонстрировать свои прелести с тех пор, когда еще работала секретарем в суде, и менять свои привычки не собирается. Свои оскорбительные действия она всегда производит в отсутствие адвоката, пытаясь спровоцировать меня на… скандал, со всеми вытекающими последствиями. А кому это надо?»
   Пикантность ситуации заключалась в том, что мы с Савватеевым общались в следственном изоляторе в самое холодное время года. О температуре в помещении могу сказать только, что она была выше нуля, но ниже санитарной нормы, и я не снимала длинного пальто. Наверное, я должна была быть польщена тем, что мои прелести он разглядел сквозь пальто. Но уж поистине, на всех не угодишь. Хотя, возможно, дело заключалось в неутешительном для меня выводе о том, что пятнадцать лет работы следователем не красят человека: как в старом анекдоте, когда к доктору приходит женщина средних лет с дочерью – молоденькой девушкой. Врач предлагает девушке раздеться до пояса. Мать сообщает, что больна она, а не дочь. «Ах, вы; ну, тогда покажите язык».
   Возвращаясь к насильнику Сидорову, нужно сказать, что, как показывает следственная практика, нет более криминогенного места на земле, чем кабина лифта. Сколько убийств, изнасилований, ограблений, развратных действий совершается в лифте! Иногда мне начинало казаться, что лифт – какое-то дьявольское порождение. Странно, что авторы триллеров почти не используют его как арену кровавых кошмаров, хотя тут тебе и движение в никуда, и замкнутое пространство («замуровали, демоны») без шанса на спасение, несмотря на близость людей.
   Хотя некоторые кошмары в лифтах имеют смешную сторону. Я, например, слышала историю о том, что в новостройках женщина ждала лифта, держа в руке два, связанных один над другим, больших торта. Подошел прилично одетый мужчина, который любезно вызвал лифт, пропустил ее вперед, вежливо поинтересовался, на какой этаж она поднимается, нажал кнопку нужного ей восьмого этажа, и просто сочась предупредительностью, предложил ей подержать тортики. Удивленная женщина сказала, что ей не тяжело, но мужчина галантно настаивал: «Давайте-давайте, а то вам будет неудобно одной рукой серьги снимать».
   Летом к нам в прокуратуру приехали два сотрудника Регионального управления по борьбе с организованной преступностью, в легких «бобочках» и с пистолетами на боку, вошли в лифт и уже нажали кнопку движения, но тут в парадную с криком: «Подождите, подождите!» вбежал мужчина. Они послушно подождали, а мужчина, подбежав ближе и увидев кобуры с пистолетами, резко затормозил, как Том в диснеевских мультиках, и сказал: «Поезжайте, поезжайте, я, пожалуй, подожду». Один из руоповцев наклонился к другому и громким шепотом сказал: «Запах пота…»; двери лифта закрылись, и они поехали…
   Как-то под самый Новый год я отправилась на осмотр места происшествия на чердаке старого дома в центре Питера. Группа в составе двух оперативников, эксперта-криминалиста в полном снаряжении во главе со мной вошла в парадную, мы оценили крутые лестничные марши и решили подняться на последний этаж в лифте. Это было роковое решение: как только мы все набились в кабину, лифт застрял и категорически отказался как подниматься, так и выпустить всех наружу. Мы жалобно призывали проходивших мимо граждан позвонить в «аварийку», а граждане мерзко смеялись и на ходу рассказывали, что этот лифт «аварийка» не откроет, уже были такие прецеденты, что застрявшие встречали Новый год в лифте. Тогда оперативники стали пытаться отжать двери лифта стволами табельных пистолетов, и как раз в этот момент приехали работники аварийной службы. Поскольку в образовавшуюся щель пролезали только стволы пистолетов, а просунуть одновременно с ними свои удостоверения опера не догадались, наше освобождение отложилось надолго – пока аварийщики не осмелились подойти, чтобы выслушать наши объяснения. Но хватит о лифтах. В первые годы моей следственной практики меня до глубины души потряс случай с мужчиной, который стал причиной гибели своего собственного сына при не очень красивых обстоятельствах. Сын только что демобилизовался из воздушно-десантных войск. Дело было летом; его жена и мать уехали на дачу, а он с отцом выпил, и между ними возник конфликт. О причинах конфликта прямо никто не говорил, но можно было догадаться, что сын застал отца с соседкой в двусмысленной ситуации. Как бы то ни было, они стали драться, а вернее – сын стал зверски избивать отца, сломал ему несколько ребер, разбил коленные чашечки, причинил сотрясение мозга. Щупленький отец защищался из последних сил, пока наконец не взял кухонный нож и не предупредил сына, чтобы тот не подходил. «Подумаешь, – сказал пьяный десантник, – да я у тебя этот нож сейчас ногой выбью».
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →