Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Людям, бросающим курить, необходимо на 1 час меньше сна.

Еще   [X]

 0 

Реквием в Брансвик-гарденс (Перри Энн)

автор: Перри Энн

В доме пожилого уважаемого священника, упав с лестницы, погибла молодая переводчица, помогавшая хозяину в исследованиях древних религиозных текстов. Суперинтендант полиции Томас Питт, которому поручили расследование, оказывается в крайне затруднительном положении. Мало найти виновного – если, конечно, он есть, – необходимо сделать все, чтобы избежать скандала в обществе и высших церковных кругах. А хуже всего то, что один из подозреваемых – первая любовь жены самого инспектора, которая уверена в его невиновности. Так что полицейскому придется провести еще одно, уже негласное расследование: он должен понять, почему она так заступается за этого человека. Может быть, жена до сих пор его любит?..

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Реквием в Брансвик-гарденс» также читают:

Предпросмотр книги «Реквием в Брансвик-гарденс»

Реквием в Брансвик-гарденс

   В доме пожилого уважаемого священника, упав с лестницы, погибла молодая переводчица, помогавшая хозяину в исследованиях древних религиозных текстов. Суперинтендант полиции Томас Питт, которому поручили расследование, оказывается в крайне затруднительном положении. Мало найти виновного – если, конечно, он есть, – необходимо сделать все, чтобы избежать скандала в обществе и высших церковных кругах. А хуже всего то, что один из подозреваемых – первая любовь жены самого инспектора, которая уверена в его невиновности. Так что полицейскому придется провести еще одно, уже негласное расследование: он должен понять, почему она так заступается за этого человека. Может быть, жена до сих пор его любит?..


Энн Перри Реквием в Брансвик-гарденс

   © Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2013
   © Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Э», 2015
* * *
   Посвящается Мэри Кулман в знак дружбы

Глава 1

   Суперинтендант полиции Томас Питт постучал в дверь помощника комиссара полиции и немного подождал. Дело предстояло тонкое и срочное, иначе Джон Корнуоллис не стал бы вызывать его по телефону. После своего произведения в чин начальника участка на Боу-стрит Томас перестал лично заниматься делами, если только они не задевали интересы значительных персон или не становились политически опасными, как убийство в Эшворд-холле, случившееся пять месяцев назад, в октябре 1890 года. Оно погубило надежды на некоторое разрешение Ирландского вопроса – хотя скандальный развод Кэти О’Ши, коснувшийся Чарльза Стюарта Парнелла, главы ирландского большинства в парламенте, и так поставил всю ситуацию на край катастрофы.
   Корнуоллис сам открыл дверь. Не столь высокий, как Питт, бывший моряк был гибок, худощав и двигался легко, несмотря на возраст. Необходимые на море физическая сила и ловкость до сих пор оставались частью его натуры – как и краткость речи, расчет на повиновение и некая простота мысли, заученная человеком, давно привыкшим к не знающим пощады стихиям, однако не имеющим представления об изобретательности политиков и двуличии светских манер. Джон познавал их, но во многом полагался на Томаса. Теперь же Корнуоллис был явно недоволен: на лице его, между длинным носом и широким ртом, пролегли выдающие сомнение морщины.
   – Входите, Питт. – Он отступил в сторону, придерживая дверь. – Простите, что беспокою вас так скоро, однако в Брансвик-гарденс складывается очень неприятная ситуация. Во всяком случае, похоже на то.
   Нахмурившись, помощник комиссара затворил дверь и вернулся к своему столу. Кабинет выглядел весьма приятно – в противоположность тому, каким он был во времена правления предшественника Джона. Теперь в нем были расставлены мореходные приборы, на дальней стене располагалась морская карта Английского канала, a с необходимыми книгами по юриспруденции и полицейской процедуре соседствовали поэтическая антология, один из романов Джейн Остин и Библия.
   Подождав, пока Корнуоллис усядется, суперинтендант последовал его примеру. Пальто Томаса нескладно висело на нем: его карманы были полны разных вещей. Повышение в чине не сделало Питта более опрятным.
   – Да, сэр? – вопросительно посмотрел он на своего начальника.
   Корнуоллис откинулся назад, и блик света блеснул на его макушке. Он полностью утратил свою шевелюру, и лысина сделалась его характерной чертой. Представить этого человека другим было попросту невозможно. Он никогда не позволял себе проявлять волнение, но когда бывал в высшей степени озабочен, складывал ладони домиком и оставлял их в таком положении. Так он поступил и на сей раз.
   – Молодая женщина встретила насильственную смерть в доме в высшей степени уважаемого священника, широко известного своими учеными публикациями и вероятного претендента на епископский сан: викария храма Святого Михаила, преподобного Рэмси Парментера. – Глубоко вздохнув, Джон посмотрел Питту в глаза. – Послали за доктором, живущим по соседству, и он, осмотрев тело, позвонил в полицию. Ее сотрудники явились на место без промедления и, в свой черед, позвонили мне.
   Томас не стал перебивать шефа.
   – Похоже, что там произошло убийство, и в нем может быть замешан сам Парментер.
   Корнуоллис не добавил никакого комментария, выражавшего его собственные чувства, но в его чуть поджатых губах и полных боли глазах явно читались опасения. Он видел в лидерстве, как духовном, так и политическом, долг, договор, который не мог быть расторгнут без ужасных последствий. До сих пор вся его взрослая жизнь проходила на море, где слово капитана обладает абсолютным весом. Тонет или плывет корабль – сие зависит от капитанского мастерства и суждения. Он должен быть прав, ибо приказам его повинуются. Не выполнить их – значит затеять наказуемый смертью мятеж. Джон сам учился повиноваться и постепенно взошел к одинокому посту на вершине карьерной башни, прекрасно понимая обязанности и права, которыми наделяет его носителя высший сан.
   – Понятно, – неторопливо проговорил Питт. – И кем же она была… эта молодая женщина?
   – Мисс Юнити Беллвуд, – ответил Корнуоллис. – Специалист по древним языкам. Она помогала преподобному Парментеру в работе над его новой книгой.
   – А что заставляет доктора и местную полицию подозревать убийство? – поинтересовался Томас.
   Его начальник скривился, чуть растянув узкие губы:
   – Свидетели утверждают, что мисс Беллвуд громко крикнула: «Нет-нет, преподобный отец!» перед самым падением, и спустя мгновение миссис Вита Парментер, выбежав из гостиной, обнаружила свою гостью лежащей у подножия лестницы. Оказавшись возле упавшей, она увидела, что та уже мертва. Очевидно, сломала шею при падении.
   – А кто слышал этот крик?
   – Несколько человек, – безрадостным тоном ответил Корнуоллис. – Боюсь, что оснований для сомнения нет. Жаль, что меня не могло быть при этом… Чрезвычайно неприятная ситуация! Казалось бы, домашняя трагедия, однако благодаря общественному положению Парментера она способна превратиться в солидный скандал, если не разобраться в этом деле с достаточной быстротой – и тактом.
   – Благодарю вас, – сухо промолвил суперинтендант. – И местная полиция никоим образом не желает заниматься этим делом?
   Вопрос этот был чисто риторическим, заданным без всякой надежды. Конечно же, местное отделение не желало этого. И по всей вероятности, его сотрудникам не позволили бы этого, даже прояви они такое желание. В деле могли вскрыться весьма неловкие обстоятельства для всех имеющих отношение к делу сторон.
   Помощник комиссара не стал затруднять себя ответом.
   – Дом семнадцать, Брансвик-гарденс, – лаконично проговорил он. – Простите меня, Питт.
   Он как будто бы хотел добавить что-то еще, но передумал, не зная, каким образом облечь в слова свою мысль.
   Томас поднялся на ноги:
   – А кто из местной полиции занимался этим делом?
   – Корбетт.
   – Итак, я отправляюсь туда, чтобы избавить инспектора Корбетта от хлопот, – без какого-либо удовольствия проговорил Питт. – Приятного утра, сэр.
   Корнуоллис проводил его до двери улыбкой и вновь углубился в свои бумаги.
   Суперинтендант позвонил в свой участок на Боу-стрит и приказал, чтобы инспектор Телман встретил его в Брансвик-гарденс и ни в коем случае не отправлялся на место событий раньше него, после чего вышел на улицу и остановил экипаж.
   Было почти полдвенадцатого, когда Томас высадился из экипажа под холодные и ясные солнечные лучи на противоположной стороне площади возле еще голых деревьев у церкви. Идти до дома номер семнадцать было недалеко, но даже с расстояния в двадцать ярдов можно было понять, что там воцарилось необычное для этого времени суток настроение. Шторы были опущены, и здание окружало какое-то особенное безмолвие, явно указывавшее на то, что служанки в этот час не проветривали комнаты, не открывали окон и не сновали возле полуподвального окошка, принимая поставщиков с их товаром.
   Телман ожидал начальника на тротуаре напротив дома. На его лице с впалыми щеками почивало суровое и полное подозрительности выражение, а серые глаза инспектора были прищурены.
   – Что, собственно, здесь произошло? – спросил он мрачным тоном. – Неужели украли все фамильное серебро?
   Питт вкратце изложил своему помощнику суть дела, не забыв напомнить ему о необходимости обращаться с хозяевами предельно тактично.
   Телман придерживался скептических воззрений на благосостояние, привилегии и общественный авторитет, приобретенный благодаря рождению, и следовал своему мнению, если не было доказательств противоположного. Он промолчал – с красноречивым выражением на лице.
   Томас потянул за шнурок колокольчика у входной двери, которую немедленно отворил крайне несчастный, если судить по внешности, полицейский констебль. Заметив, что волосы Питта слишком длинны, карманы пальто вздуты, а галстук съехал набок, он набрал было в грудь воздуха, чтобы выставить пришельца на улицу. Телмана, стоявшего чуть позади, полицейский словно бы и не заметил.
   – Суперинтендант Питт, – представился Томас. – И инспектор Телман. Мистер Корнуоллис попросил нас приехать сюда. Инспектор Корбетт еще здесь?
   На лице констебля проступило облегчение:
   – Да, мистер Питт. Входите, сэр. Мистер Корбетт как раз в холле. Сюда.
   Томас подождал, пока Телман присоединится к нему, после чего закрыл дверь. Вместе с помощником он прошел через внешний вестибюль в пышный холл. Пол его представлял собой мозаику из черных линий и завитков на белом фоне, на взгляд Питта, явно отдававшую Италией. Лестница, крутая и черная, шла вдоль стены с трех сторон и была сделана из крашенного под эбен дерева. Одна из стен была выложена плиткой цвета густой морской синевы. Прямо под верхней площадкой лестницы располагалась большая пальма в черной кадке. Две круглые белые колонны поддерживали галерею, a главным предметом мебели являлась роскошная турецкая ширма. Обстановка имела вид весьма современный и в иных обстоятельствах показалась бы впечатляющей.
   Однако теперь взгляд привлекала группа фигур у подножия лестницы. Там стоял молодой и печальный доктор, складывавший в саквояж свои инструменты, и еще один молодой человек, застывший в неловкой и напряженной позе, как если бы он собирался что-то сделать, но не знал, что именно. Третий мужчина принадлежал к более старшему поколению: волосы его поредели, а на лице застыло серьезное и полное тревоги выражение. Наконец, четвертая – и последняя – фигура была ниже пояса укрыта одеялом, и Питт мог видеть только изгиб плеч и бедер лежавшей на полу женщины.
   Старший из мужчин повернулся, услышав шаги Томаса.
   – Это мистер Питт, – бодрым тоном обратился констебль к этому мужчине, как если бы доставил ему хорошие вести. – И инспектор Телман. Их прислал помощник комиссара, сэр.
   Инспектор Корбетт явным образом разделял владевшее констеблем чувство облегчения и не стал скрывать этого.
   – O! Доброе утро, сэр, – отозвался он. – Доктор Грин только что закончил обследование. К сожалению, бедной леди уже ничем не поможешь. A это мистер Мэлори Парментер, сын преподобного Парментера.
   – Здравствуйте, мистер Парментер, – обратился к сыну хозяина суперинтендант и кивнул доктору.
   Оглядев холл, он перевел взгляд на лестницу. Крутые ступени ее не были покрыты ковровой дорожкой. Человек, скатившийся вниз с такой лестницы, без сомнения, получит серьезные повреждения. Питта ничуть не удивило и то, что в данном случае падение оказалось фатальным. Подойдя к лежавшей, он наклонился и отогнул одеяло, чтобы посмотреть на нее. Молодая женщина лежала на боку, и лицо ее было обращено в противоположную от Томаса сторону. Он отметил ее несомненную красоту, своенравный и чувственный характер, волевые ровные брови, полные губы… Особа, бесспорно, интеллектуальная, однако мягкости на ее лице не читалось.
   – Скончалась в результате падения, – вполголоса проговорил Корбетт. – Около полутора часов назад. – Он извлек часы из жилетного кармана. – Часы в холле пробили десять как раз после ее падения. Полагаю, что вы сами допросите всех присутствующих в доме, однако, если хотите, я могу рассказать вам все, что нам уже известно.
   – Да, – согласился Питт, все еще разглядывая труп. – Да, будьте так добры.
   Он посмотрел на ноги покойной. На них были домашние шлепанцы, а не туфли, и оба они заметно съехали со ступней во время падения. Суперинтендант старательно осмотрел весь подол юбки, проверяя, не разошлась ли где-нибудь строчка, из-за чего женщина могла зацепиться за нее пяткой и споткнуться. Однако юбка находилась в идеальном состоянии. А на пятке одного из шлепанцев обнаружилось непонятное темное пятно.
   – Что это? – спросил Томас.
   Корбетт посмотрел на пятно.
   – Не знаю, сэр. – Нагнувшись, он осторожно потрогал пятно пальцем и поднес его к носу. – Что-то химическое. Уже высохло, однако до сих пор еще пахнет; значит, она испачкалась недавно. – Распрямившись, он обратился к Мэлори Парментеру: – А мисс Беллвуд сегодня никуда не выходила с утра, вы не обращали на это внимания, сэр?
   – Не знаю, – торопливо ответил Мэлори. Он казался очень бледным и сжал ладони, чтобы руки его не тряслись. – Я занимался… в зимнем саду. – Он виновато пожал плечами, как если бы этот поступок нуждался в каком-то оправдании. – Подчас это самое спокойное место в доме. В утренней гостиной еще не разводят огонь, служанка только хлопочет, так что там теплее всего. Полагаю, что Юнити могла выйти из дома, но зачем – не представляю. Отец должен знать.
   – А где сейчас находится преподобный Парментер? – спросил Питт.
   Мэлори посмотрел на него. Это был вполне обаятельный молодой человек с гладкими и темными волосами и правильными чертами лица, которое легко могло принимать приятное или угрюмое выражение.
   – Отец находится сейчас в своем кабинете, – ответил он. – Естественно, он глубоко расстроен случившимся и предпочел какое-то время провести в одиночестве. Если вам нужна какая-то помощь, я сделаю все возможное…
   – Благодарю вас, сэр, – проговорил Корбетт, – однако, на мой взгляд, нам больше незачем вас задерживать. Не сомневаюсь в том, что вы предпочтете сейчас находиться со своими родными.
   Вежливая формулировка.
   Младший Парментер помедлил, глядя на Томаса. Он явно не хотел уходить, словно в его отсутствие могло произойти нечто такое, что он сумел бы предотвратить. Посмотрев на неподвижную фигуру на полу, молодой человек беспомощно проговорил:
   – А нельзя ли снова прикрыть ее… сделать что-нибудь?
   – После того как суперинтендант увидит все, что сочтет нужным, мы увезем тело в морг, сэр, – ответил ему Корбетт. – Предоставьте нам право сделать это.
   – Да… да, наверное, вы правы, – сдался Мэлори. Развернувшись, он прошел по роскошному полу и исчез за украшенной резьбой дверью.
   Корбетт повернулся к Томасу:
   – Простите, мистер Питт. Дело выглядит не слишком красиво. Вы, конечно, захотите лично переговорить со свидетелями. Это миссис Парментер, камердинер и горничная.
   – Да. – Суперинтендант бросил последний взгляд на Юнити Беллвуд, фиксируя в памяти ее позу, лицо, густые волосы цвета светлого меда и крепкие ладони, ныне бессильные, но с длинными ухоженными пальцами. Интересная женщина. Однако, скорее всего, ему не потребуется много узнавать о ней, как это бывало в большинстве дел. Предстоящее расследование казалось сейчас прискорбно ясным, безысходно трагичным и, быть может, трудным для представления в суде. Томас повернулся к Телману, стоявшему в паре ярдов за его спиной:
   – Лучше сходите-ка и поговорите с остальными слугами. Проверьте, где все они находились, что видели и что слышали. Еще попробуйте узнать, какая субстанция оставила пятно на ее домашней туфле. И ведите себя сдержанно. Пока совершенно ничего не ясно.
   – Да, сэр, – с недовольным выражением на лице отреагировал Телман и направился прочь, чуть покачивая упрямыми плечами на каждом шагу, словно бы готовясь к драке. Это был трудный человек, но внимательный, терпеливый и никогда не пугавшийся любого вывода, каким бы неприятным ему лично он ни казался.
   Питт снова повернулся к местному инспектору:
   – Я хочу поговорить с миссис Парментер.
   – Она в гостиной, сэр. Это туда. – Корбетт указал на другую сторону холла, где под белыми столбами находилась другая резная дверь.
   – Благодарю вас.
   Томас направился к ней, нарушая своими шагами по крошечным мраморным пластинкам воцарившуюся дома тишину. Он постучал в дверь, которую немедленно открыла служанка.
   За дверью оказалась прекрасная комната, опять же украшенная в самом современном стиле произведениями китайского и японского искусства. Дальний угол занимала шелковая ширма, расшитая павлиньими хвостами – и даже на обоях был рисунок какого-то подобия стволов бамбука. Однако в этот самый момент все внимание Питта было обращено к женщине, возлежавшей в покрытом черным лаком шезлонге. Рост ее было сложно определить, и можно было сказать только то, что она была изящной. Не блондинка и не брюнетка, она обладала и симпатичным, и одновременно очень необычным лицом. Огромные, широко посаженные глаза, высокие скулы, неожиданно сильный нос… Похоже было, что в нормальной обстановке эта дама не скупилась бы на улыбку и смеялась бы при первой возможности. Но теперь она казалась весьма серьезной и, скорее всего, даже с трудом сохраняла спокойствие.
   – Прошу прощения за беспокойство, миссис Парментер, – извинился полицейский, закрывая за собой дверь. – Я – суперинтендант Питт с Боу-стрит. Помощник комиссара Корнуоллис попросил меня провести расследование обстоятельств смерти мисс Беллвуд.
   Он не стал предлагать никаких объяснений. Вполне понятное допущение подразумевало, что обитатели этого дома приготовились что-то скрывать или неправильно оценивать глубину и последствия трагедии.
   – Ну, конечно, – проговорила хозяйка дома с тенью улыбки на губах. – Я понимаю вас, суперинтендант.
   Она чуть повернула к нему лицо, однако не изменила спокойной позы. В углу притаилась служанка, быть может, затем, чтобы при необходимости подать своей госпоже успокоительное или оказать помощь.
   – Полагаю, нужно, чтобы я сообщила вам все, что знаю? – продолжила Вита Парментер чуть менее громким голосом.
   Питт сел, скорее для того, чтобы ей не приходилось смотреть на него снизу вверх, чем для собственного удобства.
   – Если угодно.
   Женщина очевидным образом приготовилась отвечать, причем весьма и весьма разумно, но руки ее слегка подрагивали. Она не отводила от Томаса своих потрясающих глаз.
   – Мой муж рано позавтракал, как часто делает, когда занят работой, – начала она рассказывать. – Полагаю, что Юнити – мисс Беллвуд – поступила аналогичным образом. Я не видела ее за столом, однако такое уже случалось. Все остальные ели в обычное время, и не помню, чтобы разговор заходил о чем-то интересном.
   – Остальные? – переспросил суперинтендант.
   – Мой сын, Мэлори, – пояснила Вита, – мои дочери, Кларисса и Трифена, a также священник, гостящий у нас в настоящее время.
   – Понятно. Прошу вас – продолжайте.
   – Мэлори отправился в зимний сад читать и заниматься. Ему там уютно, тепло и тихо, никто не мешает. Служанки туда не ходят, a садовнику и вовсе нечего там делать в такое время года. – Дама внимательно следила за Питтом. У нее были чистые серые глаза, темные ресницы и высокие изящные брови. – Клариссса отправилась наверх, почему – не сказала. Трифена пришла сюда, чтобы поиграть на фортепьяно. А где находился священник, я не знаю. Я также была здесь, вместе с Лиззи, нижней горничной[1], и расставляла цветы. Закончив это дело, я отправилась в холл и была почти у дверей, когда услышала крик Юнити…
   Она умолкла, лицо ее скривилось и побелело.
   – Вы слышали, что она сказала, миссис Парментер? – спросил полицейский серьезным тоном.
   Его собеседница судорожно глотнула. Питт заметил, как дрогнуло ее горло.
   – Да, – прошептала Вита. – Она вскрикнула: «Нет, нет!». И произнесла что-то еще, после чего закричала, раздался глухой удар… и наступила тишина.
   Она смотрела на Томаса, и на лице ее отражался ужас, словно бы она все еще слышала эти звуки внутренним слухом, раз за разом повторяя их внутри себя.
   – A что еще? – уточнил суперинтендант, хотя Корнуоллис уже передал ему слова слуг. Он не рассчитывал на то, что хозяйка ответит, однако предоставлял ей таковую возможность.
   Как он и ожидал, женщина продемонстрировала свою верность.
   – Я… я… – Взгляд ее опустился. – Я не уверена в этом.
   Питт не стал принуждать ее и продолжил расспросы:
   – A что вы увидели, когда вошли в холл, миссис Парментер?
   На сей раз колебаний при ответе не было:
   – Я увидела Юнити, лежавшую у подножия лестницы.
   – А вверху на площадке кто-нибудь был?
   Дама промолчала, снова пряча глаза.
   – Миссис Парментер? – вежливо поторопил ее Томас.
   – Я видела спину и плечо мужчины, уходившего в коридор за жардиньеркой и цветами.
   – Вы можете сказать, кто это был?
   Женщина побледнела как мел, но на этот раз не дрогнула и встретила его взгляд:
   – Полной уверенности я не испытываю, a догадываться не хочу, суперинтендант.
   – Во что был одет этот человек, миссис Парментер? Что конкретно вы видели?
   Вита медлила, погрузившись в раздумья, с выражением глубочайшего горя на лице.
   – Темный сюртук, – произнесла она, наконец. – Фалды… как мне кажется.
   – Найдется ли в доме хотя бы один мужчина, к которому не подходит это описание? Удалось вам отметить рост, сложение, что-то еще?
   – Нет, – прошептала свидетельница. – Нет, больше я ничего не могу сказать. Все случилось буквально за мгновение. Он двигался так быстро…
   – Понятно. Благодарю вас, миссис Парментер, – произнес полицейский серьезным тоном. – Не можете ли вы рассказать мне что-либо о мисс Беллвуд? Какого рода женщиной она была? Чем могло быть вызвано желание причинить ей какой-то вред?
   Хозяйка потупилась с кривой улыбкой:
   – Мистер Питт, на этот вопрос очень трудно ответить. Мне… мне не хотелось бы говорить плохо об особе, только что принявшей столь трагическую смерть в моем доме, и притом такой молодой.
   – Естественно, – согласился Томас, чуть подавшись вперед. В комнате было очень уютно, ее наполняло тепло очага. – Этого не хотелось бы любому человеку. Мне очень жаль настаивать на ответе, однако вы должны понимать, что мне необходимо знать правду, a если ее действительно столкнули вниз, правда эта может оказаться болезненной и неприглядной. Увы, как ни жаль, но другого выхода у нас нет.
   – Да… да, конечно. – Женщина хлюпнула носом. – Простите за то, что я такая глупая! Всегда хочется надеяться… хотя это и не слишком разумно. Вы хотите понять, как и почему такое могло случиться.
   Вита замерла на несколько мгновений, быть может, подыскивая необходимые для объяснения слова.
   В доме вокруг царила полная тишина, не слышно было даже хода часов. Даже шагов слуг не доносилось из коридора. Застывшая в углу служанка казалась частью причудливой обстановки.
   – Юнити была очень умна, – наконец начала хозяйка. – Схоластическим таким образом. Она была блестящим лингвистом. Греческим и арамейским языками владела столь же непринужденно, как мы с вами английским. Она помогала моему мужу именно в переводе. Видите ли, он – теолог, видный специалист в своей области, однако в качестве переводчика обладает ограниченными возможностями. Конечно, он полностью понимает смысл любого богословского труда. Однако она была способна в большей степени оценить игру слов, их аромат, поэтический дух… И потом она достаточно хорошо разбиралась в светской истории. – Вита нахмурилась. – Должно быть, так бывает когда по-настоящему изучаешь язык? В итоге обнаруживается, что ты познаешь народ, говоривший на нем… через его писания и так далее.
   – Наверное, вы правы, – согласился суперинтендант.
   Он был хорошо начитан в английской литературе, однако классической не знал. Сэр Артур Десмонд, владевший поместьем, в котором Томас вырос, по доброте своей учил его, сына своего егеря, вместе с собственным сыном, нынешним сэром Мэтью Десмондом. В итоге полученное Питтом образование было скорее естественно-научным, чем классическим. Ему хватало начатков латыни и древнегреческого, но арамейский, бесспорно, не входил в область его интересов. Библии короля Якова[2] было более чем достаточно для удовлетворения всех его религиозных потребностей. Питт с трудом скрывал свое нетерпение. Все, что говорила свидетельница, пока не имело никакого отношения к делу. Тем не менее ей, наверное, было трудно заставить себя обратиться к сути вопроса. Не стоило недооценивать всю тяжесть этой откровенности для нее.
   – Итак, преподобный Парментер писал богословский труд? – подсказал ей Томас.
   – Да, – ответила она негромко. – Да, он уже написал две книги и большое количество статей, встретивших общее одобрение. Однако новый труд должен был иметь более глубокую природу и мог оказаться более дискуссионным. – Вита внимательно посмотрела на Питта, желая убедиться в том, что он ее правильно понял. – Вот почему ему потребовалось переводческое мастерство Юнити во владении источниками.
   – Ее интересовала тема исследований? – продолжил спрашивать полицейский. Следовало проявить терпение. Эта женщина сумеет высказать свою единственную важную и горькую истину только подобным извилистым путем.
   Миссис Парментер улыбнулась:
   – O нет, суперинтендант, во всяком случае, не теологическая сторона этой работы… даже в малейшей мере. Юнити очень… то есть была очень современна в своих воззрениях. Она совершенно не верила в Бога. Более того, она весьма почитала известный труд мистера Чарлза Дарвина. – Выражение глубокой неприязни скользнуло по ее глазам и губам. – Вы знакомы с ним? Конечно же, знакомы. Во всяком случае, с его воззрениями на происхождение рода людского. Более опасной и сумасбродной идеи не выдвигал никто с… даже не знаю, с каких пор!
   Она старалась собраться, поворачиваясь в шезлонге всем телом, чтобы обратиться лицом к собеседнику, невзирая на все неудобство, которое причиняло ей это движение.
   – Если мы происходим от обезьян и в Библии нет никакой правды, зачем тогда вообще ходить в церковь или соблюдать Десять Заповедей?
   – Потому что Заповеди основаны на добродетели и наилучшем из известных нам общественном и нравственном порядке, – ответил Томас, – вне зависимости от того, происходят они от Бога или от выстраданных и очищенных борьбой человеческих идеалов. Кто из них прав, Библия или мистер Дарвин, я не знаю. Возможно даже такое, что по-своему правы обе стороны. Если это не так, я всей душой надеюсь на то, что права Библия. Мистер Дарвин оставляет нам одну только веру в прогресс и постоянное восхождение человеческой нравственности.
   – Так вы не верите в его учение? – серьезным тоном спросила свидетельница. – А Юнити верила, сильно верила… Она считала, что мы постоянно прогрессируем. Что с каждым поколением наши идеалы становятся все более прогрессивными и свободными. А сами мы – более справедливыми, терпимыми и, одновременно, более просвещенными.
   – Бесспорно, наши изобретения с каждым десятилетием становятся все более изощренными, – согласился полицейский, тщательно отмеряя слова. – Да, наши научные познания возрастают почти ежегодно. Но я совершенно не уверен в том, что их примеру следуют наша доброта, или наша отвага, или чувство ответственности друг перед другом, a ведь они являются куда более подлинным критерием цивилизованности.
   Вита посмотрела на него с удивлением и смятением, тенью проскользнувших в ее глазах:
   – Юнити полагала, что мы стали куда более просвещенными, чем прежде. И отбросили былое угнетение, невежество и предрассудки. Я много раз слышала от нее подобные речи. A кроме того, она говорила, что мы теперь намного более внимательно относимся к нуждам бедняков, менее эгоистичны и несправедливы, чем в былые времена.
   Питта внезапно посетило воспоминание тридцатилетней давности, явившееся прямиком из классной комнаты:
   – Один из фараонов Древнего Египта любил похвастать, что при его правлении в стране не было ни голодного, ни бездомного.
   – O… едва ли Юнити знала об этом, – проговорила хозяйка с удивлением – и как будто бы с легким удовлетворением.
   Томас стал слушать еще более внимательно: быть может, она наконец приближается к своему важному откровению?
   – Миссис Парментер, а как ваш муж относился к ее воззрениям? – спросил он.
   Лицо его собеседницы вновь напряглось. Она посмотрела куда-то вниз и в сторону:
   – Он находил их отвратительными. Не могу отрицать того, что они достаточно часто ссорились по этому поводу. Если этого не скажу я, скажут другие. Все мы просто не могли не заметить этот конфликт.
   Питт легко мог представить себе его развитие: обмен мнениями за трапезами, неловкое молчание, откровенные намеки, забвение рамок приличия, a затем горячие споры. Мало тем имеют столь фундаментальное значение для людей, как их вера в порядок вещей – не метафизический, но определяющий их место во Вселенной, собственную ценность и предназначение.
   – И сегодня утром они снова ссорились? – предположил суперинтендант.
   – Да. – Вита посмотрела на него с печалью и опасением. – Не знаю точно, из-за чего именно. Подробно может рассказать моя горничная. Она слышала этот разговор, как и камердинер мужа. А сама я слышала только голоса на повышенных тонах.
   Она как будто хотела добавить что-то еще, но либо передумала, либо не сумела найти должных слов.
   – А могла ли ссора принять бурный характер? – серьезным тоном спросил Питт.
   – Вполне возможно. – Голос женщины превратился в шепот. – Хотя я с трудом могу поверить в это. Муж мой не…
   Она осеклась.
   – А не могла ли мисс Беллвуд в гневе выскочить из кабинета, потерять равновесие или даже споткнуться и по случайности упасть на спину? – предположил полицейский.
   Свидетельница молчала.
   – Возможно ли такое, миссис Парментер?
   Вита посмотрела Томасу в глаза и прикусила губу:
   – Если я отвечу утвердительно, суперинтендант, моя служанка опровергнет мои слова. Прошу вас, не заставляйте меня снова говорить о моем муже. Это ужасно… горько. Я не знаю, что думать, как чувствовать… Я попала в какой-то вихрь смятения… тьмы… жуткой тьмы.
   – Простите. – Питт почувствовал желание извиниться… искреннее желание. Ему было ужасно жаль эту женщину, и он восхищался ее самообладанием и преданностью истине – даже такой ценой для себя. – Конечно, я побеседую с вашей служанкой.
   Неуверенно улыбнувшись, миссис Парментер пробормотала:
   – Благодарю вас.
   Расспрашивать ее дальше было незачем, да и не хотел Томас затягивать разговор. Она явно стремилась остаться в одиночестве или присоединиться к членам своей семьи. Полицейский откланялся и отправился на поиски служанки, о которой говорила Вита.
   Мисс Брейтуэйт оказалась женщиной на пятом десятке лет, опрятной и благоразумной, однако в данный момент пребывавшей в состоянии глубокого потрясения. Лицо ее побледнело, и свидетельница никак не могла успокоить дыхание.
   Она сидела на краешке стула в гостиной экономки за курящейся парком чашкой чая. Огонь жарко пылал за небольшой, тщательно отполированной железной решеткой, на полу был расстелен чуть потертый ковер, стены украшали милые картинки, а сбоку, на столе, располагались несколько фотографий.
   – Да, – согласилась она несчастным голосом, после того как Питт заверил ее в том, что хозяйка дала ей полное разрешение говорить совершенно свободно и свой первый долг видеть в истине. – Я действительно слышала их громкие голоса. От меня здесь ничего не зависело. Слишком уж громко они говорили.
   – А вы слышали, что именно они говорили? – спросил суперинтендант.
   – Ну, да… да, слышала… – неторопливо проговорила служанка. – Но если вы спросите, о чем у них шла речь, я пересказать не смогу.
   Затем, заметив недовольное выражение на его лице, она торопливо поправилась:
   – Не потому, что это было вульгарно. Преподобный Парментер никогда не сквернословит – это не в его природе, вы понимаете, что я хочу сказать. Он – истинный джентльмен во всех отношениях. – Она глотнула. – Но, как и всякий человек, он способен рассердиться, в особенности когда покушаются на его принципы.
   Слова эти служанка произнесла с восхищением. Очевидно, принципы эти разделяла и она сама.
   – Я просто ничего не поняла, – пояснила она. – Я знаю, что мисс Беллвуд – упокой, Господи, ее душу – в Бога не верила и не стеснялась об этом говорить. Более того, она получала от этого удовольствие…
   – Тут женщина вдруг умолкла, и лицо ее залила краска. – Ох, прости, Господи, нельзя говорить плохо о мертвых! Теперь-то она, бедняжка, знает, как ошибалась…
   – Значит, спор вышел на религиозную тему? – сделал вывод Томас.
   – Я бы сказала, теологическую, – поправила его мисс Брейтуэйт, не обращая внимания на чай, но и не опуская чашку на стол. – Они спорили о том, что означают определенные отрывки. Они вообще соглашались нечасто. Мисс верила в идеи мистера Дарвина и во всякие штучки насчет свободы, которые я назвала бы распущенностью. Во всяком случае, так получалось из того, что она всегда говорила.
   Женщина поджала губы и продолжила:
   – Не удивлюсь, если она подчас говорила такие вещи специально для того, чтобы позлить мистера Парментера.
   – Что заставляет вас так думать? – спросил полицейский.
   – Выражение на ее лице. – Служанка покачала головой. – Как у ребенка, пристающего к тебе, чтобы понять, что он может себе позволить. – Она шумно вздохнула. – Впрочем, теперь ей, бедняжке, это все равно.
   – А где происходил спор?
   – В кабинете мистера Парментера, где они работали… всегда или почти всегда. Раз или два она работала внизу, в библиотеке.
   – Вы видели или слышали, как она вышла из кабинета?
   Свидетельница отвернулась:
   – Да…
   – A мистер Парментер?
   Голос женщины стал тише:
   – Да, как мне кажется. Он последовал за ней в коридор и на лестничную площадку – если судить по голосам.
   – Где вы находились?
   – В спальне миссис Парментер.
   – Как она расположена относительно кабинета и лестничной площадки?
   – На другой стороне коридора от кабинета, одной дверью дальше от лестницы.
   – Дверь была открыта или закрыта?
   – Дверь спальни была открыта. Я развешивала вещи в шкафу и убирала постельное белье. Когда я входила, обе мои руки были заняты, и я так и не закрыла дверь. А дверь в кабинет мистера Парментера была закрыта. Только поэтому я услышала часть их разговора, особенно когда они кричали друг на друга. – Собеседница посмотрела на Питта печальными глазами.
   – Но когда мисс Беллвуд открыла дверь кабинета, чтобы выйти из него, вы должны были услышать, что она тогда сказала, – настаивал суперинтендант.
   – Да… – неохотно согласилась служанка.
   – И что же вы услышали?
   В коридоре прозвучали шаги, легкие и быстрые, простучали каблучки… простучали, но не остановились. На щеках Брейтуэйт снова выступила краска: ясно было, что она смущена. Скромность и верность боролись в ее душе с долгом перед истиной – и, быть может, со страхом перед законом.
   – Мисс Брейтуэйт, – мягким тоном проговорил полицейский, – я должен знать все. Такие вещи нельзя скрывать. Погибла женщина. Быть может, глупая, заблуждающаяся, неприятная или даже хуже, но это не отнимает у нее права на объективное расследование обстоятельств ее смерти, на максимально возможное для нас приближение к истине. Будьте добры, расскажите мне, что вы слышали.
   Женщина смотрела на него несчастными глазами, однако сопротивление прекратила.
   – Он сказал, что при всех своих мозгах она – самонадеянная и глупая женщина… Что она слишком увлечена идеей свободы, для того чтобы видеть, что на самом деле проповедует хаос, сумятицу и разрушение, – проговорила она. – И еще, что, как вредный ребенок, играет с огнем идей – и однажды подожжет дом, и все погибнут вместе с нею.
   – Мисс Беллвуд ответила ему?
   – Она назвала его капризным стариком. – Служанка закрыла глаза. Было очевидно, что эти слова крайне смущают ее. – Сказала, что он слишком интеллектуально ограничен и эмоционально искалечен, чтобы суметь честно воспринимать реальность. – Она выпаливала слова так быстро, как только могла. – Вот что она ему сказала… злые несправедливые слова. – Мисс Брейтуэйт с вызовом посмотрела на Питта. – Хотелось бы знать, где бы она была, если бы солидные джентльмены, такие как мистер Парментер, не предоставляли ей возможность работать на них?
   – Не знаю. Что еще вы слышали? – вернул ее к теме разговора Томас.
   Губы свидетельницы напряглись.
   – Мисс Брейтуэйт, я понимаю, что вам противно повторять ее слова и что вы совершенно не разделяете ее мнение, – подбодрил ее суперинтендант.
   Женщина посмотрела на него благодарными глазами и с горечью в голосе произнесла:
   – Ну, еще она назвала его духовным трусом, торгующим суевериями и сказками, потому что ему не хватает отваги признать истину.
   – Действительно, весьма неприглядная ссора, – заметил полицейский, ощущая в груди свинцовую тяжесть. – И вы слышали, как он повел мисс Беллвуд на площадку?
   – Наверное. Я старалась не вслушиваться. Их… их разговор не предназначался для чужих ушей, сэр. Я нагнулась к ящикам и начала укладывать в них белье. A шагов их я не слышала, потому что пол коридора и площадки закрыт ковром. Потом она негромко вскрикнула, послышался какой-то удар, и тут она закричала.
   – Какие же слова она произнесла?
   – Я… я не знаю, теперь я не уверена в этом, – попробовала вывернуться служанка, однако ложь была прямо-таки написана на ее лице. Вспомнив про чай, она аккуратно поставила чашку на стол возле себя.
   – Так что же она сказала, мисс Брейтуэйт? Не сомневаюсь в том, что вы сможете вспомнить ее слова, если постараетесь.
   Свидетельница промолчала.
   – Вы не хотите, чтобы полиция узнала правду о том, что здесь произошло? – настойчивым тоном произнес Питт.
   – Ну, нет, конечно… но…
   – Так что же вы слышали – настолько неприятное, что скорее постараетесь выгородить своего хозяина, чем повторить эти слова?
   Теперь служанка была уже глубоко испугана.
   – Нет… я… вы виноватите меня, сэр, a я ничего плохого не сделала!
   – Что вы слышали, мисс Брейтуэйт? – проговорил Томас мягким тоном. – Лгать полиции или скрывать свидетельства и вправду нехорошо. Это превращает вас в соучастницу того, что произошло.
   Его собеседница явно пришла в ужас и полным страха голосом воскликнула:
   – Я ни в чем не участвовала!
   – Так что же вы слышали, мисс Брейтуэйт? – повторил Питт.
   – Она произнесла: «Нет… нет, преподобный!» – прошептала женщина.
   – Благодарю вас. И что вы после этого сделали?
   – Я? – Мисс Брейтуэйт удивилась. – Ничего. Их ссоры меня не касаются. Закончив укладывать белье, я принялась прибирать в комнате. А потом услышала, как мистер Стендер крикнул, что в доме случилось нечто ужасное, и я, конечно, отправилась посмотреть, что случилось, как и все остальные…
   Она безрадостно посмотрела в глаза суперинтенданта, и голос ее осекся:
   – …и увидела, что мисс Беллвуд лежит на полу в холле.
   – А где находился преподобный Парментер?
   Служанка совсем притихла, опустив сложенные руки на сведенные вместе колени:
   – Не знаю. Дверь в кабинет была закрыта, так что, наверное, он был у себя.
   – Вы не столкнулись с ним в коридоре?
   – Нет, сэр.
   – И не видели там кого-нибудь еще?
   – Нет… нет, я никого не видела.
   – Благодарю вас. Вы существенно помогли мне. – Питту хотелось услышать от этой женщины нечто совершенно другое: какие-нибудь факты, делающие убийство менее вероятным, однако он жестко надавил на нее, и она рассказала ему всю правду – какой понимала ее.
   Поднявшись наверх, он допросил Стендера, камердинера Парментера, который рассказал примерно то же самое. Он отряхивал костюм в гардеробной и разобрал только отдельные слова ссоры, однако слышал, как ахнула Юнити Беллвуд, а потом, почти сразу, насколько он помнил, громко крикнула: «Нет, нет, преподобный!». А дальше уже миссис Парментер позвала на помощь. Слуга чрезвычайно не хотел давать подобные показания, однако понимал, что мисс Брейтуэйт слышала то же самое, и в конечном счете не стал увиливать.
   Питт не мог больше оттягивать разговор с самим Рэмси Парментером, так как следовало услышать его собственный рассказ о происшедшем. Он страшился этого мгновения. Если священник станет отрицать свою причастность к трагедии, расследование будет необходимо продолжить. И ему, Томасу, придется шаг за шагом вытягивать из домашних каждую мизерную подробность, пока наконец отчаявшийся хозяин дома не будет загнан в угол тяжкими уликами, вне зависимости от его сопротивления неизбежному.
   Если он сознается, дело пойдет быстрее, хотя и останется нелепым и неприглядным, несмотря на все постыдные и абсурдные подробности, против желания вызывающим сожаление у самого суперинтенданта.
   Питт постучал в дверь кабинета.
   – Войдите, – с идеальной дикцией ответил ему полный благосклонности голос. Этого следовало ожидать: сидящий в кабинете человек привык проповедовать в церкви. Более того, он мог вот-вот сделаться епископом.
   Полицейский открыл дверь и вошел в комнату. Кабинет был отделан дубом и имел официальный вид. Левая стена его была заставлена книжными шкафами, а справа располагался большой дубовый стол. Окна в передней стене простирались почти от пола до потолка и были завешены тяжелой бархатной шторой, не совсем подходившей к индийскому, винного цвета ковру на полу.
   Рэмси Парментер стоял возле камина. Он оказался старше, чем предполагал Питт, – и заметно старше Виты. Волосы его уже отступили со лба и поседели на висках. Правильные черты лица указывали на то, что в молодые годы этот мужчина был достаточно красив – спокойной, не вызывающей красотой. У него было внимательное лицо, подходящее мыслителю и ученому. Но теперь на нем лежала печать смятения и глубокого недовольства собой.
   Представившись, Томас назвал причину своего появления в доме.
   – Да… да, конечно. – Рэмси шагнул вперед и протянул ему руку. Странный жест для человека, замешанного в убийстве! Похоже, он не понимал этого.
   – Входите, мистер Питт. – Священник указал на одно из вместительных кожаных кресел, находившихся в кабинете, хотя сам остался стоять спиной к огню.
   Суперинтендант сел, просто для того, чтобы дать хозяину понять, что никуда не уйдет, пока не сочтет разговор завершенным.
   – Не угодно ли вам, сэр, рассказать мне о том, что произошло между вами и мисс Беллвуд сегодня утром? – начал он. Было бы хорошо, если бы хозяин дома тоже сел, однако он, наверное, был слишком взволнован, чтобы оставаться в одном положении. Рэмси то и дело переступал с ноги на ногу, при этом не сходя с того места, на котором стоял.
   – Да… да, – ответил он. – Мы ссорились, что, к несчастью, происходило между нами достаточно часто. – Губы его напряглись. – Мисс Беллвуд была большим знатоком древних языков, однако теологические воззрения ее трудно было назвать здравыми, и она настаивала на том, чтобы озвучивать их, прекрасно понимая при этом, что все в этом доме находят их оскорбительными… за исключением разве что моей младшей дочери. Трифена, увы, своенравна, и ей нравится считать себя самостоятельной в своих убеждениях… Хотя на самом деле ее легко может увлечь человек, обладающий присущей мисс Беллвуд убежденностью.
   – Это, должно быть, было вам неприятно, – заметил Питт, следя за реакцией собеседника.
   – Очень неприятно, – согласился тот, хотя на лице его не отразилось никаких эмоций. Свой гнев, если он и ощущал его, этот человек скрывал превосходно. Быть может, ссоры эти происходили так долго, что он просто привык к ним.
   – Итак, вы ссорились, – продолжил Томас.
   Священник пожал плечами. Он был явно расстроен, однако не проявлял никаких признаков тревоги, а тем более настоящего страха.
   – Да, и достаточно яростно. Боюсь, я наговорил ей такого, о чем теперь сожалею… поскольку мы теперь лишены возможности достичь примирения. – Он прикусил губу. – Это очень… очень… нехорошо, мистер Питт, когда оказывается, что ты в гневе разговаривал с человеком в последние мгновения его жизни, и твои последние слова звучали в его ушах… перед… перед переходом в вечность.
   Странные идеи для религиозного человека, высказанные без жара и даже без уверенности… Он искал подходящие слова, отбрасывая очевидные, с точки зрения Питта: не упомянул ни о Страшном суде, ни о Боге. Мало того, потрясение его являлось более глубоким, чем предполагал он сам. Если Рэмси действительно убил свою сотрудницу, как, похоже, считала мисс Брейтуэйт, то, возможно, он находился сейчас в состоянии внутреннего онемения.
   И тем не менее суперинтендант читал на его лице только смятение и сомнение. Возможно ли, что священник изгнал ужас убийства из своей памяти и на самом деле ничего не помнит?
   – Мисс Беллвуд вышла из этой комнаты в гневе, – громко произнес Томас. – Люди слышали, как она кричала на вас, или, во всяком случае, слишком возвышала голос.
   – Да… да, в самом деле, – согласился Рэмси. – Боюсь, что и я разговаривал с нею не менее оскорбительным тоном.
   – Где вы говорили это, преподобный Парментер?
   Посмотрев на полицейского круглыми глазами, тот переспросил:
   – Где говорил? Здесь… В этой самой комнете. Я… я подошел к двери, к самой двери… а потом… потом понял, что уговаривать ее бесполезно. – Он стиснул ладони в кулаки. – Я был настолько рассержен, что, боюсь, наговорил ей много такого, о чем буду потом жалеть. Затем… я возвратился к столу и сел за работу… во всяком случае, попытался это сделать.
   – Так вы не выходили следом за мисс Беллвуд на лестничную площадку? – Питт с трудом изгнал недоверие из своего голоса.
   – Нет. – В голосе священника прозвучало удивление. – Нет. Я уже сказал вам: я опасался того, что ссора примет необратимый характер, если я продолжу ее. Я находился в большом гневе. – Воспоминание исказило его лицо. – Временами эта молодая особа вела себя удивительно самонадеянно и дерзко.
   Он вновь переступил с ноги на ногу, чуть отодвинулся от огня и продолжил:
   – Однако в своем деле она была великолепным специалистом, невзирая на ограниченность мышления и влияние собственных, весьма эксцентричных предрассудков. – Он посмотрел в глаза Томасу. – Скорее, на мой взгляд, имевших эмоциональную, чем интеллектуальную природу. Что поделаешь – женщина, к тому же молодая… Было бы нечестно ожидать от нее большего. Собственная природа ограничивала ее, как и всех нас.
   Полицейский внимательно смотрел на него, стараясь по внешности понять чувства, породившие столь путаную и своеобразную речь. То, что Рэмси не любил Юнити Беллвуд, было очевидно, однако похоже было на то, что он старался быть в отношении ее настолько честным и снисходительным, насколько позволяло ему эта неприязнь. И тем не менее в его поведении не ощущалось следов трагедии, как будто смерть сотрудницы все еще оставалась неведомой этому человеку. Тень убийства гораздо явственней лежала на обоих слугах, чем на их хозяине. Неужели Парментер и в самом деле полагал, что причины ученых недостатков погибшей что-либо значили теперь? Или таким образом он старался – хотя бы на время – забыть о своем ужасном поступке? Питту случалось видеть людей, искавших спасение от жуткой правды в тривиальных подробностях. Испытав тяжелую утрату, женщины подчас занимали себя едой или домашними делами… словно бы точное положение на стене какой-то там картины имело непреходящий смысл. Им казалось, что серебро должно было блестеть, как зеркало, ткань – выходить из-под утюга гладкой, словно стекло… Быть может, обращение к бесполезным подробностям помогает священнику забыть об истине?
   – Где вы находились, когда услышали голос миссис Парментер, зовущий на помощь, потому что произошло нечто ужасное? – спросил Томас.
   – Что? – удивился Рэмси. – Нет. Я не слышал ее. Пришла Брейтуэйт и сказала мне, что в доме несчастье, и я, естественно, вышел из кабинета, чтобы посмотреть, не могу ли чем помочь. Но, как вам известно, помощь уже была бесполезна. – Он, не дрогнув, посмотрел на собеседника.
   – Итак, вы не выходили вместе с мисс Беллвуд из кабинета и ваша ссора не продолжалась на лестничной площадке? – уточнил тот, заранее зная, каким будет ответ.
   Хозяин дома поднял довольно жидкие брови:
   – Нет. Я уже говорил вам, суперинтендант, что не покидал кабинет.
   – И что, по-вашему, случилось с мисс Беллвуд, преподобный Парментер?
   – Не знаю, – проговорил Рэмси уже более резким тоном. – Могу только предположить, что она каким-то образом споткнулась, поскользнулась, потеряла равновесие… не знаю как. И вообще, я не слишком представляю, почему этим делом должен заниматься полисмен с Боу-стрит. Его вполне могут закрыть и местные специалисты… тот же доктор например.
   – На лестнице нет ничего, обо что можно споткнуться. Там нет ковра, и все ступеньки в порядке, – заметил Питт, внимательно изучая лицо священника. – A Стендер и мисс Брейтуэйт оба слышали, что мисс Беллвуд воскликнула: «Нет, нет, преподобный!» как раз перед самым падением. И миссис Парментер видела, как кто-то уходил по коридору с площадки.
   Рэмси смотрел на него, и ужас неторопливо вползал на его лицо, углубляя морщины вокруг носа и рта.
   – Должно быть, вы не поняли их! – запротестовал он, заметно бледнея и с трудом выговаривая слова, словно язык и губы перестали ему повиноваться. – Это абсурдно! Вы полагаете, что это я… столкнул ее вниз? – Он судорожно глотнул. – Уверяю вас, мистер Питт, я считал эту особу самой докучливой, самонадеянной и бесчувственной женщиной, следующей весьма сомнительным нормам морали, однако я никоим образом не сталкивал ее. – Он вздохнул. – Более того, я вообще не прикасался к ней и не покидал эту комнату после нашего… разрыва.
   Он говорил убежденно, со страстью, громким голосом и не прятал глаз от полицейского, однако был испуган. Страх был виден в капельках пота, выступивших на его лице, в блеске глаз, в том, насколько напряженным сделалось его тело.
   Томас поднялся на ноги:
   – Спасибо за потраченное на меня время, преподобный Парментер. Я должен поговорить с вашими домашними.
   – Вы… вы должны выяснить, что произошло! – запротестовал Рэмси, сделав шаг вперед и остановившись. – Я не прикасался к ней!
   Простившись с ним, Питт спустился вниз, чтобы найти Мэлори Парментера. Когда Брейтуэйт и Стендер поймут, что все дело полностью основывается на их показаниях, они могут вместе отозвать их, и тогда он останется ни с чем, кроме самого факта смерти и недоказуемого обвинения. И это в известном смысле может оказаться самым неудачным разрешением ситуации.
   Суперинтендант пересек броский холл, из которого уже убрали тело Юнити Беллвуд, и нашел Мэлори Парментера в библиотеке. Тот смотрел в окно, по которому теперь барабанил весенний дождь, но немедленно повернулся на стук открывшейся двери. На лице его был написан вопрос.
   Питт закрыл за собой дверь:
   – Простите, что беспокою вас, мистер Парментер, но я не сомневаюсь в том, что вы согласитесь с тем, что я должен продолжить расспросы.
   – Вполне понимаю вас, – нерешительно отозвался молодой человек. – Но не представляю, что могу сказать вам. Я не имею собственного мнения о том, что случилось. Все это время я находился в зимнем саду. После завтрака я вообще не видел мисс Беллвуд. Должно быть, она поднялась наверх, в кабинет, чтобы работать вместе с отцом, однако я не могу утверждать этого и не знаю, что произошло потом.
   – Очевидно, они поссорились, как сказал преподобный Парментер и что подтверждают слышавшие ссору горничная и слуга.
   – Это меня не удивляет, – ответил Мэлори, разглядывая свои руки. – Они ссорились достаточно часто. Мисс Беллвуд была слишком самоуверенна, и ей не хватало такта или понимания людей, чтобы воздержаться от выражения собственных мнений, которые следует называть в лучшем случае сомнительными.
   – Вы не испытывали к ней симпатии, – заметил Томас.
   Его собеседник резко поднял взгляд, обратив к нему карие глаза.
   – С моей точки зрения, они были просто оскорбительными, – поправил он себя. – Но ничего личного я против нее не имел.
   Похоже, ему было важно, чтобы Питт поверил в эти слова.
   – Вы живете сейчас дома, мистер Парментер? – уточнил полицейский.
   – Временно. Я скоро отправлюсь в Рим, чтобы поступить в семинарию. Я готовлюсь к принятию священного сана.
   Молодой человек произнес эти слова с неким удовлетворением, однако наблюдая при этом за лицом собеседника.
   – В Рим? – удивился тот.
   – Да. Я не разделяю верований отца… как и отсутствия веры. Не хочу затрагивать ваши чувства, однако, на мой взгляд, англиканская церковь несколько сбилась с правильного пути. Теперь она кажется не столько религиозной, сколько общественной организацией. Такое решение стоило мне многих размышлений и молитв, однако я уверен в том, что Реформация была глубочайшей ошибкой. Я возвратился в Римскую Церковь[3]. Отец, естественно, не был доволен.
   В данной ситуации Питт не мог сказать ничего такого, что не показалось бы глупостью. Он вполне представлял себе чувства Рэмси Парментера, когда сын явился к нему с подобной вестью. История раскола между двумя церквями – столетия кровавых гонений, проскрипций и даже мученичества – вошла в плоть и кровь народа. Всего несколько месяцев назад – точнее, в прошлом октябре – Томас сам имел возможность наблюдать вблизи за ирландскими политиками, увлеченными страстной ненавистью между двумя религиями. Протестантизму был присущ неизмеримо более критичный подход ко всему, вне зависимости от того, соглашаешься ты с его этикой или нет.
   – Понятно, – проговорил суперинтендант мрачным тоном. – Едва ли можно удивляться тому, что вы находили оскорбительным атеизм мисс Беллвуд.
   – Напротив, мне было жаль ее, – вновь поправил его Мэлори. – Прискорбно видеть, когда человеческое создание настолько сбивается с пути, что начинает считать, что Бога нет. Подобное мнение разрушает основания нравственности.
   Он лгал. Это чувствовалось в резкости его тона, в быстро родившемся гневе в его глазах, в самой быстроте ответа. Как бы он ни относился к Юнити Беллвуд, жалости к ней этот молодой человек не испытывал. Либо он надеялся внушить эту мысль Питту, либо сам хотел поверить в нее. Возможно, он считал, что будущему священнику не следует ощущать гнева или осуждать кого-либо, тем более уже мертвого человека. Томас не хотел оспаривать основ морали, хотя возражение уже было готово сойти с его языка. Женщинам и мужчинам, нравственность которых основывалась на любви к человеку, а не на любви к Богу, имя было и есть – легион. Однако на лице Мэлори Парментера читалась некая преграда, делавшая обсуждение этой темы бессмысленным. Это было убеждение сердца, а не ума.
   – Вы хотите сказать максимально дипломатичным способом, что мисс Беллвуд была особой сомнительной нравственности? – кротко спросил суперинтендант.
   Мэлори был ошарашен. Он не рассчитывал на то, что ему придется отвечать, и откровенно не знал, что сказать.
   – Я… я не могу сказать этого в каком-то определенном смысле, – принялся отрицать Парментер-младший. – Я подразумевал только то, как она говорила. Боюсь, что она выступала в защиту многих вещей, которые большинство из нас сочтет самонадеянными и безответственными. Но бедная женщина мертва, и я предпочел бы оставить эту тему.
   Сам его тон подчеркивал, что он желает завершить данный разговор.
   – Так значит, она излагала свои мнения в доме? – проговорил Питт. – Я хочу спросить, не ощущали ли вы, что она отрицательно влияет на членов вашей семьи или прислугу?
   Глаза Мэлори удивленно округлились. Очевидно, такая мысль не приходила ему в голову.
   – Нет, не могу этого сказать. Просто… – забормотал он и умолк, после чего заговорил немного увереннее: – Я предпочел бы не спекулировать на эту тему, суперинтендант. Мисс Беллвуд встретила свою смерть в этом доме, и мне все больше и больше кажется, что вас не удовлетворяет ее случайный характер. Я не имею представления о том, что случилось и почему, и не могу чем-либо помочь вам практически. Простите.
   Разговор был окончен, и Питт признал это. Из дальнейшего развития темы трудно было извлечь нечто полезное. Поблагодарив Мэлори, он отправился искать Трифену Парментер, которая явно больше всех прочих была расстроена смертью Юнити. Узнав, что дочь хозяина поднялась наверх, в свою спальню, полицейский послал туда служанку: спросить, не согласится ли мисс Парментер спуститься для беседы с ним.
   Ждал ее Томас в утренней гостиной. Кто-то уже развел здесь жаркий огонь, и в комнате было совсем тепло. Стук дождя в оконное стекло здесь, в тепле и покое, казался уютным. Комната была обставлена с утонченным вкусом: чувствовалось влияние арабской культуры, растворенной в английском климате и строительных материалах. Результат пришелся Питту в большей степени по вкусу, чем он ожидал. Луковки куполов на трафарете стен и повторявшиеся в рисунке штор не казались здесь чуждыми, как и плитки с бело-зеленым геометрическим рисунком вокруг камина.
   Дверь отворилась, и в ней появилась Трифена. Тонкая и худощавая, светловолосая, наделенная превосходной кожей… с высокой посадкой головы и красными кругами возле глаз. Когда она начала говорить, между ее передними зубами мелькнула узкая щель.
   – Вы здесь для того, чтобы выяснить, что именно произошло с бедной Юнити, и приглядеть за соблюдением справедливости в отношении нее! – Это был скорее вызов, чем вопрос. Губы вошедшей дрожали, она с трудом владела собой, однако в душе ее в данный момент преобладал гнев. Наверное, вскоре он сменится горем.
   – Я пытаюсь сделать это, мисс Парментер, – отозвался Томас, поворачиваясь к ней лицом. – Можете ли вы чем-то помочь мне в этом деле?
   – Миссис Уикхэм, – чуть напрягшись, поправила она. – Я – вдова.
   Выражение, с которым она произнесла последнее слово, трудно было истолковать.
   – Я не видела, как это произошло, если вы это имеете в виду. – Молодая женщина подошла поближе, и свет лег на ее волосы, когда она прошла под канделябром. В этой экзотичной комнате она казалась подлинной англичанкой. – Не знаю, что могу вам сказать, кроме того, что Юнити была одной из самых отважных и героических женщин на свете, – продолжила она полным эмоций голосом. – Она должна быть отмщена – любою ценой. Среди всех жертв насилия и угнетения она в первую очередь заслуживает справедливости. Не правда ли, какова ирония судьбы… она, так яростно и искренне боровшаяся за свободу, убита ударом в спину?
   Трифена резко содрогнулась, и лицо ее побелело:
   – Какая трагедия! Однако я не рассчитываю на то, что вы поймете это.
   Питт был изумлен. Он не был готов к подобной реакции.
   – Она упала с лестницы, миссис Уикхэм… – начал полицейский.
   Собеседница бросила на него испепеляющий взгляд:
   – Я знаю это! Но имею в виду высший смысл. Ее предали. Ее убили те, кому она доверяла. Почему вы понимаете все так буквально?
   Инстинкт требовал спора, однако таковой противоречил намерениям Томаса.
   – Миссис Уикхэм, похоже, вы не сомневаетесь в том, что ее смерть явилась результатом преднамеренного убийства, – проговорил он почти непринужденным тоном. – Вам известно, что произошло?
   Женщина глотнула воздуху:
   – Она не упала, ее столкнули.
   – Откуда вам это известно?
   – Я слышала, как она воскликнула: «Нет, нет, преподобный!» Моя мать тогда находилась в дверях. Она не различила подробностей за краем ширмы, но ей показалось, что она видела мужчину, уходившего с площадки в коридор. Зачем не виноватому ни в чем человеку в таком случае уходить, вместо того чтобы поспешить к ней на помощь? – Огонь в глазах Трифены вызывал Томаса на спор.
   – Вы сказали, что ее убили те, кому она доверяла, – напомнил он. – А от кого она могла ждать нападения, миссис Уикхэм?
   – От истеблишмента, от предпочтения мужской силы и от ограничений свободы мысли, чувства и воображения, – ответила молодая вдова возмущенным тоном.
   – Понятно.
   – Нет, вы не понимаете этого! – возразила женщина. – Вы абсолютно ничего не понимаете!
   Суперинтендант опустил руки в карманы:
   – Ну, возможно, вы и правы. Если бы я боролся за эти идеи и был не мужчиной, а женщиной, то считал бы одного из высших церковных сановников опорой сторонников привилегий и сохранения текущего положения дел. В них я бы видел своих противников, даже своих врагов.
   К лицу миссис Уикхэм прихлынула краска. Она открыла было рот, но промолчала.
   – Итак, кого Юнити относила к числу своих врагов? – настойчивым тоном продолжил полицейский.
   Его новая знакомая с трудом овладела собой: плечи ее застыли, а кулаки напряглись. Вопрос заставил ее собраться, и это было легче, чем горевать.
   – Никого в этом доме, – ответила она. – Человек абсолютно честный и открытый, относящийся ко всем без страха и лжи, не станет ожидать подобного насилия, скрытого за лицом дружбы.
   – Вижу, вы высоко ценили мисс Беллвуд, – заметил Питт. – Не можете ли вы рассказать мне о ней подробнее, чтобы я мог попытаться понять, что именно здесь произошло?
   Трифена слегка смягчилась, и на лице ее отразилась явная ранимость и даже ощущение своего одиночества – в новом и жутком смысле.
   – Юнити верила в прогресс, в движение общества к большей свободе для всех и каждого, – с гордостью произнесла она. – Для всех людей, но в особенности для тех, кто столетиями терпел угнетение, исполнял навязанные и нежеланные обязанности, не имел возможности учиться и расти, использовать имеющиеся у них таланты и возвышать их до великого искусства. – Она нахмурилась. – Вам известно, суперинтендант, сколько женщин, сочинявших музыку или рисовавших картины, были вынуждены публиковать или выставлять свои работы только под именем отца или брата?
   Голос ее возвысился – гневная вспышка едва ли не душила Трифену. Ладони ее сжались в кулаки по бокам тела, руки чуть согнулись в локтях:
   – Можете ли вы представить себе нечто худшее, чем когда ты создаешь великое произведение, вкладываешь собственные идеалы в это зримое воплощение своих мечтаний и оказываешься вынужденной представлять его как чье-то еще, чтобы удовлетворить тщеславие угнетателя? Это… это невыносимо! Это тирания, для которой не может быть никакого прощения!
   Оспорить этого Томас не мог. В такой формулировке такая идея казалась чудовищной.
   – Значит, она боролась за свободу художественного творчества? – спросил суперинтендант.
   – O, не только за нее! – с жаром произнесла миссис Уикхэм. – Она боролась за любую свободу: за право человека быть собой, а не приноравливаться к старомодным представлениям других людей о том, какими им надлежит быть. А вы понимаете, каково это – быть одинокой в своей борьбе, по-настоящему одинокой? Изображать непонимание, чтобы угодить тщеславию тупиц, просто потому что их угораздило родиться принадлежащими к другому полу, чем ты сама? – Лицо молодой женщины исказила нетерпеливая гримаса. – Нет, конечно, вы не способны представить это! Вы же – мужчина, часть истеблишмента. Вы обладаете властью по праву рождения. Никто не сомневается в вас и не говорит вам, что вы по природе или по недостатку ума не способны достичь чего бы то ни было – даже делать собственные суждения и решать свою личную судьбу!
   В обращенных к Питту круглых голубых глазах светилось презрение. Тонкие плечи его собеседницы застыли в надменной позе, кулаки по бокам тела оставались стиснутыми.
   – Мой отец был егерем, а мать – прачкой, – ответил он, посмотрев ей в глаза. – И мне известно достаточно много о происхождении и положении светских людей. А кроме того, мне знакомы холод и голод. А вам, миссис Уикхэм?
   Трифена покраснела.
   – Ну, я… я… говорю не об… этом, – проговорила она, запинаясь. – Я говорю об интеллектуальной свободе. Это… куда более важная вещь.
   – Более важная, когда ты находишься в тепле и покое и к тому же сыт, – ответил полицейский с едва ли не более сильным чувством. – Существует куда больше сражений, в которых стоит участвовать, помимо веры мисс Беллвуд в равенство интеллектуальных возможностей и признания.
   – Хорошо… – Честность явно сражалась в душе молодой женщины с горем и гневом. Честность и победила, хотя и ненадолго. – Хорошо, наверно, вы правы. Я вовсе не хотела сказать иного. Вы спрашивали меня о Юнити. Она оспаривала жесткие установления общества и Церкви, она разоблачала ханжей и трусов, лишенных духовной чести или отваги, позволяющей думать самостоятельно.
   – И ваш отец относится к последней категории людей?
   Миссис Уикхэм задрала подбородок:
   – Да… да, конечно.
   Она не обращала внимания на проявленное им неодобрение к выказанному ею опустошительному пылу и продолжала:
   – Если вы хотите знать истину, то вот она: он – нравственный трус и интеллектуальный ретроград. Подобно большинству ученых, он боится новых идей, ставящих под сомнение то, чему его учили. Юнити была полна нового восприятия, понять которое моему отцу мешала собственная ограниченность, да он и не пытался этого сделать. В любом случае он не обладал нужным воображением. Он понимал, что проигрывает ей, и потому пытался одолеть ее силой, перекричать, запугать. Естественно, в переносном смысле. Вы понимаете это?
   – Я слышал, что сегодня утром сцена была достаточно откровенной, – заметил Томас.
   Глаза Трифены вдруг наполнились слезами, и она отчаянно заморгала, пытаясь прогнать их, но не сумела этого сделать. Слезы покатились по щекам молодой женщины, и она сделалась похожей на сердитого и испуганного ребенка.
   Питт подумал, что эта особа вызывает в нем симпатию, хотя одновременно и раздражает его.
   – Не сомневаюсь в том, что такие люди, как мисс Беллвуд, достаточно редки, – проговорил он, воспринимая этот факт скорее с юмором и благодарностью, в отличие от его собеседницы.
   – Редки! – с пылом согласилась она. – Вы должны добиться справедливости, суперинтендант… вне зависимости от того, что она будет означать и кто станет на вашем пути. Вы должны это сделать! Не бойтесь никого. Юнити не боялась. И она заслуживает мстителя, не знающего трусости. Вы не должны допустить, чтобы привилегии и предрассудки помешали вам… Чтобы не помешала даже жалость к кому бы то ни было. – Голос ее наполняла сила чувства. – Если о людях можно забыть только потому, что они мертвы, если мы не ощущаем своего долга перед ними, потому что они не в состоянии потребовать его от нас, – тогда грош нам цена. – Трифена резко взмахнула рукой. – И всей цивилизации тоже! Прошлое не имеет значения, a будущее подобным же образом забудет нас. Но вы это уже заслужите. Способны ли вы, суперинтендант Питт, исполнить свою роль в истории? – потребовала она ответа. – Соответствуете ли вы ей?
   – Я целиком и полностью стремлюсь к этой цели, миссис Уикхэм, потому что такова моя работа, вне зависимости от того, нравятся мне или нет ее результаты, – проговорил полицейский, стараясь сохранить на лице максимально искреннее выражение. При всей словесной патетике эта женщина напоминала ему собственную девятилетнюю дочь Джемайму, предпочитавшую подобные благородные крайности, чувства которой было чрезвычайно легко ранить – в том случае, если ей казалось, что над нею смеются.
   Трифена пристально посмотрела на него.
   – Приятно слышать. Так и должно быть. Я… я только хочу, чтобы мой отец не был… настолько безукоризненным, настолько превосходящим всех остальных. – Она пожала плечами. – Однако, на мой взгляд, слабые люди часто упрямы… просто потому, что не знают, на что еще можно опереться.
   Любезным образом прокомментировать эту фразу было попросту невозможно, и поэтому Томас предпочел промолчать.
   – Благодарю вас. Мне очень жаль, что приходится расспрашивать вас о подобных предметах, – с официальной интонацией проговорил он. – Спасибо за откровенность, миссис Уикхэм. А теперь, не окажете ли вы мне любезность и не спросите ли свою сестру, согласится ли она спуститься ко мне либо в эту комнату, либо в любую другую, где ей будет удобнее поговорить со мной.
   – Не сомневаюсь в том, что она также придет сюда, – ответила Трифена. – Но едва ли она скажет вам больше, чем я. Она не знала Юнити так хорошо, как я. И она будет защищать отца. Моя сестра – человек лояльный. – На лице ее на мгновение появилась презрительная мина. – Она не способна понять, что идеи куда более важны. Принципы должны править нами, иначе они не будут принципами. Если нам удается подогнать их под собственные потребности, они ничего не стоят! «Я потому тебя люблю, что дорога мне Честь»[4]. Ричард Лавлейс, читали, наверное? – Женщина подняла брови. – Впрочем, думаю, нет. Но это все равно. Я позову Клариссу.
   И не дождавшись ответа, она повернулась и вышла, оставив за собой настежь открытую дверь.
   До появления Клариссы Парментер прошло больше десяти минут. Прежде чем она вошла, до слуха Питта донеслась торопливая поступь по выложенному плиткой полу. Ростом и сложением старшая дочь хозяев дома оказалась похожей на сестру, однако была темноволоса и не столь хороша собой. Рот ее был чуточку шире, а нижняя часть носа чуть загибалась вбок, придавая ее лицу кривое и, быть может, бессознательно ехидное выражение.
   Войдя в комнату, она закрыла за собой дверь.
   – Ничем помочь не могу, – начала девушка без предисловий. – Разве что только сказать, что все это расследование просто смешно. Произошел несчастный случай. Она споткнулась и упала.
   – Обо что споткнулась? – спросил суперинтендант.
   – Не знаю! – Мисс Парментер нетерпеливо взмахнула руками… красивыми, изящными и выразительными. – Кто будет сталкивать людей с лестницы, просто потому что они не верят в Бога?! Это абсурдно! Ну… вы и сами не сделаете этого, если являетесь христианином. – Она скривилась и пожала плечами. – На практике таковых просто сжигают на костре, не правда ли?
   Она не рассмеялась, ибо была слишком близка к истерике, чтобы рискнуть, и все же в глазах ее промелькнул огонек черного юмора:
   – Дров у нас здесь не запасено, однако спускать кого-то с лестницы было бы оскорбительно для собственного достоинства. Казнь за богохульство должна производиться со всеми положенными церемониями, иначе она не имеет никакого смысла.
   Питт удивился. Подобной реакции от кого бы то ни было из домочадцев он попросту не ожидал. Быть может, Кларисса была существенно глубже замешана в конфликт, чем ему намекали.
   – Вы во всем симпатизировали мисс Беллвуд? – поинтересовался он.
   – Я? – удивилась Кларисса. Ее темно-серые глаза округлились. – Ни в чем и не в малейшей степени. Ох… понимаю. Наверно, вы решили, что я эмоционально перевозбудилась, услышав мои слова о том, что атеистов надо сжигать? Ну, возможно, что и так. Не каждый день в нашем доме кто-то умирает и мы узнаем, что полиция затеяла расследование по подозрению в убийстве. Ведь вы находитесь здесь именно по этой причине, не так ли? Разве подобное обстоятельство не способно вывести любого человека из душевного равновесия? Должно быть, вы привыкли видеть людей в слезах, либо в обмороке. – Эти слова прозвучали почти вопросом. Девушка умолкла на мгновение, чтобы предоставить ему время на ответ.
   – Я привык видеть людей в состоянии потрясения, – согласился Томас. – Но до обмороков на самом деле доходит нечасто.
   Он шагнул назад, приглашая собеседницу сесть.
   – Это удобно. – Она присела на краешек стула, стоявшего у края камина. – Едва ли находящаяся в забытьи персона способна чем-либо помочь вам.
   Затем Клариссса чуть качнула головой:
   – Простите. Я уклонилась от темы, так ведь? Я не особо симпатизировала Юнити, однако весьма сочувствую собственному отцу. И совершенно не верю в то, что он столкнул ее вниз, как бы она ни досаждала ему. Во всяком случае, преднамеренно он не мог этого сделать. Они могли столкнуться… она могла толкнуть его и поскользнуться? – Кларисса посмотрела на Питта с надеждой. – В том случае, если он отступил в сторону или попытался оттолкнуть ее от себя? Это ведь возможно, правда? Тогда мы имеем здесь трагическую случайность, а она может произойти со всяким.
   Суперинтендант сел напротив нее:
   – Ваш отец рассказал другое, мисс Парментер. Он сказал, что совсем не выходил из кабинета. A служанка вашей матери и его камердинер оба слышали, как мисс Беллвуд воскликнула: «Нет, нет, преподобный!» И ваша сестра тоже слышала это.
   Кларисса молчала. На лице ее отражались горечь и смятение, вместе с полным отказом поверить в то, что ее отец может быть способен на осознанное покушение на убийство.
   – А могло ли случиться так, что он оказался в подобной ситуации, а затем солгал, чтобы не оказаться замешанным в ней? – спросил Питт, надеясь на то, что она даст утвердительный ответ. Подобный ответ примирит все свидетельства и тем не менее не оставит места убийству.
   Задумавшись на несколько секунд, девушка подняла голову и посмотрела ему в глаза:
   – Да. Да, он мог так поступить.
   Томас видел, что она лжет. Дело обстояло именно так, как говорила Трифена. Кларисса ставила любовь к отцу выше правды. И он подумал, что, должно быть, и сам поступил бы так же, оказавшись в схожей ситуации.
   – Благодарю вас, мисс Парментер, – объявил он. – Простите за то, что побеспокоил вас. Насколько я слышал, в вашем доме сейчас гостит некий священник?
   Мисс Парментер чуть напряглась:
   – Да. Вы хотите повидаться с ним? Не думаю, что он тоже сможет помочь, однако вы должны быть полностью в курсе всех передвижений, не так ли? Я схожу за ним. – Она поднялась и направилась к двери, а затем повернулась, заметив, что ее собеседник также встал: – Что вы намереваетесь предпринять, суперинтендант? Вы ведь не можете арестовать моего отца, не располагая конкретными доказательствами или его личным признанием?
   – Да, не могу.
   – Но вы и не обязаны этого делать, так ведь? – Это был вызов – утверждение, в справедливости которого Кларисса отчаянно нуждалась.
   – Пока не обязан.
   – Хорошо! Я позову к вам священника.
   Девушка заспешила прочь из комнаты легкими быстрыми шагами, a Питт остался в одиночестве, получив возможность обдумать ту странную ситуацию, в которой оказался. Судя по показаниям Трифены, горничной и камердинера, получалось, что между Юнити Беллвуд и Рэмси Парментером произошла бурная ссора, и будучи весьма раздраженной, молодая особа вылетела из комнаты. Хозяин дома выскочил следом за ней, продолжая ссору, и наверху лестницы между ними произошла какая-то стычка. Юнити закричала, а потом упала вниз с такой силой, что пролетела до самого низа и сломала шею. Но ведь это абсурдно – затевать драку из-за представлений о Боге и о происхождении человека! Доказывать оба тезиса подобным образом – самое последнее дело. Любой телесный конфликт между средних лет священником и молодой ученой дамой выглядел в высшей степени непристойным. Кларисса, единственная, кто не верил в это, была, несомненно, права.
   И тем не менее невозможно было отрицать, что все произошло именно так.
   Суперинтендант не питал ни малейшей надежды на то, что молодой священник сможет чем-то помочь ему. Скорее всего, он станет поддерживать Рэмси Парментера из профессиональной и религиозной лояльности и отрицать, что знает что-либо о случившемся.
   Дверь открылась, и в ней появился удивительно симпатичный мужчина: стройный, чуть ниже Питта, темноволосый, наделенный тонким орлиным лицом и веселым и чувственным ртом. На нем был пасторский воротничок.
   – Привет, Томас, – негромко проговорил он, закрывая за собой дверь.
   Полицейский был настолько ошеломлен, что на мгновение потерял дар речи. Вошедшим оказался Доминик Кордэ, муж покойной сестры Шарлотты, жены Питта, убитой почти десять лет назад, когда они с Шарлоттой только что познакомились. Если Доминик не вступил в новый брак, они должны были оставаться свояками.
   Кордэ подошел к стоявшему возле камина стулу и сел на него. Он заметно постарел с момента их с Томасом последней встречи. Теперь ему было по меньшей мере сорок лет. На его лбу и около глаз проступили тонкие черточки. Шедшие от носа к уголкам рта морщины сделались глубже, а на висках появилась первая седина. Юношеская дерзость и плавность давно оставили его черты. С некоторым внутренним сопротивлением Питт отметил, что новый облик идет этому человеку. Суперинтендант еще не до конца забыл, что во времена его знакомства с Шарлоттой она любила Доминика.
   – Не могу поверить, – серьезным тоном проговорил Кордэ, не сводя глаз со своего свояка. – Рэмси Парментер – человек серьезный и сострадательный, посвятивший свою жизнь науке и Церкви. Конечно, Юнити Беллвуд была способна вывести из терпения даже святого, однако абсолютно нереально предполагать, будто преподобный Парментер мог преднамеренно столкнуть ее с лестницы. Должно существовать другое объяснение.
   – Несчастный случай? – спросил Питт, обнаружив, что язык снова повинуется ему, но все еще стоя. – Насколько хорошо ты знаешь его?
   Насколько Томас мог судить, докучала ему теперь совсем другая мысль, а именно: «Какого черта ты делаешь в этом доме, да еще в священном сане? Ты, ты, на всем белом свете! Ты, бывший мужем Сары, совращавший девиц и по меньшей мере непростительно флиртовавший с другими молодыми женщинами!»
   Доминик едва не улыбнулся, однако улыбка скончалась на его губах, так и не успев родиться.
   – Рэмси Парментер помог мне в момент, когда я был близок к отчаянию, – искренне проговорил он. – Его сила и терпение, его спокойная вера и бесконечная доброта вернули меня от края саморазрушения и направили по лучшему из возможных путей. Впервые на собственной памяти я смотрю в будущее, усматривая в нем цель и пользу для ближних. Этому научил меня Рэмси – собственным примером, а не словами.
   Он посмотрел на Питта:
   – Я понимаю, что по должности ты обязан выяснить, что именно произошло здесь сегодня утром, и честь требует, чтобы ты исполнил свои обязанности до конца, вне зависимости от того, куда приведет тебя расследование. Но ты ищешь правду, a из моего знакомства с Рэмси с полной уверенностью следует, что он не мог применить силу против кого бы то ни было, и даже против Юнити, вне зависимости от того, как бы она его ни провоцировала. – Священник склонился вперед с настойчивым выражением на лице: – Подумай об этом, Томас! Если ты разумный человек и пытаешься убедить кого-то другого в существовании, цели и красоте Бога, то едва ли набросишься на этого человека с кулаками. Такой поступок просто не лезет ни в какие ворота!
   – Религиозное чувство весьма редко подчиняется разуму, – напомнил ему полицейский, садясь в противоположное кресло. – Разве ты не заучил это еще до того, как тебе позволили носить этот воротник?
   Доминик чуть-чуть покраснел:
   – Ну, конечно. Но сейчас девяносто первый год, конец девятнадцатого века, а не шестнадцатое столетие. Мы живем в век разума, a Рэмси Парментер – один из самых разумных людей среди всех моих знакомых. Если бы ты поговорил с ним побольше, то сам бы понял это. А о том, что произошло утром, мне нечего тебе рассказать. Я был у себя в спальне… готовился выйти из дома на встречу с прихожанами.
   – А ты слышал, как кричала мисс Беллвуд?
   – Нет. Дверь в мою комнату была закрыта, к тому же она находится в противоположном крыле здания.
   – Миссис Уикхэм, похоже, допускает, что ее отец может оказаться виновным в убийстве. И потом, горничная и камердинер слышали, как Юнити выкрикнула его имя, – заметил Питт.
   Кордэ вздохнул.
   – Смерть Юнити очень расстроит Трифену, – печальным тоном произнес он. – Они весьма симпатизировали друг другу. Трифена ее просто обожала. По правде говоря, мне кажется, что она успела позаимствовать некоторые из ее верований. – Он глубоко вздохнул. – Насчет слуг не могу ничего сказать. Думаю только, что оба они ошибаются. Но как и в чем – не знаю.
   Свидетельство слуг явно смущало Доминика. Он пытался найти основания, позволяющие опровергнуть эти показания, но никак не мог их обнаружить. И потому казался глубоко несчастным.
   Суперинтендант вполне понимал затронутое чувство верности другу… потрясение, вызванное столь близкой и внезапной кончиной, приводит в телесный трепет большинство людей, эмоционально ранимых и теряющих в подобной ситуации способность мыслить с привычной легкостью и следовать доводам рассудка.
   – Я не намереваюсь арестовывать его, – проговорил Томас громким голосом. – Для ареста нет достаточных оснований. Но я обязан провести расследование: слишком многое здесь указывает на убийство, чтобы я мог оставить это дело без внимания.
   – Убийство! – Лицо его собеседника посерело как пепел. Он обратил к Питту потемневшие глаза. – То есть… – Кордэ спрятал лицо в ладонях. – O боже… только не это!
   На мгновение обоим вспомнилась Сара и другая мертвая женщина на Кейтер-стрит… прежний страх, подозрение, рушащееся родство и боль.
   – Прости, – проговорил едва ли не шепотом полицейский. – Выбора у меня нет.
   Доминик не ответил.
   В камине рдели угольки.

Глава 2

   После того как Питт ушел, Доминик Кордэ самым острым образом ощутил степень легшего на дом несчастья, отчасти замаскированного присутствием чужих людей. Тело Юнити увезли. Полиция выяснила все, что ей было необходимо, и составила все нужные ей протоколы. В доме воцарилась неестественная тишина. Шторы и портьеры были опущены в знак благопристойного уважения к смерти, a также для того, чтобы намекнуть всем проезжающим мимо прохожим и потенциальным гостям о том, что дом веселья преобразился в дом плача.
   Никто не хотел заниматься обыкновенными делами до завершения всех формальностей. Это выглядело бы жестокосердием – и даже хуже, указанием на то, что они чем-то испуганы. И теперь все собрались в холле, неловкие и несчастные.
   Первой заговорила Кларисса:
   – Разве это не нелепо? Произошло такое событие, и все как будто бы осталось прежним! С утра я наметила заняться целой дюжиной дел. Но теперь каждое из них выглядит каким-то бессмысленным…
   – Ничего не осталось прежним! – гневно бросила Трифена. – Юнити убили в нашем доме, убил член нашей семьи. Теперь ничто и никогда не станет опять прежним. Но все, что ты собиралась делать, теперь, конечно, стало бессмысленным! Какой смысл может быть теперь в повседневных делах?
   – Но, по правде говоря, мы еще не знаем, что именно произошло… – неуверенным тоном начал Мэлори, переступив с ноги на ногу. – Не думаю, что стоит заранее говорить некоторые вещи…
   Миссис Уикхэм бросила на него яростный взгляд. Слезы стояли в ее покрасневших глазах.
   – Если ты ничего не знаешь, значит, просто не хочешь ничего знать! Но если ты сейчас заведешь какую-нибудь проповедь, я закричу. И если ты опять начнешь твердить очередные банальности о тайнах господних и исполнении над нами божьей воли, клянусь, что я брошу в тебя самым тяжелым и острым предметом, какой подвернется мне под руку!.. – Она задохнулась. – Юнити была честней и отважней, чем все вы, вместе взятые. Никто не заменит ее!
   Развернувшись на месте, молодая женщина бросилась бежать по мозаичному полу, а потом громко пробарабанила каблуками по деревянным ступеням лестницы.
   – Кроме тебя самой, – буркнула ее сестра, предполагая, таким образом, что Трифена вполне может заменить Юнити. – Ты неплохо справляешься с делом. Заразилась теми же самыми безумными идеями, никогда никого не слушаешь и не думаешь о том, куда идешь… По сути дела, идеальная замена!
   – Не надо, Кларисса! – нетерпеливо проговорил Мэлори. – Не обращай внимания. Она расстроена.
   – Она всегда чем-нибудь да расстроена, – негромко произнесла девушка. – В расстройстве протекает вся ее жизнь. Она лезла на стенку, когда устраивался ее брак со Спенсером. А потом решила, что он – грубиян и зануда, и оттого лезла на стенку еще больше. И даже когда он умер, все равно не была довольна.
   – Ради бога, Кларисса! – возмутился ее брат. – Придерживайся приличий!
   Мисс Парментер не обратила внимания на его слова.
   – Вы не расстроены? – негромко спросил ее Доминик.
   Она посмотрела на него, и гнев исчез с ее лица.
   – Конечно, расстроена, – призналась девушка. – И это притом, что мне она не нравилась.
   Кларисса посмотрела на отца, стоявшего возле лестничной колонны. Тот по-прежнему оставался бледным, однако как будто бы вернул себе по меньшей мере часть самообладания. Рэмси обыкновенно пребывал в глубоком душевном покое, и разум в нем всегда преобладал над эмоциями, потворством своим желаниям или любого рода распущенностью. Пока он никому не посмотрел в глаза. Естественно, хозяин дома знал, что именно Стендер и Брейтуэйт сообщили полиции, и, наверное, гадал, как члены его семьи отнесутся к этому экстраординарному обвинению. Но молчать дальше он уже не мог.
   – Не думаю, что скажу вам что-то новое, – проговорил Рэмси охрипшим и тонким голосом, полностью лишенным привычного тембра. – Я не знаю, что произошло с мисс Беллвуд. И я искренне верю в то, что все остальные также не знают этого. Нам следует, насколько это возможно в данной ситуации, продолжать привычную жизнь и сохранять чувство собственного достоинства. Я буду наверху в своем кабинете.
   И не дожидаясь ответа, священник повернулся и зашагал прочь – размеренной и тяжелой походкой.
   Доминик проводил его взглядом, в котором мешались печаль и вина – он не знал, чем сейчас мог помочь своему учителю. Кордэ испытывал глубочайшее уважение к преподобному, и чувство это редко покидало его. Рэмси подобрал его в то время, когда им владела острая тоска – которую, скорее, следовало назвать отчаянием. Он положился на терпение и силу Парментера, и это в итоге помогло ему обрести собственную почву под ногами. Но теперь, когда уже его наставник нуждался в человеке, готовом поверить в него и предложить ему руку помощи, Доминик не мог представить себе, что можно сказать или сделать.
   – Наверное, пора возвращаться к своим занятиям, – несчастным голосом проговорил Мэлори. – Даже не представляю, который сейчас час. Не знаю, зачем служанка отключила бой… Все-таки не член же семьи умер!
   Покачав головой, он отправился прочь.
   Без комментариев последовав его примеру, Кларисса вышла в сад через боковую дверь, аккуратно закрыв за собой створку… Вита и Доминик остались вдвоем.
   – Правильно ли я поступила? – негромко, почти шепотом произнесла хозяйка дома, поднимая взгляд от пола.
   Эту необычайную женщину нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова: глаза ее казались слишком большими, рот – чересчур широким, а лицо – слишком вытянутым. Тем не менее чем дольше ты смотрел на нее, тем более прекрасной она становилась, и классические черты других дам начинали восприниматься как слишком тонкие, слишком удлиненные и правильные до тоски. – Не лучше ли было ничего не говорить этому полисмену?
   Кордэ хотелось утешить ее. Вита оказалась в жутком положении, какового никто не пожелал бы себе. Но при всей обретенной в последние годы вере, разве мог он одобрить ложь – пусть и во спасение мужа? Высшая верность всегда должна быть отдана правде. В этом нельзя было усомниться. Трудность состояла в том, чтобы определить, что именно является правильным, какой из путей наименее зол. Для этого необходимо предвидеть результат, и слишком часто это оказывается невозможным.
   – Вы действительно слышали, как она закричала? – спросил священник.
   – Конечно, слышала. – Его собеседница обратила к нему ровный взгляд чистых глаз. – Неужели вы считаете, что в противном случае я могла бы сказать такую вещь? Но я имею в виду не то, что могла бы отрицать это… Не следовало ли мне просто промолчать?
   – Понимаю, – заспешил с ответом Кордэ. – Я подумал, что сама истинность этого факта заставила вас сообщить о нем…
   Но что стал бы говорить он сам, оказавшись на ее месте… если бы это он услышал крик? Разве верность и благодарность не связали бы его язык? Что тогда? Что, если факт убийства оказался бы доказуемым, но ответственность за него можно было переложить на другого человека? Но даже если не так… разве можно позволить убийству остаться нераскрытым и безнаказанным?
   – Нет, конечно же, вам следовало все сказать, – проговорил священник уже уверенно. – Просто мне ужасно жаль, что на вас свалилось такое бремя. Я даже представить себе не могу той отваги, которой требует от вас ситуация, и насколько глубока полученная вами рана.
   Протянув руку, миссис Парментер прикоснулась к его ладони кончиками пальцев.
   – Благодарю вас, Доминик, – проговорила она. – Вы даже представления не имеете о том, насколько утешили меня. Боюсь, что нас ждет ужасное время. И не знаю, как мы переживем его, если не будем поддерживать друг друга.
   Замолчав, она посмотрела на Кордэ, уже не скрывая своей боли:
   – Едва ли нам следует успокаивать Трифену… правда? Боюсь, она слишком разгневана и слишком глубоко задета. Она воспринимала Юнити совершенно не так, как все мы. Мнение семьи… не слишком важно для нее.
   Доминику хотелось бы не согласиться с Витой, однако он понимал, что ложь не принесет утешения. Она всего лишь заставит ее глубже ощутить собственное одиночество перед лицом горя.
   – Еще не время, – согласился он. – Однако у нее практически нет времени, чтобы подумать… или понять, что все остальные члены ее семьи будут в ней нуждаться.
   – В самом деле, разве не так, Доминик? – В напряженном, чуть охрипшем голосе женщины слышался страх, проступавший все сильнее по мере того, как она все более отчетливо осознавала, что именно последует дальше. – Этот полисмен не намеревается оставить наш дом в покое. Он будет копаться в нашем белье, пока не найдет истину. После чего поступит в соответствии с ней.
   Именно в этом ее гость усомниться не мог:
   – Да. У него нет особого выбора.
   Хозяйка задумчиво посмотрела на него с тенью улыбки на губах:
   – Какая незадача! Нам было бы лучше иметь дело с человеком менее умным или более послушным влиянию Церкви, склонным спасовать перед трудностями или боящимся сказать нечто неудобное и непопулярное. A ситуация и так непопулярна… Совершенно не сомневаюсь в том, что на следствие будет оказано давление – хотя бы епископом Андерхиллом, если на то пошло. В конце концов, Рэмси должен сам стать епископом, во многом благодаря его рекомендации.
   Вита почти бесшумно вздохнула и продолжила:
   – Иногда очень сложно понять, что правильно и что будет лучше для будущего. Это не всегда то, что кажется лучшим в данный момент. Суждения общества могут оказаться очень жесткими.
   – Подчас, – согласился ее собеседник. – Однако они могут быть и милостивыми.
   Улыбка снова порхнула где-то над ее губами и исчезла.
   – Вы хотите сказать, что теперь я узнаю, кто мне и в самом деле друг? – Легкая усмешка легла на губы миссис Парментер. – Когда начнется скандал, в газетах начнут писать о нас всякие гадости и к нам перестанут приходить с визитами? – С характерным для себя изяществом Вита отрицательно повела плечом. – Прошу вас, не надо. Не думаю, что мне хотелось бы знать это. Конечно же, нас ожидают самые неприятные сюрпризы… со стороны небезразличных мне людей, пользовавшихся моим доверием, от которых я ожидала взаимной симпатии.
   Отвернувшись от Кордэ в сторону своего необыкновенного холла, она добавила, понизив голос:
   – Мы столкнемся с трусостью, предрассудками и всякими гадостями там, где этого не ожидали. Я предпочитаю не знать этого. Предпочитаю видеть улыбающиеся лица и не угадывать за ними слабость, страх или презрение. – Вита повернулась к нему: – Доминик, я ужасно испугана…
   – Ну, конечно. – Священнику захотелось прикоснуться к ней, однако подобный жест мог показаться непристойным, хотя и представлял собой наиболее инстинктивный способ утешения там, где не могли помочь никакие слова… Впрочем, этот способ не был доступен ему не только в отношении Виты, но и в отношении любой прихожанки. Он должен был найти нужные слова. – Мы все испуганы. И нам не остается ничего другого, кроме как встречать каждый день со всей возможной отвагой и любить друг друга.
   Женщина улыбнулась:
   – Да, разумеется. Слава богу за то, что вы с нами. Мы будем отчаянно нуждаться в вас. Вы будете нужны Рэмси. – Она еще сильнее понизила голос, и в нем проступила хрупкая нотка. – Но как это могло произойти? Понятно, что Юнити была чрезвычайно трудной молодой особой, однако нам неоднократно приходилось общаться с трудными людьми. – Миссис Парментер посмотрела Кордэ в глаза. – Видит бог, нам приходилось иметь дело со священниками, способными привести в отчаяние даже святого. Юный Хавергуд, например, был таким энтузиастом… все время кричал и размахивал руками. – Она деликатно шевельнула руками, подражая вспомнившемуся жесту. – Не могу сосчитать, сколько вещей он разбил, начиная с моей лучшей вазы работы Лалика[5], которую кузина подарила мне на свадьбу. А еще был Горридж, который всегда цыкал зубом и некрасиво шутил. – Дама улыбнулась Доминику. – Рэмси так ловко обращался с ними… Даже с Шеррингэмом, который любил все повторять и запоминал все, что ему говорили, но в чуть искаженном виде, выворачивая весь смысл наизнанку.
   Доминик собирался что-то сказать, однако его собеседница направилась к зимнему саду и первой вошла в помещение. Запах сырой листвы показался священнослужителю весьма приятным и едва ли не бодрящим. Над пальмами и лилиями оранжереи поднимались арки из заключенного в белые переплеты стекла.
   – Чем же таким отличалась от них Юнити? – продолжила Вита, проходя по вымощенной кирпичом дорожке между клумбами.
   В двадцати футах от них стояло пустое кресло, в котором до этого занимался Мэлори, оставивший свои книги и бумаги на выкрашенном в белый цвет чугунном столике. Хозяйка дома шла теперь очень медленно, не отрывая глаз от земли.
   – Рэмси, видите ли, изменился, – сказала она. – Он стал теперь совсем не таким, каким был раньше. Вы, конечно, этого не знаете, не можете знать. На него легла темная тень, нечто, снедающее его уверенность в себе и прежнюю его веру. Он стал таким… положительным. А прежде был полон огня. Сам голос его заставлял людей слушать. Все переменилось…
   Кордэ понимал, что она имеет в виду: мирские сомнения, охватившие многих после того, как обрели популярность теории Чарлза Дарвина, проповедавшего восхождение человека из низших форм жизни в противовес единственному нисхождению от божественного Отца Небесного. Он слышал сомнение в голосе своего наставника, замечал отсутствие страсти в его вере, отмечал сомнение в его проповедях перед прихожанами. Однако Юнити Беллвуд была неповинна в этом. Бесспорно, не одна она на всем белом свете верила в дарвинизм, и она не была единственным встреченным Рэмси в жизни атеистом. Мир, как и всегда, был полон ими.
   Сущность веры образуют отвага и доверие, обходящиеся без знания.
   Миссис Парментер остановилась. На дорожке проступило бесформенное темное пятно какой-то жидкости, растекшееся во все стороны. Женщина наморщила нос, ощутив исходящий от пятна легкий, но едкий запах.
   – Мне бы хотелось, чтобы мальчишка садовника был аккуратнее. Боствику вообще не следовало пускать его сюда. Он не прикрывает свои ведра крышками, – вздохнула она.
   Нагнувшись, Доминик провел по пятну пальцем. Оно оказалось сухим. Значит, кирпич уже впитал влагу. Своим темным цветом это пятно напоминало отметину на шлепанце Юнити. Из этого с неизбежностью следовал только один вывод. Но почему же Мэлори солгал о том, что не видел ее?
   – Что это? – спросила Вита.
   Ее спутник распрямился:
   – Не имею представления. Но пятно высохло, и если вы хотите идти дальше… Должно быть, жидкость очень быстро впиталась в кирпич.
   Тем не менее миссис Парментер подобрала юбки и непринужденно перешагнула через пятно. Священник последовал за нею на центральную площадку, окруженную пальмами и лианами. С отрешенным лицом, бледная, хозяйка посмотрела куда-то мимо зимних лилий.
   – Надо думать, что причиной ее грубости послужило непереносимое разочарование, – продолжила она спокойным голосом. – Она все продолжала твердить свое, продолжала… правда? – Вита прикусила губу. Острая печаль читалась в ее глазах и повороте головы. – Она не понимала, что в порядке любезности надо прикусить свой язычок. Хорошее дело – проповедовать, когда считаешь, что тебе ведома истина, однако, когда твои слова разбивают основы чьего-то мира, это не совсем разумно. Такие слова не помогают, они губят. – Дама протянула руку к одной из лилий. – Есть такие люди, которые не способны примириться со столь ужасной потерей. Они попросту не способны перестроиться. Вся жизнь Рэмси был связана с Церковью. С юных дней он жил для нее, работал на нее, расходовал на нее свое время и средства… В науке, как вам известно, он мог бы преуспеть в куда большей степени.
   Доминик отнюдь не был уверен в этом. Им владело неуютное ощущение того, что ученость преподобного Парментера имеет границы. Во время первого знакомства с Рэмси его знания казались ему блестящими, однако за последние три-четыре месяца, когда его наставник стал работать совместно с Юнити Беллвуд, Кордэ доводилось слышать реплики и даже целые дискуссии и споры, забыть которые было невозможно. Он пытался не замечать того, что Юнити раньше Рэмси замечала возможное альтернативное истолкование какого-нибудь пассажа. Эта девушка умела подметить несимпатичную ей идею и исследовать ее. Она была способна на полеты воображения, умела связывать противоречивые концепции и анализировать получившееся новое. А тугодум Рэмси бывал посрамлен ею и оставлен в смятении.
   Подобное случалось нечасто, однако теперь позволяло Доминику против собственной воли, с болью, допускать, что причину недоброжелательного отношения Рэмси к Юнити отчасти следовало видеть в академической зависти. Неужели ее интеллект, быстрота и гибкость ее ума пугали Парментера и заставляли его ощущать себя стариком, не способным бороться за дорогие ему верования, которым он столь многое отдал?
   Разум Кордэ находился в смятении, он не знал, что думать… Насилие совершенно не соответствовало облику этого хорошо знакомого ему человека. Суть Рэмси образовывали разум, слова и цивилизованная, культурная мысль. За все время их знакомства доброта и терпение никогда не оставляли пожилого священника. Неужели все это терпение было только напускным и под ним скрывались едва поддававшиеся контролю эмоции? Трудно было в это поверить, однако обстоятельства настойчиво подталкивали Доминика к этой мысли.
   – Вы и в самом деле считаете, что он преднамеренно толкнул ее? – спросил он вслух.
   Вита подняла на него глаза:
   – Ох, Доминик, мне бы хотелось сказать – нет! Я отдала бы все что угодно, ради того, чтобы вновь оказаться во вчерашнем дне, когда все это еще не произошло. Но я слышала ее голос. И этого не отменить. Я как раз выходила в холл. Она вскрикнула: «Нет! Нет, преподобный!», после чего упала.
   Женщина умолкла, часто и неровно дыша, и лицо ее еще больше побледнело.
   – Во что еще могу я поверить? – с отчаянием проговорила она, посмотрев на собеседника полными ужаса глазами.
   Слова ее как бы захлопнули дверь за его надеждой… железную дверь, на которой не было ручки. До этого мгновения Доминик какой-то частью себя верил в то, что это ошибка, истерика, породившая безрассудные слова. Но Вита не стала бы подтверждать подобного. Она не ощущала к Юнити никакой любви, ничем не была с ней связана, ее никто не допрашивал и не пугал, на нее не оказывали никакого давления. Кордэ попытался придумать какой-либо аргумент, однако в голову ему не шло ничего путного.
   Миссис Парментер смотрела на него полными страха глазами:
   – Как сказал полисмен, наверху просто не обо что споткнуться.
   Священник знал это, поскольку сам сотни раз поднимался по этой лестнице и спускался с нее.
   – Ситуация такова, что я предпочла бы не вникать в нее, – негромко продолжила его спутница. – Но если я ударюсь в бегство, в конечном итоге станет только хуже. Мой отец – вы полюбили бы его, как мне кажется, – был по-настоящему великим человеком. И он всегда учил меня тому, что ложь с каждым новым днем становится все более опасной. Чем большее количество новых подробностей ей скармливаешь, тем больше она вырастает, и в конце концов становится больше самого лгущего и пожирает его. – Она наконец опустила глаза, глядя в сторону. – Но как бы я ни любила Рэмси, приходится следовать собственным убеждениям. Разве это можно назвать эгоизмом или нелояльностью?
   – Вовсе нет, – поторопился Кордэ с ответом. Вита казалась такой хрупкой в пятнах пробивавшегося сквозь листву света. Она была меньше ростом, чем могло бы показаться с первого взгляда. Сила ее личности подчас заставляла забывать об этом.
   – Вовсе нет, – повторил ее спутник с еще большей убежденностью. – Никто не вправе ожидать от человека лжи в подобном вопросе ради того, чтобы его выгородили. Мы должны делать все возможное, чтобы сократить ущерб, однако это не позволяет игнорировать законы страны и Божественный закон.
   Речь вышла какой-то помпезной. Священник без мгновенного колебания обратился бы с этими словами к любому прихожанину, однако с этой женщиной, которую он так хорошо знал, которую видел каждый день, дело обстояло иначе. К тому же она во всем стояла выше его. Правда, то, что миссис Парментер была старше Доминика годами, не значило для него ничего. Дело было в другом: она была много старше его в жизни церковной.
   Ее реакция изумила мужчину. Повернувшись, она посмотрела на Доминика широко раскрытыми ясными глазами – так, словно он предоставил ей реальное и вполне ощутимое утешение.
   – Благодарю вас, – проговорила Вита полным искренности тоном. – Вы просто не представляете, как поддержали меня своим убеждением в том, что правильно и справедливо. Я не ощущаю одиночества, и это самое важное. Я способна вынести все что угодно, если только мне не придется делать это одной.
   – Конечно же, вы не одиноки! – заверил Кордэ свою спутницу. И несмотря на потрясение, заледенившее все у него внутри, и странную усталость – словно бы он провел всю ночь на ногах, слова эти произвели в нем нечто вроде облегчения, позволившего расслабить давно стянувшиеся узлом мышцы. Сам он никому не пожелал бы такой трагедии, и менее всего семье, давшей ему столь много, однако этот человек твердо верил в то, что должен найти в себе силу и сочувствие, способные помочь этим людям, и на камне сем основывал свое призвание. – Я буду здесь все время.
   Миссис Парментер улыбнулась:
   – Благодарю вас. А теперь мне хотелось бы собраться с мыслями…
   – Безусловно, – немедленно согласился Доминик. – Вам лучше побыть в одиночестве.
   Не дожидаясь ее ответа, он повернулся и направился по кирпичной дорожке назад, в холл. И уже приблизился к библиотеке, когда оттуда появился Мэлори. Едва молодой человек заметил священника, лицо его помрачнело.
   – Что вы делали в зимнем саду? – резким тоном спросил он. – Что вам нужно?
   – Я не искал вас, – настороженно произнес Доминик.
   – А я полагал, что вы подумаете над тем, чем можно помочь отцу. После всей этой истории он едва ли сумеет исполнять свои пасторские обязанности. Не этого ли требует от вас долг? – Резкая интонация младшего Парментера пополнилась осуждением.
   – Моя первая обязанность связывает меня с этим домом, – возразил Доминик. – Как и вас. Я разговаривал с миссис Парментер и попытался заверить ее в том, что все мы будем поддерживать друг друга в такое время…
   – Поддерживать друг друга? – Темные брови Мэлори поднялись, и на лице его проступило саркастическое выражение. – Не абсурдно ли это, если учесть, что в высшей степени неприятная молодая женщина, помогавшая моему отцу, только что приняла преждевременную смерть в этом доме? Одна из моих сестер вовсю намекает на то, что виноват в этом мой отец, в то время как вторая изо всех сил его защищает, отпуская при этом безответственные реплики, которые почему-то кажутся ей забавными. Полиция караулит у нашей двери, и положение, несомненно, сделается еще хуже. – Голос его еще больше наполнился неприязнью: – Самое лучшее, что вы можете сделать – это снять пасторские заботы с плеч отца, чтобы ему не пришлось покидать дом. Тогда вы, во всяком случае, предоставите нам возможность, оставшись в приватной обстановке, справиться с нашим потрясением и горем, a люди, ответственность за которых лежит на отце, получат священника, который им послужит.
   Доминик ощутил, как в груди его крепнет раздражение. Все разногласия и раздоры с Мэлори, пережитые за те месяцы, которые он провел в доме Парментеров, разом прихлынули в его память, и загнанный в подвал рассудка гнев вырвался на свободу. Не изжитое еще потрясение не позволило ему овладеть собой.
   – Быть может, если вы сумеете на несколько дней прервать вашу подготовку к Риму и утешить свою мать, заверить ее в своей верности, то мне не потребуется делать этого, – отпарировал он, – и я получу свободу, необходимую для того, чтобы вернуться к своим обычным обязанностям. Пока что вы отправились читать книжки, что, возможно, весьма познавательно, однако едва ли уместно в данной ситуации!
   Мэлори покраснел:
   – Не знаю, что вы там сумели сказать ей такого, что могло помочь ей – и одновременно почти не соответствовать истине. Юнити была безбожницей, не считавшей нужным воздержаться от проповеди своих аморальных и богохульных воззрений в нашем доме. Отец ошибся, пригласив ее к сотрудничеству. Ему следовало получше разузнать, что это за человек, прежде чем нанимать ее.
   Он умолк. В конце холла торопливая служанка исчезла в боковой двери.
   – Потратив немного времени и сил, порасспросив людей, – продолжил Парментер-младший, – он мог получить полное представление о ней. Каковы бы ни были ее ученые способности, их перевешивали ее радикальные нравственные и политические воззрения. Смотрите, что она сделала с Трифеной! Одного этого достаточно, чтобы ее осудить. – Губы его сжались в ниточку, а подбородок чуть задрался, открывая напрягшиеся на горле мышцы. – Я понимаю, что ваша Церковь придерживается крайне либеральных воззрений и позволяет людям, в той или иной степени, делать, что они хотят, однако теперь вы, быть может, видите безумие подобной манеры. Против собственной воли мы оказываемся под воздействием ложных идей. Мистер Дарвин причинил миру больше горя, чем вся бедность и любые мыслимые болезни.
   – Потому что он пробудил сомнение? – с недоверием спросил Доминик. – Неужели он заставил усомниться и вас, Мэлори?
   – Естественно, нет! – И впрямь, сомнения в глазах молодого человека не было: они светились уверенностью. – Но я принадлежу к вере, которая не юлит, не стрижет и не равняет свои убеждения согласно потребе сего дня. Отцу не так повезло. Он уже обратил на службу своей вере себя, свою жизнь, свое время и всю свою энергию. Он не может отказаться от нее, пожертвовать всем.
   – Образчик софистики, – сердитым тоном бросил Кордэ. – Если вера верна, она должна быть способна опровергнуть все направленные против нее аргументы, а если этого не происходит, то не важно, сколько ты в нее вложил. Ни один человек не способен изменить Бога, сделать Его тем или иным.
   – А не подняться ли вам наверх и не утешить ли отца этой идеей? – предложил Мэлори. – Похоже, вы возложили на себя руководство нашей семьей, хотя я и представить себе не могу, кто попросил вас об этом.
   – Ваша мать. Но если бы это вы оказались на моем месте, она, вне сомнений, предпочла бы вас, – возразил Доминик. – Я не знал, что вы настолько не любили Юнити. Вы всегда обращались с ней крайне обходительно.
   Его собеседник поднял брови:
   – Неужели вы ожидали, что я буду грубым с ней под кровом моего отца? Она прекрасно знала, как именно я отношусь к ее воззрениям.
   Доминик действительно мог вспомнить несколько в высшей степени неприятных столкновений между Мэлори и Юнити Беллвуд. Предметом их служили в основном две темы: ее насмешки над его абсолютной верой в Римско-католическую церковь и ее учение, а также куда более тонкое ехидство по поводу целибата[6], к которому его обяжет сделанный выбор. Делалось все это достаточно аккуратно. Если бы Кордэ не знал Юнити так хорошо, если бы он был ровесником Мэлори, а не сорокалетним вдовцом, достаточно хорошо знающим женщин, он мог бы и не заметить глубокого подтекста в ее словах. Намеки делались достаточно легко, реплики имели двойное значение. Доминик мог не понять ее взгляд или смех, ее мнимую застенчивость вблизи, a потом улыбку. Мэлори и сам не был вполне уверен в том, что она имеет в виду. Он понимал только, что забавляет ее, и не разделял этого веселья. Неудивительно, что теперь он не скорбел по этой девице.
   – Вы считаете, что я вел себя слишком сдержанно, чтобы сказать ей об этом! – возмутился Парментер-младший. – Позвольте уверить вас в том, что я знаю, во что верю, и никому не позволю безнаказанно богохульствовать так, как она это делала в моем присутствии. – В жестких словах его звучало довольство собой. – Эта особа полностью сбилась с правильного пути, и ее нравственные нормы были попросту отвратительными. Однако я всей душой предпочел бы убедить ее в собственной ошибке, а не причинить ей какой-то вред. Как, думаю, и каждый в этом доме. – Он глубоко вздохнул. – Этот день стал днем трагедии для всех нас. Надеюсь, что мы переживем ее без больших потерь. – На какое-то мгновение молодой человек посмотрел прямо в глаза Кордэ. – Мне нечем утешить отца. Сейчас он нуждается в вере, a мои убеждения слишком глубоко расходятся с его собственными, чтобы оказать ему какую-то помощь.
   Невзирая на высокий рост, Мэлори казался совсем юным, похожим на ребенка. Под недовольным выражением на лице его скрывались печаль и смятение.
   – Мы слишком далеко разошлись в самых существенных вопросах, – добавил он. – Похоже, ваша вера коренится в чем-то более глубоком, чем слова и способ заработать себе на респектабельное бытие. Я все время думаю об этом, после того как мне удалось взять себя в руки, однако не могу придумать ничего, что можно ему сказать. Слишком много лет разногласий пролегли между нами.
   – А не настало ли время забыть эти разногласия? – предположил священник.
   Мэлори напрягся всем телом и, даже не думая, торопливо проговорил:
   – Нет. Не надо, Доминик, бога ради! Если Трифена права, возможно, что он хладнокровно столкнул эту женщину вниз с лестницы, обрекая ее на смерть! – Голос его наполнился откровенной паникой. – Ну что может сказать ему любой член нашего семейства? Ему нужен духовный совет! Если он действительно совершил этот жуткий поступок, то ему следует в какой-то мере примириться с этим, признать его, а потом обратиться к своей душе в поисках покаяния. Я не могу просить его об этом! В конце концов, он – мой отец!
   На лице его, обращенном к Доминику, застыло беспомощное, полное горя выражение, и помочь ему никакими словами было нельзя.
   – В вашей вере нет исповеди… нет отпущения грехов! – Едва сдерживаемая ярость искривила рот молодого человека. – Вы избавились от этого таинства, когда Генриху Восьмому понадобилось развестись, чтобы жениться на Анне Болейн. У вас не осталось ничего для дней самого тяжкого испытания, тьмы кромешной, когда одни только благословенные таинства подлинной церкви могут спасти тебя!
   Мэлори поднял голову и расправил плечи. Можно было подумать, что его ждет настоящий бой.
   – Если он убил ее и желал этого какой-то частью себя, – ответил Кордэ, душа которого отказывалась признать подобную мысль и никак не могла поверить немыслимым словам Виты, – тогда для того, чтобы примириться с собой, ему потребуется нечто большее, чем утешение или совет, полученный из чужих уст. – Он резко взмахнул рукой, прогоняя такую мысль. – Тут нельзя просто сказать «прощаю тебя» – и все рассеется. Тут нужно познать разницу между тем, какой ты есть, и тем, каким должен быть, и понять ее! Нужно…
   Священник умолк. Мэлори был готов к долгому теологическому спору об истинной Церкви и ее таинствах, о еретической Реформации. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать спор. Это было легче, чем обратиться к стоявшей перед ними реальности.
   – Не время, – твердо сказал ему Доминик. – Я зайду к нему, когда получше обдумаю ситуацию.
   Бросив в его сторону недоверчивый взгляд, Парментер-младший направился прочь.
   Повернувшись, Кордэ едва не столкнулся с Клариссой. Волосы ее несколько растрепались, что вообще было ей несколько к лицу, не будь ее глаза такими красными, а лицо – настолько бледным.
   – Раньше он не был настолько помпезным, – мрачным тоном проговорила девушка. – А теперь он напоминает мне чучело карпа в утренней гостиной. Он всегда кажется мне похожим на викария, которому в руки случайно попала органная труба.
   – Кларисса… да ну вас! – Доминик подавил желание рассмеяться, поскольку смех в данной ситуации был совершенно неуместным: мисс Парментер казалась совершенно несчастной.
   – И вы тоже! – Запустив пальцы в прическу, она еще больше взлохматила волосы. – Трифена заперлась в своей комнате, что, на мой взгляд, вполне разумно. Она и в самом деле ценила Юнити, помоги ей Господь! Хотя, по моему мнению, она делает благую вещь. Каждого из нас после смерти должен оплакивать хотя бы один человек, как вы считаете? – Глаза ее наполняла жалость, голос звучал негромко. – Как ужасно умереть, когда никто по тебе не заплачет, когда никто не ощутит невосполнимой утраты! Я не способна заменить Юнити, но я и не стану этого делать. На мой взгляд, она была довольно противной особой. Всегда подшучивала над Мэлом. Я понимаю, что он просто напрашивался, однако братец – слишком легкая мишень для по-настоящему стоящего человека.
   Говорила она быстро, нервно, то и дело сплетая и расплетая пальцы.
   Без всяких вопросов Доминик понял, что Кларисса также боится того, что ее отец может оказаться виновным в убийстве.
   Они остановились в холле, но теперь намного ближе к двери утренней гостиной. Кордэ понимал, что Вита должна еще оставаться в зимнем саду.
   – Схожу наверх к отцу. – Девушка сделала движение по направлению к лестнице. – Это Мэл может думать, что он нуждается в долгом теологическом споре. Я так не считаю. На его месте я просто хотела бы знать, что меня кто-нибудь любит, вне зависимости от того, спускала ли я с лестницы эту негодяйку в порыве гнева или нет.
   Ее возмущенная интонация бросала священнику вызов, ожидая возражений.
   – И я тоже, – ответил он. – Во всяком случае, сначала. И еще мне хотелось бы, чтобы кто-то учитывал возможность того, что я невиновен, и, быть может, послушал меня, если бы мне потребовалось выговориться.
   – Вы ведь не можете представить себе, чтобы папа столкнул ее с лестницы, так ведь? – Мисс Парментер смотрела на него с любопытством. Однако в ее честных глазах, где-то в глубине, за болью скрывался смешок, как если бы она рисовала себе эту сцену в уме, несмотря на всю ее абсурдность.
   – На самом деле я без особого труда могу представить себе такую ситуацию, – признался Кордэ.
   – В самом деле? – Его собеседница удивилась, однако в удивлении этом он ощутил и намек на удовлетворение. Оттого ли, чтобы она предпочла, чтобы на месте отца очутился он? От мысли этой повеяло холодком. Священник вдруг остро почувствовал, что является чужаком в этом доме, единственным, кто не принадлежит к семье. Его потрясло, что именно Кларисса напомнила ему об этом. Она всегда казалась ему теплее всех остальных, среди всех обитателей дома ее от мира отгораживало меньше барьеров.
   – Полагаю, что в соответствующей ситуации все мы способны на это, – проговорил он уже более прохладным тоном. – Но Мэлори, бесспорно, достаточно явно выразил удовлетворение ее безвременной кончиной.
   – Мэл? – Девушка подняла брови. – А мне казалось, что, вопреки всем спорам, она ему симпатична.
   – Симпатична? – удивился Доминик.
   – Да. – Повернувшись, Кларисса сделала шаг к подножию лестницы. – Ради нее он вернул картину Россетти[7] в библиотеку. Хотя терпеть не может это произведение и прежде прятал его в утренней гостиной, куда члены семьи почти не ходят.
   – А вы уверены в том, что ему не нравится эта картина?
   – Ну, конечно же. Она слишком чувственная, почти вызывающая. – Мисс Парментер повела плечами. – Но Юнити она нравилась. Впрочем, это неудивительно.
   – Мне она тоже нравится. Натурщица Россетти очаровательна.
   – Конечно, но Мэл считает ее распутной.
   – Тогда почему он перевесил ее обратно в библиотеку?
   – Потому что Юнити попросила его! – фыркнула Кларисса с легким нетерпением. – А еще он носил ей со станции пакеты с книгами… три раза за последние две недели. Причем он тогда был погружен в занятия, да еще дождь лил вовсю. Почему? – Она возвысила голос: – Потому что она попросила! И он перестал носить свой любимый зеленый пиджак… потому что тот ей не нравился. Так что я сомневаюсь в том, что он недолюбливал Юнити в той степени, в которой вам это кажется.
   Вернувшись в памяти к названным девушкой случаям, Доминик подумал, что она во всем права. Чем больше он думал, тем меньше поведение Мэлори соответствовало его характеру. Молодой человек терпеть не мог дождя и часто говорил о том, что ждет не дождется теплой и сухой римской погоды, в которой видел побочное благословение своего призвания. Кроме того, Кордэ никогда не замечал, чтобы сын хозяина дома исполнял еще чьи-либо поручения. Даже родная мать получила от него вежливый отказ, когда попросила сходить в аптеку. Он занимался, и это было для него важнее всех дел на свете. Но о зеленом пиджаке Доминик не знал. Он редко замечал, во что одеты мужчины – хотя всегда запоминал дамские наряды. Впрочем, с картиной Россетти дело обстояло иначе. Забыть ее было невозможно.
   Любопытно… Итак, Мэлори оказывал Юнити уйму услуг, невзирая на явное презрение к ней. Доминику не нужно было далеко ходить за объяснением этого факта. Мисс Беллвуд была удивительно привлекательной женщиной. Это объяснялось не просто красотой ее лица или белизной кожи: она была переполнена жизненной силой, интеллектом и постоянным ощущением счастья и вызова, предоставляемыми жизнью. Он и сам с болью вспоминал ее обаяние. Но того, что оно затронуло и Мэлори, священник не подозревал.
   – Должно быть, вы правы, – проговорил он. – Я не знал об этом.
   – Возможно, он пытался обратить ее в свою веру, – сухо заметила Кларисса. – Если бы он привел Юнити в объятия Римской церкви после того, как она столько месяцев переводила документы для Церкви Английской, то одержал бы основательную победу над отцом.
   – В тот период, над которым они работали, обе церкви были еще едины, – заметил ее собеседник.
   – Я знаю! – возмутилась Парментер, хотя было очевидно, что она забыла об этом. – Поэтому им и были нужны все эти различные переводы. По одному на секту, разве не ясно? – добавила она, после чего быстро и не оглядываясь направилась вверх по лестнице.
   К ланчу никто не вышел. Рэмси оставался в своем кабинете, Вита писала письма, Трифена скорбела в своем уединении, a Кларисса спустилась в музыкальный кабинет и принялась играть на пианино траурный марш из «Саула»[8].
   Было бы приятно надеяться на то, что трагедия эта так и останется неразгаданной тайной, правда о которой никогда не будет известна. Однако Доминик слишком ярко помнил свое давнее знакомство с Питтом, чтобы позволить себе такую иллюзию. Томас ушел, однако он будет расследовать свидетельства, подробности и, быть может, предметы, о которых никто не мог даже подумать. Он обследует тело. Он увидит пятно на туфлях и рано или поздно обнаружит отметину на полу зимнего сада. Поймет, что Юнити входила туда, чтобы поговорить с Мэлори. Он начнет расспросы и будет продолжать их, пока не выяснит истину.
   Томас будет действовать осторожно, однако вникнет во все подробности жизни в Брансвик-гарденс. Раскопает все ссоры между Рэмси и его помощницей, вскроет их личные слабости, все мелкие грешки, возможно, не имеющие никакого отношения к смерти мисс Беллвуд, но тем не менее болезненные… которым лучше оставаться под спудом.
   Кроме Кордэ, в библиотеке никого не было. Зажмурив глаза, он словно бы перенесся на десять лет назад и оказался на Кейтер-стрит, в такой же атмосфере страха. С ноткой смущения он припомнил, что Шарлотта тогда была влюблена в него. А сам он и не подозревал об этом – до самого последнего мгновения, когда было уже слишком поздно. Питт же знал об этом, Доминик понял это по его глазам. В них до сих пор присутствовала тень неприязни.
   Кейтер-стрит казалась теперь находящейся в другом мире. Сотни событий пришлось ему пережить с тех пор, событий злых и добрых. Но на какое-то мгновение он снова оказался там – моложе на десяток лет, более самонадеянным, более испуганным. Он опять женат на Саре, и все они боятся Призрака, снова и снова совершавшего убийства в окрестностях. Все переглядываются, гадают, подозревают, обсуждают хитрости и уловки, которых и рады были бы не знать, но забыть не могли.
   Томас Питт тогда настойчиво раскапывал подробности до тех пор, пока не получал ответ. Он сделает это и теперь. И как было тогда, Доминик снова боялся, как того, каким будет этот ответ, так и того, что может вскрыться о нем самом и тех моментах его прошлого, которые он предпочел бы забыть. Здесь, в доме Парментеров, было легче, потому что члены семьи видели его таким, каким он сам хотел видеть себя: неопытным в своем новом призвании, иногда делающим ошибки, но преданным и цельным сердцем. Один только Рэмси знал то, что осталось за его плечами в прошлом.
   Так и не приняв осознанного решения сделать это, священник обнаружил, что направляется в дальний конец холла, к двери, ведущей к помещениям слуг. Поскольку хозяин дома не выходит из кабинета и едва ли находится в соответствующем настроении или расположении духа, быть может, именно ему, Доминику, выпало на долю ободрить их и предложить им то утешение и напоминание о долге, в котором они нуждались. Мэлори не испытывал желания заняться этим делом, потом он прекрасно знал об отношении домашних к его обращению в «папизм», как они выражались, несмотря на то, что знали его с детства. Некоторые из наиболее благочестивых слуг даже усматривали в его поступке предательство. Быть может, сам факт этого делал рану молодого человека еще больнее.
   Первым на глаза Кордэ попался дворецкий, полный и обыкновенно спокойный мужчина средних лет, управлявший домом посредством благодушных любезностей, за которыми скрывалась железная дисциплина. Тем не менее в этот день он с глубоко озабоченным видом сидел в буфетной, проверяя и перепроверяя наличие припасов в кладовых. Пересчитывая все по три раза, он никак не мог сообразить, что, собственно, делает.
   – Доброе утро, мистер Кордэ, – проговорил дворецкий с явным облегчением оттого, что есть повод прервать свое занятие, и встал. – Что я могу сделать для вас, сэр?
   – Доброе утро, Эмсли, – ответил Доминик, закрывая за собой дверь. – Я зашел посмотреть, как идут здесь дела после утренних событий…
   Домоправитель покачал головой:
   – Я ничего не понимаю, сэр. Нет, мне понятно, что они говорят, но я понять не могу, как это могло случиться. Я служу в этом доме тридцать лет, с тех пор, когда мистера Мэлори еще не было на свете, и потому просто не верю словам Стендера и Брейтуэйт, что бы они там ни слышали.
   – Садитесь, – предложил ему священник и сел на другой стул, чтобы не смущать собеседника.
   – Инспектор приходил сюда, сэр, – продолжил Эмсли, с благодарностью приняв предложение, – задал нам уйму вопросов, с виду бесцельных. Никто из нас ничего не знает. – Он поджал губы.
   – Значит, никто из вас даже не подходил к лестнице? – Доминик сам не знал, на какой ответ надеется. День превратился в кошмар, от которого никак не удавалось очнуться.
   – Нет, сэр, – мрачным тоном отозвался дворецкий. – Мы с миссис Хендерсон были в ее комнате, проверяли наличие постельного белья. Нам нужны простыни. Забавно, как все они ветшают одновременно… Нужна по меньшей мере дюжина простыней. Из лучшего ирландского полотна. Конечно, они не вечны… что можно еще сказать?
   – A что повар? – спросил Кордэ, стараясь не подражать известной полицейской манере вести допрос.
   – Был на кухне. – Эмсли покачал головой. – Как и весь кухонный персонал: все были на кухне или в судомойне. Джеймс чистил ножи, Лиззи разжигала камин в комнате отдыха, Рози была в прачечной. Она только что перевернула матрасы, перестелила постели и снесла белье вниз. Марджери полировала медную утварь и расставила ее на столе в большой буфетной, a Нелли убирала в столовой.
   Смешно было и думать, что одна из служанок могла столкнуть Юнити с лестницы. Однако не менее абсурдно было предполагать, что это сделал Рэмси.
   – Вы в этом уверены? – уточнил Кордэ, и, заметив обиженное выражение на лице дворецкого, подумал, что следует как-то пояснить свой вопрос. – Никто из вас ничего не видел и не слышал… или, может, боится что-то сказать?
   – Инспектор из полиции тоже задавал этот вопрос, – горестным тоном ответил Эмсли. – Нет, мистер Кордэ. Я знаю, насколько быстро служанка может начистить медь. И я пойму, если она отрывалась от дела. A миссис Хендерсон поймет, что Рози отлучилась со своего места… или Нелли.
   – А как насчет служанки для черной работы, как ее зовут… Гвен?
   – Она отшивала коридорного, – ответил дворецкий с тенью улыбки, через мгновение исчезнувшей с его лица. – Кухонный персонал слышал их разговор. Никто из нас не знает, что произошло. И мне жаль, что так получилось. – Он покачал головой. – Должно существовать другое объяснение – лучше того, к которому они вроде пришли. Я знал преподобного Парментера еще холостяком, сэр. Эта мисс Беллвуд была его ошибкой, скажу без обиняков. Я видел это еще тогда, когда она только что появилась здесь. Не думаю, что молодые женщины могут сказать что-то серьезное в области религиозной мысли.
   Домоправитель серьезно посмотрел на Доминика и продолжил:
   – Не поймите меня неправильно, мистер Кордэ: на мой взгляд, женщины могут быть столь же религиозными, как и любой мужчина, а в каких-то отношениях даже более верующими. Они наделены простодушием и чистотой, во всяком случае, лучшие среди них. Однако они не созданы для постижения глубин, и если пытаются погрузиться в них, то ни к чему хорошему это не приводит. Но преподобный Парментер попытался быть честным. A он всегда был очень честным человеком, открытым для спора… быть может, даже слишком открытым, бедняга.
   Он вновь с тревогой посмотрел на священника глазами, полными уныния и тревоги:
   – Можете ли вы помочь ему, сэр? Ситуация просто ужасна, и ей-богу, я не знаю, что думать.
   Доминик пребывал в такой же неопределенности. Однако он поставил себе целью не искать утешения, а давать его.
   – Я согласен с вами, Эмсли, – попробовал он улыбнуться. – Другое объяснение просто обязано существовать. – Кордэ поднялся на ноги, стараясь избежать вопросов со стороны дворецкого по поводу этого объяснения. – А как там поживает миссис Хендерсон?
   – O, она пребывает в большом расстройстве, сэр. Как и все мы. Не то чтобы все здесь так уж любили бедную мисс Беллвуд… Подчас она бывала трудной в общении, смущала людей своими идеями.
   – В самом деле?
   – O да, сэр. Осмеивала наши молитвы… всегда так вежливо, никогда в лоб, однако слова ее доставляли нам беспокойство. – На лице его проступило недовольство. – Однажды я застал Нелли в слезах. Только что скончалась ее бабушка, a мисс Беллвуд пустилась в разглагольствования относительно теорий мистера Дарвина. Вот бедняжка Нелли и пришла к выводу, что бабушка ее не попадет в Царствие Небесное.
   – Я не знал об этом, – торопливо проговорил Доминик. А ведь ему следовало знать. Когда проживающая под одним с ним кровом женщина переживает утрату, как может он оказаться настолько слепым, чтобы не заметить этого и не предложить ей какое-то утешение? Если он не способен на это, какой тогда от него толк? – Мне никто ничего не сказал!
   – Ну, конечно, сэр, – спокойно проговорил Эмсли. – Мы не хотели беспокоить вас собственными треволнениями. Миссис Хендерсон поговорила с нею как надо в таких случаях. Она – хорошая христианка, миссис Хендерсон, у нее в голове нет этих современных глупых фантазий. После этого Нелли пришла в себя. Но впредь держалась подальше от мисс Беллвуд, чтобы вновь не наслушаться глупостей.
   – Понятно. Но все-таки жаль, что я этого не знал…
   Извинившись, Кордэ отправился разговаривать со всеми слугами поодиночке. Какое-то время он провел с Нелли, пытаясь скомпенсировать свою прежнюю оплошность, и уже через несколько мгновений понял, что старания его излишни. Того, что сказала ей миссис Хендерсон, оказалось более чем достаточно. Молодая служанка не испытывала никаких сомнений в отношении посмертного существования душ, как и в отношении того, что по прошествии определенного времени Он простит грехи даже Юнити Беллвуд, во многом количестве которых Нелли не сомневалась.
   – В самом деле? – невинно поинтересовался Доминик. – Быть может, я не настолько хорошо знал ее, как мне казалось…
   – Вы хочете думать об ей хорошо, сэр, – в знак согласия кивнула девушка. – Енто ваше дело, но не мое. Я ее наскрозь вижу. Понабралась страшных идей она, вот что. Енто ежели сказать честно. Таперича-то она уж все знает, бедняга… Но мистеру Мэлори от ее досталося во как! Все смеялась над евойным саном… – Она покачала головой. – Я и сама-то не скумекала, зачем ему енто. Стало быть, имеет какое-нить отношение к евонной религии.
   Ей было все ясно. Дело это фальшивое, и разбираться в нем незачем.
   Расставшись с Нелли, священник последовал дальше по намеченному пути, однако никто из слуг не мог оказать ему никакой помощи. Скорее наоборот. В интересовавшее его время – a оно было известно с достаточной точностью, без пяти десять, – все они разошлись по делам, и возле лестницы никого не было. Наверху находились лишь мисс Брейтуэйт и камердинер Стендер, и им пришлось бы пройти мимо двери кабинета Рэмси, чтобы попасть на лестничную площадку.
   Но возможно ли, чтобы Рэмси и в самом деле толкнул Юнити? Неужели ее постоянные покушения на его уверенность в своей правоте, опоре на веру и реальность, точили ее основу и неделя за неделей, месяц за месяцем лишали его внутренней силы и довели до точки, когда он вдруг утратил власть над собой и напал на свою мучительницу, на этот голос, лишавший его всех прежних истин, самого смысла всех его трудов? Неужели он настолько потерял соприкосновение с реальностями веры, человеческого духа, живых чувств, что отчаяние лишило его разума?
   Доминик снова вышел в холл из кухни, служившей одновременно и столовой для слуг. При всем своем экзотическом оформлении это помещение показалось ему таким знакомым и таким функциональным… Стойка для зонтов напоминала об английском климате и практических следствиях хождения под дождем. Высокие часы привычно пробили четверть часа, отмеряя обычный распорядок дня. Конечно, в связи со смертью в доме бой был приглушен. На боковом столике лежал поднос для визитных карточек. В углу располагалась вешалка для шляп, а рядом – сундук, на который иногда клали пологи для кареты. Вывешенное для последней и окончательной проверки внешности зеркало исправно отражало свет. Оконный шест, предназначенный для того, чтобы лакею было удобно закрывать фрамугу, веревочка колокольчика, телефонная машинка в углу – все это пребывало там, в прежнем здравом мире. Даже пальма в своем горшке казалась совершенно ординарной, может быть, чуточку переросшей, однако вполне подобной тем, что росли в тысячах английских домов. На ширму и пол Кордэ почти не обратил внимания, настолько часто он их видел.
   Он начал неторопливо подниматься вверх, держа одну руку на черном деревянном поручне.
   Опять все как на Кейтер-стрит. Священник поймал себя на том, что думает о жителях этого дома и по представленному ими фасаду пытается понять, не ощущают ли эти люди нечто другое… отличающееся от того, что они говорили.
   Переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, он чувствовал, как подозрения приобретают форму у него в уме. Отношение Мэлори к Юнити, безусловно, являло противоречия. Доминик припомнил мелкие пакости, которые она устраивала сыну хозяина. Молодому человеку следовало бы возненавидеть эту девицу или по меньшей мере относиться к ней с презрением. Тем не менее он старался угодить ей – вопреки собственным привычкам. Или же он таким образом боролся с собственными эмоциями… пытался вести себя так, как это подобало по его мнению?
   Временами основания для неприязни ощущала и Вита. Она не могла не заметить, как мисс Беллвуд портит жизнь ее мужу и сыну и подтачивает их уверенность в себе.
   Однако среди прочих членов семьи Вита и Трифена как раз не могли столкнуть ее с лестницы, так как в названное время находились внизу. Лиззи клялась в этом. И потом, младшая дочь Парментеров не стала бы ничем вредить Юнити. Она единственная среди всех членов семьи оплакивала покойницу.
   Теперь Кордэ намеревался поговорить с миссис Уикхэм. Никто, кроме него, не мог предложить ей какое-то понимание. Все остальные естественным образом утопали в собственных страхах.
   Юнити несколько раз ссорилась с Клариссой, но всякий раз это были ссоры из-за идей, и ничего бурного, затрагивавшего личные эмоции или потребности между ними не происходило. Волны эти шумели на поверхности интеллекта… или же так казалось извне. Но, возможно, и это было иллюзией?
   Священник постучал в дверь Трифены.
   – Кто там? – резко спросила она.
   – Доминик, – ответил он.
   После короткой паузы дверь отворилась. Прическа молодой женщины пришла в полный беспорядок; из волос торчали заколки. Глаза ее были обведены красными ободками, и она даже не пыталась скрыть того, что рыдала.
   – Если вы пришли для того, чтобы уговорить меня изменить мнение об отце или попытаетесь защищать его, то стараетесь зря. – Она задрала подбородок чуть выше. – Моя подруга мертва. Погибла личность, которой я восхищалась более, чем кем бы то ни было. Она являла собой чистый свет искренности и отваги в обществе, почерневшем от ханжества и гнета, и я не позволю, чтобы свет этот задули и никто не возвысил бы голос в знак протеста!
   Она посмотрела на Доминика с такой яростью, будто это он и был виновен в смерти Юнити.
   – Я пришел проведать вас, – спокойно возразил священнослужитель.
   – O, – миссис Уикхэм попыталась улыбнуться. – Простите.
   Она открыла дверь в небольшую гостиную, которую делила с Клариссой.
   – Только не читайте мне проповедей. – Вернувшись в комнату первой, она предложила своему гостю сесть. – Я и в самом деле не способна сейчас переварить никаких поучений. Я понимаю, что вы хотите мне добра, однако увещевания будут непереносимы.
   – Ну, мне не хотелось бы показаться настолько бесчувственным, – проговорил Кордэ вполне искренне, но с тенью ответной улыбки.
   Он знал о нелюбви этой молодой дамы ко всему, что она находила скучным, а кроме того, к церковной снисходительности. Он не был знаком со Спенсером Уикхэмом – брак и вдовство Трифены предшествовали его знакомству с семейством, – однако знал о нем от Клариссы и не раз замечал, как причиненная этими событиями боль дюжиной различных способов все еще отражалась в строптивой вдове. По всей видимости, ее покойный муж, абсолютно не осознавая этого, был большим грубияном. Едва ли можно было удивляться тому, что Трифена питала такое пылкое восхищение Юнити, обладавшей волей и средствами к сопротивлению там, где она усматривала мужское превосходство и несправедливость согласно собственным представлениям о таковых.
   – Могу ли я какими-то словами утешить вас? – осторожно проговорил Доминик. – Учитывая то, что в Юнити было много такого, что восхищало и меня?
   Собеседница посмотрела на него, наморщив лоб и с трудом удерживая слезы:
   – В самом деле?
   – Конечно.
   – Я ощущаю себя такой одинокой! – За словами молодой женщины ощущалась смешанная с гневом боль. – Все, конечно, в ужасе, все испуганы… все боятся, но только за самих себя. – Она сердито взмахнула руками, столь же тонкокостными и изящными, как у матери. Жест этот был полон презрения. – Все они в ужасе, потому что отец совершил ужасный поступок и будет скандал. И конечно, он будет! Если только они не соберутся и не замнут всю историю. И, скорее всего, случится именно это, разве не так, Доминик?
   Задав этот вопрос, миссис Уикхэм торопливо заговорила дальше, не дожидаясь ответа. Плечи ее были напряжены, и их движения натягивали ткань ее платья с цветочным узором – ей еще не пришло в голову переодеться в траурные цвета.
   – Именно этим они и заняты прямо сейчас, – продолжила она. – Они прислали этого важного полисмена с Боу-стрит, за несколько миль отсюда, чтобы ничего не вышло наружу. – Трифена покачала головой. – Вот увидите. Скоро к нам явится епископ с фальшивыми соболезнованиями… думающий только о том, как втихую уладить дело, изобразить его несчастным случаем, чтобы все наконец вздохнули с облегчением. А про Юнити они в своем стремлении избежать неприятностей просто забудут.
   Последние слова сошли с ее губ как прямое оскорбление:
   – При всем своем лицемерном нытье про бога, истину и любовь, они будут спасать собственное лицо и делать то, что им удобно. – Миссис Уикхэм вновь резко взмахнула рукой, слезы потекли по ее щекам. – Только я одна по-настоящему симпатизировала ей, любила ее такой, какой она была…
   Доминик не прерывал ее. Она должна была выговориться – так, чтобы ей не мешали ничьи возражения. И по сути дела, он испытывал жуткое опасение того, что эта женщина права – по крайней мере отчасти. Бесспорно, лишь она одна оплакивала погибшую, а не была озабочена ситуацией. Он не станет оскорблять ее, не станет марать себя опровержениями.
   Трифена всхлипнула.
   – Вы даже не представляете, каково ей было! – Слова эти прозвучали как обвинение, и она с вызовом посмотрела на собеседника жестким взглядом подернутых слезами синих глаз. – Вы не знаете, как ей пришлось бороться за право учиться, получить признание, не знаете, какой отваги это от нее требовало. Вам-то все далось легко, вы мужчина, и никто не скажет вам, что вам-то ума не положено! – Она хлюпнула носом. – Никто не интригует против вас, не кивает и не переглядывается за вашей спиной. Обо всем этом вы даже представления не имеете.
   При всем своем горе она была в ярости.
   – Юнити будоражила вас, – продолжила Трифена. – Она ткнула мужчин носом в их собственные предрассудки, в тот страх и гнет, который вы производите, не замечая этого. – Руки ее сжались в кулаки. – Все вы настолько уверены в своей праведности, что подчас я готова отлупить любого из вас! В сердце своем все вы радуетесь ее уходу, потому что она задавала вопросы, от которых вам становилось не по себе. Она заставляла вас смотреть на себя, и увиденное вам не нравилось – потому что все вы ханжи. Боже! Я никогда не чувствовала себя такой одинокой!
   – Мне очень жаль, – проговорил Доминик со всей возможной в ситуации искренностью. Он подумал, что Трифена самым отчаянным образом ошибается, что она словно бы подхватила снедавшие мисс Беллвуд страсти как какую-то заразу. Однако чувства ее были реальны, в этом сомнения быть не могло. К чувствам он и обратился: – Вижу, что вы оплакиваете ее куда более искренно, чем все мы. Быть может, вы сумеете пронести дальше ее идеалы и верования?
   – Я? – Миссис Уикхэм явно была удивлена, но отчасти и польщена. – Я не пригодна для этого. Я ничему не обучена – кроме шитья, живописи и домоводства. – Лицо ее недовольно скривилось. – При наличии хорошей кухарки и домоправительницы, конечно. Вот Кларисса изучала теологию… самое бесполезное занятие для девицы. На мой взгляд, она делала это только затем, чтобы угодить отцу и доказать, что она умнее Мэлори.
   – А разве вы не учили в школе французский язык?
   – Какое-то время у меня была француженка-гувернантка. Да, конечно, я говорю по-французски. Но, видит бог, это же бесполезно! Никаких исторических или теологических трудов на французском не пишут.
   Так она воспринимала необходимость иностранного языка.
   – Но, быть может, любая другая отрасль знаний поможет вам преуспеть и добиться того же самого в отношении женщин? – предположил Кордэ.
   Глаза его собеседницы сверкнули:
   – Неужели это мое призвание? И теперь вы намереваетесь сообщить мне, что смерть Юнити является всего лишь частью божьего плана, который все мы должны принять, но никак не понять? И что все это я пойму, когда попаду на небо?
   – Нет, не намереваюсь, – резким тоном возразил священник. – Вы не хотите этого слышать, a я не считаю такую мысль правильной. На мой взгляд, смерть Юнити – дело весьма человеческое и не имеющее отношения к Богу.
   – А я считала Бога всемогущим, – задиристым тоном произнесла Трифена. – А это означает, что все это, – она вытянула вперед руку, – Его вина.
   – Вы хотите сказать, что Он, как кукольник, дергает всех нас за веревочки? – спросил Доминик.
   – Полагаю, что так…
   – Почему?
   Женщина нахмурилась:
   – Что почему?
   – Почему? – повторил ее собеседник. – Зачем Ему эти хлопоты? На мой взгляд, это занятие совершенно бесцельное и жутко одинокое.
   – Я не знаю почему! – Миссис Уикхэм пришла в раздражение, и голос ее сделался тонким и резким: – Священник – вы, а не я. Это вы верите в Бога. Спросите Его! Или Он вам не отвечает? – В ее полном гнева голосе теперь звучала победная нотка. – Быть может, вы говорите недостаточно громко?
   – Это зависит от того, насколько далеко отстоит от нас Бог, – возразила появившаяся в двери Кларисса. – Тебя вон еще с половины лестницы слышно.
   – Что ты хочешь сказать? – сердито бросила сестре недовольная ее вторжением Трифена. – То, что Бог проживает на середине лестницы?
   – Едва ли, – возразила мисс Парментер дрогнувшими губами. – В таком случае Он мог бы остановить Юнити в ее падении и она просто растянула бы лодыжку, а не сломала шею.
   – Прекрати, ради бога! – выкрикнула младшая из сестер, после чего повернулась на месте и вылетела из комнаты через дверь, находившуюся в дальнем ее конце… Створку она захлопнула за собой так, что картины на стене затряслись.
   – Мне не следовало говорить этого, – с раскаянием заметила Кларисса. – Никогда не замечаю, когда следует придержать язык… Простите.
   Доминик не знал, что и сказать. Ему казалось, что он привык к безответственному юмору старшей хозяйской дочери, однако оказалось, что это вовсе не так. Часть его существа готова была рассмеяться, обретая облегчение от скорби и тревоги, но он понимал, что это было бы абсолютно неуместно – более того, попросту мерзко. Теперь Кордэ был повинен в ее осуждении в большей степени, чем это было на самом деле.
   – Вы поступили крайне ошибочно, Кларисса, – произнес он резким тоном. – Совершенно бездумно. Бедная Трифена оплакивает подругу, а не испугана и не потрясена, как все мы.
   Мисс Парментер вздрогнула, и на лице ее появилось несчастное выражение. Она отвернулась:
   – Да, я понимаю это. Мне хотелось бы сказать, что я симпатизировала Юнити, но это не так. Я нахожусь в ужасе, не зная, что может случиться с отцом, и это заставляет меня говорить, не подумав. – Девушка глубоко вздохнула. – Нет, не так. Я сделала это… вполне осознанно. Значит, так работает мой ум.
   Теперь в ее голосе ощущался вызов. Вновь повернувшись к нему, она посмотрела Доминику в глаза:
   – Интересно, не следует ли всем нам надеть траур к обеду? Наверное, мне лучше это сделать. Но целый год ходить из-за нее в черном я не буду, – добавила Кларисса. – Хорошие манеры требуют неделю, а год – это ханжество. Надо сходить и попросить Брейтуэйт подыскать мне что-нибудь.
   Пожав плечами, она направилась прочь.
   Обед получился весьма трудным. Рэмси оставался в своей комнате, и ел ли он то, что отослали ему наверх, никто в столовой сказать не мог. Остальные сидели за длинным столом красного дерева в почти полном молчании. Слуги подавали очередные перемены и уносили едва тронутые блюда. Вита пыталась затеять некий пустяковый разговор, однако никто не поддержал ее.
   – Повариха будет оскорблена, – заметила Трифена, провожая взглядом тарелки. – С ее точки зрения, любую проблему можно разрешить едой.
   – Ну, отказ от еды тоже не помогает, разве что в случае расстройства желудка, – заметила Кларисса. – Да и прочих неназываемых болезней. Слабость не поможет. Как и ночное бдение.
   – Но пока еще никто не бодрствовал всю ночь, – терпеливым тоном проговорил Мэлори. – Все случилось только сегодня утром. И если нам не удастся уснуть, так это потому, что мы слишком расстроены и встревожены, чтобы спать. Одному только Богу ведомо, что теперь может случиться.
   – Конечно, – пробормотала мисс Парментер.
   – Что «конечно»? – бросил на нее взгляд ее брат. – Что тебе известно? О чем ты говоришь? Ты что-нибудь слышала?
   – Ну, Богу, конечно, ведомо, – пояснила она с набитым хлебом ртом. – Разве не считается, что Он должен знать все?
   – Пожалуйста! – резко вмешалась Вита. – Давайте будем держать собственные представления о Боге за рамками застольной беседы. Полагаю, что тема эта уже принесла нам достаточно бед, чтобы все мы на веки вечные отказались от нее.
   – А я не понимаю, зачем вообще мы стараемся разговаривать. – Трифена по очереди обвела всех взглядом. – Никто из нас не знает, что сказать… Все мы так или иначе углубились в собственные думы и не способны сформулировать свои мысли.
   – Потому что так следует поступать цивилизованному человеку, – твердым тоном проговорила миссис Парментер. – Да, произошло ужасное событие, однако мы намереваемся продолжать свою жизнь со всей необходимой отвагой и достоинством. И потом, Трифена, дорогая моя, если ты так уж обожаешь Юнити, как это кажется, то должна понимать, что уж она-то в последнюю очередь хотела бы, чтобы мы покорились собственным эмоциям. У нее не было времени на покорность слабостям.
   – Кроме собственных, – буркнула под нос Кларисса. Доминик услышал эту реплику, а остальных как будто не заметил. Он резким движением толкнул под столом ногу девушки.
   Она охнула, поскольку носок его ботинка угодил ей в лодыжку, однако поняла, что лучше молчать.
   – Конечно, – произнес вслух Доминик. – Завтра я, как обычно, обойду прихожан. Есть ли у кого-нибудь какие-то поручения?
   – Благодарю вас, – сказала Вита. – Несколько поручений, безусловно, найдется. Быть может, если вы будете проходить мимо галантерейщика, то прико́пите черную ленту?
   – Да, конечно. Сколько нужно?
   – Думаю, дюжины ярдов хватит, благодарю вас.
   Кордэ попытался найти еще какую-нибудь простую фразу, однако в голову ему ничего не шло. Все слова казались грубыми и ходульными. Он видел, что Трифена смотрит на него с презрением, а Мэлори изо всех сил старается промолчать. Получалось, что им с хозяйкой дома следовало поддерживать разговор – чтобы молчание не сделалось непереносимым.
   – Завтра я займусь написанием уместных в таком случае писем, – продолжила Вита, посмотрев на него через стол округлившимися глазами. – Конечно, я переговорю с Рэмси, однако, на мой взгляд, при нынешнем положении дел, он может решить, что это вам следует выяснить, какие формальности полагаются в подобном случае.
   – Мама, все положенные формальности известны каждому из нас! – Молодой Парментер резким движением поднял голову. – Мы практически рождены в церкви. Все мы знаем церковные ритуалы – от завтрака до обеда и ужина!
   – Речь идет не о церкви, Мэлори, – поправила его мать. – А о суперинтенданте Питте.
   Ее сын залился румянцем и ничего не сказал, попытавшись сосредоточиться на еде, хотя на деле так ничего и не съел.
   На сей раз молчание сделалось уже непереносимым. Миссис Парментер вновь посмотрела на Доминика, но уже с смирением.
   Когда благопристойность позволила ему закончить обед, он, понимая, что больше откладывать этот визит невозможно, покинул столовую и поднялся к кабинету Рэмси. Дальнейшая нерешительность лишит его самообладания. Конечно, если он действительно соответствует своему призванию, никакая ситуация не превысит его способностей воспринять ее со всей искренностью и добротой.
   Он постучал. Ответ прозвучал немедленно:
   – Войдите!
   Теперь уклониться точно было невозможно, и священник открыл дверь.
   Его друг и наставник сидел за своим столом. При виде вошедшего он едва ли не испытал облегчение. Возможно, новая встреча с кем-нибудь из родных страшила его.
   – Входите, Доминик. – Движением руки преподобный Парментер указал на одно из кресел, после чего заложил книгу, которую читал, полоской бумаги, а потом закрыл ее. – Это был воистину жуткий день. Как вы себя чувствуете?
   Кордэ сел. Начинать разговор было трудно. Рэмси вел себя так, словно произошла какая-то заурядная домашняя неприятность, а обвинения Трифены были вызваны лишь ее горем.
   – Признаюсь, я очень расстроен, – откровенно проговорил Доминик.
   – Это естественно, – согласился Парментер, хмурясь и крутя пальцами взятый со стола карандаш. – Смерть всегда приносит с собой потрясение, особенно когда умирает настолько молодой человек. Которого все мы привыкли видеть каждый день. Нелегкий, временами, конечно, был человек, однако никто из нас не пожелал бы этой женщине такой участи. Тем более мне очень жаль, что все это приключилось сразу после того, как я поссорился с нею.
   Он жестко посмотрел Доминику в глаза и продолжил:
   – И теперь я испытываю чувство вины, потому что ничего исправить уже невозможно. Глупо, конечно… – Он поджал губы. – Рассудок велит мне избегать подобных чувств, однако печаль осталась. – Священник вздохнул: – Боюсь, что Трифена будет сильно переживать. Она очень симпатизировала Юнити. Я подобной привязанности не одобрял, однако ничего поделать не мог.
   Рэмси казался крайне усталым, как если бы он долго боролся и не видел никакого конца своей борьбе, и уж точно не ощущал и тени победы.
   – Да, это так, – кивнул его гость. – Кроме того, она крайне разгневана.
   – Горе обыкновенно сочетается с гневом. Это пройдет. – В словах Парментера звучала уверенность – но какая-то плоская и безнадежная. В ней не было надежды на лучшие времена.
   – Мне так жаль! – порывисто произнес Доминик. – Мне так хотелось бы сказать нечто осмысленное, однако я могу только повторять то, что вы говорили мне в пору моего худшего отчаяния. – Те слова до сих пор глубоко трогали его. – Каждый день выбери время, держись за веру в собственное достоинство и укрепляй ее, не торопясь, маленькими шагами. Ты не можешь вернуться назад, поэтому наберись отваги и иди вперед. В конце каждого дня похвали себя за это, a затем отдохни и надейся. Никогда не переставай надеяться.
   Рэмси вяло улыбнулся, и взгляд его смягчился:
   – Я так говорил вам?
   – Да… и я поверил, и это спасло меня…
   Кордэ так ясно помнил все то, что произошло четыре года назад. В каком-то смысле это воспоминание было столь же резким, словно все случилось было вчера, хотя если смотреть с другой стороны, оно отстояло от него на целый мир, на целую его прошлую жизнь, в которой он был совсем другим человеком… полностью преобразившимся, обретая новые мечты и новые мысли. Доминик мечтал помочь Рэмси так же, как сам Рэмси помог ему вернуть прежний дар, так необходимый теперь. Он посмотрел на своего старшего товарища, но не заметил на нем ответной искры.
   – Тогда вера моя была другой, – проговорил Парментер, глядя куда-то за спину собеседника, как если бы он разговаривал с самим собой. – Я проделал большой объем исследований с тех пор, как о ней начали говорить, и я больше не мог уклоняться от темы. – Он чуть качнул головой. – Сначала, тридцать лет назад, когда она была опубликована, это была всего лишь научная теория одного человека. А потом, постепенно, я начал осознавать, насколько много других людей приняли ее. А теперь наука оказалась повсюду: и в области происхождения, и в части ответов на все вопросы… Не осталось никакой тайны, только неизвестные доселе факты. Но превыше всего то, что теперь никому не позволено надеяться на что-то за пределами себя, – более великое, мудрое и прежде всего доброе.
   Рэмси на мгновение оказался похожим на потерявшегося ребенка, вдруг по-настоящему понявшего, что это такое – остаться в одиночестве.
   Его друг ощутил укол едва ли не физической боли.
   – Я могу лишь восхищаться той уверенностью, которой были наделены в старину епископы и святые, – продолжил Парментер. – Но сам больше не могу испытывать ее, Доминик.
   Он сидел странно тихий для той бури эмоций, которая должна была буйствовать в его душе.
   – Ураган здравомыслия, поднятый мистером Дарвином, унес ее как пустую бумажку. Доводы его снедают мой ум. Днем я листаю все эти книги. – Он взмахнул рукой, указывая на свой стол. – Я читаю апостола Павла, Блаженного Августина, святого Фому Аквинского, всех теологов и апологетов последующих времен. Могу даже обратиться к арамейским или греческим оригиналам и на какое-то время прихожу в себя. Но ночью возвращается холодный голос Чарлза Дарвина, и тьма сразу же гасит все свечи, зажженные мною днем. Клянусь, я отдал бы все, что у меня есть, ради того, чтобы он не рождался на свет!
   – Если бы Дарвин не выдвинул свою теорию, это сделал бы кто-то другой, – стараясь говорить по возможности мягко, заметил Кордэ. – Просто пришло ее время. Кроме того, в ней угадывается и толика правды. Это подтвердит вам любой фермер или садовник. Старые виды вымирают, рождаются новые – случайно или по предназначению. Отсюда не следует, что Бога не существует… Просто наука способна дать объяснение тем средствам, которыми Он пользовался… по крайней мере, отчасти. Зачем Богу быть неразумным?
   Откинувшись на спинку кресла, Рэмси прикрыл глаза:
   – Вижу, что вы стараетесь изо всех сил, Доминик, и благодарен вам за это. Но если ошибается Библия, у нас нет больше почвы под ногами – одни мечты, благие пожелания и истории… прекрасные, но вымышленные истории. И мы должны, как и прежде, проповедовать их, потому что в них верят народные массы, и – что более важно – они нуждаются в них. – Он посмотрел на собеседника. – Но это слабое утешение, и оно не приносит мне радости. Возможно, именно поэтому я ненавидел Юнити Беллвуд… потому что она была права хотя бы в этом, пусть и заблуждалась во всем остальном… и предельно, сокрушительно ошибалась в своей нравственности.
   Кордэ показалось, будто он проглотил ледышку. В голосе Парментера слышалась горечь, которой он прежде себе не позволял, и глубинное смятение, намного превосходящее простую усталость или потрясение, вызванное смертью и обвинением… Это был страх, куда более старый и знакомый, чем все, что принес ему этот день. Это была утрата внутренней сердцевины, ядра надежды, лежащей глубже разума. Доминик впервые реально воспринял возможность того, что Рэмси мог и в самом деле убить Юнити. Эта возможность теперь становилась вполне реальной: она еще раз напрасно задела его веру, сдержанность на мгновение оставила его, пожилой священник потерял контроль над собой и махнул рукой, а девушка отшатнулась, оступилась и покатилась по лестнице, чтобы остаться бездыханной у ее подножия. Произошла жуткая случайность. Они могли ссориться сотни раз и даже драться – без каких-либо серьезных повреждений. Быть может, Рэмси, по невинности, не осознавал своих намерений, не понимал до конца, что пусть и непредумышленно, но сделался убийцей, и этот факт означает конец его карьеры.
   И тем не менее собственно убийством случившееся назвать было нельзя.
   Но чем может помочь он, Доминик? Что он может сказать, чтобы облегчить отчаяние этого человека?
   – Вы учили меня, что вера является делом духа… доверия, а не знания, – начал он.
   – В это я верил тогда, – возразил Рэмси, сухо усмехнувшись, и посмотрел прямо в глаза Кордэ. – А теперь я охвачен ужасом, и вся вера на Земле не в состоянии помочь мне. Этот злосчастный полисмен, похоже, считает, что Юнити столкнули с лестницы и что это – убийство.
   Подавшись вперед, он с полной искренностью добавил:
   – Я не толкал ее, Доминик. Я не выходил из своей комнаты до ее смерти. И не могу представить себе, чтобы кто-то из слуг…
   – Они здесь ни при чем, – согласился его друг. – Все они могут доказать, что исполняли свои обязанности или были на виду у кого-то.
   Рэмси вновь посмотрел на него:
   – Тогда остается кто-то из моей семьи… или вы. Оба варианта вселяют в меня ужас. Вера может исчезнуть, развеяться словно сон, но доброта остается… Помощь страдальцу всегда будет драгоценной, благой и непреходящей. В вас, Доминик, я вижу свой единственный успех. И когда меня одолевает мысль о том, что я потерпел поражение, я вспоминаю вас и ощущаю, что это не так.
   Доминик ощутил жуткое смятение. Он намеревался честно поговорить с преподобным Парментером, оставив в стороне привычную вежливость и банальности, за которыми скрываются истинные чувства, и теперь, когда это произошло, не знал, как отнестись к ситуации. Столь обнаженная жажда утешения смутила его: в этом было нечто личное, некий долг в их взаимоотношениях. Некогда, протянув руку, Рэмси извлек Кордэ из трясины отчаяния, из созданного им самим болота. И вот теперь он сам нуждался в такой же помощи, он хотел знать, что преуспел, что Доминик остался таким, каким он хотел его видеть. И еще он опасался того, что это его подопечный убил Юнити Беллвуд.
   И хотел знать причину этого!
   – Потом, Мэлори – мой сын, – продолжил Рэмси. – Как могу я смириться с мыслью, что это сделал он?
   «Не следует ли напомнить ему о том, что именно его имя, а точнее сан, выкрикнула она?.. Не Доминик и не Мэлори…» Слова эти просились с губ Кордэ, но он не мог произнести их. Это было бесполезно. Сидящий перед ним человек не убивал Юнити. Но если Рэмси не был убийцей, это оставляло только Мэлори… или же, что вовсе невозможно… Клариссу! Других вариантов не было.
   – Должно быть нечто такое, о чем они не подумали, – произнес Кордэ жалким тоном. – Если… если найдется нечто такое, чем я сумею помочь вам, пожалуйста, прошу вас разрешить мне сделать это. Любые обязанности…
   – Спасибо, – заторопился с благодарностью Парментер. – Мне кажется, что в существующих обстоятельствах вам будет удобно взять на себя приготовления к похоронам. Можете приступить к ним прямо завтра. Полагаю, они будут тихими. Насколько я помню, у нее не было родных.
   – Да… да, как будто бы не было…
   Нелепейшая ситуация, подумалось младшему из собеседников. Сидя в этом уютном кабинете, среди книг и бумаг, под треск огня в камине они цивилизованно обсуждали похороны женщины, допуская при этом, что убить ее мог именно один из них.
   Ну а кроме того, Доминик все больше и больше, преодолевая внутреннее сопротивление, начинал подозревать, что Рэмси просто отказывается признавать случившееся. Смерть, похоже, потрясла его своей физической реальностью, вкупе с духовной природой этого события.
   Завтра все может полностью измениться. Он может проснуться в полном понимании своего преступления и страхе перед его неотвратимыми и ужасными последствиями. Доминик был знаком с подозрениями… с неотступным и сокрушительным ужасом, который поселится в доме до того, как истина станет явной. Он уже видел все это, уже переживал такое: разрушение родственных связей, память о старых ранах, уродливые подозрения, которые нельзя изгнать, доверие, подтачиваемое каждым прошедшим днем. Трудно было в этот момент вспомнить, что тогда же начинались и новые дружбы, обретались честь и доброта – там, где он не мог даже попытаться отыскать их. В данный момент существовало одно только разрушение.

Глава 3

   Джемайма сбежала вниз по лестнице в ночной рубашке с криком:
   – Папа! Папа!
   Хозяйка с улыбкой направилась к двери. Дэниел, сохраняя достоинство, неторопливо, но и с такой же улыбкой спускался по лестнице следом за сестрой.
   – Ты сегодня рано, – заметила Шарлотта, подставляя мужу щеку для поцелуя, после чего Томас обратил свое внимание к детям. Джемайма с волнением рассказывала отцу о том, что узнала в школе о королеве Елизавете и испанской Армаде. Дэниел в то же самое время пытался потолковать о паровой машине и об удивительном поезде, который хотел бы увидеть, а еще лучше – прокатиться на нем. Он даже узнал стоимость билетов, и на лице его светилась надежда.
   Прошел почти час до того, как Томас остался наедине с женой и сумел рассказать ей чрезвычайную новость о событиях в Брансвик-гарденс.
   – Ты действительно считаешь, что преподобный Парментер мог настолько выйти из себя, чтобы столкнуть ее с лестницы? – удивилась молодая женщина. – Это можно доказать?
   – Не знаю. – Ее супруг потянулся, поставив ступни на каминную решетку. Это была его любимая поза. Шлепанцы полицейского подгорали каждую зиму, и супруга каждый раз покупала ему новые.
   – А не могла она просто упасть? – спросила Шарлотта. – Такое подчас случается…
   – В таком случае, поскользнувшись, они не кричат «нет-нет!» и не называют чье-то имя, – заметил суперинтендант. – Кроме того, там просто не обо что споткнуться. Простая лестница из крашеного черного дерева, на которой нет ни ковра, ни планок.
   – Можно споткнуться о собственную юбку, если порвался подол… – проговорила миссис Питт задумчивым тоном. – Ты это проверил?
   – Проверил. Ее одежда в полном порядке.
   – И даже о собственные ноги, – продолжила женщина. – С туфлями ничего не случилось? Ничего не порвалось и не вылезло, никаких развязавшихся шнурков и оторванных каблуков? Мне случалось спотыкаться о собственные ноги.
   – Никаких развязавшихся шнурков и оторванных каблуков, – произнес Томас с легкой улыбкой. – Только темное пятно, оставленное, по словам Телмана, чем-то пролитым в зимнем саду, a это значит, что Мэлори Парментер солгал о том, что не видел ее утром.
   – Но быть может, он вышел оттуда на несколько мгновений по какой-либо причине, – предположила Шарлотта. – А она как раз вошла туда, но не встретилась с ним.
   – Нет, он не выходил, иначе наступил бы в ту же жижу, что и она, – проговорил Питт. – Но этого не случилось. Телман проверил и это.
   – А что это может означать? – спросила его жена.
   – Возможно, ничего, кроме того, что от страха он придумал глупую ложь. Он не знал, что она кричала.
   – А не могло ли случиться так, что она выкрикнула «нет-нет!» кому-то другому и позвала преподобного на помощь? – торопливо выдвинула Шарлотта новое предположение. – То есть сперва было «нет-нет!», а потом призыв на помощь?
   Томас чуть приподнялся, насторожившись:
   – Может быть… такое вполне вероятно. Во всяком случае, я буду учитывать подобную возможность. Парментер признает, что часто ссорился с ней, однако клянется в том, что не выходил из кабинета.
   – Но зачем Мэлори убивать ее? По той же самой причине?
   – Нет… он чрезвычайно предан своему призванию, во всяком случае, производит такое впечатление, и сомнений не испытывает. – Полицейский посмотрел в очаг, в котором уже гасли угольки; через несколько минут туда придется подложить новую порцию топлива. – Судя по тому немногому, что мне уже удалось понять, Парментер весьма пошатнулся в своей вере, a интеллектуальное превосходство Юнити Беллвуд раздражало его. Мэлори же не испытывает подобного внутреннего конфликта.
   – Ну а кто еще находился в доме?
   Поджав губы, суперинтендант посмотрел на жену с не понятным для нее выражением в глазах… ясных, серых и чистых.
   – Так кто же там был? – повторила она, ощущая холодок нехорошего предчувствия.
   – Одна из дочерей Парментера, не слишком симпатизировавшая Юнити, насколько я знаю… и некий священник.
   Дочь Шарлотта оставила без внимания. Она достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы сразу понять: он имеет в виду священника.
   – Ну же! – потребовала она.
   Питт колебался, словно бы не зная, говорить ей правду или нет. Наконец, затаив дыхание, он неторопливо выдохнул:
   – Этот священник – Доминик Кордэ…
   На какое-то мгновение вернувшись в прошлое, его жена подумала, что слышит скверную шутку, но ей тут же стало ясно, что муж говорит серьезно. Между бровей его залегла морщинка, появлявшаяся там только тогда, когда его смущало нечто непонятное.
   – Доминик! Наш Доминик? – переспросила она.
   – Я никогда не воспринимал его как «нашего», но ты, на мой взгляд, имеешь право на такие слова, – согласился Томас. – Он принял сан… ты представляешь себе такое?
   – Это Доминик-то?..
   Подобный поступок казался молодой женщине невероятным. Нахлынувшее волной воспоминание оказалось настолько острым, что едва ли не физически унесло ее на десять лет назад в прошлое, в родительский дом на Кейтер-стрит, к волнениям матери из-за того, что она, Шарлотта, неправильно себя вела и не поощряла ухаживания приличных молодых людей. А сама она не могла даже представить себе, что можно полюбить кого-нибудь, кроме Доминика. Конечно, она старалась не обидеть сестру, но одновременно и страстно ревновала его к ней. А потом Сару убили, и весь мир перевернулся вверх дном. Доминик обнаружил слабость. Всего за неделю из золотого божка он превратился в глиняного идола. Разочарование получилось воистину горьким, притом что к нему примешивались горе и страх.
   В конце концов Шарлотта научилась любить Питта – не как мечту или идеал, но как реального мужчину, вполне человечного, подчас несносного, заблуждающегося, требовательного, однако отважного и честного в той степени, в которой этим качеством никогда не обладал муж Сары. В отношении Доминика она научилась испытывать дружбу, коренившуюся в терпимости и некоей доброте. Но чтобы этот человек посвятил свою жизнь религии! Подобный поступок не укладывался в рамки ее воображения.
   – Так, значит, Доминик стал священником и оказался в доме преподобного Парментера? – переспросила миссис Питт погромче, не скрывая недоверия в голосе.
   – Именно, – ответил Томас, внимательно вглядываясь в ее лицо. – И Доминик так же, как и Парментер, мог убить Юнити Беллвуд.
   – Он не мог этого сделать! – мгновенно ответила его супруга.
   В глазах суперинтенданта промелькнула тень.
   – Вполне возможно, – согласился он. – Однако кто-то это все-таки сделал.
   Шарлотта помолчала, стараясь придумать другое объяснение… нечто, способное придать ясность тому немногому, что было ей известно… нечто такое, что не покажется глупым оправданием. Однако у нее не было никаких идей. Склонившись вперед, Питт подложил в огонь угля. Наконец, спустя двадцать минут, в течение которых тишину нарушали лишь тиканье часов, шорох углей в камине да порывистый ветер, барабанивший каплями в оконное стекло, хозяйка дома заговорила уже о другом. Еще одна ее сестра Эмили совершала большое путешествие по Европе и слала из Италии письма, полные анекдотов и описаний того, что она видела. И Шарлотта пересказала мужу последнее написанное в Неаполе письмо, содержавшее яркие описания залива, Везувия и путешествия ее сестры в Геркуланум.

   На следующее утро, в одиннадцать часов, после того как осторожные расспросы уверили ее в том, что Томас будет занят медицинским обследованием и отчетом у Корнуоллиса, Шарлотта высадилась из экипажа в Брансвик-гарденс и потянула за цепочку колокольчика у двери дома номер семнадцать. Она не могла не заметить задернутые шторы и вывешенный в знак уважения к покойной креп на двери, а также того, что хозяева даже распорядились усыпать соломой мостовую, чтобы приглушить стук конских копыт – все формальности были соблюдены, пусть Юнити и не была членом их семьи.
   Увидев хмурого дворецкого, гостья улыбнулась.
   – Доброе утро, мэм. Чем могу служить? – осведомился тот.
   – Доброе утро. – Достав визитную карточку, миссис Питт подала ее дворецкому. – Мне очень неловко беспокоить вас в столь неудачное время, однако, насколько мне известно, у вас пребывает мистер Доминик Кордэ? Он мой зять. Я несколько лет не видела его, однако хотела бы поздравить с недавним принятием сана.
   Она не стала упоминать смерть Юнити. Сообщение о ней не обязательно должно было уже появиться в газетах, но даже если это и произошло, прислуга в такой ситуации могла неодобрительно отнестись к даме, читающей подобные сообщения. Изобразить неведение было правильнее: это сулило лучшие перспективы.
   – Конечно, мэм. Если вам будет угодно войти, я посмотрю, дома ли мистер Кордэ. – Дворецкий провел женщину через вестибюль и удивительного вида холл, который стоило бы рассмотреть повнимательнее, и оставил ее в лишь немного менее экзотичной утренней гостиной. Приняв ее политую дождем шляпу и плащ, он отбыл, вероятно для того, чтобы выяснить у священника, есть ли у него свояченица, a если есть, то хочет ли он ее видеть.
   Меньше чем через десять минут дверь отворилась, и, повернувшись, миссис Питт увидела в ней Доминика, немного постаревшего, определенно обзаведшегося легкой сединой и сделавшегося более симпатичным, чем ей помнилось. Зрелость была ему к лицу: пережитые испытания избавили этого мужчину от прежней неопытности. Былая заносчивость уступила место чему-то более умудренному. И тем не менее высокий белый священнический воротничок на его шее казался абсурдным.
   Горло молодой женщины вдруг перехватило.
   – Шарлотта! – Он шагнул вперед с горестной улыбкой. – Надо думать, Томас рассказал тебе о случившейся здесь трагедии?
   – Но я пришла для того, чтобы поздравить тебя с новым призванием и посвящением в сан, – произнесла миссис Питт с чуточку чопорной вежливостью и невеликой долей истины.
   Улыбка ее зятя сделалась шире, и в ней появилось веселье:
   – Ты никогда не умела лгать.
   – Да, ты прав, – немедленно согласилась его родственница. – Во всяком случае… убедительно лгать.
   – Ты была ужасной правдолюбкой… – Священник оглядел ее с головы до ног. – Вижу, что можно не спрашивать тебя о том, как ты живешь: по тебе видно, что хорошо. А как поживают Эмили… и твоя мать?
   – Спасибо, все пребывают в великолепном здравии. Мама снова вышла замуж. – Момент совершенно не подходил для того, чтобы сказать, что вышла она за мужчину на семнадцать лет младше себя, актера и к тому же еврея, так что обо всем этом женщина решила не упоминать.
   – Рад слышать, великолепная перспектива, – улыбнулся Кордэ, очевидно представляя себе мужчину старше Кэролайн, вероятно вдовца, солидного и респектабельного – по сути дела, полную противоположность Джошуа Филдингу.
   Решимость оставила Шарлотту, и она покраснела:
   – Он – актер. Намного младше мамы и чрезвычайно привлекательный.
   Изумление на лице зятя удовлетворило ее.
   – Что-что? – удивился он.
   – Это Джошуа Филдинг, – приступила его собеседница к подробностям, с удовольствием наблюдая за его лицом. – В настоящее время он является одним из наиболее ярких актеров на лондонской сцене.
   Доминик расслабился, плечи его поникли, а на губах появилась знакомая улыбка:
   – На какое-то мгновение я поверил тебе…
   – Придется поверить, – проговорила миссис Питт. – Так как это совершенная правда, хотя я и умолчала о том, что бабушка так и не простила ее, потому что он еврей, и сказала, что не намеревается жить с ними под одной крышей. Она подняла такой шум со своим отказом, что когда мама его проигнорировала, ей пришлось выехать из дома. Теперь она живет с Эмили и Джеком, чем очень недовольна, так как ей практически не на что жаловаться, разве что на то, что не с кем поговорить. A Эмили и Джек сейчас находятся на отдыхе в Италии.
   – С Джеком? – переспросил Кордэ, с любопытством и долей удивления посмотрев на свояченицу.
   – После смерти Джорджа Эмили тоже снова вышла замуж. Джек Рэдли теперь член парламента, – пояснила она. – Он не был им, когда они женились…
   – Неужели мы в последний раз встречались настолько давно? – Удивление заставило священника возвысить голос, однако на лице его читалось удовольствие и даже радость от встречи с Шарлоттой. – Судя по твоим словам, могли пройти десятилетия. A у тебя все по-прежнему?
   – O, конечно. А вот у тебя – нет… – Молодая женщина многозначительно посмотрела на белый воротничок.
   Доминик с долей застенчивости прикоснулся к нему:
   – Да, ты права. Со мною с тех пор произошло много всего…
   Он не стал пояснять свои слова, и на минуту воцарилось внезапное неуютное молчание. Но тут отворилась дверь, и в гостиную вошла потрясающая женщина. Очень большие широко посаженные глаза дополняли необычные черты ее лица, соединяющие в себе юмор и силу. Она была стройна, невелика ростом и чрезвычайно элегантна. На ней было темное платье, очень простое, словно бы предназначавшееся для того, чтобы продемонстрировать скорбь, однако лиф его был скроен так великолепно, что наводил на любые другие мысли, кроме скорби. Не производя впечатление траура, платье подчеркивало чистоту кожи и изящество фигуры его обладательницы.
   Доминик повернулся, услышав ее шаги:
   – Миссис Парментер, разрешите представить вам мою свояченицу, миссис Питт. Шарлотта, это миссис Парментер.
   – Здравствуйте, миссис Питт, – вежливо проговорила Вита, торопливо окидывая взглядом темно-коричневую юбку гостьи и пытаясь при этом оценить не ее доход или социальное положение, как сделала бы другая женщина, а ее кожу, глаза и губы, прелестные плечи и грудь. От улыбки ее веяло холодком.
   – Здравствуйте, миссис Парментер, – ответила с улыбкой Шарлотта, как будто бы ничего не замечая. – Я зашла, чтобы поздравить Доминика с принятием сана. Это великолепная новость. Мои мать и сестра также будут рады за него.
   – Наверно, вы не общались с ним достаточно долгое время, – заметила хозяйка дома, не то чтобы с осуждением, но едва заметно изогнув свои совершенные брови.
   – Боюсь, что так. И я восхищена возможностью новой встречи, хотя и приношу свои соболезнования по поводу события, сделавшего ее возможной. Мне чрезвычайно жаль.
   – Я поражена тем, что вы о нем уже знаете, – удивилась Вита; тень улыбки легла на ее пухлые губы. – Должно быть, вы читаете номера самых ранних газет.
   Шарлотта изобразила удивление:
   – Так, значит, известие уже попало в газеты? Я этого не знала. Впрочем, я не читала газет.
   То, что она не занимается подобными делами, следовало отсюда по умолчанию.
   Миссис Парментер на мгновение оказалась выведенной из равновесия:
   – Тогда как вы узнали о нашей трагедии? Едва ли она уже успела стать предметом обсуждения в обществе!
   – Суперинтендант Питт рассказал мне о ней, по-семейному. Он – мой муж.
   – Ох! – На какое-то мгновение гостье показалось, что Вита собирается рассмеяться. В голосе ее прозвучала истеричная нотка. – Ох… понимаю. Теперь все понятно.
   Она не стала пояснять, что именно хотела этим сказать, однако в глазах ее промелькнуло загадочное выражение… Промелькнуло и исчезло.
   – Очень мило, что вы зашли к нам, – произнесла она невозмутимым тоном. – Надо думать, вам нужно много узнать друг о друге с момента последней встречи. По естественным причинам мы сейчас не принимаем, однако, если вы согласитесь отобедать вместе с нами, мы будем вам признательны.
   Доминик бросил на нее полный благодарности взгляд, и хозяйка улыбнулась ему в ответ.
   – Благодарю вас, – согласилась Шарлотта, прежде чем та смогла передумать.
   Вита кивнула ей, а потом повернулась к Кордэ:
   – Надеюсь, вы не забудете сегодня днем принести для всех нас траурную ленту? – Она легко прикоснулась кончиками пальцев к его руке.
   – Ну, конечно же, не забуду, – поспешно произнес он, посмотрев ей в глаза.
   – Спасибо, – проговорила миссис Парментер. – А пока прошу извинить меня.
   После того как она вышла, Доминик пригласил миссис Питт сесть и занял место напротив нее.
   – Бедная Вита, – проговорил он, ощущая, что лицо его отражает сразу и симпатию, и полное теплоты восхищение. – Это такой удар для нее! Однако думаю, что ты и сама это понимаешь. – Он кусал губу, и глаза его были полны сожаления. – Мы с тобою уже пережили такой же ужас и страх, который только крепнет день ото дня. Вся сложность заключается в том, что сделать это мог только кто-то из находившихся в доме людей и, похоже, что убийцей мог стать сам преподобный Парментер. Полагаю, Томас рассказал это тебе?
   – Самую малость, – призналась молодая женщина.
   Ей хотелось дать зятю какое-то утешение, однако оба они понимали, что это невозможно. Она также хотела бы предостеречь его, однако подобную ситуацию они уже переживали со всеми ее очевидными опасностями: всегда можно сказать или сделать что-нибудь необдуманное, малой ложью прикрыть глупые или подлые проступки, которые предпочтительно укрыть от чужого глаза. A таковые всегда найдутся. И с менее очевидными: желанием быть честным и выложить то, что считаешь истиной, и только когда станет слишком поздно, обнаружить, что тебе была известна лишь половина правды, причем вторая половина полностью меняет сделанные тобой выводы. Слишком легко судить, слишком трудно заставить себя забыть. Человек видит больше, чем ему хочется, когда речь заходит о слабостях и болевых точках других людей.
   Шарлотта чуть склонилась вперед и порывисто проговорила:
   – Доминик, будь очень осторожен. Не надо…
   Она тут же умолкла, улыбаясь себе, а потом заговорила более осторожно:
   – Я хотела сказать – не надо торопиться, но это бессмысленно. Потом я хотела сказать – не пытайся самостоятельно найти убийцу и не пытайся никого спасать. Но лучше не буду говорить тебе ничего. Просто делай то, что считаешь правильным.
   Кордэ ответил ей улыбкой, впервые расслабившись после новой встречи.
   Ланч получился мучительно напряженным. Блюда были великолепны. Перемена сменяла перемену; суп сменила превосходно приготовленная рыба, а за нею последовало мясо с овощами, но никто не воздавал им должное. Рэмси Парментер решил отобедать вместе с семьей и гостьей. Председательствуя за столом, он неловкими словами благословил трапезу. Шарлотта не могла отделаться от ощущения, что он обращается к собранию городских советников, а не к любящему Богу, знающему его самого бесконечно лучше, чем знал сам он себя.
   Произнеся «аминь», все приступили к еде.
   – А не надо ли нам, помимо лент, облачиться в темные вуали? – спросила Кларисса, не донеся до рта ложку супа. – Конечно же, Доминику не составит труда принести их от галантерейщика, правда?
   Она посмотрела на Кордэ.
   – Безусловно, – немедленно согласился тот.
   – Ради меня можно не беспокоиться, – мрачным тоном проговорила Трифена. – Я не стану выходить туда, где придется надевать шляпку.
   – Шляпка потребуется тебе в саду, если пойдет дождь, – указала ей сестра. – A зная весеннюю английскую погоду, в дожде следует сомневаться не меньше, чем в перспективе собственной смерти или уплаты налогов.
   – Ты жива и у тебя нет денег, поэтому ты не платишь налогов! – отрезала миссис Уикхэм.
   – Именно, – согласилась Кларисса. – Но под дождь я попадаю регулярно.
   Она снова посмотрела на Доминика и добавила:
   – Вам известно, что именно необходимо в подобной ситуации?
   – Нет, – ответил священник. – Но я подумал, что если мне удастся уговорить миссис Питт пойти со мной, она мне все покажет.
   – Прошу вас не утруждать себя подобным образом. – Вита посмотрела на Шарлотту с улыбкой. – Мы не собираемся каким-нибудь образом эксплуатировать вас.
   Гостья улыбнулась в ответ:
   – Мне будет приятно помочь. Кроме того, меня очень радует возможность переговорить с Домиником, услышать о новостях в его жизни…
   – До галантерейщика идти недолго, – сухим тоном проговорила Трифена, наклоняясь над своим супом; свет пролился на ее светлые волосы, превращая их в ореол. – Самое большее полчаса.
   – Доминик должен заняться приготовлениями к похоронам Юнити, – пояснила ее мать. – В наших обстоятельствах это выглядит более уместно.
   На лице ее появилось усталое выражение, однако больше она ничего добавлять не стала.
   – К похоронам! – Трифена резким движением подняла голову. – Как я понимаю, вы имеете в виду церковный обряд, помпезный и напыщенный… Все в трауре изображают горе, которого вовсе не чувствуют. Для этого вам нужны черные ленты и вуали. Все вы – ханжи! Если при жизни вы не ценили ее по достоинству, какой смысл рассаживаться скорбными рядами в церкви, словно вороны на заборе, как будто вы скорбите по ней?!
   – Довольно, Трифена! – строгим голосом проговорила Вита. – Твои чувства нам уже известны, и нам незачем слышать их еще раз, тем более за столом.
   Миссис Уикхэм перевела взгляд с матери на Рэмси, сидевшего во главе стола.
   – Неужели ты думаешь, что твой Бог верит тебе? – потребовала она ответа резким и ломким голосом. – Он должен быть глупцом, чтобы поверить твоим позам. Но я им не верю! Как и всякий, кто тебя знает.
   Затем она повернулась лицом к Мэлори:
   – Ну почему все вы обращаетесь с Богом как с идиотом? На своем корявом языке вы все извиняетесь, извиняетесь перед Ним, как будто Он не понял вас с первого раза. Вы разговариваете с ним как со старой леди, тугой на ухо и наполовину выжившей из ума.
   Кларисса прикусила губу, прикрыла рот салфеткой и принялась кашлять, как будто что-то застряло у нее в горле.
   – Трифена, либо придержи язык, либо оставь нас! – резко объявила миссис Парментер. Она даже не посмотрела в сторону мужа, очевидно оставив надежду на то, что он вступится за себя или за свою веру.
   – Как делаешь и ты сама, – с вызовом произнесла Кларисса, отняв от губ салфетку.
   – Я вообще не говорю с Богом! – развернувшись, разъяренная молодая женщина с гневом посмотрела на сестру. – Это смешно. С тем же успехом можно говорить с кэролловской Алисой или Чеширским Котом.
   – Тебе в качестве собеседника больше подойдет Мартовский Заяц или Безумный Шляпник, – предположила ее старшая сестра. – Они в достаточной мере безумны, чтобы слушать то, что ты постоянно твердишь о социальных расходах, свободной любви, артистической свободе и всеобщей вседозволенности поступать как хочется, в надежде на то, что кто-то другой подберет осколки.
   – Кларисса! – все тем же резким тоном произнесла Вита, напрягшись всем телом и глядя на дочь сердитым взглядом. – Ты не помогаешь мне! И если ты не можешь сказать что-либо соответствующее ситуации, то лучше, прошу тебя, не говори ничего.
   – Кларисса никогда не говорит того, что соответствует ситуации, – проговорила Трифена с горькой и полной боли насмешкой.
   Шарлотта понимала, что делает эта женщина. По какой-то причине смерть Юнити Беллвуд ранила ее болезненнее, чем она могла перенести, и гнев ее был направлен на всех, кто не разделял ее одиночества и утраты, или на тех, чьего страха она не замечала. Миссис Питт посмотрела на Рэмси Парментера, восседавшего во главе стола и номинально руководящего трапезой, но на деле не производившего никаких действий.
   После этого, повернувшись к Вите, она заметила тень старой усталости, легшей на ее черты, и подумала, что этой женщине, наверное, столько раз приходилось принимать решения и отмечать границы пристойного поведения, рассчитывая, что это сделает ее муж. Быть может, в этом угадывалось предельное одиночество… не смерть, не утрата, но одиночество, отсутствие жизненной опоры, когда оказывается, что ты связана со скорлупой прежних мечтаний, из которой ушло содержимое.
   – Ну что ж, к счастью, Церковь восполнит все наши недостатки и произнесет необходимые слова. – Мэлори передал свою суповую тарелку убиравшей их служанке. – В меру собственных возможностей.
   – Достаточно широких, – впервые вступил в разговор Доминик. – Но все остальное – от Господа.
   Младший Парментер резко повернулся к нему:
   – Который даровал нам таинства исповеди и отпущения грехов спасения нашего ради, a также соборование, дабы мы были способны принять Его милосердие и обрести в итоге спасение, невзирая на все наши слабости и грехи.
   Его длинные и тонкие пальцы лежали на белом полотне скатерти, с трудом сохраняя покой.
   – Это совершенно аморально! – с отвращением произнесла Трифена. – По твоим словам, все заканчивается магией. Надо всего лишь произнести правильные слова, и заклинание уничтожит вину. Вот это реально и подлинно скверно! – Она по очереди оглядела всех присутствующих: – Как можете вы верить во все это? Это чудовищно! В наш век разума и науки! Даже Ренессанс был более просвещенным временем…
   – А инквизиция? – вставила Кларисса, подняв темные брови. – Там сжигали всех, чья вера отличалась от принятой.
   – Не всех, – педантично поправил Рэмси. – Только тех, кто был крещеным христианином и уклонился в ересь.
   – Да какая разница? – возвысила голос его младшая дочь. – Ты хочешь сказать, что это правильно?
   – Я только исправляю неточное утверждение, – ответил пожилой священник. – Мы можем сделать лишь то, что считаем самым лучшим, согласно собственному воспитанию и пониманию, оставив все прочее. Мы похороним Юнити и соблюдем все формальности англиканской церкви. Господь поймет, что мы сделали для нее то, что считали правильным, и дарует ей Свое милосердие и прощение.
   – Прощение! – Переполненный эмоциями голос Трифены возвысился еще на октаву и сделался пронзительным. – Это не Юнити нуждается в прощении, а тот, кто убил ее! Как можете вы сидеть здесь и толковать о каком-то прощении, словно бы она в чем-то виновата?! Это чудовищно!
   Она резким движением отодвинула стул, едва не повалив его, и вскочила:
   – Я не могу больше оставаться здесь и слушать все эти излияния из сумасшедшего дома!
   С этими словами миссис Уикхэм вылетела из столовой, не оглянувшись, оставив дверь раскачиваться на петлях и только случайно не сбив с ног слугу, вносившего новую перемену блюд.
   – Мне очень жаль, – пробормотала Вита, с извинением посмотрев на Шарлотту. – Боюсь, что моя дочь действительно чрезвычайно расстроена. Она дружила с Юнити. Надеюсь, вы простите ее.
   – Ну, конечно. – Миссис Питт не могла ответить иначе. Ей самой пришлось пережить достаточное количество семейных сцен. Она внутренне покраснела, вспоминая те из них, что были обязаны своим происхождением ей самой, причем не многие были связаны с ее увлечением Домиником. – Мне случалось переживать утраты, и я знаю, какое потрясение они могут вызвать.
   Хозяйка дома просияла поверхностной, неглубокой улыбкой:
   – Благодарю вас. Это очень любезно с вашей сто роны.
   Мисс Парментер с любопытством посмотрела на гостью, но промолчала. Остальная часть трапезы завершилась под вежливые реплики Доминика и Виты, к которым присоединялась и Шарлотта, чтобы сохранять какое-то подобие благопристойности. Рэмси со всем соглашался и раз или два спросил мнение миссис Питт по какому-то поводу. Мэлори не пытался вступить в разговор, a Кларисса хранила скромное и нехарактерное для себя молчание.

   После обеда Шарлотта сопроводила пригласившего ее Доминика в магазин. Они ехали во второсортном экипаже. Верх его был опущен, но погода оставалась сухой и ветреной, так что, прикрыв колени полстью, она чувствовала себя вполне уютно. Дав указания кучеру, Кордэ сел возле нее.
   – Очень мило, что ты посетила нас, – печальным тоном проговорил он, после того как они отъехали. – Жаль только, что мы снова встретились в подобных обстоятельствах. Обед получился ужасным. Нервы у всех настолько напряжены, что сдают от малейшего прикосновения.
   – Понимаю, – негромко проговорила его спутница. – И помню…
   – Ну, конечно же, ты помнишь. – Ее зять торопливо улыбнулся. – Прости.
   – Как много произошло после нашей последней встречи…
   – Ну, ты не слишком изменилась. – С этими словами священник повернулся вполоборота и внимательно посмотрел на молодую женщину. – Волосы совсем как прежде. – В глазах его проскользнуло восхищение, и нахлынувший на Шарлотту порыв удовольствия смутил, хотя она и не пожелала скрывать это.
   – Спасибо, – поблагодарила она, улыбнувшись против собственной воли. – Прошло достаточное количество лет, и мне кажется, что я сделалась чуточку умнее. У меня двое детей…
   – Двое? – удивился ее собеседник. – Я помню Джемайму…
   – У меня есть еще и сын, на два года младше ее. Его зовут Дэниел. Ему уже шесть с половиной лет. – Миссис Питт просто не могла изгнать из своего голоса нотки гордости и нежности. – Но ты переменился – стал совсем другим… Что произошло? Как случилось, что ты встретился с Рэмси Парментером?
   В глазах Кордэ гуляли веселые огоньки, однако к ним примешивалась и досада.
   – Занялась расследованием? – поинтересовался он.
   – Нет, – покачала головой его свояченица, однако этот ответ был не совсем правдив.
   Тяга к расследованиям сделалась у Шарлотты привычкой, однако в данный момент она думала исключительно о Доминике и о том, какое воздействие эта трагедия окажет на него. А еще она не могла прогнать из памяти лицо Рэмси Парментера, сидевшего во главе стола, словно утопая в смятении.
   – Нет, – снова проговорила она. – Ты очень изменился, и, должно быть, с тобой происходило нечто необычайное. Кроме того, я вижу, что ты очень тревожишься за Парментера, не столько потому, что эта трагедия может отразиться на всей семье, но из-за его собственного состояния. Ты не веришь в то, что он мог преднамеренно столкнуть ее с лестницы, так ведь. – Это было утверждением, а не вопросом.
   Священник ответил ей после долгой паузы, но и тогда заговорил медленно, хмурясь и глядя не на нее, а прямо перед собой – в неразборчивое пятно, в которое превращалась впереди улица и экипажи на ней.
   – Этот поступок полностью не соответствует тому человеку, которого я знаю, – проговорил он. – Я познакомился с Рэмси во время глубочайшего кризиса во всей моей жизни. Каждый день тогда казался мне серой пустыней, в которой за горизонтом нет ничего, кроме той же самой бесцельной борьбы. – Нервным движением мужчина прикусил нижнюю губу, словно память о том времени до сих пор волновала его… Память о той полнейшей неспособности даже надеяться. Эта бездна вселяла страх просто самим своим существованием. Отражение того мрака до сих пор угадывалось в его глазах.
   Миссис Питт хотелось спросить о причине такого отчаяния, однако расспросы могли бы показаться навязчивыми, a права знать такие личные вещи о своем зяте она не имела. Не могло ли это время как-то быть связанным со смертью Сары? Хотя, скорее всего, такое уныние овладело Домиником несколькими годами позже. Шарлотте хотелось прикоснуться к нему, однако такой жест должен был показаться слишком личным. Время близкого знакомства осталось для них обоих в прошлом, и за одно мгновение этот пробел не загладишь.
   – Я презирал себя самого, – продолжил он, не глядя на собеседницу и говоря так, чтобы слышала его только она, но не сидевший впереди кучер.
   – За собственное отчаяние? – негромко проговорила миссис Питт. – Оно не стоит того. Это не грех. Нет, мне известно, что религиозное учение считает его грехом, но иногда справиться с унынием невозможно. С жалостью к себе – пожалуй, да, но не с подлинным отчаянием.
   – Нет, – возразил Кордэ с сухим смешком. – Я не презирал себя за собственное несчастье, но я был несчастен оттого, что презирал себя. И у меня была причина для этого.
   Его лежавшие на коленях руки сжались. Шарлотта заметила, как блеснула кожа его натянувшихся на костяшках перчаток.
   – Я не намерен рассказывать тебе о том, насколько ничтожным сделался, потому что не хочу, чтобы ты плохо думала обо мне даже в прошедшем времени, – добавил Доминик. – Я опустился до подлинного эгоизма, не думал ни о ком другом, жил мгновением и своими сиюминутными потребностями. – Он чуть качнул головой. – Такая жизнь не подобает существу, способному думать. Она недостойна человека; это пустая трата времени, отрицание разума, духа, души, если тебе угодно. Она убивает пренебрежением ко всему, что стоит ценить или любить. В ней нет доброты, нет отваги, нет чести, милосердия и достоинства.
   Бросив на Шарлотту еще один взгляд, священник опять отвернулся.
   – Я презирал себя за то, что не достиг почти ничего из того, на что был способен. Я транжирил все свои возможности. Нельзя справедливо осудить того, у кого, по сути дела, нет шансов, но того, кто располагает ими, однако не использует их по трусости, лени или лживости…
   Его родственнице немедленно пришли на ум оправдания, однако по лицу Кордэ нетрудно было понять, что он увидит в них не сочувствие, а неспособность понять его, так что Шарлотта промолчала. Они уже ехали по улице, по обеим сторонам которой располагались лавки, и до галантерейщика было совсем недалеко.
   – Так, значит, Рэмси Парментер помог тебе? – уточнила миссис Питт.
   Ее зять вновь расправил плечи, и легкая улыбка, знак приятного воспоминания, появилась на его губах.
   – Да. Ему хватило милосердия и веры, чтобы увидеть во мне больше, чем видел я сам. – Доминик издал нервный смешок. – Хватило терпения и настойчивости разобраться с моими ошибками и жалостью к себе любимому, с моими бесконечными сомнениями и страхами, и постепенно довести меня до точки, где я поверил в себя с той же силой, как и он. Не могу сказать тебе, сколько часов, дней и недель на это ушло, однако он не сдался.
   – Надеюсь, ты не принял сан лишь ради того, чтобы обрадовать его? – спросила молодая женщина и тут же пожалела об этом. Фраза эта отдавала оскорблением, чего она не намеревалась делать. – Прости…
   Ее спутник в очередной раз повернулся к ней, теперь уже с широкой улыбкой на устах. Годы, бесспорно, пошли на пользу его внешности. Лицо его очевидным образом утратило долю прежней красоты, однако морщины сделали его более утонченным и даже изысканным. Теперь в Доминике не оставалось никакой слабости, ничего незаконченного. Лицо его обрело более сильную привлекательность, потому что стало наделено смыслом.
   – Ты ни капельки не переменилась. – Он покачал головой. – Все та же прежняя Шарлотта, говорящая то, что ей взбредет на ум, сразу, как только эта мысль ее осенила…
   – Я изменилась! – Миссис Питт немедленно перешла в оборону. – Теперь я делаю это не столь часто. На самом деле я научилась быть и тактичной, и изобретательной – если это нужно. A еще я могу ничего не говорить и очень хорошо слушать.
   – И ты научилась не выкладывать своего мнения, когда возмущена глупостью, несправедливостью или ханжеством? – спросил Кордэ, приподняв бровь. – Или не рассмеяться в неподходящий момент? Пожалуйста, не говори так! Я не хочу, чтобы знакомый мне мир настолько переменился только оттого, что я принял духовный сан. Кое-что должно всегда оставаться неизменным.
   – Ты смеешься надо мной, a мы уже приехали к галантерейщику, – бодро проговорила его свояченица, ощущая внутри кроху тепла. – Хочешь, чтобы я сходила и купила ленту и вуали?
   – Буду весьма обязан тебе. – Достав из кармана несколько шиллингов, Доминик протянул их Шарлотте: – Спасибо.
   Она вернулась минут через пятнадцать. Лакей помог ей подняться в экипаж, после чего Шарлотта передала Доминику пакет вместе со сдачей. Экипаж тронулся с места.
   – Нет, – ответил священник на заданный ею раньше вопрос. – Я принял сан не в угоду Рэмси. Этот жест был бы недостоин и его, и меня самого и, безусловно, бесполезен прихожанам, которым я однажды буду служить.
   – Я знаю это, – с сокрушением проговорила миссис Питт. – Жаль, что я задала такой вопрос. Я испугалась за тебя, потому что такой поступок было бы слишком легко совершить. Все мы видим в благодарности огромную обязанность и хотим отплатить по достоинству тому, кто нас облагодетельствовал. Это естественно… И потом, что может быть приятнее человеку, чем стремление уподобиться ему? Кому из нас не случалось в своей жизни совершать правильные поступки по ошибочной причине?
   – O да! – согласился Кордэ. – Как и совершать ошибочные поступки, следуя, казалось бы, правильным причинам. Но на самом деле я принял сан, потому что верю учению Церкви и хочу посвятить этому делу всю жизнь. Не из благодарности кому бы то ни было, не как избавление от прошлого или неудач, но по любви. Я верю и в цель, и в назначение религии.
   Голос его не дрогнул на этих словах: в нем не было нерешительности.
   – Хорошо, – проговорила Шарлотта спокойным тоном. – Можешь ничего не говорить мне; я и так рада, что ты сделал это. Просто счастлива за тебя…
   – Ты и должна была радоваться, если я тебе хотя бы чуточку небезразличен… – отозвался священник и, осекшись, залился румянцем: – Ну, я… я не это хотел сказать…
   Его спутница расхохоталась, хотя зарделись и ее собственные щеки:
   – Знаю, что не хотел! И конечно же, ты мне небезразличен. Я давно привыкла считать тебя другом, а не только зятем. И мне воистину приятно, что ты обрел себя.
   Кордэ вздохнул:
   – Не радуйся так. Похоже, я вообще ничем не способен помочь бедняге Рэмси. Каков толк в моей вере, если я не могу помочь близкому мне человеку, давшему мне столь многое? – Он снова нахмурился. – Почему я настолько пуст сейчас, когда нужно предложить ему кое-что из того, чем он наделил меня? Почему я не способен найти нужные слова? Он-то их для меня отыскал!
   – Быть может, нужных в таком положении слов попросту не существует, – ответила миссис Питт, старясь сказать то, что хотела, и при этом не огорчить его… и не лишить достойных восхищения силы и сострадания.
   Экипаж остановился на перекрестке, пропуская открытое ландо, занятое несколькими модно одетыми юными леди, хихикавшими и старавшимися не смотреть на Доминика. Старания их претерпевали полный провал. Одна из этих девушек даже просто повернулась на своем месте, провожая его глазами… Кордэ как будто бы совершенно не замечал вызванного его персоной смятения. Когда Шарлотта видела его в последний раз, ему не хватило бы сил сохранить такое спокойствие.
   – Тогда может найтись нужное время и нужный жест! – с пылом возразил он. – Должно существовать нечто такое, что я смогу сделать! Он никогда не отчаивался, не разочаровывался во мне, хотя, думаю, это было совсем непросто. Я был упрям, полон возражений, зол на себя и на него – за то, что он хотел моего успеха и верил в него. Это было такое трудное дело… И я сопротивлялся Рэмси, потому что он заставлял меня сделать это, заставлял поверить в то, что нужно стараться.
   – Но ты хотел, чтобы тебе помогли? – спросила Шарлотта.
   Доминик повернулся к ней:
   – Ты хочешь сказать, что Рэмси не нуждается в помощи?
   – Не знаю. А ты?
   Глаза его расширились и потемнели.
   – Ты хочешь спросить, верю ли я в то, что он убил Юнити?
   Это было правдой.
   – А ты в это веришь? – настаивала женщина. – Зачем это ему? Неужели она и в самом деле представляла такую опасность для его душевного мира? Неужели один сомневающийся способен пошатнуть истинную веру? – Шарлотта вглядывалась в лицо собеседника. – Или дело не в этом? Или Юнити была красавицей, пусть и не в обыкновенном понимании красоты?
   – Она была… – Тень промелькнула в глазах Кордэ. Нечто в нем закрылось, пресекая откровенность предшествовавшего мгновения, и миссис Питт мгновенно ощутила это. – Она была переполнена… жизненной силой, самой жизнью… – Он пытался подобрать нужные слова. – Трудно представить ее мертвой.
   Сказав это, Доминик удивился самому себе.
   – Наверное, я и сам еще не признал ее мертвой, – добавил он задумчиво. – Чтобы поверить в ее смерть, мне потребуется какое-то время… видимо, не одна неделя. Какой-то частью себя я до сих пор верю в то, что завтра она вернется домой, выскажет свое мнение по поводу приключившейся с ней истории и поведает нам, что она означает и что нам надлежит делать.
   Он мельком улыбнулся, но в этой улыбке его веселье мешалось с горечью:
   – У нее имелось собственное мнение по всякому поводу.
   – И она всегда произносила свои мнения вслух? – уточнила миссис Питт.
   – O да!
   Шарлотта внимательно смотрела на зятя, стараясь прочитать выражение по профилю его лица, обращенного к пологу и перильцам спереди экипажа. Она так и не поняла, нравилась Доминику Юнити Беллвуд или нет. Спокойное выражение на его лице и едва ли не облегчение от того, что она ушла, что ее смерть избавила его от какой-то тяжести, вдруг сменились скорбью, уместной при недавнем соприкосновении с внезапной смертью. Рот мужчины изогнулся в насмешке над самим собой, однако в словах его не было объяснения.
   – Ты тоже работал с ней? – спросила его свояченица, подразумевая, что Кордэ симпатизировал Юнити, но опасался обнаружить это впрямую. У нее не было права интересоваться его симпатиями. Слишком уж тонкой была ниточка их дружбы, скорее обладавшая длиной времени, чем толщиной понимания или доверия. Их соединяли общие переживания, перенесенное совместно горе… и тот давний ужас. Если посмотреть на эту тянущуюся из прошлого дружбу, она казалась Шарлотте неизменной, однако тогда, в ту пору, они были очень разными, чужими друг другу, ощущавшими только собственное одиночество.
   – Нет, – ответил Доминик, по-прежнему глядя вперед, словно ему было важно знать, куда они едут. – Она занималась исследованиями лично с Рэмси. Я не имел к их работе никакого отношения. Должно быть, скоро меня назначат служить в какую-нибудь церковь… Как и Мэлори, я нахожусь здесь временно.
   Миссис Питт показалось, что, прячась за всеми подроб ностями, он не рассказал ей кое-что куда более важное.
   – Однако ты же встречался с ней за столом и по вечерам, в свободное от работы время, – заметила Шарлотта. – Ты должен был как-то познакомиться с ней и понять отношение к ней Парментера…
   Не желая того, она уже требовала от своего старого друга откровенности.
   – Да, конечно, – согласился он, прикрывая ее ноги соскользнувшей с них полстью. – В той мере, в которой можно познакомиться с человеком, которого… мнений и верований которого не разделяешь. Это все такая пустая трата времени. Которую приходится делать осмысленной ради других людей. Теперь я вижу в этом свое дело… придавать смысл боли и смятению, поступкам людей, мерзким за пределами всякого объяснения. Тебе тепло?
   – Да, спасибо тебе, – улыбнулась Шарлотта, хотя личный комфорт в данный момент абсолютно ничего для нее не значил. Она не замечала холода.
   – Для этого нужна большая доля отваги, – искренне проговорила молодая женщина. Впервые с того дня более четырнадцати лет назад, когда Доминик явился на Кейтер-стрит в качестве потенциального жениха Сары, она ощутила восхищение им – его мужской сутью, а не красотой лица. На этот раз в восхищении этом не было миража, не было никакого погружения в собственные мечты или планы на этого мужчину. Шарлотта поняла, что улыбается. – Если я смогу помочь тебе, пожалуйста, разреши мне сделать это.
   Доминик повернулся к ней лицом и, повинуясь дружескому порыву, прикоснулся к ее рукам:
   – Ну, конечно. Только хотелось бы знать, как. Я пока всего лишь начинаю разбираться в этом деле.
   Экипаж остановился. Они оказались возле похоронного бюро. Теперь следовало уладить формальности, обговорить места и время, выбрать то и другое… Спустившись на землю, священник протянул своей спутнице руку.

   Айседора Андерхилл смотрела на своего мужа Реджинальда, расхаживавшего взад и вперед по полу гостиной, время от времени проводя пальцами по редеющим волосам. Она привыкла видеть его поглощенным тревогами того или иного рода. Супруг был несколько старше ее и занимал пост епископа диоцеза[9], в котором проживало очень много влиятельных людей. В этой епархии вечно случался какой-нибудь кризис, требовавший внимания епископа. На него и на его жену было возложено много обязанностей, но когда у нее появлялось свободное время, Айседора научилась занимать себя другими делами, как общественными, так и личными. Огромное удовольствие приносило ей чтение – в особенности о том, как люди, мужчины и женщины, живут в других землях или жили в прежние времена. Весной и летом она проводила много часов в саду, занимаясь физической работой в большей степени, чем считал приличным ее муж. Однако миссис Андерхилл вступила в тонкий сговор с садовником, которому было предписано записывать на свой счет бо́льшую часть ее трудов, в том случае если епископ при случае обратит на них внимание и изречет какой-либо комментарий. Это, впрочем, случалось нечасто. Сам Реджинальд не был способен отличить шток-розу от камелии и не имел никакого представления о том, какого ухода требует окружающая его красота.
   – Вот что, ничего худшего я просто представить себе не могу! – резким тоном проговорил он теперь. – Едва ли ты понимаешь всю серьезность этого события, Айседора.
   Остановившись на месте, епископ посмотрел на жену, хмуря брови, и возле его рта залегли гневные морщинки.
   – На мой взгляд, событие это очень печально, – проговорила та, продевая в вышивальную иглу темно-розовую шелковую мареновую пряжу. – Всегда печально, когда умирают молодые. Смею сказать, нам будет не хватать ее ученых способностей. Я слышала, что они были блестящими.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →