Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Несмотря на горб, позвоночник у верблюда прямой

Еще   [X]

 0 

Кризис психоанализа (Фромм Эрих)

«Кризис психоанализа» – одна из знаковых работ великого германского философа-гуманиста и социального психолога Эриха Фромма – ученого, революционизировавшего психоанализ и создавшего новую теорию, противоположную фрейдистской.

Год издания: 2010

Цена: 89.9 руб.

Об авторе: Переосмысление и творческое развитие теории 3. Фрейда поставило Э. Фромма во главе одного из влиятельных направлений современной науки - неофрейдизма. Э. Фромм стремился перенести акцент с биологических мотивов человеческого поведения в психоанализе на социальные факторы формирования личности и тем… еще…



С книгой «Кризис психоанализа» также читают:

Предпросмотр книги «Кризис психоанализа»

Кризис психоанализа

   «Кризис психоанализа» – одна из знаковых работ великого германского философа-гуманиста и социального психолога Эриха Фромма – ученого, революционизировавшего психоанализ и создавшего новую теорию, противоположную фрейдистской.
   В этой работе, оказавшей огромное влияние на развитие современной философии, педагогики и даже литературы, автор анализирует «сексуализацию» психологии Фрейдом и его многочисленными последователями – и одновременно «социализацию» философии Марксом и его последователями – и развивает собственную концепцию становления и развития человеческой личности, на которую в равной степени оказывают влияние сознательное и бессознательное, общее – и частное.


Эрих Фромм Кризис психоанализа

Предисловие

   Сборник составлен из очерков, написанных в период между 1932 и 1969 годами. Объединяет их общая тема взаимодействия и взаимовлияния психологических и социологических факторов. Решение опубликовать ранние статьи, первоначально издававшиеся на немецком языке, принято потому, что они до сих пор наиболее полно и в достаточной мере дают представление об идеях, положенных в основу моих более поздних работ на данную тему. Мне кажется, они не утратили своей актуальности и поныне, поскольку по данному предмету ведется множество дискуссий, особенно о соотношении теорий Маркса и Фрейда, – дискуссий, которые, к сожалению, нередко грешат непрофессионализмом и смешением понятий. Я мало что изменил бы в ранних своих статьях, если бы писал их теперь, пожалуй, не стал бы только пользоваться фрейдовской терминологией[1], хотя это, собственно, не имеет никакого значения для развития рассматриваемой идеи. Я удержался от соблазна внести какие-либо существенные поправки в статьи, но все же указал в подстрочных примечаниях на расхождения между тем, что написано прежде, и моей нынешней точкой зрения. Единственное, что я сделал, – это сократил в очерках явные длинноты и те места, где речь идет о проблемах, мало интересных сегодня.
   Специально для данного тома были написаны открывающий его большой очерк «Кризис психоанализа», очерк «Современное значение теории материнского права»[2] и «Эпилог». В статье, посвященной фрейдовской модели человека, собственно психоаналитической теории и психотерапевтической практике, показаны некоторые социальные факторы, способствовавшие развитию психоанализа.
   Поскольку очерки были написаны по разным поводам, в них можно заметить стилевые различия, а также тематические совпадения. Избежать этого можно было бы только путем безжалостного сокращения, но тогда неизбежно пострадали бы индивидуальные особенности каждого из очерков. Надеюсь, что читатель отнесется к этому снисходительно, тем более что порой совпадающие высказывания не столько идентичны по форме, сколько более пространны в изложении, способствуя взаимному уточнению и прояснению темы.
   Очерк, посвященный кризису психоанализа, обобщает ряд идей, которые разработаны у меня гораздо полнее в значительно большем по объему, хотя еще и не опубликованном исследовании под рабочим названием «Гуманистический психоанализ», выполненном при частичной финансовой поддержке Национального института психиатрии Службы общественного здравоохранения США(исследовательский грант 5 ROIMH 13144-02).
   Мне хотелось бы выразить свою глубокую признательность г-ну Джозефу Ганнину из издательства «Хоулт, Райнхарт и Уинстон» за ту неоценимую помощь и понимание, которые я встретил с его стороны при подготовке данного издания, а также доктору Джерому Брамсу за его содействие при обсуждении эгопсихологии.

   Э. Фромм,
   январь 1970

Кризис психоанализа

   Современный психоанализ переживает состояние кризиса, что внешне выражается в снижении числа студентов, желающих учиться в институтах психоаналитического направления, а также числа пациентов, которые обращаются за помощью к специалистам психоаналитикам. В последние годы возникли конкурирующие методы лечения, которые дают лучшие терапевтические результаты и укладываются в меньшие сроки, а отсюда конечно же и в значительно меньшую сумму денег. Психоаналитик, который лет десять назад почитался человеком, умеющим разрешить душевные муки человека из городской среды, занимает ныне круговую оборону от своих профессиональных конкурентов и постепенно утрачивает приоритетное право на психотерапевтическое лечение.
   Чтобы по-настоящему понять и оценить этот кризис, полезно обратиться к истории психотерапии. Полвека назад психоанализ стал новой областью деятельности и, выражаясь экономическим языком, открыл новый рынок. А до тех пор только психически ненормальные люди либо страдающие мучительными и социально опасными умственными расстройствами мог ли обрести право на помощь психиатра. Считалось, что в других, не столь экстремальных случаях поможет священник или семейный врач, а лучше всего справляться с ними самим и страдать молча.
   Фрейд приступил к психотерапевтической практике, занимаясь пациентами, которые были, так сказать, «условно больными»: у них были такие симптомы, как фобии, навязчивые состояния, истерия, но при этом они не были психически больными. Затем психоанализ распространился и на тех людей, кто по обычным меркам не считался больным. Приходили «пациенты» с жалобами на неумение радоваться жизни, на неудачный брак, на общую тревожность состояния, на тягостное чувство одиночества, на проблемы с работоспособностью и т. п. В отличие от прежней практики такие жалобы были классифицированы как «болезни», и психоаналитики стали оказывать новый вид «помощи» от «трудностей жизни», которые до тех пор вовсе не требовали профессионального попечения.
   Это новое направление возникло не вдруг, но стало в конце концов играть весьма важную роль в жизни средних слоев городского населения, особенно в Соединенных Штатах Америки. Еще совсем недавно для человека определенной городской субкультуры было принято «иметь собственного психоаналитика». Немало времени было проведено «на кушетке», как прежде в церкви.
   Причины возникновения бума психоанализа вполне очевидны. Столетие это – «век тревоги» нашей – отмечено все возрастающим чувством одиночества и разобщенности. Полный упадок религии, сомнительность политики, появление целой армии функционеров, отчужденных от жизни городского населения, – все это лишило представителей средних слоев системы каких бы то ни было ценностных ориентаций и чувства защищенности. Хотя кое-кто все-таки обрел новую систему ценностей в сюрреализме, радикализме или дзэн-буддизме, все же в целом разуверившийся либерал искал некую цель, с которой он мог бы согласовать собственное мировоззрение, не «отличаясь» от своих друзей и сослуживцев.
   Психоанализ попытался соответствовать всем этим запросам. Даже если симптом и не излечивался, то все равно была большим утешением сама возможность поговорить с кем-нибудь, кто тебя терпеливо и более или менее благожелательно выслушивает. Вознаграждение психоаналитика за внимательное выслушивание казалось при этом незначительным изъяном, да, может быть, и не изъяном вовсе, ибо сам факт, что подобная услуга оплачивается, уже свидетельствовал о том, что лечение вполне серьезно, респектабельно и не лишает надежды. Престиж такого лечения был высок еще и потому, что с экономической точки зрения оно было предметом роскоши.
   Психоаналитик заменял религию, политику, философию. Фрейд, как утверждалось, раскрыл будто бы все тайны жизни: бессознательное, эдипов комплекс, влияние на взрослое бытие полученных в детстве впечатлений – а коль скоро все это истолковано, то и не оставалось ничего таинственного и подозрительно неясного. Становясь членом некоей эзотерической секты с психоаналитиком в роли жреца и прохлаждаясь на кушетке, человек чувствовал себя уже не таким замороченным и не таким одиноким.
   Справедливо это в основном лишь для тех, кто, не страдая от тяжких недугов с «поражающей в правах» симптоматикой, испытывал всего лишь дискомфорт существования. Им достаточно было представления о том, как устроена жизнь психически здорового человека. Но жизнь человека, не озабоченного потреблением и обладанием, потребовала бы от них критического отношения к обществу, его очевидным, а особенно скрытым нормам и принципам, потребовала бы оно от них определенного мужества, чтобы разорвать многочисленные связи, обеспечивающие благополучие и защиту. Они не желали оказаться в меньшинстве и искали в психоаналитиках тех, кто сам внутренне не погряз в психических и духовных проблемах индустриально-кибернетизированной жизни.
   Нередко между пациентом и психоаналитиком заключалось своего рода джентльменское соглашение – ведь, по сути, никто из этих двоих вовсе не стремился испытывать потрясение от принципиально нового опыта: их обоих вполне удовлетворяли незначительные «улучшения». Оба они бессознательно были признательны друг другу за то, что не допускают полного раскрытия «коллизий» бессознательного, пользуясь термином Р.Д. Ланга (R.D. Laing). Пока пациент приходит, выговаривается и платит, а психоаналитик выслушивает и «интерпретирует», – правила игры соблюдаются, и против такого расклада оба не возражают. Более того, сам факт наблюдения у психоаналитика зачастую используется для того, чтобы избежать пугающих, но неизбежных фактов жизни – необходимости принимать решения и рисковать. Когда же не было возможности уклониться от затруднительного или даже драматического решения, дурная привычка к психоанализу трансформировала реальный конфликт в «невротический», который требовал «дальнейшей аналитической проработки» и который «прорабатывался» порой до тех пор, пока требовавшая усилий ситуация сама собой не разрешалась. Пациенты по большей части не требовали от психоаналитика особого напряжения сил, да и он их тоже не «напрягал». Участники подобного «джентльменского соглашения» подсознательно не хотели углубляться в сложность проблемы, чтобы никоим образом не раскачать лодку своего безмятежного существования. К тому же многие психоаналитики, все больше убеждавшиеся, что недостатка в пациентах у них не будет, стали проявлять нерадивость в безоговорочной уверенности, что спрос на их услуги обеспечит им высокую рыночную стоимость. Ощущая за спиной поддержку могущественной и престижной Международной психоаналитической ассоциации, многие, совершив ритуальный переход от приема в члены до церемонии вручения свидетельства, посчитали, будто обладают истиной в последней инстанции. В мире, где величие и мощь Организации выступают гарантами подобной «истины», они всего лишь следовали сложившейся практике.
   Можно ли считать, что все описанное здесь свидетельствует о том, что психоанализ не внес изменений в жизнь людей? Что он скорее самоцель, нежели средство достижения цели? Никоим образом – речь здесь идет о злоупотреблениях психотерапией со стороны некоторых практикующих врачей и их пациентов, а вовсе не о серьезной, успешно осуществляемой работе. Безусловно, поверхностное отрицание терапевтических успехов, достигнутых психоанализом, гораздо больше свидетельствует о трудностях модных авторов в осмыслении сложных вещей, которыми оперирует психоанализ, чем о самом психоанализе. Критика со стороны людей, имеющих в этой области небольшой опыт или не имеющих его вовсе, не может оспорить свидетельства психоаналитиков, обследовавших большое число людей и избавивших их от недугов. Многие пациенты ощутили прилив новых жизненных сил и обрели способность радоваться, что стало возможно лишь с помощью психоанализа. Разумеется, есть и те, кому психоанализ не помог, есть и те, у кого произошли хотя и незначительные, но вполне реальные изменения, но здесь не место для подробного разбора терапевтических успехов психоанализа.
   Неудивительно, что многих привлекло обещание более скорых и дешевых методов лечения. Психоанализ открыл возможность облегчать страдания с помощью профессионалов. С изменением методов психоанализа, увеличивших эффективность и сокращение сроков терапии[3], а также введение групповых занятий с учетом интересов тех, кто не имеет достаточно средств для длительных ежедневных сеансов, новые способы не могли не стать весьма привлекательными и неизбежно переманивали к себе многих потенциальных пациентов[4].
   До сих пор я затрагивал лишь наиболее очевидные, лежащие на поверхности причины кризиса психоанализа: злоупотребление психоанализом многочисленными практикующими врачами-психоаналитиками и самими пациентами. Для разрешения кризисного состояния, хотя бы на данном уровне, потребовался бы более строгий подход к профессиональным качествам психоаналитиков и действительным нуждам пациентов.
   От внешних проявлений перейдем к рассмотрению более глубокого кризиса, в котором оказался психоанализ.
   Каковы же причины этого более глубокого кризиса?
   Уверен, что основная причина кроется в превращении психоанализа из радикальной теории в теорию конформистскую. Исходно психоанализ был теорией радикальной, проникающей в глубины подсознания, освободительной. Постепенно он утратил эту особенность и закоснел. Оказавшись неспособным развиваться теоретически в соответствии с социальной ситуацией, сложившейся после Первой мировой войны, он ушел в конформизм и сосредоточился на собственной респектабельности.
   Самым творческим и радикальным достижением теории Фрейда было учение об иррациональном – теория бессознательного. Как заметил сам Фрейд, это было продолжением работы Коперника и Дарвина (я бы добавил сюда Маркса): один разрушил иллюзорное представление о месте нашей планеты в космосе, другой – о месте человека в природе и обществе. Фрейд же разрушил последнюю цитадель, все еще остававшуюся неприкосновенной, – человеческое сознание как последнюю данность психического опыта. Он показал, что многое из того, что мы сознаем, не принадлежит реальности, как и многое из того, что представляет собой несомненную реальность, не постигается нашим сознанием. Философский идеализм и традиционная психология подверглись фронтальной атаке, следующий шаг был направлен на получение знания о том, какова же в действительности «философская действительность». (Теоретическая физика со своей стороны сделала решительный шаг в том же направлении, разрушив другую научную достоверность, которая касалась природы материи.)
   Фрейд не просто заявил о существовании бессознательных процессов вообще (это сделали до него другие), но наглядно показал на эмпирическом материале, каким образом эти процессы совершаются, продемонстрировал их действие на конкретных и доступных для наблюдения явлениях: невротических симптомах, снах и поступках повседневной жизни.
   Теория бессознательного стала одной из наиболее важных основ в нашем познании человека, в нашей способности отличать в поведении человека видимость от реальности. В результате обнаружился новый параметр честности {1}, способствующей развитию критического мышления. До Фрейда считалось, что вполне достаточно знать сознательные намерения человека, чтобы судить о нем. После Фрейда этого уже недостаточно, да и на самом деле этого крайне мало. Позади сознания затаилась скрытая реальность – бессознательное – ключ к подлинным намерениям человека. Психоанализ личности (то есть использование психоаналитического подхода при изучении ее поведения) поколебал самые основы традиционных воззрений буржуазной (и не только буржуазной) «респектабельности» во всем их лицемерии и нечистоплотности.
   После Фрейда стало невозможно судить о поступках человека по одним лишь его добрым намерениям[5]. Эти добрые намерения, даже если субъективно они были совершенно искренни, подвергались дальнейшему тщательному исследованию: «А что за этим кроется?» Или вернее: «Кто ты на самом деле?» И Фрейд сделал возможным выяснение действительных мотивов и целей поступков.
   Однако для теоретической системы Фрейда характерна глубочайшая дихотомия. Тот самый Фрейд, который открыл способ осмысления «ложного сознания» и свойственного людям самообмана, был мыслителем радикалом (хотя и не революционного толка), который в известной мере вышел за рамки своего общества. Он был в некотором отношении критиком общества, особенно в работе «Будущее иллюзии». Но в то же время он разделял предрассудки и философию своего класса и современного ему общества. Бессознательное Фрейда оказалось местопребыванием главным образом вытесненной[6] сексуальности, «искренность» объяснялась пластичностью либидо в детстве, а критика общества ограничивалась проблемами вытеснения сексуальных инстинктов. Фрейд был смелый и радикальный мыслитель в своих великих открытиях, однако реализации их препятствовала его безоговорочная вера в то, что современное ему общество, хотя и совершенно неудовлетворительное, было все же наивысшей формой человеческого развития и не подлежало никаким более или менее существенным усовершенствованиям.
   Это присущее Фрейду и его теории противоречие неизбежно влечет за собой вопрос, какой из этих двух аспектов станут развивать его ученики. Последуют ли они Фрейду – продолжателю трудов Коперника, Дарвина и Маркса, или довольствуются тем Фрейдом, чьи мысли и чувства строго ограничивались категориями буржуазной идеологии и опыта? Разовьют ли они специальную теорию Фрейда о связанном с сексуальностью бес сознательном в общую теорию, объектом которой стали бы любые вытесняемые психические переживания? Разовьют ли они идею сексуального раскрепощения как форму освобождения через расширение сознания? Иначе говоря, станут ли они развивать наиболее эффективные и революционные идеи Фрейда или сосредоточат внимание на тех теориях, которые с наибольшей вероятностью могли бы быть ассимилированы потребительским обществом?
   Преемниками Фрейда могли бы стать ученики одного и другого направления. Однако правоверные ученики последовали Фрейду-реформатору, а не радикалу. Они оказались не способны развить его теорию, освободив ее фундаментальные выводы от временных ограничений, и ввести их в более широкий круг радикальных идей. Они все также продолжают эксплуатировать реформаторские тенденции психоанализа, сложившиеся перед Первой мировой войной, когда разоблачение сексуального ханжества почиталось смелым и революционным.
   Доминирующее влияние конформистски настроенных учеников было отчасти обусловлено одной специфической чертой характера самого Фрейда. Он был не только ученый и врач-психиатр, но еще и «реформатор», который верил в свою миссию создателя движения за рациоэтическое преобразование человека[7]. Он был ученым, однако, несмотря на интерес к теории, никогда не упускал из вида это «движение» и его политическую деятельность. Большинство из тех, в ком он видел лидеров движения, были людьми, совершенно лишенными какой бы то ни было способности к радикальной критике. Сам Фрейд не мог не знать об этом, однако выбирал он их – за несомненную преданность ему и движению. К тому же многие из них обладали специфическими качествами, присущими чиновникам любого политического движения. Поскольку движение контролировало как теорию, так и психотерапевтическую практику, такой выбор лидеров должен был по вполне объективным причинам оказывать большое влияние на направление развития психоанализа.
   И все-таки кое-кто из учеников от него отступился: Юнг – потому, в частности, что был неисправимым романтиком, Адлер – потому, что был весьма способным, хотя и недостаточно глубоким рационалистом. Ранк выдвигал оригинальные идеи, но был «изгнан» не столько догматической установкой Фрейда, сколько откровенной завистью своих соперников. Ференци, пожалуй, самый любимый и наиболее одаренный творческим воображением изо всех учеников Фрейда, не претендовавший на лидерство и не имевший мужества порвать с Фрейдом, был тем не менее сурово отвергнут, когда в конце жизни уклонился от общепринятого направления по нескольким важным пунктам. Вильгельм Райх был исключен из организации, при том что – или скорее из-за того, что – развивая теорию Фрейда о сексе, максимально ее расширил. Он представляет собой чрезвычайно интересный пример, когда из-за страха перед психоаналитической бюрократией (а в данном случае также и перед самим Фрейдом) переходят с позиции реформаторской на позицию радикальную в той самой сфере, которую Фрейд сделал центром своей системы.
   «При дворе» Фрейда поддерживался жесткий контроль, хотя и среди победителей в дворцовых интригах бушевали ревность и соперничество. Наиболее показательные случаи таких внутренних распрей, имевшие место среди членов группы, описаны в «придворной биографии» Эрнста Джонса (Ernest Jones), где автор клеймит двоих бывших своих основных соперников – Ференци и Ранка как помутившихся разумом к моменту их отступничества[8].
   Большинство правоверных психоаналитиков признало над собой контроль со стороны чиновников от психоанализа и подчинилось их правилам и, пусть на словах, проявляло требуемую лояльность.
   И тем не менее были также и те, кто, оставаясь в организации, сумел внести существенный вклад в развитие теории и практики психоанализа: С. Радо (S. Rado), Ф. Александер (F. Alexander), Фрида Фромм-Райхман (Frieda Fromm-Reichman), чета Балинтов, Р. Шпитц (R. Spitz), Э. Эриксон (Е. Erikson) и еще немало других. Подавляющее же большинство входивших в организацию психоаналитиков старалось видеть только то, что ожидали обнаружить (что от них, собственно, и требовалось). Вот один из поразительнейших примеров подобного «видения»: почти вся ортодоксальная психоаналитическая литература не касается столь очевидного факта, как привязанность ребенка к своей матери задолго до развития эдипова комплекса и что эта первичная привязанность к матери обычна как для мальчиков, так и для девочек. Лишь некоторые наиболее одаренные творческим воображением и наиболее смелые психоаналитики, вроде Ференци, замечали и отмечали эту связь в своих описаниях клинических наблюдений. Однако, когда дело доходило до теоретических выводов, они повторяли формулировки Фрейда и пренебрегали собственными клиническими наблюдениями[9]. Другим примером парализующего воздействия чиновничьего контроля можно считать поразительное единодушие, с каким почти все правоверные психоаналитики восприняли тезис о том, как женщины суть кастрированные мужчины, несмотря на самоочевидные клинические данные, а также суждения биологов и антропологов.
   Поскольку Фрейд не уделял должного внимания человеческой агрессивности, то игнорировали ее и авторы, принадлежавшие к психоаналитическому движению, но едва лишь Фрейд открыл инстинкт смерти, тенденция к выраженной агрессивности поведения становится центральной темой. Только вот соглашаться с концепцией инстинкта смерти многие все-таки не стали (ибо, как мне кажется, они были чересчур связаны с механистической теорией инстинкта, чтобы по достоинству оценить эту новую теорию), но даже они попытались как-то приспособиться к ней, постулируя «инстинкт разрушения» как противоположный половому инстинкту и отказываясь тем самым от прежней дихотомии между половым инстинктом и инстинктом самосохранения и в то же самое время сохраняя привычную концепцию инстинкта {2}.
   На основании изложенных замечаний может сложиться впечатление, будто Фрейд несет всю полноту ответственности за беспощадность ортодоксальной психоаналитической мысли. Однако это, конечно же, необоснованный вывод. В конце концов ведь никто не заставлял психоаналитиков следовать теоретическим выводам Фрейда – они вольны были поступать как им заблагорассудится.
   Худшее, что могло бы с ними случиться, это исключение из организации, и действительно было несколько человек, которые совершили «смелый» шаг без каких-либо пагубных последствий, если не считать, что чинуши заклеймили их. Так что же препятствовало проявлению смелости?
   Одна причина очевидна. Фрейд разработал такую теорию, которую подвергали нападкам и насмешкам почти все «респектабельные» профессионалы и традиционалисты, ибо в ту пору она ставила под сомнение многие табу и привычные методы психиатрии. Отдельно взятый психоаналитик оказался незащищенным перед лицом враждебного окружения и стремился укрепить свои позиции через принадлежность к организации, которая гарантировала бы ему защищенность и понимание сторонников. Естественно, что наряду с верой в помощь организации стал бы развиваться также и своего рода культ личности.
   Следует принять во внимание еще один фактор. Психоанализ претендовал на то, что он получил ответ на тайну человеческого сознания. И действительно, у него были кое-какие «ответы» на один аспект этой загадки, если только она существовала. Однако, если принять во внимание обширность и сложность данной проблемы, там оставалось еще немало непонятого. Если отдельно взятый психоаналитик отдавал себе отчет во фрагментарности собственного знания – как в теоретическом, так и в практическом отношении, – то он чувствовал себя еще незащищеннее в ситуации, когда даже то, что он, бесспорно, знал, отвергается и осмеивается. А потому разве не естественно было с его стороны поддерживать фикцию, будто Фрейд, по существу, обрел всю полноту истины и что он как один из членов организации через магическое участие вступает в совладение этой истиной? Конечно, он мог бы признать факт фрагментарности своего знания и экспериментальности его характера, однако на это потребовалось бы не только немало независимости и мужества, но также и творческого мышления. Каждому психоаналитику пришлось бы тогда иметь установку пытливого исследователя, а не человека, пытающегося зарабатывать на жизнь, отстаивая свою теорию.
   Что же касается собственно психоаналитического движения, то те же самые процессы бюрократизации и отчуждения мысли, которые описаны у меня здесь, безусловно, можно было бы проследить в истории многих политических, философских или религиозных движений. Сравнительно редко это встречается в истории науки, в противном случае большинство творческих научных идей завязло бы в трясине, а их развитие прекратилось бы под действием духа бюрократии и догматизма[10]. Я в общих чертах наметил развитие событий в психоаналитическом движении, главные из которых вызвали кризис психоанализа {3}.
   Негативные последствия забюрократизированности психоаналитического движения явились внутренним фактором, способствовавшим кризису психоанализа. Гораздо важнее социальные перемены, которые происходили со все нарастающей скоростью после Первой мировой войны. В то время как буржуазный либерализм начала века все еще привлекали радикально-критические и реформистские иллюзии, основная масса средних слоев общества становилась все консервативнее, опасаясь новых экономических и политических перемен, угрожающих стабильности системы. Автоматизация, появление «человека организующего» (функционера), руководителя-бюрократа, в сочетании с утратой индивидуальности, возникновением диктаторских режимов в важнейших частях мира, угроза ядерной войны – это лишь некоторые из важнейших факторов, которые заставили средние слои общества занять оборонительные позиции. Большинство психоаналитиков, разделяя тревоги этих людей, выражали готовность к их защите, поощряли их осмотрительную осторожность.
   В противоположность данному большинству имелось еще и незначительное меньшинство радикально настроенных психоаналитиков (психоаналитические левые), которые пытались продолжить развитие идей раннего радикального Фрейда в сочетании с социологическими и психологическими воззрениями Маркса. В числе их были С. Бернфельд (S. Bernfeld) и Вильгельм Райх, которые пытались достичь некоего синтеза фрейдизма с марксизмом[11]. Я тоже занимался разработкой той же самой проблемы, начиная с «Учения Христа» (1930). Не так давно Р.Д. Ланг, один из самых оригинальных и творческих представителей современного психоанализа, блестяще разобрался с проблемами психоанализа с радикально-политических и гуманистических позиций.
   Не менее важно влияние психоанализа на литературно-художественный авангард. Весьма интересен феномен обращения к теории Фрейда не профессиональных психоаналитиков, а представителей радикальных движений разных сфер интересов. Влияние это отразилось, в частности, на творчестве сюрреалистов, хотя ими и не ограничилось.
   Повышается интерес к проблемам психоанализа также у ряда философов радикально-политической ориентации[12]. Жан Поль Сартр внес весьма интересные мысли в концепцию психоанализа в рамках экзистенциалистской философии. Кроме Сартра и О. Брауна (О. Brown) в этой группе наиболее известен Герберт Маркузе, который разделяет интерес к идеям Маркса и Фрейда с такими членами Франкфуртского института социальных исследований, как Макс Хоркхаймер и Теодор В. Адорно. Есть еще ряд исследователей, проявляющих значительный интерес к данной проблеме, особенно из числа марксистов и социалистов, и пространно о ней пишет. К сожалению, эта новая литература нередко страдает от того, что многие из ее авторов суть «философы психоанализа», недостаточно знающие его клинический базис. Чтобы понимать теоретические выкладки Фрейда, не обязательно быть психоаналитиком, но непременно надо знать их клиническую основу – в противном случае легко исказить концепции Фрейда и, не имея достаточного знания всей системы в целом, просто извлечь несколько расхожих положений.
   Больше других писал о психоанализе Маркузе – и это прекрасный образчик искажения, которое «философия психоанализа» способна навязать психоаналитической теории. Он утверждает, что в своих работах «занимается исключительно областью теории, оставляя в стороне ту специальную „техническую“ дисциплину, в которую выродился психоанализ». От такого заявления просто встаешь в тупик. Получается, что психоанализ начался как теоретическая система и впоследствии превратился в некую «техническую дисциплину», тогда как теория Фрейда была целиком и полностью основана на результатах клинических наблюдений.
   Так что же Маркузе понимает под «технической дисциплиной»? Порой создается впечатление, что он относит это понятие только к методам терапии, однако в других случаях словом «технический» обозначаются клинические, эмпирические данные. Отделение философии и аналитической теории, с одной стороны, от психоаналитических клинических данных, с другой, несостоятельно в той науке, где концепция и теория не могут быть поняты без ссылки на клинические феномены, на основании которых они были выработаны. Создание «философии психоанализа», которая пренебрегает его эмпирическим базисом, должно с необходимостью привести к серьезным погрешностям в понимании собственно теории психоанализа. Еще раз подчеркну, что я вовсе не имею в виду, будто для обсуждения проблем психоанализа непременно надо быть психоаналитиком или хотя бы на себе испытать психоаналитическое лечение. Однако, чтобы в полной мере осмыслить психоаналитические концепции, необходимо проявлять хоть какой-то интерес к клиническим данным и обладать способностью ими оперировать вне зависимости, касается ли это данных об отдельно взятой личности или об обществе в целом.
   Маркузе и прочие оперируют такими понятиями, как регрессия, нарциссизм, извращение и т. п., оставаясь при этом в мире чисто абстрактных спекуляций, тем самым они создают фантастические построения, не имея эмпирического материала. К сожалению, большинство читателей получают информацию об идеях Фрейда в искаженном виде, не говоря уж о более серьезном уроне, который наносят эти концептуальные построения тем, кто подвергается их воздействию.
   Здесь не место пускаться в подробное обсуждение работ Маркузе, посвященных психоанализу: «Эрос и цивилизация», «Одномерный человек» и «Очерк об освобождении»[13]. Я ограничусь лишь несколькими замечаниями. Прежде всего Маркузе, представляя концепции Фрейда, допускает элементарные ошибки. Так, например, он неправильно понимает у Фрейда «принцип реальности» и «принцип удовольствия» (хотя в одном месте он приводит верную цитату), допуская, что существует несколько «принципов реальности» и утверждая, будто западная цивилизация руководствуется одним из них, «performance principle». Может статься, что Маркузе разделяет распространенное неверное представление, будто «принцип удовольствия» имеет отношение к гедонизму, а «принцип реальности» – к социальной норме, ограничивающей стремление к удовольствию и направляющей человека на исполнение его долга. Фрейд, конечно, ничего подобного не имел в виду: принцип реальности для него был некоей модификацией принципа удовольствия, а не его противоположностью. Концепция принципа реальности у Фрейда состоит в том, что каждое человеческое существо принимает во внимание имеющуюся реальность и стремится не причинять себе вреда несдерживаемым удовлетворением инстинктов. Такой принцип реальности представляет собой нечто прямо противоположное тем нормам и правилам, которые задаются социальной структурой: одно общество может подвергать крайне жесткой цензуре сексуальные устремления и фантазии, следовательно, принцип реальности заставит человека обуздывать подобные фантазии. Не исключено, что другое общество может поступать противоположным образом, и тогда принцип реальности, возможно, не будет мобилизован для сексуального вытеснения. Принцип реальности, во фрейдовском смысле, – один и тот же в обоих случаях, вся разница лишь в социальной структуре и в том, что я назвал социальным характером, присущим данной культуре или данному классу. (Например, воинственно ориентированное общество будет формировать соответствующий социальный характер, воспитывая агрессивные устремления и подавляя проявления сострадания и любви, тогда как в миролюбивом, открытом для сотрудничества обществе происходит обратное. Или, например, в западном буржуазном обществе XIX века не одобрялось стремление к роскоши и развлечениям, тогда как всячески поощрялась склонность к экономии и даже скаредности, результатом чего было сокращение потребления и расходов на удовольствия, что отражалось на процессах накопления. Столетие спустя социальный характер изменился, теперь предпочитают не ограничивать себя в удовольствиях и склонность к скупости не соответствует требованиям, предъявляемым обществом. Трансформируя в специфическую энергию человеческие наклонности, общество использует ее для своего функционирования. Таким образом, все то, что подлежит вытеснению, зависит от социальных установок, а не от разных «принципов реальности».) Однако концепция характера в том динамическом смысле, в котором Фрейд им пользуется, вообще не появляется в работах Маркузе, поскольку, как можно было бы предположить, это понятие эмпирическое, а не «философское».
   Не менее серьезное искажение обнаруживается и при использовании Маркузе фрейдовской концепции вытеснения. «Репрессия» и «репрессивный» в техническом смысле, – пишет он, – обозначают как сознательное, так и бессознательное, как внешние, так и внутренние процессы ограничения, принуждения и вытеснения»[14]. Однако «вытеснение» – центральная категория фрейдовской системы – ее динамический смысл, в том и состоит, что вытесненное существует бессознательно. При использовании понятия «репрессия» для обозначения как сознательных, так и бессознательных проявлений теряется значение фрейдовской концепции вытеснения и бессознательного. Конечно, слово «репрессия» имеет два значения: первое – общепринятое, означающее «репрессирование», то есть «притеснение» или «подавление», и второе – принадлежащее специальной психологической терминологии, которая используется Фрейдом (хотя в этом «техническом» смысле данным словом пользовались и до него), а именно удаление чего-либо из сферы сознания. Оба эти значения сами по себе не имеют между собой ничего общего. Огульной трактовкой концепции вытеснения Маркузе запутывает основной смысл психоанализа. Он играет на двойном значении слова «репрессия». Таким образом, в этой двусмысленности полностью утрачивается сугубо психоаналитическое значение данного понятия, и в такой «чудненькой формулировочке» происходит удачное смешение политической и психологической категорий.
   Еще один пример трактовки Маркузе теоретических основ фрейдизма – это теоретический вопрос о консервативности природы эроса и инстинкта жизни. Маркузе уделяет большое внимание тому «факту», что Фрейд считает природу эроса консервативной, как и инстинкт смерти. Он явно не подозревает о том, что после некоторых колебаний Фрейд в «Очерке психоанализа» пришел к прямо противоположному выводу, а именно, что эрос по природе неконсервативен, – позиция, которую занял Фрейд, сняв тем самым большие теоретические сложности, создававшиеся прежним положением.
   В уже избавленном от излишнего многословия «Эросе и цивилизации» идеалом для нового человека в нерепрессивном обществе предстает его догенитальная сексуальность, в частности садистические и копрофильные склонности. Фактически идеалом «нерепрессивного общества» у Маркузе считается некий инфантильный рай, где труд – это игра и где нет места ни для серьезного конфликта, ни для трагедии. (Он никогда серьезно не брался за проблему противоречия данного идеала и организации автоматизированного производства.) Этот идеал возврата к инфантильно-либидинозной организации сопряжен с враждебной критикой доминирующего значения генитальной сексуальности по сравнению с догенитальными влечениями. Манипуляция словами связывает генитальность с моногамным браком, буржуазной семьей и принципом допустимости получения удовольствия от генитальной сексуальности только при условии, что оно служит продолжению рода (целям размножения). В своих нападках на «доминирование» генитальности Маркузе не учитывает очевидного факта, что генитальная сексуальность никоим образом не связана с размножением: мужчины и женщины получают сексуальное удовольствие, вовсе не преследуя целей продолжения рода, а методы предотвращения зачатия уходят в глубину веков. Маркузе, вероятно, дает тем самым понять, что поскольку извращения – вроде садизма или копрофилии – не имеют отношения к размножению, то они гораздо «свободнее», чем генитальная сексуальность. Революционная риторика Маркузе затемняет иррациональный и антиреволюционный характер его позиции. Подобно некоторым авангардным художникам и писателям, начиная с де Сада и Маринетти и до наших дней, его влечет инфантильная регрессия, извращения и, как мне представляется, подспудно разрушение и ненависть. Вполне допустимо показать разложение общества в литературе и искусстве или средствами научного анализа, но когда художник или писатель, желая изменить общество, оправдывает и превозносит смертельный недуг, которым поражено общество, то это противоположно революционности.
   С этим тесно связано у Маркузе прославление Нарцисса и Орфея, тогда как Прометей (которого Маркс, между прочим, назвал «благороднейшим святым и мучеником в философском календаре») низведен до «архетипического героя-исполнителя[15]. Орфей, согласно классической традиции, «ассоциируется с укоренением гомосексуализма». Однако, утверждает Маркузе, «подобно Нарциссу, он отвергает обычный эрос не во имя аскетического идеала, но ради наивысшего эроса. Подобно Нарциссу, он протестует против репрессивности заведенного порядка половой жизни только ради размножения. Такой орфико-нарциссический эрос есть отрицание этого порядка – Великое право свободного выбора»[16]. Этот Великий отказ определяется еще и «как отказ принять разобщение с либидозным объектом (или субъектом)»[17]. Здесь содержится намек на нежелание становиться взрослым, целиком и полностью отделиться от материнского лона и экскрементов, отказ испытать полное сексуальное удовольствие (генитальное, а не анальное или садистическое). (Как это ни странно, в Одномерном человеке Великий отказ, по-видимому, полностью изменил свое значение, хотя об этом изменении ни слова не говорится. Его новое значение заключается теперь в отказе ликвидировать разрыв между настоящим и будущим.) Всем известно, что данный идеал совершенно определенно противоположен концепции развития человека у Фрейда и скорее соответствует его концепции невроза и психоза.
   Такой идеал освобождения от главенства генитальной сексуальности, несомненно, столь же далек и от сексуального раскрепощения, которое провозгласил Райх и которое идет сейчас полным ходом.
   Какова бы ни была суть требования возродить эти давно бытующие извращения, но действительно ли нужна революция, чтобы достичь такой цели? Маркузе не учитывает того факта, что для Фрейда эволюция либидо от первичного нарциссизма к оральному и анальному, а затем и генитальному уровню – это в первую очередь вопрос не усиления вытеснения, а биологический процесс возмужания, которое и ведет к главенству генитальной сексуальности. По Фрейду, здоровым считается человек, достигший генитального уровня и испытывающий удовольствие от нормальных половых сношений. Вся эволюционная схема Фрейда основана на идее генитальности как наивысшего уровня развития либидо. В данном случае я возражаю не против того, что Маркузе отходит от Фрейда, но против ошибочно истолкованной концепции Фрейда, против складывающегося впечатления, будто он представляет позицию Фрейда всего лишь с незначительными изменениями.
   По сути же Маркузе строит теорию, которая кардинально отличается от концепции Фрейда. Достигается же это цитированием отдельных, вне контекста взятых суждений, либо из заявлений, сделанных Фрейдом, но впоследствии им же отброшенных, либо откровенным пренебрежением позицией Фрейда и ее значения. С Марксом Маркузе обходится почти так же, как и с Фрейдом. Пока Маркс хоть в какой-то мере подвергался критике за то, что не открыл полной истины о новом человеке, Маркузе выступал как представитель Маркса и сформулированных им целей социалистического общества. Однако он никак не комментирует тот факт, что его собственный идеал примитивного инфантильного нового человека – прямая противоположность Марксова идеала трудоспособного, активного и самостоятельного человека, способного любить и проявлять интерес ко всему, что его окружает. Трудно отделаться от ощущения, что Маркузе использует популярность Маркса и Фрейда у радикально настроенной молодежи, чтобы сделать более привлекательной собственную антифрейдистскую и антимарксистскую концепцию нового человека.
   Возможно ли, чтобы у такого эрудированного ученого, как Маркузе, могла сложиться столь искаженная картина психоанализа? Мне кажется, что ответ кроется в особом интересе к психоанализу – и самого Маркузе, и некоторых представителей интеллигенции. Психоанализ для него – это не эмпирический метод выявления бессознательных стремлений личности, замаскированных рационалистическим объяснением, не теория ad personam[18], которая занимается конкретным характером и демонстрирует бессознательные мотивации внешне вполне разумных действий. Психоанализ, по Маркузе, – это ряд метапсихологических спекуляций на тему смерти, инстинкта жизни, детской сексуальности и т. п. Величайшее достижение Фрейда – превращение отвлеченных философских идей в предмет эмпирических исследований. Создается впечатление, что Маркузе взялся уничтожить эти достижения, преобразуя эмпирические концепции Фрейда в предмет философских спекуляций, к тому же довольно путаных.
   Оставив в стороне группу психоаналитиков левого толка, а также тех из организации Фрейда, кто был уже здесь упомянут, я хочу особо отметить четырех психоаналитиков, чей вклад носит более систематизированный характер и уже приобрел гораздо большее влияние и авторитет, чем достижения других. (Я не включаю сюда первых «несогласных» – Адлера, Ранка и Юнга.)
   Карен Хорни первой заняла критическую позицию относительно взглядов Фрейда на психологию женщины. Со временем она разработала подход, который, минуя теорию либидо, основываясь на значении культурных традиций, привел ко многим плодотворным догадкам.
   Г.С. Салливан, также признавая важность культурных факторов, в своей концепции психоанализа как «межличностных отношениях» тоже отказался от теории либидо, хотя, на мой взгляд, его модель человека подразумевает главным образом современного отчужденного человека. Основным достижением Салливана было проникновение в мир фантазии и средств общения тяжело больных людей, – особенно больных шизофренией {4}.
   Эрик X. Эриксон (Erik H. Erikson) внес существенный вклад в изучение детского периода развития и в разработку проблемы влияния общества на детство. Психоаналитическими исследованиями биографий Лютера и Ганди он, кроме того, способствовал дальнейшему развитию психоаналитической мысли. Насколько я понимаю, он не пошел так далеко, как мог бы, если бы радикальнее следовал выводам из некоторых своих логических посылок.
   Большая заслуга Мелани Кляйн и ее школы состоит в том, что они обратили внимание на глубинную нерациональность человека, попытавшись продемонстрировать ее проявления в ребенке младенческого периода. Пока ее исследования не приобрели достаточной убедительности в глазах большинства психоаналитиков, включая и меня самого, но ее свидетельства выполняли функцию антидота, нейтрализуя рационалистические тенденции, которые все больше и больше проявлялись в психоаналитическом движении.
   Конформистские тенденции, имевшие место у значительного числа психоаналитиков, нашли свое основное выражение в школе эго-психологии, на которой я остановлюсь подробнее, поскольку со временем эта школа стала самой влиятельной и престижной во всем психоаналитическом движении. Школу эго-психологии учредила и занималась ее проблемами группа психоаналитиков[19], которые совместными усилиями разработали систему, предназначенную для дополнения классической теории, пока шел процесс освоения уже достигнутого.
   Эго-психология получила название от теоретических разработок психологов, обративших внимание на Эго, вне зависимости от того, что средоточием системы Фрейда являлось Ид – иррациональное влечение, которое мотивирует поведение человека, оставаясь для него неосознанным, – подсознательным. У этого интереса к эго имеется прекрасная родословная. Особенно после того как деление Ид – Эго – Супер-эго сменило прежнюю дихотомию подсознание – сознание, концепция эго стала центральной в теории психоанализа. Изменение Фрейдом терминологии, а в известной мере и смыслового содержания было вызвано среди прочего открытием бессознательных аспектов эго, по-видимому, превративших прежнее деление в нечто морально устаревшее. В работе Анны Фрейд «Эго и механизмы защиты» (1964) сформулирован другой опорный момент начала исследований в сфере эго-психологии – она явилась результатом органического развития, корни которого лежат в теории классического фрейдизма.
   Эго-психологи особо подчеркивали, что работа Анны Фрейд не была первой декларацией их позиции. Они считали себя преемниками более ранних исследований Фрейда, посвященных бессознательным аспектам функционирования эго. Однако, несмотря на корректность цитации, которые возводили Фрейда в сан отца эгопсихологии, притязания на его «отцовство» не настолько обоснованы, как это кажется Хартману и его группе. Хотя Фрейд и проявлял все больший интерес к эго, сосредоточением его аналитической психологии продолжали оставаться бессознательные влечения, которыми мотивируется поведение, и по этой причине он был и всегда оставался ид-психологом.
   «Появление на свет» эго-психологии связано с публикацией в 1939 году (через год после смерти Фрейда) статьи ее основателя Хейнца Хартмана. В статье «Эгопсихология и проблема адаптации» {5} Хартман, сосредоточив внимание на процессе адаптации к окружающей среде, заложил тем самым основу новой системы. Он ясно и четко обозначил цель своей ревизии учения. «Психоанализ начался с изучения патологии и феноменов, принадлежащих пограничной области между нормальной психологией и психопатологией. В ту пору работа была сосредоточена на Ид и инстинктивных влечениях… В настоящее время мы уже больше не сомневаемся в том, что психоанализ можно считать общей психологией в самом широком смысле и наша концепция рабочих методов, которые с полным основанием могут считаться психоаналитическими, расширена, углублена и обладает гораздо большими исследовательскими возможностями[20].
   Новое значение психоанализа как общей психологии заставило эго-психологов обратить внимание на феномены, которыми пренебрегали прежние психоаналитики и которым почти не уделялось внимания в последние годы, то есть на те процессы и функции ментального аппарата, которые приводят к успешной адаптации[21]. В основу дальнейшего развития эго-психологии было заложено положение о том, что не всякая адаптация к окружающей среде, расширение знания о ней, не все в процессе возмужания носит характер конфликта. Процессы развития восприятия, предметного мышления, феномены припоминания, продуктивности развития личностной активности – хватания, ползания, хождения и, наконец, процесс возмужания находятся вне пределов конфликта. Хартман предложил принять временный рабочий термин бесконфликтная эгосфера для составляющих единство функций, которые в любой момент достигают свойственных им результатов за пределами ментальных конфликтов. Эго-психологи отмечают роль воли и «десексуализированной» чувственной энергии и «лишенной агрессивности» энергии разрушения, которые обеспечивают эго энергией, необходимой для осуществления его функций, включая осуществление волевого действия[22]. Таким образом, это положение констатирует смещение акцентов со сферы специфического интереса Фрейда к иррациональным силам, которые детерминируют волю и ограничивают функционирование эго, их трактовка Ид и Эго вводит в силу гораздо более фундаментальное отклонение. Фрейд рассматривает Ид как неструктурированный «котел бурлящих страстей», а Б. Джилл, с одобрения большинства эгопсихологов, вносит предложение рассматривать Ид как обладающее структурой и если уж не логикой, то по крайней мере своего рода до-логикой. Эго и Ид понимаются уже не как противоположности, а рассматриваются как некая конституциональная направленность менталитета. Отсюда следует, что предполагаемая Фрейдом дихотомия между принципом удовольствия и принципом реальности, энергией свободной и энергией связанной, процессом первичным и процессом вторичным также представляют собой одновременную непрерывность. Подобно Эго и Ид, они существуют как иерархический континуум сил и структур на всех иерархических уровнях. Принятое допущение о континууме стало причиной исчезновения из концепции Фрейда диалектического элемента. Конфликт между противоположностями и новое явление, возникающее в результате данного конфликта, основные в диалектическом методе Фрейда, уступили место новому взгляду, где концепцию противоположностей сменила концепция эволюционного развития внутри иерархической структуры.
   Конформистский характер эго-психологии гораздо яснее просматривается в переоценке основных целей у Фрейда, чем в этих изысканных теоретических посылках. Фрейд изложил свое представление о целях психотерапии и развития человека в четкой и поэтической формуле: «Да будет Эго там, где было Ид». В этих словах выражена вера Фрейда в разум – в этом был заключен весь raison d’etre[23] высвобождения человека из пут бессознательного. Однако Хартман утверждает, что смысл высказывания Фрейда зачастую «превратно понимается»: «Смысл его вовсе не в том, что некогда был или мог быть всецело рациональный человек – в нем косвенно выражена всего лишь культурно-историческая тенденция и общетерапевтическая цель»[24].
   Такова позитивистская версия основной цели радикально настроенного ученого. В словах о том, что «никогда не было, да и не могло быть всецело рационального человека», отражена тенденция, которую определяющее слово «всецело» превратило в трюизм. Для Фрейда же имел значение не максимум (высшая степень) развития Эго, а оптимум доступных человеку наиболее благоприятных условий. Он установил нормативный принцип, основанный на его теории человека, а именно: человек в меру своих способностей и возможностей обязан стремиться к замене Ид на Эго, ибо чем больше он преуспеет в своих энергичных стараниях, тем скорее избежит невротических и – что в общем-то одно и то же – экзистенциально ненужных страданий. Вот в этом-то и заключается разница между Фрейдом, который постулировал норму человеческого развития, и позитивистом, который, ссылаясь на девиз Фрейда как просто указывающий на «культурно-историческую тенденцию», отрицает тем самым нормативную сущность фрейдовского девиза.
   Ту же самую тенденцию можно проследить в высказывании Хартмана о психическом здоровье. Хартман критикует тех, кто «делает поспешные заявления об отличительных чертах „идеального здоровья“, и утверждает, будто они „недооценивают как то огромное разнообразие людей, которых нужно, в сущности говоря, считать здоровыми, так и множество типов личности, которые социально необходимы“[25].
   Что же подразумевается под замечанием «в сущности говоря»? Из-за неопределенности высказывания Хартман обходит стороной одну из важнейших проблем в нашей области – проблему двух значений психического здоровья. Одно значение относится к функционированию психической системы в пределах науки о психике – я называю это «гуманистической» концепцией, потому что в центре ее находится человек. Другое значение (в формулировке Фрейда) подразумевает способность человека любить и трудиться – качества, носящие всеобщий характер, однако оно же, совершенно очевидно, подразумевает и то, что, если человек исполнен ненависти и склонен к разрушению, при этом еще и не способен любить, он не может считаться здоровым. Или если обратиться к более специфическому примеру: Фрейд никогда бы не назвал «здоровым» человека, который почти полностью регрессировал на анально-садистический уровень. Но разве личность подобного типа не может отлично функционировать в обществе? Разве садист не был весьма полезен в нацистской системе, в то время как альтруист не был востребован в подобных обстоятельствах? Разве личность с ничтожным запасом человеколюбия и практически лишенная чувства собственной идентичности не лучше адаптируется к современному обществу, к техническому прогрессу, чем восприимчивый, глубоко чувствующий человек? Когда речь о здоровье ведется в больном обществе, понятие здоровья используется в социологическом смысле – как показатель адаптированности к обществу. Вот тут-то и кроется подлинная проблема – проблема конфликта между «здоровьем» в общечеловеческом понимании и «здоровьем» как понятием социологических исследований. Человек вполне может функционировать в больном обществе именно потому, что он болен в общечеловеческом смысле. Потому под словами «в сущности говоря» подразумевается, что если какая-либо личность представляется желательной с точки зрения общества, то человек этот считается здоровым и по мнению психоаналитика.
   Хартман удаляет отсюда самый важный – и основной – элемент теории Фрейда: критику буржуазных нравов и протест против них во имя человека и его развития. Своим определением «человеческого» и «социального» здоровья, а также безоговорочным отрицанием социальной патологии Хартман оказывается в оппозиции к Фрейду, который говорит о «коллективных неврозах» и о «патологии цивилизованных со обществ»[26]. Хартман не замечает, что вытеснение сексуальности в среде викторианской буржуазии считалось полезным и вполне укладывалось в понятие здоровья, потому что буржуазия культивировала своеобразный тип социального характера, отличавшийся скаредностью и отрицательным отношением к развлечениям и тратам. Это была психологическая основа той формы накопления капитала, которая требовалась для развития экономики XIX века. Фрейд критиковал вытеснение сексуальности в силу сложившегося обычая, ибо это способствовало психогенным заболеваниям.
   В середине XX столетия речь уже не идет о вытеснении сексуальности, поскольку по мере становления потребительского общества секс превратился в статью потребления, а тенденция к незамедлительному сексуальному удовлетворению стала частью модели потребления, которая соответствует экономическим установкам автоматизированного общества. В современном обществе вытеснению подлежат другие влечения – желание жить полноценной жизнью, быть свободным и неравнодушным. Действительно, если бы люди были сегодня здоровы, то они скорее менее, чем более стремились бы к выполнению своей социальной роли, в то же время протестуя против условностей больного общества, и требовали бы таких социально-экономических перемен, которые сократили бы дихотомию между здоровьем социального и человеческого характера.
   Эго-психология радикально пересматривает теорию Фрейда, самую ее суть, а не отдельные положения – если не считать некоторых исключений. Подобный пересмотр – сущая смерть для радикальных, перспективных теорий и представлений. Ортодоксия сохраняет учение в изначальной форме, ограждает от нападок и критики и вместе с тем «реинтерпретирует», придает новые акценты или вносит дополнения, при клятвенных заверениях, что все это можно найти в словах самого мастера. Подобный пересмотр, таким образом, изменяет самый дух исходного учения, остающегося при этом как бы «ортодоксальным». Подход другого типа, который я предлагаю называть диалектическим, предполагает пересмотр классических формулировок с благой целью сохранения их духа. При этом сохраняется существо исконного учения, оно освобождается от обусловленных временем, ограничивающих теоретических положений. Противоречия внутри классической теории разрешаются диалектически, теория модифицируется в процессе ее «приспособления» под новые проблемы и опыты быстротекущей жизни.
   Но, пожалуй, самый важнейший пересмотр – это пересмотр, которого эго-психология не произвела. Она не разработала «Ид-психологию», то есть даже и не попыталась внести свой вклад в святая святых системы Фрейда – в науку об иррациональном. Она так и не внесла свой вклад в расширение нашего знания о бессознательных процессах, конфликтах, сопротивляемости, приемах рационализации, переносе. Но что гораздо важнее, эго-психология так и не воспользовалась критическим, освобождающим психоанализом. Серьезной опасностью будущему человека угрожает главным образом его же собственная неспособность осознать всю надуманность собственного «здравого смысла». Большинство не может преодолеть усвоенных совершенно нереальных представлений, привычных категорий мышления – свой «здравый смысл» они почитают здравомыслием. Радикальная же эго-психология могла бы заняться феноменом здравого смысла, причинами его распространенности и догматичной косности. Она могла бы разработать методы исследования этого явления, заняться его критическим изучением. Однако эго-психология так и не заинтересовалась этими радикальными исследованиями, она удовольствовалась отвлеченными, в значительной мере метафизическими спекуляциями, которые не обогатили нашего знания ни в клиническом, ни в социально-психологическом отношении.
   Эго-психология сосредоточила внимание на рациональных аспектах адаптации, научения, волеизъявления и т. п. (традиционная установка, которая игнорирует тот факт, что современный человек страдает от неспособности волевого осуществления собственных планов и что «научение» зачастую делает его по большей части слепым). Конечно, это вполне легитимная и очень важная исследовательская область, куда внесли выдающийся вклад такие исследователи, как Ж. Пиаже, Л.С. Выготский, К. Бюхлер (К. Buhler) и многие другие. Эго-психологи «подняли» психоаналитику до уровня академической респектабельности, утверждая, что «мы тоже» знаем, что либидо – это еще не все, есть еще и человек системы (system man). Тем самым они подкорректировали некоторые аспекты психоаналитической теории, однако большинство их идей ново лишь только для тех, кто верил, будто ссылками на либидо можно объяснить все.
   Эго-психологический пересмотр начался с изучения психологии адаптации, но сам по себе он есть не что иное, как психология адаптации психоанализа к социологии XX века и к преобладающей в западном обществе тенденции. Стремление найти пристанище в традиционности вполне закономерно в эпоху патологической тревоги и массового конформизма, однако для теории психоанализа это движение назад, фактически лишающее психоанализ той жизнеспособности, благодаря которой он некогда оказался столь влиятельным фактором современной культуры.
   Если мой анализ верен, почему же руководители психоаналитического движения не исключили из своих рядов эго-психологов, как поступали с прочими ревизионистами. Вместо этого эго-психология, напротив, стала ведущей школой психоаналитического движения – факт, который нашел символическое выражение в избрании Хейнца Хартмана президентом Международной психоаналитической ассоциации в 1951 году.
   На данный вопрос можно ответить двояко. С одной стороны, эго-психологи стремились укрепить собственную легитимность, всячески подчеркивая значимость своих полномочий в качестве «настоящих законных» последователей Фрейда. С другой стороны, они, вероятно, вполне отвечали стремлению официальных психоаналитиков к адаптации и респектабельности. Эрудиция и блестящий интеллект, отличавшие эго-психологов, несомненно, стали колоссальным подарком движению, которое к тому времени уже утратило «общее дело» – перестало заниматься продуктивной разработкой «Ид-психологии», поисками теоретического обоснования новых идей, утратило критичность по отношению к устаревшим идеям и допотопной терапевтической практике. Эго-психология оказалась идеальным решением проблемы кризиса психоанализа – идеальным в том смысле, что сама уже давно оставила всякую надежду на радикальный, продуктивный пересмотр, который вернул бы психоанализу его первоначальную действенную эффективность.
   Вместе с тем следует отметить, что не все правоверное большинство психоаналитиков оказало эгопсихологии столь благосклонный прием. Есть и исключения. В частности, З. Нахт (S. Nacht), один из самых выдающихся психоаналитиков среди ортодоксов, выступил с критикой эго-психологии, во многом сходной с тем, о чем говорил я. На симпозиуме, посвященном «Взаимовлиянию в развитии Эго и Ид», Нахт заявил: «Попытка возвести психоанализ на эмпиреи общей психологии, как это хотелось бы сделать… Хартману, Одье (Odier) и де Сосюру… представляется мне бессмысленной и, мягко говоря, отступлением на более раннюю стадию развития, если целью ставится изменение нашей методологии»[27]. Хотя я и расхожусь с Нахтом по многим аспектам, но все же разделяю его убеждение, что эго-психологическая школа демонстрирует отход от сущности психоанализа.
   Однако, несмотря на некоторые тревожные симптомы, психоанализ продолжает жить. Хотя его смерть можно и спрогнозировать, если только не изменится его направление. Именно это и имеется в виду под «кризисом психоанализа». Как и у всякого другого кризиса, у него есть альтернатива: медленное угасание или творческое обновление. Каковы будут последствия, предсказать трудно, хотя налицо некоторые обнадеживающие признаки. Становится все яснее и яснее, что для осмысления и разрешения современного кризиса, в котором находится человечество, потребуется глубокое знание реакции людей на изменение условий существования и что психоанализ может серьезно помочь в этом. Кроме того, психоанализ представляет собой наиболее перспективную и требующую особого напряжения сил исследовательскую область, не менее сложную, чем биология или физика. Проницательность исследователя и критическое мышление сочетаются здесь со способностью замечать почти неуловимые психические процессы, в которых необходимо принимать самое непосредственное участие, чтобы получить возможность вести наблюдения.
   И в заключение – о творческом обновлении психоанализа, возможном только при условии, что он преодолеет позитивистский конформизм и снова станет критической и перспективной теорией в духе радикального гуманизма. Творческий психоанализ продолжит свое нескончаемое нисхождение в преисподнюю подсознания, его критический заряд обрушится на социальные условия, которые деформируют человека, заставляя общество адаптироваться к запросам человека, а не человека к обществу. В особенности же его задача – изучение тех психологических феноменов, которые составляют патологию современного общества. Отчуждение, тревога, одиночество, страх перед глубокими чувствами, недостаток активности, недостаток радости – все эти симптомы заняли место сексуального вытеснения времен Фрейда, а потому психоаналитическая теория должна быть модифицирована с учетом бессознательных проявлений этих симптомов и патогенных условий в обществе и семье, которые их порождают.
   Конкретно же психоанализу придется не только сегодня, но и в ближайшем будущем заниматься «патологией нормы» – хронической низкоуровневой шизофренией – чудовищным порождением автоматизированного и технизированного общества.

Фрейдова модель человека и ее социальные основы

   Чтобы разобраться в том, имелся ли во взглядах Фрейда социальный фундамент, полезно с самого начала понять, что он был либеральным критиком буржуазного общества (в том смысле, в котором критичны все либералы-реформаторы). Он видел, что общество накладывает на человека излишние ограничения, приводящие не к ожидаемым добрым, а к дурным результатам. Он видел, что чрезмерная суровость, принятая в области сексуальной морали, приводит к возникновению неврозов, которых при более терпимом подходе можно было бы во многих случаях избежать. Но Фрейд не был радикальным критиком капиталистического общества. Он не подвергал сомнению социально-экономические основы общества и не критиковал его идеологию – за исключением того, что относится к половой жизни.
   Касаясь его концепции человека, важно прежде всего указать, что Фрейд опирался на философию гуманизма и просвещения и потому начал с исходного положения: существует человек как таковой, человек вообще, а не индивид, сформированный определенной культурой. Фрейд, подобно своему предшественнику Спинозе, построил «модель человеческой природы», на основе которой можно объяснить и понять не только неврозы, но и все фундаментальные особенности, возможности и нужды человека.
   Какова эта фрейдовская модель?
   Фрейд рассматривал человека как закрытую систему, управляемую стремлением к самосохранению и половым влечением. Последнее основано на химико-физиологических процессах, имеющих определенные фазы. Первая фаза повышает напряженность и неудовольствие; вторая – снижает создавшееся напряжение, создавая субъективное ощущение «удовольствия». Человек прежде всего отдельное от других, изолированное существо, чей главный интерес состоит в наилучшем удовлетворении его Эго и полового влечения. Фрейдовский человек – homme machine, действие которой мотивировано физиологией. Но, с другой стороны, человек есть социальное существо, поскольку он нуждается в других людях для удовлетворения либидозных влечений, равно как и для самосохранения. Ребенок нуждается в матери (и здесь, по Фрейду, либидозные желания следуют за физиологическими потребностями); взрослый нуждается в половом партнере. Чувства, подобные нежности или любви, рассматриваются как явления, которые сопровождают половое влечение и следуют из него. Индивиды нуждаются друг в друге потому, что стремятся к удовлетворению своих физиологически обусловленных влечений. Человек в основном независим от окружающих, и только во вторую очередь он вынужден (или поддается соблазну) взаимодействовать с ними.
   Фрейдовский homo sexualis есть вариант классического homo economicus. Это изолированный самодостаточный человек, который вступает в отношения с другими ради удовлетворения собственных потребностей. Homo economicus имеет экономические нужды, которые находят удовлетворение в коллективной деятельности по обмену товарами на общественном рынке. У homo sexualis – физиологические и либидозные потребности, и в норме они удовлетворяются при половых отношениях. В обоих вариантах индивиды остаются по существу чужими друг для друга, их связывает только общая цель – удовлетворение потребностей. Социологическое обоснование теории Фрейда с помощью модели рыночной экономики не означает того, что теория неверна (за исключением ее притязаний на описание человека как такового). Как описание межличностных отношений внутри буржуазного социума она верна в отношении большинства людей.
   К этому главному тезису следует добавить особое замечание насчет социологических основ фрейдовской концепции влечений. Фрейд учился у физиолога фон Брюкке, одного из самых выдающихся представителей школы механистического материализма, особенно ее немецкой ветви. Эта форма материализма базировалась на том принципе, что все психические проявления имеют корни в определенных физиологических процессах и могут быть успешно объяснены и поняты, если эти корни известны {6}. Для того чтобы найти корни психических расстройств, Фрейду пришлось отыскивать физиологический субстрат влечений. Сексуальность была идеальным решением, поскольку она была понятна с механико-материалистической точки зрения и не противоречила клиническим опытам Фрейда, пациенты которого принадлежали к его социальному классу. Конечно, остается неясным, повлияли бы столь сильно на Фрейда данные его опытов, если бы он не мыслил в системе понятий своей философии, но вряд ли надо сомневаться, что эти понятия были важным обоснованием теории влечений. Это означает, что человек с другой философией воспримет его открытия с определенным скептицизмом. Такой скептицизм не относится к суженному варианту фрейдовской теории, согласно которому сексуальные факторы играют решающую роль в некоторых невротических расстройствах; скорее критике подвергнется утверждение, что все неврозы и все поведение людей определяются конфликтом между половым влечением и влечением к самосохранению.
   Фрейдовская теория либидо отражает социальную ситуацию и в ином плане. Она базируется на концепции недостаточности – на предположении, что все сильные желания человека проистекают из того, что ему необходимо избавиться от неприятных напряжений, а не из того, что эти желания – следствие богатства, изобилия, потребности в усилении ощущений. Принцип недостаточности характерен для мышления людей среднего класса, он напоминает о Мальтусе, Бенджамине Франклине и вообще о среднем предпринимателе XIX века. Есть множество вариаций принципа недостаточности и бережливости как добродетели, но их главная суть в том, что количество товаров широкого потребления с неизбежностью ограничено, а потому равное удовлетворение для всех людей невозможно, поскольку невозможно истинное изобилие. При таком подходе недостаточность становится самым важным стимулом человеческой деятельности.
   Фрейдовская теория влечений, несмотря на ее социальные детерминанты, остается фундаментальным вкладом в создание модели человека. Даже если теория либидо неверна, она, можно сказать, является символическим выражением более общего феномена: поведение человека определяется бессознательными мотивами, приводящими в действие человека. Относительно статичная природа человеческого поведения обманчива. Она существует лишь потому, что система сил, формирующих поведение, остается неизменной, а она остается таковой, лишь пока условия, создающие эти силы, не меняются. Но когда условия – социальные или личностные – изменяются, система сил утрачивает стабильность, а с этим утрачивается и видимая статичность поведения.
   Динамической концепцией характера Фрейд поднял психологию поведения с описательного уровня до научного. Одновременно он совершил в психологии то, чего великие драматурги и романисты добивались в художественном творчестве. Он показал человека героем драмы, который даже при самом среднем таланте остается героем, поскольку страстно сражается, пытаясь придать хоть какой-то смысл факту своего рождения. Фрейдовская драма – по преимуществу эдипов комплекс – могла бы оставаться относительно безобидной, оставаться буржуазной версией побудительных сил, куда более элементарной, чем треугольник «отец – мать – сын», изображенный в драме. Однако Фрейд придал открытому комплексу драматическое качество мифа.
   Теория влечений доминировала в системном мышлении Фрейда вплоть до 1920 года, когда началась новая творческая фаза, существенно изменившая концепцию человека. Взамен противостояния между эго и либидозными влечениями появился другой основной конфликт – между «влечением (-ями) к жизни», или эросом, и «влечением (-ями) к смерти». Влечение к жизни, охватывающее и эго, и сексуальные импульсы, стало пониматься как оппозиция влечению к смерти, которое считалось основой человеческой деструктивности, направленной либо против самой личности, либо против окружающего мира. Эти новые базисные влечения получили совершенно иной вид, чем прежние. Они не вырабатываются ни в какой особой части организма – либидо же помещалось в эрогенных зонах. Они не отвечают также схеме «гидравлического» механизма (возрастающее напряжение
   неудовольствие
   расслабление
   удовольствие
   новое напряжение и т. д.), но свойственны всей живой субстанции и функционируют без какой-либо специальной стимуляции. Заметим, что их мотивирующее воздействие, однако же, не слабее, чем у влечений, действующих «гидравлически». Кроме того, эрос не подчиняется принципу возврата к исходному состоянию – этот принцип, в частности, Фрейд постулировал для всех влечений. Эрос имеет тенденцию к объединению и интеграции, а влечение к смерти – противоположную тенденцию: к дезинтеграции и уничтожению. Оба влечения постоянно действуют внутри человека, сражаются друг с другом и сочетаются друг с другом, пока наконец влечение к смерти не оказывается сильнее и не торжествует окончательно в момент смерти индивида.
   Эта новая концепция влечений указывает на существенные изменения образа мыслей Фрейда, и можно предположить, что изменения зависели от фундаментальных общественных перемен.
   Новая концепция влечений не укладывается в механико-материалистическую модель; скорее концепцию можно посчитать биологической с виталистическим уклоном – эти перемены соотносятся с главным направлением биологической мысли того времени. Более важна, тем не менее, новая фрейдовская оценка роли человеческого стремления к разрушению. Нельзя сказать, что в своей первой теоретической модели Фрейд пренебрег агрессией. Он посчитал склонность к агрессии важным фактором, но подчинил ее либидозным влечениям или тяге к самосохранению. В новой теории деструктивность стала соперницей – в конечном счете побеждающей – либидозных и эго-влечений. Человек не может противиться тяге к разрушению, ибо она уходит корнями в его биологическую конституцию. Хотя он в состоянии несколько ослабить эту тягу, лишить ее силы невозможно. Выбор у человека только один: либо обратить агрессию на себя, либо – на окружающий мир, но нет шансов на то, чтобы освободиться от трагической дилеммы.
   Наличествует, однако, фундаментальный аспект, общий для старой и новой теорий влечений: исходное допущение, что назначение аппарата психики – снижать психическое напряжение и сводить его к минимуму. Половое влечение находит удовлетворение в снижении специфического сексуального напряжения; влечение к смерти (также называемое «влечением к нирване» – с полным непониманием буддизма) направлено на устранение всех напряжений, создаваемых жизнью. Согласно фрейдовской концепции, идеал организма – добиться состояния, полностью свободного от стимуляции, а потому влечение к смерти с его единой для всей живой материи целью: вернуться «в покой и недвижность неорганического мира» – стало окончательным следствием принципа снижения напряженности, с которого Фрейд начал построение своей прежней теории[29].
   Есть веские причины предполагать, что новая оценка тяги к разрушению базировалась на опыте Первой мировой войны. Эта война подорвала основы либерального оптимизма, с которым Фрейд прожил довоенное время. Вплоть до 1914 года средний класс верил, что мир стремительно приближается к эпохе полной безопасности, гармонии и миролюбия. Казалось, что «тьма» средневековья редеет от поколения к поколению; еще несколько шагов – и мир (или по крайней мере Европа) станет похож на хорошо освещенные, чистые улицы столичного города. В буржуазном упоении от belle epoque люди с легкостью забывали о том, что картина была иной для большинства рабочих и крестьян в Европе и совсем уж другой для народов Азии и Африки. Первая мировая война уничтожила иллюзию – в основном не тем фактом, что она началась, а своей продолжительностью и бесчеловечностью. Фрейд, веривший в правоту и победу Германии на всем протяжении войны, был потрясен сильнее, чем средний, менее чувствительный человек. Вероятно, он понял, что оптимистичные просветительские ожидания были иллюзорными, и пришел к выводу, что человек по своей натуре предназначен быть разрушителем. Война должна была потрясти Фрейда именно потому, что он был реформатором[30]. Не будучи радикальным критиком общества и революционером, он никак не мог надеяться на существенные социальные перемены и был вынужден искать основы трагедии в человеческой природе[31]. С исторической точки зрения, Фрейд был человеком переднего края в период радикальных социальных перемен. В той мере, в какой Фрейд принадлежал XIX веку, он был мыслителем-оптимистом, просветителем; по принадлежности же к XX веку он был пессимистом, почти отчаявшимся представителем общества, ввергнутого в стремительные и непредсказуемые перемены. Возможно, этот пессимизм был усилен тяжелой, мучительной и угрожающей жизни болезнью, которая длилась вплоть до его смерти и которую он выносил с героизмом гения. Возможно, свою роль сыграло и огорчение из-за отступничества самых одаренных его последователей – Адлера, Юнга и Ранка. Как бы то ни было, но утраченный оптимизм к Фрейду так и не вернулся. Но, с другой стороны, он не мог и, вероятно, не хотел окончательно расставаться с прежним образом мысли. Здесь, возможно, и причина того, что он так и не устранил противоречия между старой и новой моделями человека: прежнее либидо было включено в эрос, прежняя агрессия – во влечение к смерти, но ясно, что все это – теоретический ералаш[32].
   Для фрейдовской модели также характерно диалектическое противоречие между рациональностью и иррациональностью человека. Здесь становятся очевидными оригинальность и величие мыслей Фрейда. Он был преемником просветителей, рационалистом, верящим во власть разума и силу человеческой воли. Но уже в начале работы он утратил веру в рационализм в прежнем виде и обнаружил силу людской иррациональности и слабость разума и воли. Он столкнулся с дилеммой, неустранимой при двух подходах к проблеме, и нашел – диалектически – новый их синтез. Этот синтез просветительского рационализма и скептицизма XX века выразился в его концепции бессознательного. Если бы все действительно делалось сознательно, тогда человек был бы воистину существом рациональным – ибо рациональная мысль следует законам логики. Но огромная часть внутренних переживаний бессознательна и потому не подлежит контролю логики, разума, воли. Иррациональность человека доминирует в бессознательном; логика правит в сознательном. Однако – и таково решение проблемы – бессознательное руководит сознательным и, следовательно, поведением человека. Этой своей концепцией – описанием человека через бессознательное – Фрейд, сам того не зная, повторил тезис, уже данный Спинозой. Но если в системе понятий Спинозы тезис был второстепенным, то у Фрейда он стал центральным.
   Фрейд не дал этому конфликту статического решения, при котором одна из сторон попросту превалирует. Если бы он объявил победителем разум, то остался бы философом-просветителем; если бы признал решающую роль иррационального, то стал бы консервативным романтиком, как многие видные мыслители XIX века. Хотя и верно, что человеком правят иррациональные силы, то есть либидо – особенно на дополовой стадии развития организма, – но его эго, разум и воля также не лишены власти. Сила разума выражается прежде всего в том, что, пользуясь ею, человек может понять собственную иррациональность. Фрейд основал науку о человеческой иррациональности – теорию психоанализа, при этом не прекратив развитие теории. Поскольку человек путем анализа в состоянии сделать свое бессознательное сознательным, он может освободиться от сильных бессознательных влечений; вместо того чтобы их подавлять, может уменьшить их силу и подчинить своей воле. Это возможно потому, полагал Фрейд, что взрослый человек имеет в помощниках более мощное эго, чем некогда имел ребенком. Психоаналитическая терапия Фрейда проводилась в расчете на подавление или по крайней мере на ослабление бессознательных импульсов, которые действовали «во тьме» и не подчинялись человеку.
   С исторической точки зрения теорию Фрейда можно считать плодотворным синтезом рационализма и романтизма; не исключено, что творческая мощь такого синтеза была одной из причин, по которым мысль Фрейда приобрела в XX веке доминирующее влияние. Это влияние не обусловлено тем, что Фрейд нашел новое лечение неврозов, и, вероятно, не в первую очередь тем, что он был защитником подавляемой сексуальности. Можно очень многое сказать в пользу предположения, что самая важная причина его охватывающего влияния на культуру – именно этот синтез, плодотворность которого можно проследить на идеях двух самых видных последователей Фрейда, оставивших его: Адлера и Юнга. Они отбросили синтетический метод Фрейда и вернулись к двум его исходным составляющим.
   Адлер, базируясь на скоротечном оптимизме поднимающегося среднего класса, построил одностороннюю рационалистически-оптимистичную теорию. Он верил, что врожденная неспособность к чему-то стимулирует усилия для преодоления ее и что человек, разумным путем поняв ситуацию, может освободиться от комплексов и побороть жизненную трагедию.
   Юнг же, напротив, был романтиком и видел источник человеческой силы в бессознательном. Он понял богатство и плодотворность символов и мифов много глубже, чем Фрейд, чьи воззрения были ограничены теорией секса. Однако же их цели были противоположными. Фрейду было нужно понять бессознательное, чтобы ослабить его и взять под контроль, Юнгу – чтобы извлечь из него усиление жизнеспособности. Некоторое время интерес к бессознательному объединял Фрейда и Юнга, хотя они двигались в противоположных направлениях. Когда они приостанавливали свои занятия, чтобы побеседовать о бессознательном, то впадали в иллюзию, что движутся в одном направлении.
   С синтезом рационального и иррационального тесно связана фрейдовская трактовка конфликта между предопределенностью и свободой воли. Фрейд был детерминистом; он полагал, что человек несвободен, поскольку им управляют бессознательное, Ид и суперэго. Однако – и это «однако» было для Фрейда решающее важным – человек предопределен не полностью. С помощью аналитического метода он может получить контроль над бессознательным. С этих позиций альтернативизма[33], в сути своей вытекающего из идей Спинозы и Маркса, Фрейд еще раз плодотворно синтезировал две полярные идеи.
   Рассматривал ли он моральный фактор как фундаментальную составляющую модели человека? Ответ на этот вопрос будет отрицательным. Человек развивается исключительно под влиянием своекорыстия, которое требует от либидозных импульсов максимального удовлетворения при условии, что они не угрожают интересам самосохранения («принцип реальности»). Моральная проблема, традиционно заключающаяся в конфликте между альтруизмом и эгоизмом, практически исчезает. Эгоизм остается единственной побудительной силой, и конфликт развивается только между двумя формами эгоизма – либидозной и материальной. Вряд ли нужно доказывать, что, полагая человека сущностным эгоистом, Фрейд опирался на ведущую концепцию буржуазного мышления. Тем не менее не следует утверждать, что Фрейд попросту пренебрег сознанием как работающим элементом своей модели. Он осознавал власть сознательного, но в объяснении сознательного отобрал у него всю объективную ценность. Объяснение Фрейда таково: сознательное есть Суперэго, являющееся точной копией всех приказов и запретов отца (или отцовского Супер-эго), с которым маленький мальчик отождествляет себя, когда, боясь кастрации, преодолевает в себе Эдиповы устремления. Такое объяснение отсылает к обоим элементам сознательного: к его структуре (формальный) и к содержанию (сущностный). Основная часть отцовских норм и отцовского Супер-эго социально обусловлены, или, точнее, Су пер-эго есть не что иное, как персональная форма социальных нормативов. Каждая норма имеет свое значение – не из-за ее ценности или содержания, а из-за основы воспринявшего эту норму психического механизма. Добро есть то, что интернализует правомочность команд, а зло – то, что ее отвергает. Фрейд, несомненно, был прав в той мере, в какой нормы, признаваемые большинством людей, по преимуществу являются нормами, установленными социумом для его собственного оптимального функционирования. С этой точки зрения его теория выглядит как серьезная критика существующей конвенциальной морали, а его теория Супер-эго вскрывает истинный характер этой морали. Но Фрейд, вероятно, не намеревался вносить в теорию критическое направление и едва ли мог так поступить, ибо не особенно задавался вопросом: есть ли какие-то нормы, которые выпадают из структуры его общества и лучше соответствуют требованиям людской природы и законам человеческого развития?
   Об антропологии Фрейда нельзя говорить, не обсудив двух особых проблем: вопроса о мужчине и женщине, а также вопроса о ребенке.
   Дело в том, что для него только мужчина является полноценным человеческим существом. Женщина – всего лишь увечный, кастрированный мужчина. Она страдает от такой судьбы и может быть счастлива, только преодолев наконец свой «комплекс кастрации» благодаря обретению ребенка и мужа. Но женщина остается существом низшего ранга в других отношениях – например, она более нарцисстична и менее руководима сознанием, чем мужчина. Эта странная теория, по которой половина рода человеческого есть всего лишь уродливый вариант другой половины, вытекает из викторианских идей о том, что желания женщины почти целиком направлены на вынашивание и воспитание детей и на служение мужчине. Фрейд ясно выразил это, объявив: «либидо – мужского рода». Принятие викторианской идеи о женщине как существе без собственной сексуальности было выражением предельно патриархального положения о естественном превосходстве мужчины над женщиной {7}. Согласно патриархальной идеологии, мужчины более рациональны, реалистичны и ответственны, чем женщины, а потому от природы достойны быть их вождями и руководителями. Насколько полно Фрейд принимал эту точку зрения, видно из его реакции на требование политического и социального равенства для женщин, выдвинутое Дж. С. Миллом, мыслителем, которым Фрейд чрезвычайно восхищался во всех иных отношениях. Но здесь Милл оказался «сумасшедшим»; Фрейду было невозможно представить себе, что его люби мая невеста станет конкурировать с ним в обществе, вместо того чтобы пользоваться его покровительством.
   Патриархальный предрассудок Фрейда имел два важных последствия для его теории. Во-первых, он не сумел разобраться в природе эротической любви, поскольку она основывается на полярности мужчина – женщина, возможной только тогда, когда мужчина и женщина равны, хотя и различны. Поэтому вся его система построена вокруг сексуальной, а не эротической любви. Даже в своих поздних работах он применял понятие эроса (влечений к жизни) только к поведению живых организмов в целом, но не распространил его на проблему мужчина – женщина даже вопреки тому, что отождествлял эрос с сексуальностью. Другое, равно серьезное последствие – большую часть жизни Фрейд пренебрегал идеей о важнейшей привязанности ребенка (мальчика или девочки) к матери, не считал, что существует страх перед матерью. Привязанность к матери могла трактоваться только в терминах Эдиповой ситуации, когда маленький мальчик – уже маленький мужчина, для которого, как и для отца, мать является сексуальным объектом и который боится только отца, но не мать. Только в последние годы жизни Фрейд признал эту важнейшую привязанность, хотя никоим образом не во всей ее весомости[34]. Фрейду мешал патриархальный предрассудок, и это не позволило его сознанию оценить женщину-мать как могущественную личность, с которой связан ребенок[35]. Почти все другие аналитики приняли мысли Фрейда о сексуальности и о второстепенной роли матери вопреки неодолимым доказательствам противного.
   Конечно, эти указания на связи между теорией и ее социальными детерминантами не говорят о том, что теория ложна; однако при внимательной проверке данных клинических исследований теория Фрейда не подтверждается. В настоящем контексте я не могу этого обсуждать, но несколько психоаналитиков (особенно Карен Хорни в своей новаторской работе) представили клинические данные по этой теме, противоречащие гипотезам Фрейда. Обобщая, можно сказать просто: в этой части фрейдовская теория, будучи как и везде образной и увлекательно-логичной, выглядит минимально достоверной, вероятно, потому, что Фрейд был до мозга костей пропитан своим патриархальным предрассудком.
   Фрейдовское изображение ребенка – совсем иное дело. Ребенок, подобно женщине, на протяжении всей истории был объектом угнетения и эксплуатации со стороны отца. Он был, подобно рабу и жене, собственностью мужчины-отца, который «даровал» ему жизнь и мог делать с нею все, что пожелает, – деспотично и невозбранно, как со всей собственностью. (Обычай жертвоприношения детей, некогда распространенный в мире, – одно из многочисленных проявлений этой зависимости.)
   Дети могли защитить себя еще меньше, чем женщины и рабы. Женщины на свой лад вели партизанскую войну против патриархата; рабы много раз восставали. Но вспышки раздражения, отказы от еды, запоры и ночное недержание – не то оружие, которым можно справиться с могущественной системой. Единственным результатом было то, что ребенок вырастал увечным, замкнутым, а часто и злобным взрослым человеком, который мстил своим детям за то, что сотворили с ним.
   Господство над детьми выражалось если не в жестоких физических формах, то в психической эксплуатации. Взрослый требовал от ребенка удовлетворения тщеславия и властности, капризов и т. п. Особо важен тот факт, что взрослый не принимал ребенка всерьез. Предполагалось, что у него нет собственной психической жизни; ребенка считали чистым листом, на который взрослый имел право и обязанность нанести текст (еще один вариант «бремени белого человека»). Из этого следовало убеждение, что взрослый может лгать ребенку. Если во лжи взрослому есть хоть какое-то оправдание, то лгать ребенку можно без всяких оправданий, поскольку, кроме всего прочего, ребенок – не полноценное человеческое существо. Тот же принцип действовал при общении со взрослыми, если они были чужаками, врагами, больными, преступниками либо членами низшего и эксплуатируемого класса или племени. В общем, только люди, располагающие властью, имели право требовать, чтобы им не лгали – таков принцип, действовавший на протяжении истории в большинстве сообществ, даже если это не входило в их осознанную идеологию.
   Революция в подходе к ребенку, подобно революции в подходе к женщине, началась в XIX веке. Взрослые стали понимать, что ребенок – не чистый лист бумаги, а очень сложное, пытливое, чувствительное и обладающее воображением существо. Одним симптомом нового подхода к ребенку (в деле образования) был метод Монтессори; другим и много более существенным сигналом была теория Фрейда. Он высказал мнение, подтвержденное клиническими данными, что неблагоприятные воздействия в детстве дают самые нежелательные последствия для дальнейшего развития. Фрейд описал специфические, сложные умственные и эмоциональные процессы, идущие в ребенке. Особо он подчеркивал тот факт (которым совершенно пренебрегали), что ребенок – страстное существо с чувственными влечениями и фантазиями, и это придает драматичность его жизни.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   Внедрение групповой терапии, каковы бы ни были ее терапевтические достоинства (о которых судить не берусь по причине отсутствия личного опыта), все-таки удовлетворяло потребность в более дешевом лечении и создавало второй основной компонент психоаналитической терапии. И сенситивные группы в настоящий момент – распространенный выход из положения для тех, кто испытывает необходимость участвовать в массовых сеансах психотерапии.

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

   Последнее исследование, проведенное на людях и животных, продемонстрировало ошибочность механистической редукционистской модели. Авторы работ: X.Ф. Харлоу, М. Хант, Д. Е. Берлин, М. Маккоби, а также Р.У. Уайт, Р.X. Хите; работы последних авторов особенно интересны, так как в них содержатся результаты нейропсихологических исследований зон удовольствия мозга, а также патогенного эффекта полной сенсорной депривации и вмешательства в сновидения.

30

31

32

33

34

35

1

   Считается, что под воздействием теории Фрейда произошла сексуальная революция. На мой взгляд, это сомнительно потому, что новая сексуальная свобода следует отчасти потребительским стандартам современного индустриального общества, как это наглядно продемонстрировал Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир» (дано по публикации в журнале «Иностранная литература», 1988, № 4. – Примеч. пер.). Как бы то ни было, существует и другой аспект фрейдистского влияния, который нередко упускается из виду. Одним из наиболее показательных элементов протеста радикально настроенной молодежи предстает протест именно против лицемерия и фальши буржуазного общества, нашедший свое отражение в идеях, поступках и языке молодежи. И именно потому, что Фрейд открыл новый аспект честности, его влияние на зарождение молодежного протеста против ханжества можно считать одним из важнейших.

2

   Нагляднейшим примером того, насколько приверженность организации искажает даже самую простейшую реакцию человека, может служить следующее письмо Майкла Балинта редактору International Journal of Psycho-Analysis (Op. cit., p. 69): «Сэр, издание д-ром Джонсом третьего тома полной „Биографии“ Фрейда поставило меня как исполни теля последней воли Ференци относительно его научного наследия в затруднительное положение. В данном томе д-р Джонс совершенно недвусмысленно высказывает твердое убеждение относительно психического состояния Ференци, особенно в последние годы жизни, диагносцируя его как своего рода медленно прогрессирующую паранойю, отягченную на последней стадии манией убийства и одержимостью этой мыслью. Опираясь на этот диагноз, он в таком же духе интерпретирует, с одной стороны, научные публикации Ференци, а с другой – его участие в психоаналитическом движении. Несомненно, последний период жизни Ференци, отсчет которому можно вести с „Теории генитальности“ и с книги, написанной в соавторстве с Ранком, Entwicklugsziele («Цели развития), озадачивает. Именно в эти годы Ференци выдвигает ряд новых идей, которые воспринимались в то время как фантастические, революционные, недостаточно обоснованные и т. п. Более того, он сам не раз отказывался от той или иной из только что выдвинутых идей либо модифицировал ее. К тому же было широко известно, что Фрейд довольно критически относился ко многим из этих идей, хотя далеко не ко всем. // Все это создавало крайне неблагоприятную атмосферу, в которой оказывалось невозможным пересмотреть и правильно оценить, что полезного заключено в идеях Ференци, что имеет непреходящую ценность. Если суждения д-ра Джонса о психическом состоянии Ференци не получат сразу же должного отпора с моей стороны, то может сложиться впечатление, будто я как исполнитель завещания Ференци в части авторского права, один из его учеников и близкий друг, открыв ради «Биографии» доступ ко всей переписке между Фрейдом и Ференци, согласен с подобными суждениями. Из чего психоаналитическая общественность, несомненно, сделала бы вывод, что печатные материалы последнего периода, когда, если верить д-ру Джонсу, психическое здоровье Ференци постепенно угасало, не заслуживают должного внимания. По моему же мнению, истина заключается в прямо противоположном. Последние труды Ференци не только опередили на пятнадцать – двадцать пять лет развитие теории и практики психоанализа, но содержали к тому же еще много идей, которые могли бы пролить свет не только на проблемы настоящего, но даже и будущего. И лишь только по этой причине я хотел бы заявить, что часто виделся с Ференци (один или два раза в неделю почти еженедельно) на всем протяжении его болезни – злокачественного малокровия. Болезнь привела к быстро прогрессировавшему комбинированному перерождению спинного мозга. Очень скоро у него расстроилась координация движений, последние несколько недель он провел в постели, а последние несколько дней его приходилось кормить; непосредственной причиной его смерти стал паралич дыхательного центра. Несмотря на свою постепенно нарастающую физическую слабость, он всегда сохранял ясность ума и несколько раз обстоятельно обсуждал со мной свои расхождения во мнениях с Фрейдом, разнообразные планы о том, как переписать и расширить свой последний доклад на Конгрессе, если он еще когда-нибудь сможет снова взяться за перо. Я виделся с ним в субботу накануне смерти. Даже тогда, уже болезненно слабый и недвижный, умом он был совершенно ясен. Конечно, как и у любого из нас, у Ференци были некоторые невротические особенности, и в их числе обидчивость и чрезмерная потребность быть любимым и высоко ценимым, верно описанные д-ром Джонсом. К тому же, возможно, что д-р Джонс при постановке своего диагноза имел доступ к иным источникам, нежели те, которые у него упомянуты. И все же, по-моему, мы с д-ром Джонсом расходимся в основном не столько относительно фактов, сколько в их интерпретации, которая вполне определенно наводит на мысль, что вызвано это, во всяком случае отчасти, каким-то субъективным фактором. Не зависимо от того, имеет ли наше разногласие иные истоки, мне хотелось бы предложить, чтобы в течение некоторого времени мы фиксировали свое расхождение во мнениях и доверили следующему поколению задачу установления истины. Ваш, и т. д., Майкл Балинт». // Д-р Эрнст Джонс комментирует: // «Я, конечно же, сочувствую д-ру Балинту в его в высшей степени неприятной ситуации. Мне, естественно, и в голову не пришло усомниться в лояльности его воспоминаний или точности его наблюдений. Однако он не упомянул, что они прекрасно сочетаются с более серьезным диагнозом: пациентам-параноикам свойственно вводить в заблуждение друзей и родных, демонстрируя совершенно ясный рассудок по большинству предметов обсуждения. // Никак не ожидал я от д-ра Балинта, что он усомнится в моей добросовестности. То, что я написал о последних днях Ференци, было основано на заслуживающем доверия свидетельстве очевидца. Ценностная вариативность последних сочинений Ференци, как верно отметил д-р Балинт, небесспорна. Я всего лишь зафиксировал, что мне пришлось молча согласиться с мнением, столь решительно высказанным Фрейдом, Эйтингоном (Eitingon) и всеми, кого я знал в 1933 г., что все они в известной мере находились под влиянием субъективных личностных факторов. // Эрнст Джонс». // Письмо Балинта вряд ли нуждается в комментариях. Перед нами весьма добропорядочный и знающий человек, ученик и близкий друг Ференци. Он считает себя обязанным представить факты, как он их наблюдал, и нейтрализовать заявление Джонса о якобы имевшей место душевной болезни своего учителя («параноидальная шизофрения»). Он указывает, что вплоть до дня кончины Ференци, страдавший злокачественным малокровием, сохранял ясность ума. Это означает, что заявление Джонса ложно. Но в каком виде Балинт подает свои собственные поправки? Он начинает с заявления, что труды Ференци, написанные в последний период, «можно считать наиболее спорными» («революционные» соседствуют с «фантастическими», «чрезмерно преувеличенными» и «недостаточно обоснованными»). Далее он подчеркивает, что покушается корректировать заявление Джонса только в рамках собственной юрисдикции как исполнителя завещания в части авторских прав и для того, чтобы воспрепятствовать потере интереса публики к последним трудам Ференци. Затем он вслед за изложением факта психического здоровья Ференци первым заявляет о невротических особенностях Ференци и делает оговорку о возможно имевшихся у Джонса «иных источниках» для диагноза, о которых тот не упомянул. И наконец, противореча собственному основному утверждению, он заканчивает словами о грядущем поколении, которому надлежит установить истину. Эта ссылка на иные (безымянные) источники особого смысла не имеет. Если сам Балинт как психиатр не сомневается в душевном здравии Ференци, то, как можно предположить, «другой источник» мог бы прийти к противоположному выводу, особенно если Джонс не цитирует ни одного свидетельства, выдвинутого этим иным источником, которым он якобы воспользовался, если этот иной источник вообще существует. Было бы понятно, если бы такое путаное и смиренное письмо было написано фигурой меньшего масштаба, чем Балинт, или если бы оно было написано в условиях тоталитарной системы во избежание суровых последствий для свободы и жизни. Но если принять во внимание тот факт, что написано оно было известным психоаналитиком, живущим в Англии, то выясняется, насколько силен был там нажим, исключавший всякую, кроме мягких намеков, критику одного из лидеров психоаналитической организации.

3

   В последние годы психоаналитическая бюрократия стала гораздо либеральнее, чем прежде. Основная причина подобной либерализации, по-видимому, кроется в том, что вклад наиболее оригинальных членов психоаналитического сообщества значительно отклоняется от норм «должного мышления», которые навязывались вплоть до недавнего времени. Не произойди такая либерализация, движение недосчиталось бы столь многих своих творчески активных участников, что вряд ли сумело бы продолжить дальнейшее существование. Этой либерализации способствовало возникновение независимых психоаналитиков, психоаналитических ассоциаций и специальных учебных заведений. Симптоматичным проявлением данной либерализации можно считать наличие двух или более независимых ассоциаций в разных странах, различных по степени своей приверженности фрейдистской догме, хотя все еще продолжающих сохранять свое ассоциативное членство в организации. Тем не менее чиновничий контроль, несомненно, прекратился, а посему многие психоаналитики вышли из лондонской организации либо из-за того, что их оттуда выжили, либо из-за того, что так и не признали полноправными членами. В последние годы сформировалась «Международная федерация психоаналитических обществ», объединенных не какой-то заслуживающей особого внимания школой психоаналитической теории, единственную цель которой составляет научный обмен между ее коллективными членами.

4

   Хотя все мы, Хорни, Салливан и я, обычно относим себя к «неофрейдистской» школе, подобная классификация, по всей вероятности, вряд ли оправдана. Несмотря на то что все мы были друзьями, вместе работали и у нас были общие суждения по некоторым вопросам, в частности критическое отношение к теории либидо, наши расхождения были значительнее, чем сходство, особенно по «культурному» вопросу. Хорни и Салливан мыслили культурные модели в традиционном антропологическом смысле, тогда как мой подход был направлен на динамический анализ экономических, политических и психологических сил, которые образуют базис общества.

5

   Ego Psychology and the Problem of Adaptation. Первая немецкая публикация; Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse und Imago, 1939. Перевод на английский язык был осуществлен Д. Рапапортом в 1958 году для издания в США (N. Y.: International Universities Press, 1958). Поскольку дальнейшее изложение эго-психологии будет неизбежно кратким, я остановлюсь главным образом на материалах данной статьи, где в общих чертах уже были намечены наиболее важные идеи эго-психологии и в которые, однако, ни сам Хартман, ни другие члены школы так и не внесли никаких существенных дополнений и уточнений. Хочу выразить свою признательность Джерому Брамсу (Jerome Brams) за помощь в обширных исследованиях, которые я провел по эго-психологии.

6

   Влияние образа мысли учителей Фрейда на формирование его теории было рассмотрено Питером Аммачером в «Psychological Issues» (University of Washington Press. Seatle, 1962). Основные тезисы этой работы с одобрением приводит Роберт Р. Холт: «Многие самые странные и кажущиеся случайными повороты психоаналитической теории, в том числе утверждения столь ошибочные, что они вообще не поддаются проверке, являются либо скрытыми биологическими положениями, либо прямыми следствиями таких положений, воспринятых Фрейдом от его учителей на медицинском факультете. Эти тезисы стали основной частью его интеллектуального снаряжения, так же не подлежащей сомнению, как положение о всеобщем детерминизме; они, возможно, не всегда осознавались Фрейдом как биологические и потому остались непременными составляющими теории, когда он попытался уйти от неврологии и создать абстрактную психологическую модель» (Холт Р. Обзор некоторых биологических исходных положений Фрейда и их влияния на его теории // Psychoanalisis and Current Biological Thought, ed. Nor man S. Greenfield and W. McLewis. Madison, University of Wisconsin Press, 1965).

7

   Для полного понимания этой патриархальной идеологии потребовалось бы более подробное обсуждение. Здесь достаточно указать, что женщины составляют класс, подавляемый и эксплуатируемый мужчинами во всех патриархальных сообществах. Подобно всем эксплуататорам, мужчинам приходится создавать идеологии, чтобы представить свое доминирование естественным, а потому необходимым и законным. Подобно большинству подавляемых классов, женщины приняли мужскую идеологию, хотя в личном порядке они зачастую имеют противоположные идеи. Кажется, в XX веке освобождение женщин началось, и оно происходит вместе с ослаблением патриархальной системы в индустриальном обществе, однако же полного равноправия женщин de facto нет ни в одной стране даже сегодня. Основу для анализа патриархальных/матриархальных сообществ заложил И.Я. Бахофен в своем главном труде «Das Mutterrecht» («Материнское право», 1859), проблему в целом вряд ли можно понять, не зная этой работы. Переводы избранных работ Бахофена были опубликованы в книге «Mith, Religion and the Mother Right» (1967).

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →