Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Две трети производимой в мире икры поедается на борту бывшего круизного судна Британского королевского флота «Королева Елизавета II».

Еще   [X]

 0 

Обыкновенная любовь (Яворская Елена)

автор: Яворская Елена категория: Поэзия

Девушки гадают на суженых и грезят о любви, обязательно необыкновенной. Да и юноши не чуждаются романтических переживаний. И так – из века в век, во все времена. Что же обретают в итоге? – кто большое, светлое и взаимное чувство, кто – печали и разочарования, кто – семейные радости и проблемы. Возвышенные мечты воплощаются в обыкновенную земную любовь. Или правы юные: любовь никогда не бывает обыкновенной?

Год издания: 0000

Цена: 39.9 руб.



С книгой «Обыкновенная любовь» также читают:

Предпросмотр книги «Обыкновенная любовь»

Обыкновенная любовь

   Девушки гадают на суженых и грезят о любви, обязательно необыкновенной. Да и юноши не чуждаются романтических переживаний. И так – из века в век, во все времена. Что же обретают в итоге? – кто большое, светлое и взаимное чувство, кто – печали и разочарования, кто – семейные радости и проблемы. Возвышенные мечты воплощаются в обыкновенную земную любовь. Или правы юные: любовь никогда не бывает обыкновенной?


Елена Яворская, Анна Попова Обыкновенная любовь

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Юные

Анна Попова

Одноклассница
(Романтическое)

Ну надо ж – как по вене лезвием,
Так обмануться, так обрезаться,
Не спьяну – с абсолютной трезвости —
«Бывает», – скажут дураки…
Любить – с её речами скользкими,
дешёвыми камнями-кольцами,
с её состриженными косами,
любить – не за, а вопреки,

с её прогулами-отлучками,
с её конфетами-тянучками,
глазами – серыми колючками —
и острым худеньким лицом,
с её очередным романчиком,
с её джинсой и первым мальчиком,
с её плаксивой дурой мачехой
и вечно занятым отцом,

с её татушкой – синей метинкой,
с её неважной арифметикой
и неумеренной косметикой,
и неприятьем умных книг,
и видеть в ней… царевну спящую,
и думать: эта – настоящая,
а та, колючая, искрящая —
лишь искалеченный двойник…

Дочь

   Ей девятнадцать. Ей отнюдь не просто – и с ней отнюдь не просто даже нам. В пустыне бездуховности и прозы она живёт – бегущей по волнам, по гребням строк, по впадинам мелодий и по прозрачной штилевой слюде. Но до добра, признаться, не доводит чудесное хожденье по воде. Не хиппи. Не из эмо или готов. Нельзя в чужие рамки, ну никак. Зато читает Гессе, учит Гёте на русском и немецком языках. Она не верит в призрачность идиллий, она порой не помнит слова стоп. Но не дошла пока до carpe diem, до после нас, ребята, хоть потоп… Поэт без лиры, кормчий без кормила, святой в миру (трагический эксцесс!), она ещё не выросла из мира русалочек, царевен и принцесс…
   О, лишь бы не пришлось летать бескрыло и петь осанну медному грошу. Лишь только не дошло бы до «обрыва…», до безнадёжного «я к вам пишу…», о бедная (тургеневская?) Лиза, и так бывает: прежний мир постыл, твоя любовь – сродни максимализму – тебя же подвела под монастырь. Эх, девочка, любовь не пронесётся, а клюнет ядом в гордые уста. Листаем дальше: чеховские «Сёстры»: трагедия, тоска и пустота. О лишь бы только отметать плохое, хоть невзаправду, редко и во сне, звучать, как девушка в церковном хоре. Вся в белом. В первозданной белизне. На русых волосах её покоясь, сияет луч, спадая на виски. Высок и чист её летящий голос, и помыслы чисты и высоки…
   Ей хочется выплёскивать наружу всё то, что душит накипью в груди. Ей хочется копировать подружек с замашками гламур-ных кинодив: интим, гулянки, брачная карьера! спецы тату, эксперты по шмотью! Похожие на лопес и орейро, но никогда – на девочку мою… Они – правдоподобные эрзацы. Ты не эрзац. Ты грозовой раскат. Как долго до «найти и не сдаваться»! Как тяжело «бороться и искать…»! Быть исключеньем, жить на грани риска, пилить себя – но всё же это плюс. И я тобой горжусь по-матерински, по-матерински за тебя боюсь.
   Бесхитростна. Ассоль в тоске по Грею. Скромна. А всё ж у быдла на виду. Ты стала продолженьем галереи (последняя в классическом ряду). Оно само собою разумелось, жестокая судьба, жестокий суд… Но се ля ви. Но это современность, где классика канает за абсурд.

Елена Яворская

«Дева…»

Дева.
Улыбаешься грозе
и слезам подруги. Самой близкой.
Ты почти такая же, как все —
в перекрестье кротости и риска,
в перекрестье счастья и беды,
на прицеле у добра и гнева.
Персеполь сожжешь, растопишь льды.
Таис, Герда, Агния и Ева.
Нежно любишь обветшалый парк,
страстно любишь ценные подарки.
Из таких выходят Жанны д’Арк.
Ну а чаще – склочные Одарки.

Черешня

Не инфанта, но инфантильна
королевственно, свято, нездешне.
Лишь вчера пахли губы ванилью,
а сегодня, как в песне, – черешней.

Вот идет нарочито неспешно,
держит прямо гордую спину.
А в кульке бумажном – черешня,
будто россыпь крупных рубинов.

Раздаёт нарочито небрежно
драгоценных ягод пригоршни.

Обернутся рубины черешней
недоспелой, горького горше.

Есть жемчужное слово – «любима».
А в кульке бумажном – рубины.

Воспоминания о школьном выпускном

Воспоминания…
Плюшевый мишка в углу,
книга на полке – о школе,
о первой любви.

Воспоминания…
Летним дождем
по стеклу.
Фото в альбоме:
фойе, выпускной…
Ну и вид!
Мы-то ведь были
пока что
почти что
трезвы…

Завуч.
Единственный,
кто обращался на «вы»:
мы для других —
для себя! —
оставались детьми.
Взрослые мысли
умели высказывать мы,
книжные мысли…
Своих-то поди наберись!

Мой Купидон —
худосочен, уныл, белобрыс
(лет через пять
будет в теле, и весел, и лыс).
Мой Купидон…
Для кого-то,
наверно,
Улисс…
Много ли только
на свете живет Пенелоп?
От всепрощения мир
так некстати отвык!

Пью с отвращением
приторный жёлтый сироп,
рядом – еда…
Только хочется, люди, жратвы!
А у мальчишек в стаканах
давно не вода,
не газировка, не сок,
а бабусин первач…
Мне бы засесть в уголке
и беззвучно рыдать.
Только углы-то все заняты,
прямо хоть плачь!
И ускакали подружки гурьбой
на дискач…
Пью с отвращением
сок с минералкой —
бурда!
Ночь не по-летнему нынче
бледна и седа.

Девушки в белом,
я – в черном:
к лицу камуфляж
белым воронам.
Но в стаю, увы, не возьмут.
Кажется, утром
всем классом
хотели на пляж…
Только на улице
с вечера
муть-баламуть.
Воспоминания…
В прошлое детский билет,
в школьный знакомый мирок,
удивительный, наш?..

Окаменели они
за полдюжины лет,
вот и таскай за собою
ненужный багаж.
Может, оставить его —
полинялый пакет —
здесь, на гранитных ступеньках,
у школьных дверей,
и улыбнуться.
И дальше пойти налегке
с верой наивной,
что мир
стал немного добрей.

Послешкольное

Школа.
«Ш-ш-школа…»
Шоколад и кола.
Шипит лимонадно.
Колется.
Кактус на подоконнике
в классе.
Классная.
(Вечно в зеленом и взгляд колючий,
кто-то сегодня двойку получит!)
Одноклассники —
Коленька
и Васька.
Коленька,
милый мой мальчик,
скромный отличник, скрипач,
наверное, чья-то удача…
(Говорят, после – спился,
а может – женился…)

Васька —
проблема ходячая, дикий апач,
горе для кошек окрестных,
беда для собачек.
Любит дворовые песни,
любит мобилки,
как Чацкий – перчатки, менять,
крепкое пиво, креплёные вина,
и – крепко-крепко – меня.

А я-то ему «Буратино»
в стаканчик, смеясь, налила
на пикнике.
После – рука к руке
мы до утра бродили,
бредили будущим,
глупо шутили,
и – смеялись до слёз.

И – нам хотелось летать.
Сбылось.
Жаль, что приходится после
крылья латать.
Взрослый
мир – с душою не в лад.
Школа.
Кола
и шоколад.

Семейные узы

Анна Попова

Помнишь?

Помнишь, на чахлые розочки раскошелясь,
мы отмечали всё, что уже сбылось,
помнишь десятки маленьких сумасшествий,
помнишь, ты зарывался в лукавый шелест,
в гриву и грёзу упрямых моих волос?

Помнишь, в кино тайком целовал ладони,
помнишь, конфеты вечером приносил?
Помнишь, меня выписывали из роддома
с маленькой Машкой, ещё ты шутил: «мадонна
с куклой», а кукла сладко спала в такси…

Помнишь весну, распутицу, новоселье,
Машка читала азбуку по складам,
папа – уже в больнице, и в воскресенье
нам позвонили… ещё ты сказал мне: «Ксеня,
я никогда, никогда тебя не предам».

Хватит молчать потрясённо, курить бессонно,
врать неумело, нежничать невпопад.
Хватит казниться, упрямо влезая в ссоры,
всё объяснимо, тебе пятьдесят, мне сорок,
ей – девятнадцать, в общем, такой расклад.

Хватит прощанья, размазанной вязкой каши,
в щёчки давай поцелуемся – и пора.
Хватит про «бес в ребро» и «судьбе не прикажешь».
Хлопнула дверь. Обмираю бесслёзно. Я же
создана из твоего ребра…

Гитара (прощание)

А была я гулкой, лаковой, бледно-оранжевой
и ловила ревнивые взгляды твоих девчат.
Ах, как пела я… как любила тебя привораживать,
отнимать у всех – самому себе возвращать!

А когда ты пел – на скамейке, с дружками-подростками,
разложив сигареты, забыв про нехитрую снедь,
как любила я золотистой декой отблёскивать,
отзываться тебе – и восторженно леденеть…

А потом пошло – с переборами-перекатами,
До утра… с бесшабашной и звонкой ночной гульбой.
Про чужую войну. А потом – про любовь проклятую,
обреченным и резким боем – как будто в бой.

А потом – невеста, красивая, большеглазая…
Очи – песенные… свет бескрайний, синь-бирюза.
А она сказала: с концертами, мол, завязывай
(будто с пьянством). Любил, поэтому – завязал.

Годы-годы – как будто пылью седой припорошены,
деньги, дети… скандалы, влёт – из-за ерунды.
Что-то тихо вздрагивало, всхлипывало над порожками —
про мои лады – про твои семейные нелады.

А потом – бросал виноватые взгляды: прости, мол, некогда,
и уныло маялся, в год ни строчки не сотворив.
Я старела… всеми древесными фибрами, всеми деками,
ощущала, как странно мертвеет мой гордый гриф

и струна – размотанный кончик – упрямо колется…
Ну, давай напоследок, давай: «а в глазах твоих неба синь»,
И – цыганскую-хулиганскую, на два голоса!
Нашу юность – легко проводим, отголосим…

Юлька

Добрались на такси, ошалев от ритмичного грохота,
и от шуточек тамады, и от винного изобилья.
После Юлькиной свадьбы в квартире темно и плохо так:
мама с папой, а где ж вы дочку свою забыли?

Вещи вывезли. Что-то продали. Но не больно —
так, скорее, ноет, кровит незажившей ссадиной.
Я курю на балконе. Жена достаёт альбомы:
Юлька взрослая, Юлька школьница, Юлька в садике…

Юлька в маму. Задорную, прежнюю, милую,
не теперешнюю: скандальную, невозможную.
Но сегодня – баста. Короткое перемирие.
Целовались на свадьбе родители, как положено.

Юлька, девочка, славный ты мой комочек!
Лишь бы в склоках вам не увязнуть, не омещаниться…
Мы и любим-то Юльку – поодиночке. Молча.
И любови наши как-то не совмещаются.

Выхожу на кухню. Тупо шуршу газетами.
Людка машет рукой: ну просила же не мешать!
Тихо плачет. На свадьбе дочери – не без этого,
но не тянет садиться рядом и утешать.

Ладно, Юлька. Желаю тебе… не рожна какого-то….
чтоб на свадьбе – сына ли, дочери – отплясав,
не сидели бы, как чужие, по разным комнатам,
неизвестно в чём упрекая далёкие небеса…

Невеста

Всем кагалом нас провожали до станции,
Пели от души, голоса срывая,
А кого хотела в мужья – не достался,
Вышла за другого – и так бывает.
А с утра все бегали суматошно,
Я стояла в облаке флёрдоранжа,
Тесно от цветов, от парфюма тошно,
Сказочное платье – не будоражит…

Бледный манекен в развесёлой процессии,
В грохоте затерянная соната,
Поздно, принц уехал к другой принцессе,
Даже не простился, а жить-то надо!

Притерпеться как-нибудь, притвориться,
Выбросить, как старую одежонку,
И ещё – не верить в другого принца…
Потому что с принцами напряжёнка.

А была бы глупой, была бы слабой,
Так бы обвела вас глазами сухими,
Так бы в полный голос и завела бы:
«Ой, да на кого ж ты меня покинул,

Я ли не хорошая, не пригожая,
Я ли не любила бы, не жалела?!»

Отводила мама глаза тревожные.
Да метались ласточки ошалело.

Семейная безнадёга

Где смешная такая девчушка с двумя косичками,
на каких дорожках забыла свои иллюзии?
Вот сидишь ты, собой красотка, анфас классический,
и движенья отточены джазово или блюзово.

Сериал семейный, банальный такой, некассовый.
Поливаешь слезами типичное бабье горюшко.
Муж-бездельник бухую правду свою доказывал
кулаками, потом бутылкой с отбитым горлышком,
«слуш-сюда», «ах-ты-сука», «заткнись-да-я-тебя…»
и с таким даже гневом праведным, с укоризною!
Кстати, бывший отличник и бывший кумир приятелей.
Гений в поиске. Казанова, самец непризнанный.

Вся любовь, как из треснутой чашки, взяла и вытекла.
Усмиряла его, раззадорившегося пьяницу,
шестилетнюю дочку поспешно к соседям вытолкав:
проходили, знаем! – а то ведь и ей достанется.

…А квартира? А деньги? Стоп, ничего не стронется.
Не сбежишь ты от подлого нрава его шакальего.
Позвонить родителям, что ли? Да мать расстроится.
У нее и без дочки давленье вчера зашкалило.

Вторая свадьба

А давно ли, давно ли, давно ли
разбирала бумаги и вещи
и, в родную рубашку уткнувшись,
обезумевшей выла волчицей.
В белом крошеве снега и боли,
в развесёлой распутице вешней
я глядела на холмик уснувший…
Всё, не плачется… просто молчится.

А потом с неподъёмною кладью
на тропинках рассталась пологих.
Предала? или просто воскресла?
иль прогорклое горе остыло?
И – тревожная ночь перед свадьбой.
И костюмчик – несвадебно строгий:
неудобно рядиться в невесты.
И свекровь до сих пор не простила.
Это было… как замок песочный… —
вот и слёзы из глаз повлажневших —
сумасшедшее, милое счастье!
Торт в оборках воздушного крема!
Я себя соберу по кусочкам,
вспоминая надрывно и нежно.
Не прощая себе, но прощаясь,
я шагну в настоящее время.

Пью бессонную ночь, не пьянея.
И с чего бы? – в бокалах не вина,
а горчащие пряные травы —
или опыт печальный, дорожный…

Буду жить без ненужных сравнений,
не кидаясь к иконам с повинной.
Снова ночь перед свадьбой. Как странно…
Но возможно…

Измена

Всего лишь слово. Резкое, как свет,
Нацеленный в глаза,
как рокот гулкий,
Как нож кривой в оглохшем переулке,
Как стылый звон рассыпанных монет,

Как спину рассекающая плеть…
Прощёлкал ключ в замке. Уже двенадцать.
И – не смотреть в глаза, и – не сорваться
На крик,
а тихо: «Ужин разогреть?» —
Ну, нет так нет… Ещё – не оставаться
Вот так, глаза в глаза… И – не сорваться
Вдрызг, яростно, непоправимо, вдруг…
Спасительного телефона круг —
А что спасать? Измена – это раб,
Убивший господина. Мой корабль
Идет ко дну – и прохудилось днище,
И паруса уныло ветра ищут,

И духу не хватает на вопрос —
Один, решающий… Вдруг – невозвратно?
Как жаль себя… Жалеть себя приятно
И унизительно, и муторно до слёз.

А говорят, начните жизнь сначала,
Мол, с чистого листа – но разве мало —
Порвать, унизить, скомкать чистоту?
Откуда взяться чистому листу?!

Не удержаться и не удержать,
И жечься о костер, не мной зажжённый,
И делать вид… и слепо отражать
То, проступившее в его лице, чужое,

Пугающее… гуще плен теней,
И в складочке у рта застыла резкость…
О страшная развилка – неизвестность,
Которая известности страшней…

* * *
Наше прошлое: что ж так быстро-то!
Помню – пятнами на холсте…
Но спасибо за то, что был со мной,
что меня, словно песню, выстрадал,
что берёг и не звал в постель,

за мальчишескую доверчивость —
редкость, право же, мне везёт…
За любовь – будто сон о вечности,
а не скучненький эпизод.
И за ревность – глухую, тайную,
пред которой слова бледны,
за печальное испытание,
за вину мою – без вины…

И разлука. И зов «дождись меня…
а иначе дурман и тьма…»
От обиды – пока единственной —
ты неделю сходил с ума.
Откровения телефонные,
и пирожные, и кино,
и стояния подбалконные —
лестно? трогательно? смешно?

* * *
А года обернулись милостью,
одарили тебя женой.
То, что слабостью раньше мнилось мне,
было стойкостью. Ох, родной,
не у каждого хватит мужества
спесь и гонор к чертям послав,
примириться с любовью дружеской,
но не женской – увы, ты прав.

И не ждать откровений радужных —
на душе и без них черно.
Пусть не любит, но рядом, рядом же! —
если большего не дано!
Сила – это не шваркать по столу,
не срываться на крик и брань.
Это бережное и острое:
«не обидь её… не порань».

Жду… Покой. Тишина домашняя.
День заботами окружён…
Ключ в замке. И твоё, всегдашнее,
вечно милое: «Здравствуй, жён…»
ЖЕНА

Льнёшь, обвиваешь, к телу – прохладный шёлк,
Или снисходишь – падшей звездой в ладони,
Веки прикрыты, и синий мираж бездонный
Тихо погашен… о пушкинская Мадонна,
Даже не спрашивай, как я тебя нашёл…

Ангел в своей божественной наготе,
Что ей постылый кокон земного платья,
Золото нимба – локоны по кровати,
Господи, я же ей – даже не в старшие братья! —
В папы и в дяди… Строчками на листе,

Красками на холсте – возносить хвалу,
Радугой в небесах – только ты не смейся,
Брызгами на песке – «навсегда» и «вместе»,
Росами по траве – наш медовый месяц…
Тихо струится холодный рассвет по стеклу,

Сонные звезды гаснут, лукаво шепчась:
Так молода, и пленительна, и беззаботна!
Господи, я для неё – прошлогодняя мода!
Если когда-то она повстречает кого-то,
Если, когда-то… Ревную – уже сейчас.

Господи, это не чувство, скорее – чутьё,
Неизлечимая – ненанесённая – рана…
Жрица моя… Божество обреченного храма,
Нежность моя… Галатея. Оживший мрамор.
Господи, слышишь, я просто умру без неё.

Предновогоднее (не дома)

   Как мальчишка, удрал с банкета. Грусть крадётся и стережёт. За массивным стеклопакетом новогодний такой снежок. Стала площадь лесной полянкой – нереальный фотомонтаж. В ресторане кипит гулянка, гром и грохот на весь этаж. Хмель густеет, в душе пустеет – так что ну его, ресторан.
   Как вы?.. Мишка уже в постели, ты печально глядишь в экран, льётся матовый свет неровный через кухню наискосок. Торт – ореховый, твой коронный. Мандаринки, вишнёвый сок. В телевизоре смех и пенье. Ёлка-барышня на ковре. Как ладошки в воланной пене, ветви прячутся в мишуре. В новогоднем своём домишке зайка старенький и хромой. То-то счастье тебе и Мишке. Как же хочется к вам, домой…
   С вами – сказка души касалась, охраняла, как талисман. Ну а раньше, до вас, казалось: это блажь и самообман… На банкеты – как на смотрины. Или дома – в питье-нытье. Ну, куранты, ну, мандарины, ну, шампанское с оливье. Досидел до утра, не чуя вкуса радости, как больной, – вот и всё, никакого чуда, очень средненький выходной.
   С вами – с неба ль звезда скатилась? Кто-то в кофе подлил нектар? Что-то детское возвратилось… ожидания чистый дар.
   Чтоб салют возле дома в парке – звёзды брызжут на снег вразброс. Чтоб с восторгом найти подарки, чтобы ёлка и Дед Мороз. И ещё – ни за что отныне на порог не пускать беду.
   С Новым годом, мои родные.
   Я приеду, я очень жду…

Елена Яворская

Быль о Ромео и Джульетте

Джульетте четырнадцать или пятнадцать.
Домашняя девочка в синем пальтишке.
Романы не мнятся, Ромео не снятся.
Ей жить не по книжкам. Ей жить бы потише.
Ромео раскован. Ромео подтянут.
Любитель брейкданса. Адепт бодиарта.
Ромео пробьется – хотя бы локтями.
Ромео глядит со спортивным азартом
На скромных Джульетт, на отчаянных Юлек.
Ромео раскован. Ромео рисковый.
Воскресное утро. Глухой переулок.
Целуются двое. Роман подростковый.

А после Джульетта поплачет в подушку.
Пойдёт за Париса. И станет счастливой.
Усталый Ромео, вздыхая натужно,
Привыкнет взбираться на пятый без лифта.
Супруга у двери уже караулит:
Давай, мол, зарплату, покуда не пропил.
– Не много ль тебе, ненасытной утробе?
– Да если бы мне! На пальтишечко Юле.
Я синее ей приглядела пальтишко,
На улице, глянь-ка, то дождик, то ветер…

На фронте семейном сегодня затишье.
Сравнялось четырнадцать новой Джульетте.

Слоники

Не для трактата сюжет, не для хроники.
Маленький фарс со злодеем и жертвой.
Жили да были стеклянные слоники,
Мирно паслись на хромой этажерке.

Были ценимыми, были любимыми…
К влаге привычны и к пыли терпимы,
Гордо вздымали могучие спины,
Солнце держа золочёными бивнями.

Не по размеру была иерархия,
Каждый – особенный. Воздух и камень.
Лунные блики ловили боками,
С блика на блик мотылек перепархивал.
И, вдохновляясь нечастыми встречами
С феей-тряпицей из тёмного фетра,
Хором читали, причастные к вечности,
Рунные знаки на старой салфетке.

Каждый другому – питомец да баловень,
Каждый другому – наставник да ментор,
Мудро взирали на мелочи палые
С дивной горы высотою в два метра.

Да, в нарушение норм соционики
Жили в ладу Дон-Кихот и Есенин,
Гамлет с Габеном. Стеклянные слоники
Дружно над пропастью общей висели,

Над суетой и домашними сварами,
Над непонятной, невнятной эпохой…
…Трех детвора отнесла в антикварную.
Младшего папа по пьяни разгрохал.

Не для трактата сюжет, не для хроники.
Маленький фарс со злодеем и жертвой.
Жили когда-то стеклянные слоники,
Вместе паслись на хромой этажерке.

Сонет

Я умру без тебя? Или всё-таки нет?
Или выйду гулять перед сном – и уйду
По весеннему насту, по хрупкому льду
На одну из безводных ничейный планет.

Я умру без тебя? Или всё-таки нет?
Или выйду из книг погулять – и уйду
В ежедневный надрыв, в суету, в ерунду,
В судьбоносные шопинг и жарку котлет.
Я уйду в телесплетни, в шитьё и в игру
У соседей на нервах. Сломаю иглу,
Что в яйце. Хэппи-энд узаконит печаль.

На безводной планете посею овёс
И взращу его плачем и песнями звёзд…
Или просто умру без тебя. Выручай.

Театрик

Тишина.
Тишина – тоньше комариного писка,
даже сверчки молчат, будто в сомнении:
петь иль не петь?
Вот на окне поднимается штора-кулиска.
В театрике нашем опять представление.
Приходи посмотреть!

На кухонной сцене кипят повседневные страсти.
Слава цедит слова, как сквозь мелкое сито.
Плачет мама.
Отрешенно молчит о своём усталый мим Настя.
Сезон театральный открыт. Окно открыто.
Снова – драма.

Мы снова играем жизнь.
И снова играем в жизни.
Фразы хрупкие упрямо громоздим в горку,
только держись.
Что там ваш Гамлет-принц? Мы изощрённо-капризней,
а в репликах каждый – ну просто Гарсиа Лорка…
Занавес.
Бис!

У Петровых…

Горизонт покривился… Эх, синус – не синус?..
Проще: смайлик, мордашка дурацкая.
У Петровых сегодня особая акция
под названьем «Семейное счастье на вынос».

Делят мебель и деньги, посуду и книги,
делят счастье, что в браке накоплено.
Делят счастье на части. Разбито, раздроблено…
Делят яростно. Плачут. Заходятся в крике.

Ну а в небе – как будто в насмешку —
облака притворились ромашками.
Погадай!
Всё разбросано, смято и смешано.
Погадай, погадай, погадай – на вчерашнее.

Семейные вехи

Белая зала и праздничный стол.
Белый веночек.
Белое платье – новейший фасон…

…Утречко доброе! Мужу – рассол.
Где прошатался всю ночь ты?!
Дрых, что ль, без просыпу мордой в газон?

Белые вина за белым столом.
Белое, белое кружево слов…

…Сдохла машина? К чертям этот лом!
Нету котлеток. Рассольник и плов.

Вина и воды, ситро и…
И – Мендельсон, Мендельсон, Мендельсон
в звоне хрустальном, в блеске кристаллов…
…Дети болеют, все трое…
Бой под Полтавой устроишь
тем, в автоцентре? Герой без кальсон!
Утро осеннее. Брачный сезон.
Как я устала…

Сильная

Ты сильная тетка, привыкла авоськи таскать
и мужа вытаскивать волоком из передряг.
Душа каменеет, на камне гнездится тоска,
сквозь камень любовь прорастает – убогий сорняк.

Тая беспокойство до лучших (до худших?) времён,
ты близких своих направляешь спокойной рукой,
увесистым словом и даже, бывает, ремнём.
Завязаны будни и праздники в узел тугой.

У дочки не ладится с парнем, у сына синяк,
и плачется вечно подруга – мол, нету плеча.
Домашним борщом заедаешь несчастье-печаль
и чай ледяной попиваешь, как добрый коньяк.

Подруга малюет лицо и за модой следит,
вон, юбку пошила с воланом смешным позади.
На куртку твою не позарится пьяный бандит,
зато в ней тепло, хоть все утро по рынку ходи.

Мечтается дочке: богатенький муж, кадиллак…
Ты тоже мечтала, да только не помнишь, о чём.
И тлеет избушка, и конь закусил удила,
и дождь ошалевший последние астры сечёт.

Марь Иванна

У Марь Иванны крепкая семья,
в супружестве она двадцатый год…
…Бывает, муж напьётся, как свинья,
и в кухне пиво жрёт – баклуши бьёт.

У Марь Иванны красное пальто,
и новая прическа ей идёт…
…А новый босс – ну просто скот скотом,
соседка – стерва, деверь – идиот.

У Марь Иванны – множество подруг,
гостей и визитёров полон дом…
…Стирай да гладь не покладая рук,
И всё равно – бомжатник и содом.

У Марь Иванны – вечная весна
и ни намёка нет на седину…
…Как хорошо, что есть на свете хна,
она удержит вечную весну!

Пятидесятилетний

Всю ночь смотрел футбол —
А там опять ничья!
Начальник вечно зол —
Судьба невольничья!

Измаялась жена
По шапке норковой.
А дочка влюблена,
А тот – из Горького.

В кармане кошелёк
Бомжово-тощенький.
И как всегда не в срок
Примчалась тёщенька.
Пивко в ларьке опять
Почти кипящее…
В мечту бы убежать
Из настоящего!

Туда б все мужики
Ушли-уехали…
Предзимние деньки.
Судьба с прорехами.

Дорожный этюд

1.
Шелуха в кармане —
Семечек останки.
Едет Ваня к Мане,
К Маньке-хулиганке.
Скачут перелески
Словно в дикой пляске.
Поделиться не с кем
Ожиданьем ласки.
В душной электричке
Не до откровений.
Каждый по привычке
Коротает время.
Клинтона и Буша
Обличает кто-то,
Кто-то бьет баклуши,
Борется с зевотой.
Кто-то пиво хлещет,
Жаль, что нет закуски,
И в беседе блещет
Непечатным русским.
Кто куплеты тонким
Голоском выводит.
Кто поверх котомки
Дрыхнет на проходе…
Едет Ваня к Мане,
Едет без опаски —
Ловко от мамани
Навострил салазки.
Служба контрразведки
Мама у Ванюши:
Вкрадчивость левретки,
Доберманьи уши.
Мигом примет меры,
Если что учует.
Хватка бультерьера:
Схватит – замордует.
Едет Ваня к Мане
В ближнюю деревню.
Едет на свиданье
К Марьюшке-царевне.
Маня у окошка
Заждалась, поди-ка.
На столе лукошко —
Свежая клубника.
На столе грибочки,
Водочка в стакане…
Впереди – две ночки…
Едет Ваня к Мане.

2.
(Несколько лет спустя)
На морозце даль упруга.
Вьюги путь запорошили.
Впрочем, что мороз и вьюга,
Если пьян Иван Василич?

Телогрейка тело греет,
Ну а водка греет душу.
Ну-ка, поезд, мчи скорее!
Заждались, поди, Ванюшу.

Поднажми, родной, немного!
А теперь – ещё немножко!..
Будет ветер нам подмогой,
Будет скатертью дорожка.

Ваню в ближней деревеньке
Ждет Маруся у окошка.
Поднажми, родной, маленько!
А теперь – ещё немножко!..

На морозце даль упруга.
Ваня Маню видит редко.
А супруга – что супруга?
Просто вздорная соседка.

А детишки – что детишки?
Как ни глянешь – все в мамашу.
Доведут отца до крышки.
Спиногрызы, мамку вашу!

Тёща? Не найдешь и слова,
Анекдотом сплюнешь злобно…
Но всегда принять готова
Маня, Марьюшка-зазноба.

Под зелёным абажуром
Посидеть уютно рядом.
Окна в инее ажурном…
Что еще для счастья надо?

На морозце даль упруга,
Лес застыл, как изваянье…
Впрочем, что мороз и вьюга,
Если едет Ваня к Мане?..

Цыганочка. Без выхода

   – Это вам надо на автобус, номер четыре. Ну, или маршруткой. Тридцать восьмая идет… Пятидесятая, по-моему… Или нет, пятьдесят первая.
   – Дима, да что ты, в самом деле! Она не хуже тебя знает, где вокзал, где автовокзал, а где пункт приема лохов!
   – Ай, золотая моя, зачем ругаешься? Хочешь, про тебя всё скажу?..
   – Я о себе сама всё знаю, иди своей дорогой… на фиг!
   – А ты, парень? Хочешь знать, что будет? Не веришь? Ну, хочешь, скажу, что было? Ты добрый, я тебе просто так расскажу, без денег…
   – Дима, пойдём!
   Прохожие – из тех, кто мог позволить себе роскошь побыть зевакой, – охотно наблюдали прелюбопытнейшую сценку: решительного вида девушка тянет на буксире беспомощно оглядывающегося юношу, а следом подметает асфальт юбкой цыганка в красном платке, тоже совсем ещё молодая.
   – Всё скажу! Всё, как есть, скажу! Что было, что будет…
   – А милиционеру вон тому погадать не хочешь, а? Вы же, вроде как, к одиночкам обычно привязываетесь, какой тебя чёрт принёс на наши головы?
   – Оля, подожди, – парень высвободил руку, остановился. – Ну, говори…те, что ли… если на вокзал не опаздываете.
   – К чёрту на рога она опаздывает!
   – Подожди, Оля. Пожалуйста. Рассказывайте.
   – Я тебе без денег рассажу, только дай вещь свою какую-нибудь, я тебе потом верну.
   – Вещь? Какую? Носовой платок подойдёт? Вы не беспокойтесь, он чистый…
   – Нет, дорогой, платок – не то. Золотую или серебряную надо, а то неправильно скажу!
   – Дима!..
   Парень помедлил мгновение, размышляя, – и снял с пальца обручальное кольцо. Спутница пыталась остановить, потянулась к его руке – да ухватила воздух. Очень уж быстро и легко соскользнул золотой ободок. Не прижился ещё на пальце.
   – Ты умный, учился хорошо, и в школе, и в институте, – без предисловий принялась вещать цыганка. – Книжек много прочитал…
   – Да у него же, у ботаника, на лице это написано! Ты очки-то не втирай!
   – Ай, яхонтовая, не перебивай, а то неправильно скажу!.. Девушка у тебя была – не эта, другая. Любил ты её крепко…
   …Динка. Какое нелепое слово – «была»! Ты есть, ты совсем рядом. Стоит сесть на автобус номер четыре, доехать до вокзала, а потом – два часа на электричке и… Нас же всегда было двое – Димка и Динка, нас так и дразнили, вместо обычного «тили-тили-тесто»!..
   – А ну кольцо отдала живо! Я сейчас в милицию… – ожесточенно, ворчливо скрипят кнопки мобильника.
   Он очнулся.
   Цыганки и след простыл.
   На пальце – белёсый след от золотого кольца.
   В небе – белесовато-золотое вечернее солнце.
   Подходит к концу пятый день семейной жизни.

Обязательства

   Михалыч читал Бунина. Второй выходной кряду, с одним перерывом на время трансляции футбольного матча. Пиво и сигареты были предусмотрительно размещены на нижней полке журнального столика – чтоб не бегать. Телефон молчал – жена перед отъездом на дачу успела известить всех подруг и просто приятельниц, что, дескать, уходит от своего и вообще подаёт на развод. Попутно узнала у Людмил Ванны рецепт засолки каких-то совершенно особенных огурчиков (на листочке с записью так и обозначено «Огурчики особенные»), а у Галюси выяснила подробности личной жизни людмилванниной дочери, собравшейся вступить во второй брак (об этом разговоре никаких письменных свидетельств, понятно, оставлено не было). Попутно пожалела всех замужних женщин, вздохнула с притворным облегчением: «Ну, хоть детей нет, хватило ума…» и осведомилась: «А ты Людмилваннины огурчики пробовала? Ну и как?» Ответа на последний вопрос Михалыч так и не узнал. Впрочем, эта проблема и не трепетала, как только что пойманная рыба в садке. В отличие от прочих.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →