Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

40% родителей считают, что нормально иногда врать детям о собственном плохом поведении в прошлом.

Еще   [X]

 0 

Сто бед (сборник) (Кустурица Эмир)

Новый сборник рассказов знаменитого сербского кинорежиссера, музыканта и писателя Эмира Кустурицы «Сто бед» стал сенсацией литературного сезона в Европе. Кажется, Кустурица воскрешает в прозе магическую атмосферу таких своих фильмов, как «Папа в командировке», «Жизнь как чудо», «Черная кошка, белый кот». Ткань жизни с ее устоями и традициями, семейными ритуалами под напором политических обстоятельств рвется, сквозь прорехи мелькают то змеи, пьющие молоко, то взрывающиеся на минном поле овцы, то летящие влюбленные («лететь – значит падать?»). В абсурдных, комических, бурлескных, а порой трагичных ситуациях, в которые попадают герои новелл, отразились взрывная фантазия автора, размышления о судьбе его родины, о том, как юность сталкивается с жестоким миром взрослых и наступает миг, когда детство остается далеко позади.

Год издания: 2015

Цена: 164 руб.



С книгой «Сто бед (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Сто бед (сборник)»

Сто бед (сборник)

   Новый сборник рассказов знаменитого сербского кинорежиссера, музыканта и писателя Эмира Кустурицы «Сто бед» стал сенсацией литературного сезона в Европе. Кажется, Кустурица воскрешает в прозе магическую атмосферу таких своих фильмов, как «Папа в командировке», «Жизнь как чудо», «Черная кошка, белый кот». Ткань жизни с ее устоями и традициями, семейными ритуалами под напором политических обстоятельств рвется, сквозь прорехи мелькают то змеи, пьющие молоко, то взрывающиеся на минном поле овцы, то летящие влюбленные («лететь – значит падать?»). В абсурдных, комических, бурлескных, а порой трагичных ситуациях, в которые попадают герои новелл, отразились взрывная фантазия автора, размышления о судьбе его родины, о том, как юность сталкивается с жестоким миром взрослых и наступает миг, когда детство остается далеко позади.


Эмир Кустурица Сто бед (сборник)

   Emir Kusturica
   ÉTRANGER DANS LE MARIAGE
   Copyright © 2014 by Editions JC Lattès

   © М. Брусовани, перевод, 2015
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
   Издательство АЗБУКА®
* * *

Сто бед

   Драгана Теофиловича прозвали Зеко, то есть Зайка, потому что он обожал морковку. Но не только. Его большие глаза обладали способностью видеть то, что в Травнике замечали не многие. Восьмого марта 1976 года он стоял, прислонясь спиной к фонарю, и даже вообразить не мог, какой крутой поворот произойдет в его жизни. Зеко рассматривал неоновые огни улицы 29 Ноября, терзаемый мучительным вопросом: почему вот уже пять лет отец забывает, что девятого марта у него день рождения? Его отец, капитан первого ранга Славо Теофилович, был известен в Травнике как человек, который не заплатил своему другу за тридцать квадратных метров мелкой плитки и десять килограммов клея, потому что не знал, как это сделать!
   «Эх, – подумал он, – смог бы я стереть из календаря день девятое марта, вздохнул бы с облегчением!»
   Но страдал Зеко не только от этого. Он не переносил, когда из открытых окон автомобилей выбрасывали пустые упаковки из-под сухариков, смятые пачки сигарет и прочий мусор. В тот же миг Зеко увидел, как на скорости не меньше шестидесяти километров в час прямо перед ним выскочил какой-то fića[2] – определенно, с мерзким подарочком для него. Сейчас его или обхамят: «Чё вылупился, козел?!» – или забросают объедками и окурками. Резкий гудок, и в отворенную форточку высунулась рука, размахивающая пустой коробкой из-под лекарства с надписью: «Бронши, трубочист горла!»
   – Я тебе, кретин! Какого черта ты мусоришь в моем городе!
   Схватив смятую пачку и угрожающе потрясая ею, Зеко бросился вслед за машиной; по дороге он подобрал еще кое-какой мусор и выбросил его в контейнер. И все же мысль о том, что прежде на этом перекрестке было еще хуже, успокоила его.
   До семьдесят пятого года, проезжая здесь, машинист поезда «Чиро»[3] приводил в действие гудок паровоза, который изрыгал насыщенный сажей пар. Его подхватывал ветер, и все выстиранное и развешанное в их квартале белье в долю секунды становилось грязным. Зеко очень не нравилось, когда дело касалось балкона Теофиловичей. Случалось, «Чиро» заплевывал всю улицу, а вдобавок из окон автомобилей выбрасывали мусор!
   И что прикажете делать? Спускаться и убирать на улице или бежать на балкон, чтобы спрятать белье в надежном месте в комнате?
   В худшие моменты Зеко умел принять правильное решение.
   Махнув рукой на мусор, он бросался на балкон, чтобы собрать простыни и отцовские рубахи и избавить мать от лишней нервотрепки. Что же до чистоты перекрестка – это подождет.
   Порой ветер заставал его врасплох и гнал отбросы в Лашву. Тут уж Зеко буквально впадал в бешенство. По весне зрелище зацепившихся за свисающие над рекой ветки деревьев разноцветных пластиковых пакетов было для него по-настоящему невыносимо. Это напоминало ему стены казармы Петара Мецава, где служил отец. Тогда, вооружившись палкой, Зеко изо всех сил молотил по листьям. Видя всю неэффективность своих попыток отцепить пакеты, которые только рвались и еще больше запутывались, он с удвоенным остервенением колотил по веткам и даже ломал их.
   «Если бы меня сейчас видели, – думал он, – точно приняли бы за чокнутого!»
   И все же, несмотря на трудности жизни, и у Зеко была своя отдушина – наперсник, которому можно было излить душу.
   В ванне, за ненадобностью отправленной в подвал пятиэтажного дома, прямо под их квартирой, плескался карп, которого капитан купил на базаре в преддверии slava[4]. Они тайком отмечали этот праздник в декабре. К бетонной стене над ванной была приколочена деревянная табличка, на которой мелом было написано: «Сто бед».
   Горан, старший брат Зеко, с нетерпением ждал, когда пробьет час и он сможет поклясться головой своего покойного отца. Такая поспешность сделала его знаменитостью улицы 29 Ноября. Правда, прежде следовало дождаться кончины капитана Славо. В разговорах с младшим братом Горан не скрывал, что его раздражает медлительность отца:
   – Поскорей бы наш старик сдох!
   Но Зеко не разделял жестокосердия брата.
   – Ты же видишь, отец обо всем думает, – возражал он. – Уже в марте раздобыл рыбу, которая понадобится ему только в декабре. Правда, отличная мысль?
   – Скажешь тоже… Нашармака получил!
   – Нашармака… Как это?
   – Задарма. Чего-то там нахимичил с отцом одного солдата, чтобы сынок мог съездить на выходные в Нови-Сад! Смекаешь, братишка?
   – Ты о чем?
   – Да он собственную задницу продаст, чтобы поиметь что-нибудь на халяву!
   Убедившись, что поблизости никого нет, Зеко крадучись спустился в подвал, закрыл окно, надел маску и, прежде чем залезть в ванну, сунул в рот трубку. Он погрузил в воду голову, а потом и тело. Когда в подвал вошла перворазрядница, чемпионка по шахматам Социалистической Республики Боснии и Герцеговины Миляна Гачич, над бортиком торчали только его ноги. Сцена была ей хорошо знакома. Вот уже две недели ее темно-синие глаза на бледном лице, окаймленном черными прямыми волосами, тщательно причесанными под принца Валианта[5], наблюдали эту картину. Миляна только не понимала, что же такого могли рассказывать друг другу мальчик и рыба. Девочка терялась в догадках. Да и могло ли быть иначе, если надпись на табличке гласила «Сто бед»? Но не только любопытство двигало умной разрядницей. Несколько дней она с симпатией и осторожностью следила за мальчиком. Часто случалось даже, она шла за ним по улочкам-переулочкам Травника! При его появлении она тотчас становилась как зачарованная. Жгучее желание посмотреть на него в упор было так же сильно, как страх встретиться с ним глазами. Влюбившись, она даже похудела. А верный своей привычке Зеко изливал душу рыбище. Карп лишь изредка раскрывал рот, словно давая знак, что понимает. Зеко сказал отцу, что прочел в русской книжке «Чевенгур», будто рыбы молчат не по глупости.
   – У людей все по-другому, – отвечал отец. – Молчат одни дуры. Рыбе нет никакого резону болтать. Она ничего не говорит, потому что все знает, а вовсе не потому, что, как думают некоторые, ей нечего сказать или она глупа.
   – Дома у нас все плохо, – откровенничал Зеко с рыбой. – Горан только и мечтает, чтобы отец поскорей умер. Родители здорово не ладят: мать сказала отцу, что ждет, когда дети подрастут, чтобы бросить его и бежать куда глаза глядят, потому что у него одни бабы на уме. А мне кажется, все совсем не так. Отец отличный мужик. Понимаешь, карп, странное дело: с виду прямо бог, а в душе – несчастный человек. Он как солдатская койка в казарме: застлана по уставу, а матрас рваный, изъеденный молью и мышами. И у меня в мозгах все разъедено, будто это не моя башка, а головка сыра, в которую забралась мышь.
   Миляна вовремя ретировалась. Обычно под конец разговора карп несколько раз выпрыгивал из воды, словно показывал Зеко, как он рад его обществу.
   «Март побеждает», говорили старики, когда начинал подтаивать снег. Так или иначе, но многие обитатели Боснии и Герцеговины погибали во время резкого перехода из зимы в весну. Зеко ненавидел март. Он давно понял, что из-за Восьмого марта, женского праздника, все забывают про его день рождения. Именно поэтому за обедом он завел разговор, зайдя с другого конца.
   – А почему нет мужского праздника? – спросил он Аиду, свою мать.
   – Потому что у мужчин каждый день праздник.
   – Но почему женский праздник именно восьмого марта, а не в какой-нибудь другой день?
   – Чтобы Славо мог забыть про твой день рождения! – съехидничал Горан.
   И на сей раз, как обычно Восьмого марта, семья Теофилович отправилась на праздничную прогулку. Аида и Горан помалкивали, полагая, что так будет лучше: стоило пикнуть, и у Славо всегда находилось не меньше сотни теорий, опровергающих все, что могло бы быть сказано! Вдруг Зеко приспичило перемахнуть через насыпь и шлепать по грязи на берегу Лашвы. И он тут же оказался в воде, доходившей ему до щиколоток. Ему хотелось привлечь внимание отца.
   – Почему горожане не могут договориться и почистить реку, тем более что она у нас одна? – ни к кому не обращаясь, спросил Зеко.
   – Вылезай оттуда, пневмонию подхватишь! И не суйся в то, что тебя не касается! – закричала Аида, с ужасом представив, как ее сын первым принимается за расчистку.
   – Ишь чего удумал! Схлопочешь у меня!
   Зеко заметил прямо посреди реки большой камень. Не обращая внимания на слова матери, он вглядывался в мелкую рябь на поверхности воды и камешки у себя под ногами. «Под этой галькой, наверное, пролегает скалистая гряда, которую невозможно сдвинуть, – размышлял он. – Точно как в нашей семье: мы думаем, вот-вот все наладится, но что-то тяжелое удерживает нас на дне и не дает шевельнуться…»
   После вторичного окрика матери Зеко вылез на берег. Аида сняла с него башмаки, растерла ему пальцы и согрела ступни своим дыханием. Зеко ждал реакции отца.
   – Славо, дружок, почему ты не обнимешь сыночка? Ведь не отсохнут же у тебя руки!
   – Это небезопасно.
   – Что именно? Обнять сына?
   – Мир пожирают невидимые вирусы. А не только американские и русские, как многие полагают! Так и до конца света недолго!
   – Если скоро конец света, значит мы все погибнем! Ну же, обними его!

   Лазо Дробняк, полковник и комендант казармы Петара Мецава, страдал из-за бесплодия своей жены Светланы. Глубоко погруженный в собственные переживания, он одновременно со Славо вошел в казарму ЮНА. Поняв, что встреча с капитаном Теофиловичем неизбежна, полковник постарался скрыть неприязнь. Разумеется, Теофилович действовал ему на нервы как военный. Но как человек бесил его еще больше. Он знал, что Славо хранит у себя штатскую одежду солдат из Крагуеваца, чтобы те могли по выходным переодеться и пойти выпивать или снимать девок на танцах. Еще недавно все бегали в город, чаще всего, когда дежурным по казарме бывал Славо. Допустим, он облегчал возможность проявления местного патриотизма и привязанности к региону, но при этом подрывал репутацию казармы и ее коменданта. По правде сказать, полковник Дробняк, может, еще простил бы своему капитану первого ранга недостаток ответственности, но как человек тот был ему отвратителен. Как-то раз, во время маневров на высотах возле горы Голия, вертя в пальцах стакан с вином и не сводя глаз с пятна на скатерти, полковник бросил:
   – Говорят, человек произошел от обезьяны, слыхал, Славо? Как по-твоему, во что он превратится в будущем?
   – Ну и вопрос! Спросите тех, у кого котелок варит, а не у нас, пехтуры!
   – Я думаю, при следующем витке эволюции человек превратится в коня.
   – Как так в коня? Откуда вы знаете, полковник?
   – А ты на себя посмотри! У меня нет и тени сомнения.
   – На себя? Мне посмотреть на себя?
   – Ну да, ты конь, Славо! Самый настоящий конь! Племенной… Ха-ха-ха! Липицанской породы! Скаковой… – И полковник заржал.
   Он так хохотал, что закашлялся и едва не задохнулся. Его пришлось погрузить в «campagnola»[6] и доставить в санчасть, где для восстановления дыхания ему дали кислород. Славо тоже не оставался в долгу. Он распространял тучу сплетен насчет Дробняка, особенно про его кума, служащего в контрразведке. Но всякий раз, встречая капитана в казарме, полковник принимался ржать, тише или громче, в зависимости от настроения.
   Поднимаясь по широкой лестнице, ведущей в главный зал казармы ЮНА, Дробняк развлекал семейство Теофилович: ржал как лошадь. Распялив рот до ушей в горькой улыбке, Славо очень хотел надеяться, что ни Аида, ни дети не понимают, в чем дело.
   Сеанс одновременной игры в шахматы, в котором гроссмейстер Светозар Глигорич выступал против военных и штатских Травника, требовал почтительной тишины: никакого шума, кроме скрипа паркета под ногами и стука фигур по доскам. Среди расположившихся по кругу игроков находилась и Миляна Гачич. Она встретилась взглядом с Зеко в тот самый момент, когда Глигорич делал ход. Девочка опустила глаза, поспешила ответить, и взгляд ее тут же снова перенесся на Зеко. Когда гроссмейстер заметил, что она играет как бог на душу положит и не сводит глаз с мальчика, пальцы его на мгновение замерли над фигурами, он быстро сделал следующий ход и перешел к соседнему столу. Ощущая на себе пристальный взгляд Миляны, Зеко в растерянности метнулся в другой конец зала, где возле подиума толпились участники школьного хорового кружка. Миляна знала: это долгожданная возможность познакомиться. Она поднялась из-за стола, пробежала через зал и остановила Зеко в тот самый миг, когда тот уже шагнул на эстраду.
   – Эй, а я тебя знаю!
   – Тоже мне нашла чем хвастаться!
   – Причем давно!
   – И что с того?
   – Ты мне нравишься.
   – Что ты плетешь? Не видишь, на нас все смотрят!
   Зеко растворился в толпе хористов, а Миляна вернулась к своему столу, где ее, улыбаясь, поджидал Глигорич. Гроссмейстер был удивлен. Он смотрел на доску и глазам своим не верил: судя по расположению фигур, партия закончилась в ничью. Пат! Окончательно убедившись в этом, Глигорич захлопал. Все присутствующие тоже стали аплодировать успеху Миляны Гачич – все, кроме Зеко. Тот, спрятавшись в последнем ряду хора, с нетерпением ожидал, когда начнется торжественный концерт и они запоют национальный гимн «Гей, славяне!».

   Девятого марта 1976 года Аида проснулась с сильной мигренью – последствие скверного вина и сцены, устроенной ею мужу накануне вечером по возвращении домой. Она воспользовалась женским праздником, чтобы предъявить супругу полный список того, что она терпела последние пятнадцать лет. Тихонько приоткрыв дверь, Аида вошла в спальню сыновей и раздвинула шторы. Свет залил небольшую комнату. Зеко резко подскочил в постели и, скосив глаза, закричал:
   – Ой, я опаздываю на первый урок!
   – Да нет, дурачок! Сегодня воскресенье и твой день рождения.
   Мать погладила его по голове и вручила сыну подарок.
   По пути в кухню Зеко натянул связанный матерью небесно-голубой свитер. Собственное отражение в зеркале заставило его улыбнуться. В кухне Горан подарил ему шоколадные палочки в вощеной бумаге. Зеко сразу бросился в ближайшую пекарню за хлебом. В дверях его догнала Аида с ветровкой:
   – Ты простудишься, накинь что-нибудь! На улице холодно!
   Вернувшись, Зеко тотчас отрезал себе ломоть хлеба и воткнул в него палочки. Пять штук. Хлеб с шоколадом! Его любимое лакомство… Впившись зубами в свой деньрожденный подарок, он промычал:
   – На свете нет ничего вкуснее!..
   После завтрака Зеко заторопился. Воскресенье воскресеньем, а дела не ждут. Зажечь керосиновую лампу было настоящим искусством. Отрегулировать доступ и отток воздуха – задача не из легких. Понадобилось подуть в тонкую трубочку, зажав ее губами. Теперь шоколад его деньрожденного подарка отдавал керосином. Наполняя резервуар лампы, мальчик задумался, забудет ли отец снова о его дне рождения? И тут на материнский подарок брызнула капля керосина.
   «Ну вот! Можешь не сомневаться, Аида хорошенько тебя взгреет!» – внутренне подготовился Зеко.
   В кухне он сгорбился, точно Чарли Чаплин, уткнувшийся носом в угол дома, и хорошенько спрятал руку, чтобы мать не заметила пятна, расплывшегося у него на рукаве.
   С тех пор как отец приобрел «вартбург»[7], соседи со второго этажа заметили, что около дома исчезли комары. Когда заводился двухтактный двигатель, автомобиль выпускал клубы дыма, заволакивающего весь первый этаж и истребляющего любое насекомое до уровня второго. Славо не спорил, что выхлоп не слишком чистый, но хотел, чтобы новехонький великолепный «вартбург» был у него на глазах.
   Автомобиль стоял на месте, и Зеко непременно следовало еще раз похвалить отцовскую мудрость:
   – Что за хитрец наш Славо! Оставляет машину на освещенном месте, ровнехонько под фонарем. А воры света не переносят и сматываются.
   – Да ладно, братишка… Ты дурак или прикидываешься?
   – Я дурак? С чего это?
   – Славо кретин!
   Сегодня, в день рождения, настал час пооткровенничать с карпом. Зеко спустился по лестнице, но путь в подвал ему преградила Миляна с букетом белых роз:
   – С днем рождения!
   – Чем это чемпионка по шахматам Социалистической Республики Боснии и Герцеговины занимается возле надписи «Сто бед»?
   – Не важно.
   – А что важно?
   – Я тебя обожаю и поздравляю с днем рождения. Ради тебя я на все готова.
   Выпалив это, девочка умчалась. Зеко был поражен. Он как раз собирался кое-что ей втолковать. Никто не имел права входить в помещение с надписью «Сто бед». Даже его отец, чьей любви он так давно пытался добиться. Но ради простой ласки или поцелуя он готов поступиться своим правилом. При мысли о строительстве их дома в деревушке Донья-Сабанта у Зеко кружилась голова.

   «Вартбург» был слишком мал, чтобы перевезти все необходимые стройматериалы. Два раза в месяц, по воскресеньям, когда Славо не дежурил в казарме, Теофиловичи отправлялись в Сербию. На свалке возле Сараева делали остановку, отец собирал выброшенные кем-то бетонные блоки, битый кирпич, цемент, черепицу и под завязку набивал всем этим багажник. Не без труда захлопнув капот, он уже у следующей помойки засыпа́л Аиду, Горана и Зеко целыми охапками самых разношерстных материалов. Привал в кафе «Семафор» в горах возле Ниша не был для Теофиловичей нормальным отдыхом. Они ощущали себя пехотинцами на марше и воспринимали путешествие в Донью-Сабанту как военную операцию. Высадившись из машины, Аида, Горан и Зеко пошатывались, кашляли и пытались прийти в себя. Потом осторожно выгружали стройматериалы и прятали за дощатый сортир в надежде, что до их следующего приезда никто ничего не украдет.
   Для Славо автострада Белград – Ниш была настоящей головоломкой. Заметив интересную свалку, он отказывался резко тормозить из боязни спровоцировать столкновение. Затем, словно готовясь к боевым действиям, останавливал машину и с решимостью идущего на штурм и готового умереть солдата совершал правонарушение – давал задний ход. В мирное время это приводило капитана первого ранга в крайнее возбуждение. Он пятился, и ему легко представлялось, как все эти стройматериалы превращаются в стены его сельского дома. Развернув три четверти корпуса назад и неотрывно глядя поверх стройматериалов и голов своих близких, он заставлял «вартбург» вихлять из стороны в сторону, однако строго придерживался траектории движения к запримеченной свалке. Тогда, словно выполнивший задание лазутчик, Зеко давал волю своему восторгу:
   – Ого, па! Целая куча материалов! И вдобавок ничейная!
   Подняв голову над грудой битого кирпича, Аида и Горан удивленно переглядывались:
   – Куча? Ничейная?
   – Ну да!
   Зеко указывал место и пытался разглядеть, как отец в зеркале заднего вида поощрительно подмигнет ему.
   Когда всю «ничейную кучу» упихивали в машину, автомобиль превращался в подводную лодку, готовую в любой момент пойти ко дну и лишить своих пассажиров кислорода. Заметив, что у Горана и Зеко мутнеет взор, Аида умудрялась выпростать руку, чтобы опустить стекло. Нелегкие условия путешествия то на передней, то на задней передаче лишали их всякого представления о времени. Что же касается понятия пространства, об этом лучше вообще не говорить. Когда количество переключений с передней передачи на заднюю превосходило его ожидания, а близкие впадали в апатию, Славо прибегал к цитатам:
   – «Два шага вперед, шаг назад», как говорил великий Ленин![8]
   Однако, по мнению Аиды и ее сыновей, семья совершала, скорей, два шага вперед, два шага назад – или, чтобы уж быть совсем точными и верить очевидному, вообще не двигалась с места. По прибытии в Донью-Сабанту эта формула движения лишь слегка нарушалась торопливыми объятиями с дедушкой и бабушкой, родителями Славо, и временем, необходимым для того, чтобы приколотить к стене деревенского дома плакат времен Второй мировой войны: «Мины. Опасно для жизни».
   Потому что больше всего капитан первого ранга боялся, что его обворуют.
   После чего семья стремительно отправлялась в обратный путь, чтобы Славо мог вовремя вернуться в Травник и поспеть на дежурство. В воспоминаниях Зеко и в зеркале заднего вида «вартбурга» не оставалось ничего, кроме печального взгляда бабушки и напутственного благословения дедушки перед отъездом их сына, снохи и внуков. Едва бабушка успевала бросить окорок в «вартбург», в голову Зеко, как время вновь пускалось вскачь.

   Словно для того, чтобы скрыться от отца, Зеко вошел в кухню, пряча забрызганный керосином рукав. Он был похож на Моца, нападающего белградского «Партизана» Момчило Вукотича, который опускал рукава футболки, когда был настроен выиграть матч. Аида сообщила сыну, что отец спешно прислал военного курьера с донесением.
   – Через час он ждет нас всех в казарме! Говорит, приготовил тебе подарок.
   – Нет…
   – Если ты мне не веришь, читай сам…
   – Горан говорит, что вчера ты жутко пробрала его, – заметил Зеко.
   – Надевай куртку и не суйся не в свое дело.
   – Ладно, но без тебя он ни за что не вспомнил бы о дне рождения Зеко!
   – Прекрати, Горан! Он пишет, что подготовил нечто незабываемое!
   – Мне кажется… А вдруг это велик! – воскликнул Зеко.
   Взволнованный, раскрасневшийся, он первым бросился по дороге, некогда соединявшей Сараево и Травник. За ним следовал Горан. Замыкала шествие Аида. Она была счастлива: наконец-то муж исполнит желание сына. Тот, возбужденный, вообще не мог представить себе никакого подарка.
   – Если он задумал искупить свои ошибки, – бросил Горан, – ему придется раскошелиться!
   В воображении Зеко возникла картинка, которую показывал ему брат матери: педальная машина…
   Или, например, самолет… который взлетает, как на пружине, а потом просто так приземляется, как пчела на цветок. Или – почему бы и нет – щенок овчарки…
   Аида с трудом поспевала за ними. После вчерашнего бала она чувствовала себя какой-то замаранной. Переизбыток выпитого и все то, что она бросила в лицо Славо…
   – Пока мужику в морду не заедешь, он ничего не понимает! – твердила она. – А при этом еще и улыбаться надо.
   – Подождите… дети… не могу больше! Ради всего святого, не бегите вы так!
   Казалось, бежать по шпалам заброшенных путей – это игра, маленький праздник для Теофиловичей, некий вираж, который Славо совершил в их существовании искуплением своих ошибок и деньрожденным подарком.
   – Если это всего лишь парусник, пусть он сдохнет!
   – Хватит! – закричала Аида, замахиваясь сумкой, чтобы стукнуть Горана, но тому удалось увернуться от удара.
   Зеко подумал, что путь к казарме не сравнить с их марш-бросками в Донью-Сабанту. Что ни говори, а время текло, идеи отца или Ленина не могли его остановить. Его можно было слышать так же, как ветер, шумящий в ушах. Сладкая тревога наполняла тело Зеко.
   На посту перед казармой Петара Мецава стоял молодой солдат-первогодок. Когда Теофиловичи приблизились, он, широко улыбнувшись, погладил Зеко по голове.
   «Доброе предзнаменование», – подумал мальчик.
   – Как дела, товарищ Аида? – спросил солдат.
   – Отлично! Трудимся на благо родины! – И она указала на сыновей.
   Их усадили в «campagnola». В небе над казармой летали сороки. Автомобиль остановился перед ангаром, и молодой солдат помог герою дня выйти из машины. Тяжелая дверь отворилась, и появился капитан Славо Теофилович. Он указал на четыре бездействующих танка Т-84:
   – Дорогая семья, добро пожаловать!
   Зеко с восхищением глянул на отца.
   «Подарок точно будет похож на салют в праздник Республики», – подумал он.
   Вдруг отец крепко схватил сына за руку и потащил к танку. Затаив дыхание, Зеко не сводил глаз со Славо. Они подошли к машине. Тут из люка высунулась голова солдата в танкистском шлеме, последовало очередное военное приветствие. Славо оторвал Зеко от земли и передал солдату. Крепкие руки обхватили тело мальчика и аккуратно перенесли в утробу танка. Зеко устроился подле танкиста. Вся семья склонилась над люком. Зеко видел головы родных. Он, не моргая, следил за движениями солдата, смотрел, как тот поднимает и опускает прерыватель на щитке управления. Солдат крепко взял Зеко за руку и указал ему на красную кнопку пуска. Зеко вопросительно посмотрел на отца. Славо великодушно кивнул, и мальчик нажал кнопку. Тут же заурчал мотор, Зеко ощутил мощь лошадиных сил, которые, несмотря на бронированный панцирь, заставили задрожать все его тело – не только его, но и каждого члена семьи Теофилович. Под воздействием неизмеримой силы все дрожало, сталь трепетала, Зеко подскакивал, а вместе с ним его щеки, сердце! Внезапно, неизвестно почему, в его воображении возникла Миляна Гачич. Девочка привиделась ему в тряске и лязганье металла. Зеко нравились ее волосы, по ним-то он и догадался, что это она.
   Славо обернулся к Аиде, глянул на Зеко, протянул к сыну руки и отрывисто произнес:
   – Драган, сынок, с днем рождения!
   Мальчик не расслышал. Зачарованный мощью мотора, он ждал своего подарка, полагая, что нажатие красной кнопки знаменует начало веселья. Он не понял, что праздник закончился.

   Домой Теофиловичи возвращались в молчании.
   – Горан… – нарушил тишину Зеко, – ну и что за жизнь меня ждет с такими днями рождения?
   – На следующий год будет то же самое, только ты получишь право один раз стрельнуть из пневматического ружья!
   – До чего же ничтожна моя жизнь…
   И Зеко бросился бежать по шпалам заброшенных железнодорожных путей, постаравшись обогнать всех, чтобы брат не заметил текущих по его щекам слез.
   «Жизнь ничего не стоит, – думал он, – сто бед… и ничего больше…»
   Когда в его воображении возникало лицо Миляны Гачич, на сердце становилось теплее. По правде говоря, Зеко вел список тех, кому он нравился, что позволяло ему вычленить всех, кто его не любил. Для ясности. Мама? Разумеется, ведь она его мать! Брат? Брат и есть брат, поэтому их обоюдная привязанность проявлялась только во время уличных драк. Так что нет. Отец? Он не любит никого, кроме себя. Вычеркиваем. Печальная картинка. В итоге остается… одна Миляна. Но она не в счет…
   Со стороны стоящего возле путей дома раздался собачий лай. Зеко остановился и глянул за ограду. Он утирал обшлагом мокрые щеки, а во дворе рвалась с толстой цепи овчарка. Быть может, она как раз из тех псов, которые так и не смирились с мыслью, что никогда не будут волками? Громадная, грязная собака с огромной головой яростно рычала. Она казалась опасной – что само по себе не имело никакого значения. Почуяв присутствие человека, собака встала на задние лапы, чтобы увидеть, кто пытается подойти к ней сзади, и, натянув цепь, почти лишилась опоры о потрескавшуюся землю. Зеко не мог вынести страданий зверя: он бросился вперед и потянул за цепь. Пес перестал рваться и, встав на все четыре лапы, резко дернулся. Его челюсти сомкнулись на ноге Зеко, почти у самой земли. Мальчик взвыл от боли. Парализованный ужасом, он не сводил испуганных глаз с рычащего зверя. Сильно натянутая цепь в конце концов лопнула. Освобожденный от пут хищник, припадая на все четыре лапы, двинулся к пятящемуся Зеко. Мальчик от страха утратил контроль над мочевым пузырем, и волна горячей влаги хлынула у него по ноге. Шаг за шагом Зеко отступал во двор, как вдруг услышал голос Аиды:
   – Ради всего святого, выйди оттуда! Побыстрей!
   Горан оказался самым разумным: вырвал из забора планку с торчащим из нее большим гвоздем. Но пока он целился в голову пса, тот бросился на Зеко и снова укусил его: в левую ляжку. Стоя возле ограды, Славо молча наблюдал сцену. Аида изловчилась и, схватив за куртку, выдернула Зеко со двора, а Горан одним ударом вонзил гвоздь псу промеж глаз.
   – Только дурак может позволить сидящей на цепи собаке дважды укусить себя! – изрек капитан Славо.
   Даже по возвращении домой после диспансера, где Зеко ввели противостолбнячную сыворотку, в его ушах все еще звучал голос отца: «Только дурак может позволить сидящей на цепи собаке дважды укусить себя!» Очевидно, эти слова имели тайный смысл, но Зеко не пытался отыскать его. Дурак, без сомнения, это он, Драган Теофилович. И самое паршивое – что таково мнение отца.
   В тот вечер Зеко канителился больше обычного: он надолго застрял в наполненной теплой водой ванне, бесконечно чистил зубы, потом разглядывал себя в зеркале. Улегшись наконец, он молча уставился в потолок. На соседней кровати Горан листал иллюстрированный журнал.
   – А что, жизнь так же неизменна, как дно реки?
   – Чего ты там бормочешь?
   – Я это сегодня заметил. Когда дует ветер, поверхность воды меняется, но на дне все остается неподвижно.
   – Ничего не понял…
   – Я хочу все изменить.
   Горан не уловил отчаяния в голосе младшего брата, иначе продолжил бы разговор с ним. Зеко ждал, пока все уснут, чтобы спуститься в «Сто бед». Собачьи укусы все еще болели, но это было сущей ерундой по сравнению со страданиями его детской души. В полночь, когда уснули соседи, а вместе с ними практически весь Травник, Зеко поднялся с постели. Он принял решение: сегодняшний визит в «Сто бед» будет последним. Он спустился в подвал, даже не озираясь. С Лашвы дул холодный ветер; из подвальных окон несло вонью. Зеко почему-то вспомнилась каменистая гряда, веками пролегающая на дне реки. Он неторопливо снял пижаму, как будто надеялся, что кто-то придет и помешает ему сотворить глупость. Неожиданно на память ему пришла история про двух братьев с их улицы. Когда младший разбился об асфальт, прыгнув с шестого этажа, старший, расплющив нос об оконное стекло, прокричал: «Придурок!» – и плюнул на распростертое тело.
   Тогда все на улице сошлись на том, что это глупый поступок. Теперь Зеко был полон решимости тоже совершить глупость. Он снял пижаму и залился слезами. Но они не изменили его намерения. Он взглянул на надпись на табличке: «Сто бед». Взобравшись на табуретку возле ванны, Зеко зажмурился. Он дрожал всем телом и от холода, и от страха. Секунды шли, а он сотрясался все сильнее. В противном случае он, возможно, слез бы с табуретки. Посмотрев вокруг, он прыгнул в воду. Но случайно выбил одну из чурок, подпиравших ванну. Стоявший вплотную к ванне шкаф с припасами на зиму накренился, дверцы распахнулись, и по полу покатились банки с домашними заготовками.
   Миляна Гачич мирно спала, когда случилось что-то невероятное: разбилась банка консервированных помидоров и они пошлепали вниз по лестнице, прямо к входной двери. В полусне Миляна машинально накинула поверх ночной рубашки пальто, надела туфли и бросилась вслед за помидорами.
   Лежа под водой с чуть приоткрытыми глазами, Зеко ждал, когда в легких закончится воздух. Карп неподвижно глядел на него в ожидании откровений.
   – «Только дурак может позволить сидящей на цепи собаке дважды укусить себя!» Отец прав, – заявил Зеко карпу, в полной решимости задохнуться.
   Банки с консервированным перцем катались по залитому маринадом полу, а девочка, вступившая в самую решающую пору своей жизни, торопливо сбежала с первого этажа в подвал. Она бросилась прямо к ванне и увидела, что карп бьет хвостом по воде, в которой плавает голое тело Драгана Теофиловича. Схватив его под мышки, ценой неимоверных усилий она с тяжелым стоном вытащила безвольное тело и уложила на пол. Распростертый на спине Драган не подавал признаков жизни.
   В час ночи десятого марта 1976 года Драган Теофилович и Миляна Гачич обменялись первым поцелуем. По правде сказать, это скорей было вдувание воздуха рот в рот, искусственное дыхание. Именно мечта маленькой влюбленной девочки помогла Зеко вернуться к жизни. Едва открыв глаза, он расплакался. А потом, когда Миляна снова прижалась губами к его рту, улыбнулся.
   Любовь поворачивает судьбу к лучшему, несчастья не вечны. Теперь воспоминания Драгана Теофиловича о пережитых суровых днях остались в прошлом, их заслонили другие, более приятные и безмятежные. Лето Миляна и Зеко провели возле порожистой Лашвы, в ее верхнем течении. Они обнимались, вопили от переполнявшего их счастья, молотили по воде руками и ногами, жевали хлеб с острой овощной приправой айваром, объедались вишней и цеплялись за груженные сеном подводы, во все горло выкрикивая свои имена. Отныне для них не существовало ничего, кроме желания всю жизнь провести вместе! Когда они разлучались, что бывало только ночью, они продолжали быть столь близки в своих мыслях, будто никогда и не расставались в реальности. В конце лета объятие на берегу Лашвы заставило их совсем потерять голову, и их тела слились воедино.
   Хотя любовь – это самое великое чудо жизни и может управлять свободными людьми, она не властна над судьбой кадрового военного. Четырнадцатого июня 1977 года полковник Милой Гачич был переведен на службу в Скопье. Горе Драгомира Теофиловича было беспредельно – тот день стал для него черной пятницей. Разумеется, он умел побеждать страдания. Но он знал, что теперь не сможет поджидать Миляну после уроков возле школы. По утрам, едва проснувшись, бежать за свеженькими булочками кифле, чтобы подвесить их в пакете на ручку ее двери. К чему перечислять все это? Его любовь уезжает, жизнь – сплошное горе. Но теперь он умел сопротивляться.
   Стоя возле автобусной остановки, Зеко, несмотря на всю свою печаль, ощущал, что стал настоящим мужчиной. Пока полковник Гачич грузил тюки и баулы в автобус, Миляна и Зеко держались за руки. Зеко хотел помочь добродушному полковнику, но тот махнул рукой в сторону дочери:
   – Теперь не до глупостей.
   Дети целовались за автобусом, и проходящий мимо полицейский укоризненно погрозил им пальцем. Поскольку предостережение не подействовало, он потребовал предъявить документы.
   – Мы несовершеннолетние, у нас их нет, – отвечала Миляна, не отрываясь от губ мальчика.
   – До чего же я люблю тебя! – сказал Зеко.
   – А я тебя! Больше всего на свете!
   – Я обязан тебе жизнью.
   – Обещай мне только одно…
   – Что? Скажи!
   – Ты должен поклясться! Сдержишь клятву?
   – Клянусь!
   – Поклянись, что в один прекрасный день ты найдешь меня.
   – Когда?
   – Не важно когда, не важно где…
   – В тот день, когда я найду тебя, мы поженимся!
   Хриплый клаксон автобуса и клуб дыма, вырвавшийся из пробитой выхлопной трубы и смешавшийся с пылью, стали звуковым и зримым доказательством исчезновения Миляны Гачич.
   Глупость, которую он едва не совершил, научила Зеко всякий раз, когда его охватывала тоска или сплин, даже если они были совершенно нестерпимыми, объективно смотреть на вещи и усмирять свои эмоции. Впрочем, если бы он решил повторить все снова, Миляны больше не было рядом, чтобы спасти его!
   Бальзамом на его израненную душу стал перевод отца в Мостар. Что за жизнь была бы у него в Травнике без Миляны?
   После школы Зеко полюбил сидеть на берегу бурной Неретвы, смотреть на пороги и бросать в воду запечатанные в бутылки любовные послания. Неретва, в отличие от Лашвы, будила в нем другие чувства и мысли: зеленая, глубокая, с постоянно меняющейся поверхностью и ложем с вросшими в него тысячелетиями сохраняющими неподвижность крупными каменными глыбами. Эх, если бы жизнь могла захватить его своим мощным потоком, а похожий на желание ветер принес бы ему что-то новое, что в корне изменило бы его существование! Таковы были помыслы Зеко. Точно как течения и ветры, влияющие на поверхность Неретвы. Когда он найдет Миляну, утешал он себя, жизнь станет вечной и ненарушимой.
   Кроме того, Мостар проявил в характере Зеко новую черту. После своей «глупости» он, разумеется, больше не обменялся ни единым взглядом, а уж тем более словом с отцом, однако унаследовал от Славо его организаторские способности и военную точность. Когда в Мостар приехал рокер Любиша Расич, Зеко помог ему организовать концерт. И это стало для мальчика началом новой жизни. Чтобы тебя заметили в мире рок-н-ролла, если ты не стоишь на переднем крае сцены, нет ничего лучше работы roadie[9]. Не было ни одного концерта, где бы Зеко не был мастером на все руки, организатором, чье имя упоминали даже в Сараеве. И когда группа «Zabranjeno Pušenje»[10] выступала в Загребе, в клубе «Кулушич», он присутствовал на всех концертах и показал себя с лучшей стороны.
   Новое назначение Славо Теофиловича совпало с окончанием его военной карьеры. Оно явилось следствием приготовлений к встрече в Мостаре товарища Тито. Славо принес из казармы большой югославский флаг:
   – Ну-ка, прикрепите его на углу дома, да понадежней!
   Зеко и Горан послушно повиновались. Отец задумал торжественно приветствовать маршала со своего балкона. Сказано – сделано. Три дня спустя принарядившееся семейство Теофилович в полном составе выстроилось по стойке смирно на балконе. Все шло согласно приказам капитана первого ранга. Из своего «мерседеса» с откидывающимся верхом Тито заметил перевернутый флаг и спросил Джемала Биедича:
   – Это еще что? Бог мой, но ведь не в Россию же мы приехали?
   Дисциплинарное наказание, последовавшее за неверно повешенный флаг, оказалось не единственным событием, которым закончилась не слишком славная военная карьера капитана. Прекратилась и общая жизнь семьи Теофилович. После того как Славо расстался с мундиром, его ссоры с Аидой приблизились к развязке. Квартира была поделена. Посреди гостиной торчали шкафы, перегородившие комнату на две части: в одной жила Аида с мальчиками, в другой – Славо. Стоило тому появиться, Аида принималась упрекать его. Поначалу спокойная, под конец она обычно вопила, что капитан первого ранга Славо Теофилович испортил ей жизнь. Только теперь она осознала, сколь печально ее существование, и взрывалась от ярости. Славо хранил невозмутимость. К жене и детям он не испытывал ничего, кроме равнодушия. Однажды отставной капитан вышел за сигаретами и не вернулся. Он уехал к своей любовнице в Скопье, где открыл малярную мастерскую, оказавшуюся весьма доходной.
   Где бы Славо ни появлялся со своими рабочими, первым делом он задавал вопрос: «Кто вам сделал такое безобразие»? И, не дожидаясь ответа, продолжал: «Чтобы это стало хоть на что-то похоже, потребуется не меньше трех пемзований!»
   Непроницаемое лицо и высокий слог придавали Славо убедительности.

   Совсем как в 1976 году, когда, уставившись на неоновые буквы, Зеко отчаянно переживал из-за того, что снова не получил от отца подарка на день рождения, в этом военном 1993 году он сидел на берегу Савы. Было воскресенье, и он качал в коляске свою дочь Светлану. Эту прелестную белокурую малышку подарила ему Звездана, юристка из Белграда. Хорошенькая спокойная Звездана стоически терпела частые переезды Зеко. Он познакомился с ней во время первого концерта группы «Zabranjeno Pušenje» в Белграде. Накануне свадьбы roadie все же объявил будущей жене:
   – Ты мне нравишься. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Только вот…
   – Только вот… что?
   – Если появится Миляна Гачич, ничего не выйдет…
   – Нам это не грозит!
   Звездана не слишком-то принимала Зеко всерьез. Впрочем, она догадывалась, что такой преданный и внимательный человек, как он, может поколебать ее покой решениями столь же внезапными, сколь и невероятными.
   От едва заметного дыхания ветра менялась поверхность реки. И в знойные августовские вечера морщинки на водной глади напоминали о том, что ничто – ни камни крепости Калемегдан, ни даже весь Белград, вопреки видимости, – не обладает постоянством и прочностью. Но это не важно, раз на глубине, под поверхностью, залегают неразрушимые пласты.
   «На самом деле крепость и город укоренены в ложе Савы, – размышлял Зеко, – и отражаются в реке, в точности как моя жизнь. Все колеблется на поверхности воды, рождается и исчезает, совсем как эта картина, которая растает, как только зайдет солнце. И тогда лишь отблески фонарей останутся на речной глади».
   «Как часто то, что видят наши глаза, кажется привлекательным! – думал он. – Иначе было бы невозможно выжить. Ведь человек подпитывается не жестокой реальностью и непреложными правилами, но надеждой, что наступят изменения, на которые он уповает. Ладно. Только вот жизнь состоит не из иллюзий и надежд…»
   С этой мыслью, толкая перед собой коляску с уснувшей дочкой, Зеко в то августовское утро 1993 года свернул на улицу Князя Михаила.
   После распада Югославии его работа в качестве roadie постепенно уступила место организации политических и избирательных агитационных кампаний. Зеко сожалел об исчезновении рок-н-ролла. Возвращаясь из служебных поездок, он любил прогуляться по улице Князя Михаила, потому что мог увидеть там знакомые лица, людей из бывшей Югославии. Война не прекращалась, и Зеко рад был повстречать земляка из Мостара, Травника или Сараева. Если он не был лично знаком с ним, то приветливо кивал, в других случаях до бесконечности изливал душу собеседнику. На самом деле Зеко тосковал по ушедшим временам, хотя его прошлая жизнь и детство не вызывали у него ни малейшего сожаления. Но несмотря ни на что, он с упоением восстанавливал в памяти детали былого – особенно восьмидесятые годы, – когда Югославию охватили пришедшие с Запада идеи бунта и веры в лучший мир. А потом, после смерти Тито, – идея свободы.
   В дальнем конце улицы Князя Михаила, громыхая, проехал трамвай, открыв вид на парк Калемегдан. Зеко медленно катил коляску, в которой по-прежнему спала его дочь. Сквозь ветви деревьев сверкало солнце. И в этот момент Зеко услышал знакомый голос.
   Сто бед.
   Зеко обернулся и увидел тормозящий «BMW». Открылась дверца, и из автомобиля вышла прелестная элегантная женщина с непокорными волосами. Это была Миляна Гачич. Она сняла очки, и Зеко узнал ее большие глаза, ее взгляд ранимой женщины.
   – Ты?
   – Я.
   – Откуда, черт возьми?
   – Из Мюнхена. Я там живу и играю в шахматы.
   Ошеломленный и изумленный этой встречей и видом Миляны, ее дорогими украшениями и золотыми часами, Зеко оставил коляску на пешеходном переходе и бросился к машине. Он страстно обнял Миляну. Так крепко, что та едва не задохнулась. В следующий миг радость встречи сменилась ужасом: коляска катилась вниз по улице Карагеоргия! Не в силах вымолвить ни слова, молодая женщина указывала на нее вытянутым пальцем. Зеко обернулся и бросился вслед. Миляна за ним. Кто объяснит, как в тот день удалось избежать катастрофы? В самом деле, вот уже второй раз эта женщина возникает в жизни Зеко как спасительница.
   В воскресенье движение не слишком оживленное, скажете вы. Но в сотую долю секунды Миляна подхватила девочку, выброшенную из ударившейся о стену коляски. Зеко разрыдался. Он не мог бы сказать, плачет ли он от облегчения, что удалось избежать несчастья, или от счастья, что нашел женщину своей жизни.
   Они сели в «BMW» и, не говоря ни слова, направились в микрорайон Бежанийска Коса. Подъехав к дому, Зеко вынул из машины дочку, поцеловал, уложил в коляску, стремглав взлетел на четвертый этаж, позвонил в дверь и, перепрыгивая через три ступеньки, бросился вниз. Совсем как в Травнике, когда он звонил в двери соседских девчонок и, не дав им времени даже взяться за дверную ручку, чтобы открыть, кубарем скатывался по лестнице и растворялся в толпе, дрожа от страха быть узнанным.

Короче… сам знаешь…

   Когда февральская стужа сковывала Сараевскую низину, я ходил в школу, сильно укутанный. Я брел по улицам, точно через сибирскую тундру. Я знал про русскую зиму из рассказов отца, Брацо Калема. Моя мать Азра Калем считала зиму зверством, зато отец не скрывал своей любви к холодной отдаленной точке на географической карте. От мороза мне приходилось дуть себе на руки, пока злобный зверь не превращал мое дыхание в лед. Я согревался, мысленно представляя себе ухватившегося за батарею парового отопления и сгорающего от желания увидеть Сибирь отца, чиновника Исполнительного веча Социалистической Республики Боснии и Герцеговины. Я же, скорей, испытывал желание превратиться в сливу, грушу, яблоко или хотя бы в вишню. И, точно спелая груша, упасть в траву, чтобы ничто больше не заставляло меня страдать, чтобы наконец освободиться от этого зимнего кошмара и вернуться к спокойной жизни, как только ее условия наладятся. Как будто это было возможно!
   «Понижение температуры. Ртуть в термометре показывает минус тридцать три градуса. Без сомнения, мы с вами переживаем самую суровую зиму за последние шестьдесят лет! – Это был Вуко Зечевич, сотрудник Гидрометеорологического института Боснии и Герцеговины. – Вы слушали утренний прогноз погоды на радио Сараева… Дорогие слушатели, сейчас ровно семь часов пятнадцать минут, хорошего вам дня сегодня, третьего февраля тысяча девятьсот семьдесят первого года… Вы слушаете программу „Повсюду с дозором“. Присоединяйтесь!»
   С понижением температуры одеть меня становилось сложнее: слои множились, накладывались один на другой. Как мировые проблемы. По радио диктор говорил, что политическая ситуация наладится не скоро. Несмотря на нелюбовь к политике, Азра верила тому, что говорилось в газетах и по радио. А я вот не совсем понимал, о чем речь, и пытался заметить ей, что налаживаться и накладываться – не одно и то же, но она отмахивалась.
   – Ситуация налаживается, а трудности накладываются, как груды картонных коробок! – не отступал я.
   – Ишь ты! Скажи на милость… Мал еще, чтобы поучать!
   Я умолкал. Тринадцать лет не тот возраст, чтобы спорить. Я был слишком мал!
   Лицо отца исчезало под пеной для бритья. Глядя в зеркало, он намыливал щеки барсучьей кисточкой. На мой взгляд, напрасно. Он был в трусах и в майке, но не мерз. Мать встала первой и уже оделась. Она пила кофе и продолжала вчерашний спор:
   – Нам на факультете сообщили о повышении зарплаты.
   – Прекрасно!
   – Значит, повысят всем! А вам?
   – Исполнительное вече Социалистической Республики Боснии и Герцеговины – исключение.
   – Вы тоже бюджетная организация. Вам тоже повысят.
   – Нам – нет.
   – Да! Просто тебе хочется скрыть от меня, сколько ты получаешь.
   – Как это «скрыть от тебя»?..
   – Тогда скажи! Ну, сколько ты получаешь?
   – Достаточно.
   – Вот видишь! Вдобавок ты еще надо мной издеваешься!
   – Да вовсе нет!
   Отец подошел и поцеловал мать, оставив у нее на щеке клочок пены. Всего-навсего поцелуй, и вот уже история про зарплату испарилась из головы Азры.
   – Если бы твои скоты могли хотя бы объявить чрезвычайное положение!
   – Мои скоты? Ты о ком, дорогая?
   – О твоих начальниках в Исполнительном вече.
   – Это значит, что и я тоже скотина?
   – Конечно нет! Введение чрезвычайного положения не в твоей компетенции!
   Отец прекратил бриться и повернул голову на триста шестьдесят градусов, что окончательно привело мою мать в доброе расположение духа.
   – Перестань, идиот! Ты порежешься! Скажешь президенту, что термометр опустился ниже минус тридцати, ладно? И что дети замерзнут!
   Республика Босния и Герцеговина не объявила чрезвычайного положения. И Азра не отступилась. Так что мне пришлось, помимо неизбежных пижамных штанов, надеть под брюки еще и толстые кальсоны! Наложился еще один слой! Или, как она говорила, наклался.
   Я разглядывал себя в большое зеркало в коридоре: вертелся, смотрел и так и этак. Со всех сторон одно и то же. При виде своих кривых ног я с горечью подумал, что они никогда не выпрямятся. Интересно, есть ли какая-то связь между моими хилыми конечностями и мелкими нижними зубами? Я оскалился и скосил глаза на ноги.
   – Этот холодный фронт наступает из Сибири. Именно он погубил Наполеона и Гитлера, когда они напали на русских, – сообщил отец, прежде чем облить щеки лосьоном «Питралон».
   – Брацо, прошу тебя! Можно обойтись без политики хотя бы в прогнозе погоды? – возмутилась Азра, обуваясь.
   – Я не говорю с тобой о политике, – возразил отец, завязывая галстук, – я всего лишь привожу факты.
   – Факты? Какие еще факты?! – удивилась мать, надевая шубу.
   – Официальная сводка Вуко Зечевича из Гидрометеорологического института Боснии и Герцеговины.
   – Что-то я не расслышала, чтобы Вуко упоминал в своей сводке Наполеона и Гитлера!

   Суровые климатические условия, точно рука, вытаскивающая из колодца ведро с водой, извлекли из моего сознания неожиданные вопросы. Некоторые из них, по-моему, восходили к чистейшей философии. По возвращении из школы меня мучили вопросы: кто я? что я? откуда пришел? куда иду?
   Я поделился с матерью.
   – Ты еще так мал, а уже предаешься фантазиям. Тебе это не по возрасту!
   Отец терпеть не мог посредственности. Поняв, что для меня способность мыслить преобладает над красотой, он обрадовался:
   – Знаменитый немецкий философ Иммануил Кант тоже над этим размышлял.
   – Он тоже жил в жопе мира? – спросил я.
   – Не знаю, но грубых слов он не произносил! Ты пока что слишком мал, вот станешь старше, поймешь.
   Азре не больно-то нравилось, когда ее муж Брацо торчал в кухне. На самом деле она прямо-таки кипела от злости! Но старалась вести себя нарочито любезно, спокойно. Мать сняла с чугунной кастрюли «Pretis»[11] черную крышку, со свистом выпускающую через четыре отверстия пар под давлением. Движением, достойным Герберта фон Караяна, Брацо бросил в кастрюлю кусок мяса и овощи. Помимо отдыха, это было единственное, что Азра позволяла ему делать дома. В награду он заслужил право после сиесты заглянуть в кафе. Там он закажет спритц – коктейль, известный под кодовым названием «буль-буль», – литр белого вина и литр газировки! Накрывая на стол, Азра вполголоса проворчала:
   – Все-таки было бы в сто раз проще, если бы я приготовила пюре с котлетами! Когда он закончит тут колдовать, то стирать со стекла брызги томатной пасты, отковыривать от телевизора ошметки лука и отдирать куски фарша от двери придется мне, прислуге!
   – После сиесты я подумываю выйти в город попить кофе.
   – Подумываешь? Да ты уже давно все решил! И пить ты будешь вовсе не кофе!
   – А что?
   – Спритц!
   – С чего ты взяла? Да, может, я и не пойду…
   – Пойдешь! Ты пойдешь, даже если, упаси нас Господь, разразится третья мировая война!
   – Не бойся. В мире установилось равновесие сил. Холодная война!
   – Но не у тебя!
   – Ты преувеличиваешь! Азраааа!
   Эта неизменная реплика помогала ему забыться сном. Брацо погружался в него, протяжно произнося второй слог имени жены. Это долгое «раааа» всякий раз усыпляло его. Вот интересно, что было бы, если бы ее звали Дженифер? Ведь, проведя год в Англии на курсах усовершенствования, он вполне мог вернуться оттуда с невестой. А если бы его жену, мою потенциальную мать, звали Керт или Нимур? Такое легко могло бы случиться при том уважении, которое отец испытывал к неприсоединившимся странам! Он не мог бы использовать последний слог как колыбельную: как тут уснешь с этим «еееерт» или «муууур»? Подумать только, как мало воздуха пропускают губы, чтобы сказать «Керт»… Не говоря уж о «Нимур»! Такие имена следует произносить, когда просыпаешься! Вот откуда на Балканах возникло обязательное требование к мужчинам, даже если их это не слишком занимает, прежде чем жениться, тщательно обдумать все детали! Здесь у нас, вопреки утверждению западных ученых, нет ничего стихийного. Потому что, даже засыпая, Брацо умел оставаться хозяином своей территории. По его мнению, первые секунды сна – самые приятные.
   – В этот момент мозг заказывает сладковатую жидкость и направляет ее прямо на язык! – разглагольствовал он, будто окончил факультет биохимии, а не журналистики.
   Брацо подремывал на диване. Я делал уроки и смотрел, как он дышит: его рубашка мерно поднималась и опадала. Неожиданно мое сознание пронзила мысль о том, что он может задохнуться и умереть. Я не сводил глаз с его груди. И вдруг рубаха замерла! Грудь его оставалась неподвижной. Никакого шевеления. Он тихонько хрипел, похоже было, что он задыхается!
   «Дышит или не дышит? – размышлял я. – Дышит – не дышит, дышит – не дышит, дышит – не дышит. А вдруг отец испустил последний вздох?»
   Несколько секунд я смотрел на него и ничего не ощущал.
   Он казался мне мертвым, но я продолжал сидеть, не двигаясь с места. Потом резко вскочил со стула, прижался ухом к его груди и с облегчением услышал, как он выпустил из легких протяжный вздох, и его прерванное дыхание восстановилось.
   Дышит!
   Пробуждаясь, Брацо обычно бывал молчалив. Он с трудом возвращался из своих снов, и Азра избегала пускаться с ним в какие-нибудь разговоры.
   Впрочем, она рискнула упомянуть о сильном морозе, но, по правде сказать, ей просто хотелось, чтобы он остался дома.
   – Так ли тебе надо выйти? Возьми книгу, поговори с парнем!
   – Ну-ка, – обратился ко мне отец, – дай руку. Чувствуешь… – Он приложил мою ладонь к своему сердцу. – Стоит ей только начать мне перечить, у меня тут же случается аритмия!
   – Вот я и говорю: останься вечером дома хоть разок! Поговори с ребенком!
   – Позавчера я не уходил.
   – Еще бы! По телевизору показывали футбол!
   Отец стоял на пороге, у меня глаза были на мокром месте. Спустя мгновение я уже плакал: я опять представил, что Брацо может умереть от удушья, и горе буквально затопило меня. Я смотрел на него и думал, что однажды он по-настоящему умрет. По моим щекам текли тихие слезы, и это не ускользнуло от его внимания. Причины моего расстройства отец не понимал; надевая пальто, он кивнул в мою сторону и сказал матери:
   – Вот результат, Азра! Обязательно надо было довести ребенка? – И ушел.

   Воскресенье. Температура слегка повысилась. По мнению Азры, снег не имеет права падать в выходные, когда люди отдыхают. Но снежинкам плевать на то, что она думает, поэтому из-за них в окне кухни теперь совсем не видно тополей. Деревья застыли, и это раздражает мою мать не меньше, чем отец, опять колдующий над тушенным по новому рецепту мясом с овощами!
   Я смотрел на черную крышку «Pretis» и прислушивался к урчанию в желудке. Пар со свистом вырывался из четырех дырочек. С верхушек тополей на лестницу свалился снежный ком… Деревья тщетно пытались тянуться к небу, зима пригибала их. Вверху они были такие же сутулые, как слишком высокие для своего возраста братья Бамбуличи с нашей улицы. Тополя напоминали этих двоих баскетболистов, которые, согнувшись пополам после лыжных тренировок, тащились к Давору попить пивка.
   Вдруг черная кнопка перестала выпускать пар. Обед был готов. Азра снимала крышку, когда Брацо ласково остановил ее. Он наклонился над открытой кастрюлей; я поступил так же, и теперь мы все трое разглядывали жаркое по-боснийски.
   – Глянь-ка, – сказал отец, – мясо разорвано в клочья. Как душа.
   – Как это мясо может быть разорвано, как душа?
   – Я выражаюсь фигурально, господин философ.
   – Нет, ну, правда, как это душа может разорваться?
   – Под ударами вульгарности материализма.
   – Тогда, значит, она не разрывается. Это ветер разносит ее, как клубы пыли весной.
   – Ты еще слишком мал. Для тебя нет ничего проще, чем фантазировать. Но жизнь – это реальность. Вырастешь – поймешь!
   Мне захотелось добавить в кастрюлю немножко перца! Брацо не ожидал этого, так как не умел противостоять вульгарному материализму. Он набросился на мясо. Меня дико бесило, что он так шумно жует:
   – Чертова деревенщина! – сказал я.
   – Началось! Сударь любит поскандалить, да еще чертыхается!
   – А чего? Азра так говорит… Да, мам?.. Ты ведь так говоришь?
   – Я так говорю? Конечно!
   – Ты все время твердишь: «Чем я так прогневала Господа, что Он поселил меня в этой чертовой дыре»…
   – Да чего уж там. – Брацо решил отмахнуться от этого разговора. – Опять заладила…
   – Как это «заладила»? – возразила Азра, подстрекая его. – Были бы мы порядочными людьми, не жили бы здесь!
   – А что бы ты сказала, если бы тебе пришлось жить в Сибири?
   – В Сибири – не знаю, но здесь – это не жизнь!
   – Да, черт возьми, чего тебе здесь не хватает?
   – Здесь мы живем не по-людски, а потом и умрем не по-людски!
   – А как «умереть по-людски»?
   – А я тебе сейчас скажу! Это умереть там, где после твоих похорон людям не придется отскабливать грязь со своих ботинок!
   – И что же делают там, в другом месте?
   – Если ты умираешь там, где пахнет соснами, у людей под ногами скрипят иголки и трещат шишки.
   Брацо нравилось слушать, как Азра излагает свой оригинальный взгляд на мир. Главным образом потому, что тогда между двумя кусками у него была возможность осознать глубину ее мысли. Что было совсем небезопасно – приходилось выбирать: говорить или есть. Что предпочесть: добрый кусок или слово? Считается, что слово, но мысль склонна к блужданию, а голод способен лишить слова! Хоть и говорят, что думать лучше на пустой желудок, к моему отцу это не относилось. Он редко испытывал голод, что никак не отражалось на ясности его высказываний. Он давно овладел искусством разговаривать с набитым ртом. И его спасало нежелание произносить банальности, перечислять все свои невзгоды. Так что он не сбивался в своих рассуждениях.
   – То есть умереть на море – это преимущество?
   – Преимущество – жить на море! И следовательно, там же умереть!
   – Насколько мне известно, мертвому плевать, где он умер! – вставил я, вмешиваясь в разговор.
   – Ты прав, Алекса! Плевать!
   – Ну-ну, шли бы вы со своими придирками! Все равно, были бы мы сливками общества – жили бы на берегу моря!

   «Новое понижение температуры. Столбик термометра показывает минус тридцать три градуса. 1971 год стал самым холодным; накрывающая нашу страну ледяная волна идет с Украины и продержится еще как минимум неделю…» – с такого сообщения радио Сараева начало свой дневной прогноз погоды.
   – А эти скоты по-прежнему ничего не делают! – горячилась Азра, пока Брацо дремал на диване.
   Я смотрел, как дышит отец, и размышлял о том, возможно ли, чтобы он сдулся? Как камера футбольного мяча!
   «Дышит или не дышит? – думал я. – Дышит. Не дышит. Дышит. Не дышит…»
   На сей раз я не чувствовал необходимости вскакивать со стула, даже при виде неподвижной отцовской груди.
   Следующие нескольких секунд я вновь безучастно следил за его грудью. Мать мыла посуду, а у меня вдруг почему-то началось сильное сердцебиение.
   – Приложи руку к моему сердцу, – попросил я Азру.
   – Ничего страшного, ты молодой и здоровый. У тебя есть лыжи. Пойди покатайся.
   Что-то заставило меня оторваться от раскаленной добела печки и выйти из дому на мороз. Как будто это я был влюблен в Сибирь, а не отец. Спускаться по улице Авдо Ябучице с ее изгибами, змеящимися до самого военного госпиталя, – полный бред. Азра говорила, что выданные профсоюзом лыжи – «последний писк моды». Я сильно вспотел, пока надевал ботинки и застегивал крепления, и теперь лез вверх по склону, к дому Лазаревичей. Я и не думал поступать как все и карабкаться по обледенелой лестнице. Но достаточно мне было услышать пронзительные крики и увидеть мальчишек с нашей улицы на санках, на коньках, на лыжах – кто как мог, чтобы в мгновение ока изменить свое решение. Я не любил оставаться в стороне.
   На моих глазах двое мальчишек, самых младших, на полной скорости скатились с горы и въехали на лестницу. От страха или от удовольствия они вопили:
   – Разойдиииись! Поберегиииись!
   Им удалось избежать столкновения и обогнать мчащихся перед ними санников и лыжников.
   Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди! Разве я могу сдрейфить? Я, как Жан-Клод Килли[12], придал своему телу обтекаемую форму и ринулся вниз по лестнице. Я видел, как прямо на меня несется вход в военный госпиталь! Вместо того чтобы сделать резкий поворот и затормозить, мои ноги продолжали движение вперед. Я размахивал руками во все стороны. Улица Горуша круто шла вниз, и вахтенному солдату пришлось открыть ворота госпиталя, чтобы я не врезался в них. Я пронесся мимо стража, словно пушечное ядро.
   – Потише, парень! Так ты угодишь прямиком в канаву!
   Кухня военного госпиталя располагалась на первом этаже. Я налетел на разгружавшего картофель повара и втолкнул его в подвальное окно, так что бедолага оказался в корыте с фасолью.

   Недо, мой двоюродный брат с материнской стороны, плохо слышал и поэтому разговаривал жутко громко. Он работал шофером, а в свободное время увлекался скульптурой. У него были здоровенные ручищи, он любил женщин, и поговаривали, будто, проведя в его объятиях четверть часа, злополучные красавицы имели жалкий вид и напоминали выжатый лимон. Все свои высказывания он обычно начинал или оканчивал одинаково: «Короче… сам знаешь…»
   – Только бабам не вздумай так сказать, они примут тебя за слабака!
   – Я еще мал, мне до них дела нет!
   – В жизни мужика только это и важно!
   Брацо воспользовался тем, что Азра моет посуду, и шепнул Недо на ухо:
   – Он слишком задумчив для своего возраста. Нашел бы ты ему девчонку!
   – Скажи-ка, Алекса, ты дрочить уже пробовал?
   – Чего?
   Я украдкой бросил взгляд на мать. Звон посуды и шум льющейся из крана воды мешали ей слышать наш разговор.
   «Чтобы потом меня звали дрочилой?» – подумал я.
   – Пора бы уже начать!
   – Нет! Я еще слишком мал!
   Недо отвел меня в сторонку:
   – Набираешь полную ванну горячей воды, запираешься, залезаешь в воду… и шуруй правой!
   – Но я левша! – яростно воспротивился я.
   – Ну… короче… сам знаешь…
   Красный от злости, разъярившись на Недо, я на всех парах выскочил на мороз. У меня не было желания возвращаться, и я решил ждать, пока Недо не уберется на принадлежащем строительной фирме «Враница» грузовике с красными номерными знаками.
   Той же ночью, лежа в постели, я увидел, как на ковре появилась тень открывающейся двери. Подняв глаза, я разглядел отцовский силуэт. За его спиной, в коридоре, горел свет. Он подошел к моей постели и бросил быстрый взгляд в сторону матери. Она спала. Из-под стеганого одеяла торчали одни бигуди.
   – Мм, – промычал он мне прямо в ухо. – А все ее ревматизм… Потому-то она так расхваливает жизнь у моря. Но мы тоже не лыком шиты! Мы югославы! А ты знаешь, сколько нас по всему миру?
   – Да, знаю!
   – Хочешь, я тебе скажу?
   – Не сейчас! Завтра!
   Он наклонился слишком близко ко мне. Алкогольные пары вызывали у меня тошноту, а когда он напивался, его тянуло порассуждать о нашей истории; слушая, как он перечисляет наших соотечественников, я и сам опьянел!

   Уснул я в конце зимы, а проснулся весной.
   «Температура повышается… Уровень воды в югославских реках вызывает озабоченность…» – сообщили в сводке погоды от Гидрометеорологического института. Далее следовало развернутое изложение подробностей и череда цифр, в которых я ничего не смыслил.
   Пришла весна, опровергнув опасения Азры, непоколебимо убежденной в том, что ледниковый период надолго сковал Сараево! Приход весны можно было заметить по робко зеленеющим верхушкам деревьев перед нашим домом. Желание стать сливой, грушей и даже вишней покинуло меня. За окном спокойно поджидали перемен тополя. Дул слабый ветер, и доносящийся до моих ушей гул напоминал звук закипающей на плите воды для кофе. Теперь, когда девочки поднимались по лестнице в мини-юбках, во мне постепенно пробуждалась весна. Красавицы отличались друг от друга не только длиной, цветом и покроем юбок, но и скоростью, с которой они преодолевали подъем. Скачущие вверх через несколько ступенек еще больше обнажали свои ножки, зато не вызывали никаких эмоций, когда спускались. Движение вниз придает человеческому телу какую-то отталкивающую черту.
   Я сходил в дровяной сарай за поленьями для котла. Потом повернул кран, наполнил ванну очень горячей водой. И последовал совету Недо.
   – И что будет, если наполнить ванну?
   – Ничего. Короче… сам узнаешь!
   Вершины тополей посверкивали в лучах вечернего солнца, но такая красота длилась несколько секунд. Благодаря искрам, высеченным из моей головы и тела девичьими коленками, ртуть в термометре заметно подскочила.
   Смена времен года, а особенно приход лета существенно повлияли на психологический климат семьи Калем. Атмосфера была жизнерадостной, и, хотя на весеннем солнце отчетливей стали видны бороздящие лоб морщины, насупленные лица исчезли. К моему величайшему удовольствию. Солнце способствовало птичьему щебету и человеческой болтовне. Азра уже вовсю готовилась к намеченному на август путешествию.
   – Ах, боже мой… если бы я могла уже быть там! – вздыхала она.
   – Что тебя держит?
   – Может, на этот раз поедем вместе?
   – Ты прекрасно знаешь, что из-за аритмии врач запрещает мне бывать на сильной жаре.
   – Тогда поеду с Алексой.
   – С удовольствием провожу вас до Дубровника. Ах, до чего же славно после хорошего купания полакомиться мороженым в кафе!
   – И охота тебе врать?
   – Врать?
   – Ты никогда не любил мороженое!
   – Я?.. Никогда не любил мороженое? Я ел его в Праге, на конгрессе Третьего интернационала, если хочешь знать! К тому же в разгар зимы! А тебе, милочка моя, даже невдомек, что его и зимой можно есть!
   На самом деле Брацо не терпелось увидеть, что мы уезжаем. И тогда уж он от души сможет предаться операции «буль-буль»!
   – На-ка, тут немного карманных денег для Алексы. Отложил из тринадцатой зарплаты…
   – Ты и впрямь принимаешь меня за идиотку! Заместитель министра зарабатывает чертову уйму денег! Почему бы в один прекрасный день не сказать мне честно, сколько ты получаешь?
   – Ну, знаешь, ты слишком многого от меня хочешь!
   И они прекратили разговор; еще слово – и случился бы скандал. И все же по тому, как Азра смотрела на Брацо, было ясно, что она не отказалась от мысли проникнуть однажды в тайну его чиновничьего оклада.
   Если когда-нибудь загорание внесут в список олимпийских видов спорта, Азра получит золотую медаль. Едва приехав в Дубровник и еще даже не распаковав чемоданы, она прежде всего купила у нашего хозяина оливковое масло. Сначала она с ног до головы вымазала меня, а потом насквозь пропитала маслом свое тело. Стоя спиной к старой городской стене, мы были похожи на двух приговоренных в ожидании расстрельной команды.
   – Солнце лучше впитывается стоя, так витамин D проникает до костей, – пояснила мать.
   – То есть лучше умереть стоя?
   – Забудь на время о смерти, здесь не место.
   – Но ведь ты же сама говорила, что лучше умереть на море, а не в Сараеве!
   – Нет, жить на море!
   – Но это же означает, что ты бы хотела и умереть здесь?
   – Оставим такие разговоры для нашей чертовой дыры! Посмотри-ка лучше туда… – Она указала на огненный шар, исчезающий за морем.
   Мать улеглась на округлый камень и, очевидно, наслаждалась зноем. Брацо был прав. Философия Азры брала начало в ее кровяных тельцах, где развивался ревматизм. Доказательством тому были мои ступни, сгорающие на раскаленных камнях.
   – Когда солнце встает или садится, следует смотреть ему в глаза.
   Мне нравилось подбрасывать камешки высоко в небо. Я ждал, когда они упадут, когда сделают «плюх», ударившись о поверхность воды. Для меня это было вроде момента истины. Если кто-то излагал важную истину, она делала «плюх». Война, которую вели между собой отец с матерью за то, где именно жить, как говорила Азра, и где именно умереть, не делала «плюх». Получалось два раза: «плюх-плюх». Этим двум «плюхам» следовало слиться, стать одним-единственным, который устранил бы все сложности.
   Когда мы вернулись в Сараево, Брацо шепотом признался мне:
   – Не говори матери, но у меня был инфаркт.
   – Сердце?
   – Нелегкая жизнь, сложные ситуации… Только прошу тебя: матери ни слова!
   – Договорились.
   И я снова пошел в школу. Вскоре оказалось, что узнать, что такое инфаркт, очень легко. Одноклассник сказал:
   – Инфракт – это ерунда. У моего деда их было семь!
   Сложнее всего было хранить тайну, когда я принимал ванну. Меня дико раздражало видеть, как с таким трудом добытый загар запросто смывается водой. Моя козырная карта, которую я предполагал выложить на уроках физкультуры, позорно ускользала в сливное отверстие. Теперь под спортивной майкой останутся только бледные плечи. Не быть мне похожим на эфиопского марафонца Абебе Бикила.
   – Как правильно: инфаркт или инфракт? – спросил я у матери.
   – Инфаркт.
   – А мальчик из класса говорит «инфракт».
   – Инфаркт. Это ты к чему?
   – Ни к чему. Отец одноклассника схватил инфракт.
   – Инфаркт!
   – «Инфаркт» или «инфракт», но если я буду столько намываться в ванне, вообще никто не поверит, что я ездил на море.
   – Ладно, некоторое время можешь принимать душ. Но только после физкультуры не отлынивай!
   – Хорошо.

   «Незначительное понижение температуры… Однако из Северной Атлантики к нам приближается фронт, который станет источником нестабильности… На этой неделе будет преобладать неустойчивая погода, начиная со следующей недели солнечно…»
   Вуко Зечевич славился точностью прогнозов.
   Было воскресенье, и тополь как будто знал, что сегодня выходной. Против обыкновения он не сгибался от рукопашных схваток, сопровождающих смену времен года, когда осень силится обосноваться перед окном нашей кухни. По лестнице реже поднимались девушки и женщины в мини-юбках. Теперь они надели пальто, и смотреть в окно стало неинтересно. Мне было некогда наблюдать за изменениями в природе. Вот фигня, какие-то там тополя! Сгибаясь еще сильнее, они принимали причудливые формы, но мне-то что за дело? Я зажмуривался, и перед моим мысленным взором возникали коленки, которые в начале весны мелькали за окном.
   – Ты устроишь потоп! – слышалось из кухни.
   – Короче… сам знаешь!
   Одеваясь, Азра смотрела в окно:
   – Теперь все не так, как прежде… Никакой весны, а в октябре лето. Если так будет продолжаться, у нас останется всего два времени года!
   – Такая же тенденция и в обществе, – сразу подхватил отец. – Скоро оно разделится только на богатых и бедных…
   – Ты преувеличиваешь!
   – Поживем – увидим…
   – Знаешь что?
   – Нет. Что?
   – Если я вдруг завтра умру, то так и не узнаю, сколько ты получаешь.
   – Умереть рано или поздно придется. А вот узнать, сколько я получаю, – никогда!
   – Какая наглость!
   Я выглянул в кухонное окно. По небу неслись тучи, начался дождь. Вуко Зечевич сдержал обещание. Потом ветер разогнал тучи и дождь прекратился. Днем и ночью с громким шелестом падали листья. И выглянуло солнце.
   Хватило одного солнечного осеннего дня, чтобы все вокруг хором объявили, что пришло бабье лето. Один-единственный солнечный день, а наша чертова дыра уже видела себя морским курортом.
   – Было бы у нас здесь Адриатическое море, а не гора Требевич и река Миляцка, стоило бы здесь жить. – Мать в тысячный раз затянула старую песню.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →