Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У Базза Олдрина – одного из астроновтов, побывавших на Луне, девичья фамилия матери Моон (Луна).

Еще   [X]

 0 

Преодоление идеализма. Основы расовой педагогики (Крик Эрнст)

Данное издание представляет собой сборник лучших работ Эрнста Крика (1882–1947), одного из крупнейших немецких философов XX века. Прямой продолжатель идей Фридриха Ницше, он развивал направление, получившее название «философия жизни». Посвятив всю свою жизнь проблемам образования, он явился революционером в этой области, ибо сумел создать принципиально новую науку – «расовую педагогику», которая активно формирует процесс познания исходя из расовых наследственных задатков самого познающего. Борец за торжество истины, он никогда не шел на компромиссы, из-за чего всегда наживал себе много врагов, особенно в среде «профессиональных» философов и педагогов. Однако потрясающая работоспособность, упорство и высочайший уровень эрудиции снискали ему прижизненную славу и признание, что позволило ему занять кафедру педагогики в Университете Франкфурта-на-Майне, а позднее сделаться ректором Гейдельбергского Университета. Яростный противник химер классического немецкого идеализма, Э. Крик всю жизнь разрабатывал учение, способное устранить проблему дуалистического мировидения. Только целостный, органический подход к истолкованию проблем бытия способен излечить душу народа, терзаемого в жерновах истории. Яркий, энергичный и афористический стиль изложения в совокупности с бунтарской этикой вызовет симпатии и у русского читателя данного издания. Само имя Эрнста Крика сегодня настойчиво вымарывается из скрижалей науки в угоду политкорректности, ибо вся «вина» философа заключается в том, что он родился в неудобное время и расцвет его творчества пришелся на период национал-социализма, что, однако, никак не умаляет его значения для понимания общего развития философских идей в XX веке. Многие конструктивные идеи Эрнста Крика актуальны и в условиях современной России, так как, по мысли философа, каждый может добиться лучшей участи только через непрестанное самообучение и самосовершенствование.

Год издания: 2004

Цена: 109.9 руб.



С книгой «Преодоление идеализма. Основы расовой педагогики» также читают:

Предпросмотр книги «Преодоление идеализма. Основы расовой педагогики»

Преодоление идеализма. Основы расовой педагогики

   Данное издание представляет собой сборник лучших работ Эрнста Крика (1882–1947), одного из крупнейших немецких философов XX века. Прямой продолжатель идей Фридриха Ницше, он развивал направление, получившее название «философия жизни». Посвятив всю свою жизнь проблемам образования, он явился революционером в этой области, ибо сумел создать принципиально новую науку – «расовую педагогику», которая активно формирует процесс познания исходя из расовых наследственных задатков самого познающего. Борец за торжество истины, он никогда не шел на компромиссы, из-за чего всегда наживал себе много врагов, особенно в среде «профессиональных» философов и педагогов. Однако потрясающая работоспособность, упорство и высочайший уровень эрудиции снискали ему прижизненную славу и признание, что позволило ему занять кафедру педагогики в Университете Франкфурта-на-Майне, а позднее сделаться ректором Гейдельбергского Университета. Яростный противник химер классического немецкого идеализма, Э. Крик всю жизнь разрабатывал учение, способное устранить проблему дуалистического мировидения. Только целостный, органический подход к истолкованию проблем бытия способен излечить душу народа, терзаемого в жерновах истории. Яркий, энергичный и афористический стиль изложения в совокупности с бунтарской этикой вызовет симпатии и у русского читателя данного издания. Само имя Эрнста Крика сегодня настойчиво вымарывается из скрижалей науки в угоду политкорректности, ибо вся «вина» философа заключается в том, что он родился в неудобное время и расцвет его творчества пришелся на период национал-социализма, что, однако, никак не умаляет его значения для понимания общего развития философских идей в XX веке. Многие конструктивные идеи Эрнста Крика актуальны и в условиях современной России, так как, по мысли философа, каждый может добиться лучшей участи только через непрестанное самообучение и самосовершенствование.
   Сборник работ немецкого философа снабжен его подробной биографией, выполненной Б.В. Авдеевым и А.М. Ивановым.


Эрнст Крик Преодоление идеализма. Основы расовой педагогики

   В серии вышли книги: «Расовый смысл русской идеи. Вып. 1»; Людвиг Вольтман. «Политическая антропология»; В. Авдеев. «Метафизическая антропология»; Ганс Ф.К. Гюнтер. «Избранные работы по расологии»; «Расовый смысл русской идеи. Вып. 2», Карл Штрац «Расовая женская красота».

   Редколлегия серии «БИБЛИОТЕКА РАСОВОЙ МЫСЛИ»
   В.Б. Авдеев, председатель
   A.M. Иванов, А.Н. Савельев, С.Н. Удалова, члены редколлегии

Создатель расовой педагогики Эрнст Крик (предисловие)

   чтобы уметь, найдя точку соприкосновения,
   вывести одну крайность из другой».
Джордано Бруно
Тит Лукреций Кар
   Если люди различаются в расовом и национальном отношениях, и эти различия наследственно обусловлены, то значит, воспитывать и образовывать этих людей нужно по-разному.
   Эта простейшая и совершенно естественная мысль лежит в основании такой науки, как расовая педагогика. Однако, чтобы прийти к этому нехитрому умозаключению, европейской системе образования и шире, всей европейской системе ценностей, пришлось проделать долгий и тернистый путь эволюции. С воцарением идеалов эпохи Просвещения в общественном сознании прочно укоренилась ничем не обоснованная догма, что посредством единообразного воспитания представляется возможным сделать всех людей одинаково духовными и культурными. Предполагалось, что назидательные лекции и увещевания могут превратить каждого человека, независимо от расы, национальной принадлежности и религиозного вероисповедания в носителя гуманистических идей. Волна либеральных буржуазных революций, прокатившаяся по всей Европе на протяжении XVIII и XIX веков, укрепила позиции этого абсурдного измышления, которое благодаря трудам «одномерных» революционных просветителей обрело статус почти божественного откровения.
   Первая мировая война, четыре года терзавшая Старый свет, подействовала весьма отрезвляюще, ибо совершенно равнозначные в
   культурном отношении народы истово истребляли друг друга с жестокостью и вандализмом, каких еще не знала Европа. Мало того, впервые начали применять технические новшества, приводившие к гигантским жертвам среди мирного населения. Крах идеалистического рафинированного гуманизма был неизбежен, ибо сделалось очевидным, что культура здесь не при чем, и просвещение не снимает глубинных противоречий между людьми. Наследственные различия не устраняются нивелирующей «общечеловеческой» обработкой.
   Сама логика развития, таким образом, предопределила возникновение новой науки, основанной на иных, принципиально отличных от классической педагогики, принципах. Произошла революция в науке, о которой немецкий теолог и философ Эрнст Трельч (1865–1923) писал: «Это начало великой мировой реакции против демократического Просвещения, против рационального самовозвеличивания разума и связанной с этим догмы о равенстве людей». Наука, как творческая деятельность единых, исторически эффективных сообществ всегда связана с характерными особенностями их происхождения. Она представляет собой выражение в определенной форме расовых задатков и тесно связана в своем становлении с волей этих сообществ, являясь по сути квинтэссенцией национального характера. Как и право, искусство, политика и экономика, наука тоже возникает в результате постоянного взаимодействия расовых задатков, творческой воли и судьбы. Ареной ее действия является сам человек, который способен принимать решения. И его решения будут иметь тем более плодотворное воплощение, чем правильней мировоззрение отражает его внутреннюю суть.
   Творческие личности исторически воплощают различные типы мировоззрения, так как для выражения той или иной идеи требуется врастание наследственно обусловленного характера в сознание человека. Именно так возникают пророки, цари, художники, мыслители и полководцы – биологические носители мировоззрения. Некий абстрактный дух не существует сам по себе, витая в безбрежных пространствах Вселенной. Дух всегда гнездится в сознании человека действующего и способного отвечать за свои поступки, человека, вторгающегося волей в субстанцию бытия и подчиненного законам своей расы и расовой же судьбы.
   Этот нервный излом, обозначившийся со всей ясностью на границе ценностей старого миропорядка и новых горизонтов расовой революции, произошедшей в сознании европейской элиты, проходит сквозь все сочинения Эрнста Крика – выдающегося немецкого философа и педагога первой половины XX века. Его имя совершенно неизвестное у нас в России, настойчиво стирается и со скрижалей мировой науки, как неугодное, хотя при детальном рассмотрении оказывается, что духовная революция, предвосхищенная им, подобна той, провозвестником которой был Джордано Бруно (1548–1600), тоже считавший, что в мире нет ничего неживого – все одушевлено… По воле судьбы, о роли которой в жизни каждого творческого человека им написано множество строк, он во многом повторил судьбу этого итальянского бунтаря-интеллектуала XVI века. Философ Эрнст Крик также взошел на костер мученичества во имя идеи, вросшей в его сознание и придавшей характеру невиданную стойкость. Подобно врачам, – первопроходцам иммунологии, делавшим себе прививки болезней, чтобы изучить ход их течения, он, переболев старым европейским идеализмом, создал противоядие, имя которому биологическое мировоззрение. И вакцина его новой философии – эффективное средство против всех форм вирусного либерального идеализма. Именно за это его имя предано анафеме с университетских кафедр. Но костер мракобесов, так же как и заговор молчания бессилен над магическим всевластием расовой судьбы.

Эрнст Крик как воспитатель расового сознания

   Но Рембрандт мог быть воспитателем лишь косвенно. Германии нужны были настоящие, профессиональные воспитатели, но существовавшая тогда система препятствовала их появлению и тем самым собственными руками готовила себе гибель.
   Когда говорят «В здоровом теле – здоровый дух», перевирают подлинный смысл изречения Ювенала, а этот древнеримский сатирик лишь выражал пожелание: «Дай Бог, чтобы в здоровом теле был и здоровый дух», т. е. второе вовсе не вытекает автоматически из первого. И Германия эпохи Второй Империи была ярким примером такого несоответствия.
   В начале XIX века политически слабая и раздробленная Германия была духовным маяком для всего мира; к концу этого века она
   объединилась, стала могущественной Империй, но потеряла свою душу. Немцы гордились своими победами, своей армией, своей бурно развивающейся промышленностью, а имена Шеллинга и Гегеля были забыты, их книги трудно было достать. На опасность такого положения указывали одинокие пророки, прежде всего, Пауль де Лагард (1827–1891) и Ницше, но это были голоса вопиющих в пустыне.
   Такова была обстановка, в которой происходило формирование духовной личности Эрнста Крика. Он был выходцем из народа, потомком простых крестьян, и тем не менее добился академического признания, получив в 1923 г. звание почетного доктора философского факультета Гейдельбергского университета, хотя сам никогда ни в каком университете не учился и был всего лишь простым учителем народной школы, т. е. принадлежал к «пролетариям класса ученых», как называл учителей К. Маркс. Учителя так и остались пролетариями, даже в той стране, которая провозгласила марксизм своей идеологией, – в Советском Союзе; остаются ими и в нынешней России. Для Эрнста Крика в кайзеровской Германии с ее кастовой системой образования должность учителя была пределом возможностей, поэтому он всю жизнь воевал против этой системы. Немецкая педагогика была задушена «методическим схематизмом» Гербарта-Циллера, преподавательская деятельность не доставляла никакой радости. Как писал сам Крик, «школа превратилась в большую казарму». Благородную профессию педагога довели до того, что учитель, вместо того, чтобы быть образцом для своих учеников, превратился в пугало. Страшные образы таких пугал дали в русской литературе Ф. Сологуб (Передонов в «Мелком бесе»), а в немецкой – Генрих Манн в своем романе «Учитель Унрат» (сама фамилия этого учителя означает «мусор», «отброс»).
   Впервые Крик подверг эту систему критике в ее мангеймском варианте, выступив против собственного начальника по учебной части Зиккингера, который ввел понятие «нормального интеллекта» как нормы «жизненной одаренности», связав все это с социал-дарвинистской идеей отбора. Крик осудил мангеймскую систему как авторитарно-бюрократическую, за что получил от мстительного Зиккингера плохую аттестацию.
   Во времена III Рейха Крик столкнулся на этой же почве с Вильгельмом Хартнакке (1878–1952) (ниже мы расскажем подробней об этой полемике). Крик осудил педагогические идеи социал-дарвиниста Хартнакке как «архиреакционные»: «Буржуазия снова претендует на монополию в образовании и науке и обосновывает эти притязания своей «наследственностью…» Это очень простое решение проблемы расы и отбора. Его суть – в кошельке… Раб должен оставаться рабом».
   Э. Крика, как человека из народа, такой подход устроить, естественно, не мог. Он не был революционером, отрицательно относился к классовой борьбе и мечтал о единстве буржуазии и рабочего класса в солидарном национальном сообществе. Он пытался найти баланс между либерализмом и социализмом, выдвигая идею «циркуляции элит». Идея эта созвучна теории Вильфредо Парето (1848–1923), но если у Парето новая элита вытесняет старую в процессе дарвиновской борьбы за существование, Крик хотел, чтобы смена элит происходила мирным путем, а рычагом ее была система образования. Крик еще в 1922 г. в своей работе «Философия воспитания» полемизировал с натуралистической утопией расовой педагогики, исходившей из того, что здоровые расовые задатки механически способны породить здоровый расовый дух. Подобные установки очень похожи на упомянутое ложное толкование изречения Ювенала.

Школьный учитель

   Эрнст Крик родился 6 июля 1882 года в Фегисхайме в Бадене. Он происходил из протестантской семьи, его отец был инженером-строителем, а предки крестьянами и ремесленниками. Жизнь была трудной, ибо нужду и одиночество он познал уже в раннем детстве. Десятилетним мальчиком он покинул семью и поступил в реальную школу в Мюльгейме. В 1898 году он поступает слушателем на педагогический семинар в Карлсруэ и по окончании курса в 1900 становится младшим учителем народной школы. За четыре года он шесть раз сменил место работы, преподавал в разных городах Бадена и все время оставался младшим учителем. Эту должность он занимал вплоть до 1924 года. Только целеустремленность и невероятная сила характера позволили ему выжить в этих условиях и заниматься всесторонним самообразованием.
   Медленно приходил он к пониманию того, что его собственная нужда лишь уменьшенное отражение той нужды, в которой живет весь народ. Крик искал ответа на вопрос: «Почему?» Своим духовным поискам он мог посвятить только свободное от работы время. Из общеисторического плана волновавшей его проблемы постепенно выделился вопрос о духовном складе народа.
   В своей одинокой комнатке Крик начинает готовиться к борьбе со всей ненавистной ему системой западного просветительского рационализма, которой впоследствии он посвятил всю жизнь. В те годы ему помогла известная книга «Единственный и его собственность» Макса Штирнера (1806–1856), так как никто не может долго опираться лишь на себя самого. Любой одинокий человек стремится преодолеть свою нужду «в духе». В условиях того духовного убожества, в которых жила кайзеровская Германия, Крик, как и многие другие представители мыслящей молодежи, обратился к великому философскому наследию немецкого классического идеализма. К тому же источнику в обстановке безмозглого потребительства обращают свои надежды и крупнейшие идеологи современной Германии, такие как Хорст Малер и Рейнхольд Оберлерхер. Крика захватило неоидеалистическое движение, порожденное политическим кризисом немецкого народа. Он изучает немецкий идеализм по Лессингу, Гаманну, Гердеру, Фихте, Гегелю и Канту, затем обращается к первоисточникам – к древней Греции, к Платону. Хотя он тогда не мог еще осознать подлинные причины, по которым его так влечет к античному полису, но им двигал верный мировоззренческий инстинкт. Крик подозревал, какие революционные возможности таятся для немецкого народа в осуществленном полисом единстве политики, воспитания и мировоззрения. Но время этого откровения еще не наступило.
   Однако в 1910 году в Гейдельберге выходит объемистая книга «Личность и культура», в которой Крик показал, как и чему он научился в своем стремлении выразить всю полноту немецкого духа. Это было его самое большое по объему сочинение (510 страниц), в котором содержался обзор развития всей европейской культуры на протяжении 2500 лет, притом современной культуре он дал крайне негативную оценку за ее деструктивный и дегенеративный характер. Первый блин вышел комом. Книга была неудобочитаемой, осталась незамеченной и сам Крик был ею недоволен. В те же годы Крик отходит от христианской религии. В развернувшейся тогда полемике вокруг книги Артура Древса (1865–1935) «Миф о Христе» Крик выступил на стороне Древса. В том же году в брошюре «Новейшая ортодоксия и проблема Христа» он коснулся общественных проблем и впервые начал говорить своим языком.
   В 1913 году он делает следующий шаг на пути выработки своего самостоятельного мировоззрения. В книге «Лессинг и воспитание человеческого рода» проблема истории немецкого духа рассматривается уже на более углубленном уровне.
   Все его поколение жило в смутном предчувствии большой войны. И когда она разразилась в 1914, Крик, как и множество его сверстников, направился на фронт. Позднее он весьма самокритично писал, что «воином он был неважным». В 1916 году он после тяжелой болезни был комиссован и вернулся из казарм обратно в школу, с тем, чтобы возобновить рутинную работу учителя. Германия еще была полна патриотического воодушевления, веры в свои силы и желания выиграть войну на два фронта. Но Криком овладел страх, что судьба может нанести Германии тяжелый удар, потому что народ живет в невежестве.
   И вот, как результат провидческих размышлений в 1917 году выходит его книга «Немецкая государственная идея». Эта книга была первым программным политическим произведением Э. Крика. Она тоже не получила широкого общественного признания, хотя ее распространяли в войсках. В этой книге прусская корпоративная модель государства времен реформ барона фон Штейна подавалась в новом свете в сочетании с идеей самоуправления. Но Макс Вебер (1864–1920) отказался признать эту книгу научной, так как в ней содержались и политические пророчества. Одно из них касалось «Третьего Рейха». Собственно с этого сочинения и начинается настоящий Эрнст Крик. Немецкий народ еще жил иллюзиями близкой победы, а скромный школьный учитель, осознав масштабы надвигающейся катастрофы, уже создавал идеологическое средство для спасения нации, потому что крах, согласно его предчувствиям, был неминуем. И только вера в свои силы, а также силы своего народа внушала Крику осознание моральной правоты. Это было опорой всего творчества. Сразу же после заключения Версальского мира, унизительного и разорительного для Германии, он начал строить плотину на пути потока, который грозил унести немцев в безбрежность послевоенного хаоса. На протяжении двух десятилетий самообразования он все яснее осознавал, что немцы были плохо подготовлены к решению задач, поставленных перед ними мировой войной. Тяжелый каждодневный труд учителя окончательно укрепил его во мнении, что возрождение нации – вопрос воспитания.
   Так впервые увидела свет концепция Третьего Рейха. Данное понятие, окруженное сегодня черным ореолом в сознании большинства современных людей, никак не нужно ассоциировать с Третьим Рейхом, который провозгласил Адольф Гитлер придя к власти. Более правильный его перевод на русский язык означает «Третье Царство». Оно взято из пьесы Ибсена «Цезарь и Галилеянин», так как имелось в виду Царство, в котором должны соединиться материя и дух, чтобы преодолеть дуализм европейской философии, навеянный христианской церковью, разделившей мир на «низкое» – царство плоти и «высокое» – духа. Таким образом, изначально концепция
   Третьего Рейха замысливалась ее создателем исключительно как миролюбивое, гармоничное единство, призванное перевоспитать европейского человека, столетиями терзающего себя фантомами дуалистической морали. Агрессия, милитаризм, концлагеря, геноцид народов и иные инфернальные события второй мировой войны, очернившие само это понятие – результат чудовищного искажения сути безграмотными эпигонами. Ученики извратили идею своего учителя, что, к сожалению, не редкость в мировой истории.
   В «Немецкой государственной идее» впервые со всей ясностью проявились черты нового мировоззрения, которое затем так резко выделит его на фоне академических философов. Именно этот пафос бунтаря впервые привлек к нему интеллектуалов, озабоченных будущим своего народа.

Беспокойный человек

   В марте 1918 года Эрнст Крик начал печататься в журнале правых социалистов «Ди Глокке» («Колокол»). Своей целью он ставил объединение буржуазии и рабочего класса под национальным флагом. Идею правой социальной демократии он позднее проповедывал в кругах младоконсерваторов, в журнале «Гевиссен» («Совесть»), идеологом которого был Артур Меллер ван ден Брук (1876–1925). Но буржуазию Крик не увлек своими идеями, а молодые консерваторы после смерти Меллера ван ден Брука превратились в консервативных реакционеров, с которыми Крик никогда не имел ничего общего. В 1919-20 годах развернулась полемика вокруг постулата Макса Вебера о свободе ценностей и объективности науки. Против Вебера выступил критик Эрих фон Калер, близкий к кругу Стефана Георге. Крик в работе «Революция в науке» (1920) занимал еще промежуточную позицию, так как не соглашался с Бергсоном и Калером, в том, что наука может строиться на интуиции. Наука должна быть рациональной – в этом он был согласен с М. Вебером.
   Его интенсивная работа идет теперь в трех направлениях: он продолжает преподавать в Мангейме, пишет статьи и обращения и разрабатывает новые основы немецкого воспитания. «Революция в науке» знаменует собой начало этой разработки. Небольшая брошюра «Воспитание и развитие» (1921) пророчествует, что предстоят большие научные события, которые будут иметь решающее политическое значение. В 1922 году вышел главный труд Крика по педагогике начального периода творчества под названием «Философия воспитания». За него в 1923 году он был удостоен от философского факультета Гейдельбергского университета звания почетного доктора.
   Реклама публичных лекций Э. Крика летом 1932 г.

   27 ноября 1923 года социал-демократическая газета «Фольксштимме» (Мангейм) обозвала Крика «гитлеровцем от педагогики», но он подал в суд за клевету и выиграл процесс. Ставили ему в вину тогда и связи с Меллером ван ден Бруком.
   Эрнст Крик познакомился с ним еще летом 1917 года в Берлине. Меллер ван ден Брук не был реакционером-консерватором, а выступал за эволюционное обновление имеющегося культурного наследия, однако вычурный экстатический стиль позволял по-разному интерпретировать его мысли. Вырождение буржуазного духа было определяющим мотивом для протеста деятелей «консервативной революции». Артур Меллер ван ден Брук предложил Эрнсту Крику стать выразителем идей «Младоконсервативного движения» в области педагогики, однако статья по этому вопросу даже в узком, элитарном кругу была сочтена «слишком ученой». Концепция «Третьего пути» консервативных революционеров в силу внутренней противоречивости оказалась утопией, хотя полуграмотные «теоретики Традиции» до сих пор вывешивают эти лозунги, имитируя мистический ореол неких высших эзотерических знаний.
   В 1923 г. вышла книга Меллера ван ден Брука «Третий Рейх». Это название было навеяно идеями Крика, но ни о каком «плагиате» здесь не может быть и речи, поскольку эти два автора работали в совершенно разных плоскостях, и путаницу вносит лишь то, что в немецком языке используется одно слово «Рейх» там, где мы используем два. У Крика мы имеем эсхатологическую, историко-философскую идею Третьего Царства, у Меллера ван ден Брука – реально-политическую идею Третьей Империи на базе сочетания национальной и социалистической идей. Одиночество Меллера ван ден Брука в кругу махровых реакционеров привело его к самоубийству, а от его концепции Третьей Империи национал-социалисты после 1933 г. отмежевались, так что гитлеровский III Рейх строился не по Крику и не по Меллеру ван ден Бруку.
   Но Крик отнюдь не был человеком, витающим в облаках, он высказывал и чисто практические соображения о будущем вполне земной Германской Империи на страницах журнала «Ди Тат» в период подготовки к Веймарскому национальному собранию (январь 1919). Крик был противником парламентской демократии, поскольку видел в ней ширму капиталистической плутократии. Он считал, что в Германии демократия может быть только временной, вынужденной, переходной формой к «органическому государству», но большинство немцев пребывало тогда в демократической эйфории, как большинство русских в 1991 г. Э. Крик приветствовал даже идею власти Советов, поскольку понимал, что это была стихийная форма народного самоуправления – то, что у нас именовалось «советской властью» после того, как коммунисты подмяли под себя Советы, было лишь вывеской, лишенной своего изначального содержания.
   Порвав все связи с консервативными революционерами, Крик вместе с тем прекращает работу в школе, для того, чтобы целиком посвятить себя проблемам немецкого бытия. Ему нужны покой и уединение для работы над новой наукой о воспитании. До 1928 года он оставался так называемым, «свободным художником», но теперь его личная судьба, как никогда до этого была тесно связана с судьбой его народа.
   Несколько фундаментальных работ определяют этот этап становления его мировоззрения: «Философия воспитания» (1922), «Формирование человека» (1925), «Системы образования культурных народов» (1927).
   В контексте нашего историко-биографического исследования творчества Эрнста Крика следует особо выделить его книгу «Формирование человека», так как именно в ней были заложены основы его высокого и строгого стиля изложения. Именно с ее страниц впервые повеяло дыханием вождя и законоучителя. «Каждая система воспитания получает свою конечную форму только в иерархии ценностей, которая является ее осью. Если вся жизнь подчинена одной высшей ценности, ориентирована на одну цель, общественные формы и основные функции обретают смысл, на службе которому они взаимодействуют и формируют определенный тип. Теории развития образования от одного корня столь же безосновательны, как соответствующие теории развития общества. Каждое сословие, каждая профессиональная организация создает свою систему образования. Происхождение и развитие системы образования не подчиняется общей схеме».
   Крик был решительным противником влияния клерикалов на образование, т. е. того, что угрожает нам сегодня в России. Примером для него в этом плане был великий немецкий историк Теодор Моммзен (1817–1903), который незадолго до смерти выступил против вмешательства церкви в сферу образования.
   Католическая пресса набросилась на Крика за его статьи, но ее аргументацию Крик с присущим ему темпераментом отмел как «тупоумную» и свидетельствующую о «разжижении мозгов» оппонентов. Особенно усердствовал прелат Шофер, сепаратист, который пытался в начале 20-х годов создать «Рейнскую республику», за что Крик обвинил его в измене Родине. Теперь же интриги Шофера помешали Крику получить место в пединституте Гейдельбергского университета. Крик впал в глубокую депрессию и, чувствуя себя своего рода «политическим эмигрантом», уехал в Гессен.
   К 1927 году относится его первая культурно-политическая статья «Государство и церковь в борьбе за образование», которая получилась весьма эмоциональной и резко антикатолической. В том же году он берет в свои руки издание вюрцбургского журнала «Ди фрайе дойче Шуле» («Свободная немецкая школа»), умерший основатель которого Бейль боролся против клерикальной системы образования. А в 1928 году Крик издал книгу «Немецкая культурная политика», заключительная глава которой имела характерное название «Рим против Германии». В ней он критиковал Веймарскую республику, за усиление позиций политического католицизма в системе высшего образования. Его неприятие государственной машины послевоенной Германии постепенно становится все более открытым и вызывающим. Борьба переносится в аудитории, конференц-залы и на улицу. Крик ведет бурные споры с министрами и прелатами.
   Естественно, что реакция не заставила себя долго ждать. Крик вынужден был переехать в Гессен в ноябре 1928 года. Еще в 1924 году он отклонил предложение возглавить педагогическую кафедру Дрезденской высшей технической школы, так как хотел закончить очередную книгу. Но теперь, когда поздней осенью 1928 года министр образования Пруссии Беккер пригласил его в Педагогическую академию во Франкфурте-на-Майне, Крик принял предложение, чтобы работать с молодежью, влиять на нее самолично, а не только своими литературными трудами. Беккер симпатизировал Крику и разделял многие его взгляды на проблемы воспитания, ибо сам проповедывал идеалы «нового гуманизма», рассматривая человека, как гармоничное целое души и тела, а не как схематичное «разумное» существо. Новая должность позволила философу извлечь ряд преимуществ: посетил Австрию, Чехию и Саарскую область с официальными лекциями по проблемам национального образования. В поисках более широких возможностей он устанавливает контакты с различными молодежными движениями и продолжает писать.
   В 1927 году помимо вышеуказанных публикаций выходят в свет книги «Воспитательная функция музыки» и «Государство немцев», а в 1928 году «Мусическое воспитание». В 1929 были напечатаны работы «Государство и культура», а также «Социальная функция воспитания», в 1930 «История образования».
   И вот в феврале 1931 Эрнст Крик получил персональное приглашение от Альфреда Розенберга выступить с докладом на первом Имперском съезде молодежи в Потсдаме, но он отказался, опасаясь репрессий. Но репрессий все же избежать не удалось. Во время праздника летнего солнцеворота на Таунусе, устроенного студентами Франкфуртской педагогической академии в ночь с 20 на 21 июня 1931 года Крик выступил с несколько патетической и сентиментальной речью. На фоне костра он говорил о немецкой тоске по вечной Империи, о ее прошлых формах и о будущем ее возрождении, а закончил свое выступление здравицей в честь Третьего Рейха и вскинул руку в приветственном жесте. Как автор концепции он имел в виду одно, но окружающие восприняли это совершенно иначе: как пропаганду национал-социализма в духе Адольфа Гитлера. Затесавшийся на праздник студент – социал-демократ донес по своей партийной линии, еврейка Журдан подняла скандал в местном Ландтаге и, несмотря на протесты, под которыми подписывались даже политические противники Крика (в нынешней России такого благородства от врагов ожидать не приходится) его перевели с понижением в Педагогическую академию в Дортмунд, а позднее в апреле 1932 года за этим последовали снятие со службы и судебный процесс. Философ получил в награду свободное лето, посвятив его литературному труду. Но ситуация в Германии стремительно менялась.

Раса – это судьба

   1 января 1932 года Эрнст Крик вступил в основанный в 1929 году Гансом Шеммом в городе Хофе Национал-социалистический союз учителей. Это было одновременным вступлением в партию (билет № 710670), и как ее член Крик, не опасаясь судебных преследований, впервые открыто выступил 4 апреля 1932 года в берлинском Спортпаласте с речью на тему «Воспитание и образование в национал-социалистическом государстве». В это же время вышла его брошюра «Национально-политическое воспитание», первая его книга, которая имела большой успех. Ее выпустило лейпцигское издательство «Арманен-Ферлаг», специализировавшееся впоследствии на публикации трудов Крика. Крик с головой окунулся в политическую деятельность, хотя, по собственному признанию, не чувствовал себя способным и призванным к политике. Однако его увлек энтузиазм молодежи, с которой он работал. Месяцы накануне июльских выборов 1932 г. Крик называл потом счастливейшим временем своей жизни. Авторитет Крика, как политического пропагандиста рос, книги, тираж которых увеличивался, все чаще служили незаменимым аргументом на общественных диспутах. Стиль его речей и печатных изданий становился все более строгим, отточенным, изобилующим образными сравнениями и броскими афоризмами. Увлечение канонами античной педагогики все сильнее сказывалось в его выступлениях и на манере держаться, что производило неотразимое впечатление на окружающих. Его открыто сравнивали с древнеримским ритором времен расцвета Империи. Ряды его убежденных сторонников множились.
   В этой судьбоносной книге мотивы расовой педагогики начинают звучать завораживающим победным маршем, а ясность определений и четкость постановки задачи достигают апогея. «Раса это закон, который одинаковым образом охватывает тело, душу и дух и создает постоянный тип, который в конечном счете реализует себя в соответствии с определенной иерархией ценностей. Раса соединяет людей одного типа тесными жизненными связями и включает их в качестве звеньев в цепь сменяющих друг друга поколений. Раса остается постоянным фактором в процессе исторических перемен и формирует основные черты характера и кровные связи в обществе и в цепи поколений». К 1943 году свет увидело 20-ое (!!!) издание книги «Национально-политическое воспитание», ставшей классикой новой педагогики. Наконец, и оппоненты из числа либералов и католических профессоров философии увидели, что этому, скромному на вид, школьному учителю, никому не удается заткнуть рот.
   С лета 1932 года Эрнст Крик начинает выступать на родительских собраниях Национал-социалистического союза учителей в больших городах Рурской области, а в августе этого же года процесс против него заканчивается полной реабилитацией и отменой наказания, так как власти начинают бояться и отказываются принимать решения, которые не одобрили бы многие миллионы немцев. В октябре Крик с триумфом возвращается в Педагогическую академию во Франкфурте-на-Майне. 1 мая 1933 года он получил наконец-то кафедру педагогики во Франкфуртском университете, а в июле, после смерти Макса Шелера (1874–1928), унаследовал от него кафедру философии и одновременно был избран первым национал-социалистическим ректором этого университета. Ясно ощущая ветры политических перемен и тонко чувствуя конъюнктуру Крик в это же время основывает свой собственный журнал «Фольк им Верден» («Народ в становлении»), тираж которого в лучшие времена достигал 5000 экземпляров. Полиграфически прекрасно оформленное, это ежемесячное издание было посвящено широкому спектру мировоззренческих, политических, педагогических и искусствоведческих проблем.
   Обложка журнала «Фольк им Верден»

   В нем было представлено множество глубоких взвешенных аналитических статей по вопросам монументальной архитектуры и врачебной этики в новом государстве, традиционно уделялось много внимания проблемам женского образования и работы с молодежью. Характерно само название журнала, которое выражало динамический подход Крика к проблеме народа и, соответственно, расы. Свою задачу как педагога Крик видел в том, чтобы должным образом влиять на это становление. Но все же этот великолепный журнал родился под несчастливой звездой, так как по кругу задач и идеологическому формату составлял непосредственную конкуренцию полуофициальному печатному органу партии «Националь-социалистише монатсхефте» («Национал-социалистический ежемесячник») и поэтому с самого начала возбудил зависть и враждебность Альфреда Розенберга – его главного редактора.
   Заместитель Розенберга – один из официальных философов Третьего Рейха – Альфред Боймлер (1887–1968) в 1932 году тоже выступал с призывами к преподавателям педагогики протестовать против наказания Крика, но всего год спустя резко изменил свою позицию. Народная мудрость, гласящая, что моральные качества друзей и единомышленников проверяются не столько во времена гонений и неудач, сколько в дни признания и триумфов, в данном случае подтвердилась полностью. В своем журнале Крик указывал на необходимость разработки картины истории, причем не философской в обычном смысле слова, а той, которая могла бы включить в себя биологическую сферу в рамках целостной антропологии, стать синтезирующей моделью будущей педагогики, раз и навсегда снимающей дуалистические представления о человеке христианской традиции и их светские варианты в лице либерализма и марксизма. В этом же году Крик издал свои новые программные работы «Национал-социалистическое воспитание» и «Обновление университета».
   В январе 1934 года состоялась встреча с Гитлером, в ходе которой у Крика создалось впечатление, будто фюрер лично узаконил его научную и педагогическую деятельность. Однако различия в образовательном уровне сказались самым не тривиальным образом, ибо в противном случае ход мировой истории пошел бы по другому, менее драматичному пути. Но реальные политики, к сожалению, высокомерно пренебрегают мнением таких прозаических людей, как школьные учителя. Гитлер, как известно, учителей вообще не любил. Множество кровавых трагедий мировой истории возникло на почве этого старого, как мир конфликта.
   Также в январе 1934 года Крик получил предложение от Гейдельбергского университета занять кафедру философии и педагогики вместо уволенного Генриха Риккерта (1863–1936), и дал на это согласие 1 апреля того же года. Вожди национал-социалистического союза студентов этого университета были выходцами из рабочих промышленного района Мангейм-Людвигсхафен и среди них были сильны революционные радикальные настроения. Крик опирался на этот круг в своих планах реформы высшей школы. Этой, крайне важной в его понимании, теме была посвящена еще одна программная работа «Наука, мировоззрение, реформа высшей школы».
   Однако началом краха задуманной Криком реформы высшей школы в III Рейхе стала «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г. Крик какое-то время еще продержался на плаву благодаря своему членству в СС, которое имело свою предысторию.
   В 1929-30 гг. Крик был связан с эфемерной организацией под названием Младогерманский Орден, которая быстро сошла со сцены, не выдержав конкуренции с национал-социалистами. Член этого Ордена Рейнхард Хен, который читал в Гейдельбергском университете государственное право, был большим поклонником Крика и принадлежал к Службе безопасности Рейхсфюрера СС. Рассчитывая использовать эту связь в качестве рычага влияния, Крик в апреле
   1934 г. вступил в СС (членский билет № 107221) и стал экспертом сектора науки, однако в 1938 г. все научные вопросы перешли в ведение другой организации – «Аненербе».
   Одновременно с этим он по заданию СД занимался аналитической работой по изучению политических противников движения. В 1935 году он возглавил Баденский союз доцентов, а в 1937 стал первым национал-социалистическим ректором Гейдельбергского университета. Кульминацией карьеры Эрнста Крика в Третьем Рейхе стало празднование 550-й годовщины со дня основания Гейдельбергского университета 27–30 июня 1936 года. В том же году во Франции праздновался юбилей Декарта (31 марта 340 лет со дня рождения) и философская дискуссия по вопросу о ценности его творческого наследия приобрела откровенно антинемецкую направленность. Крик публично вступился за авторитет немецкой науки, сделав это с достоинством философа и изяществом оратора. Однако все эти успехи и признание не уберегли его от мести академических завистников, нацепивших свастики в качестве демонстрации своей политической благонадежности. Еще вчера они нападали на Крика, называя его «трехсотпроцентным национал-социалистом», а сегодня клеймили за «искажение основ национал-социализма и произвольное их толкование». Человека, придумавшего Третий Рейх, поучали, что же это такое на самом деле. Даже очередная книга «Воспитание в национал-социалистическом государстве», вышедшая в 1935 году не исправила положения. Последние остатки гуманистической идеи, заложенной Криком в основание доктрины Третьего Рейха, были уничтожены во время событий 30 июня 1934 года. С этого момента философ начинает понимать, что цель всей его борьбы – реформа системы образования – всего лишь красивая мечта, рассыпающаяся в прах от каждого соприкосновения с политическими реалиями эпохи.
   Но идеализм и реализм продолжают уживаться в нем самым необычным образом, а его донкихотство становится все более истовым и вместе с тем осознанным. В июле 1934 года во введении к работе «Наука, мировоззрение, реформа высшей школы» по горячим следам судьбоносных событий он писал: «Я постоянно боролся за обновление науки на новом уровне реальности. Данная книга – последний плод этой борьбы за новую науку, часть борьбы за обновление народа и государства. И если профессора, нацепившие свастику, не являются моими союзниками в этой борьбе, это свидетельствует не о неправоте моего дела, а о неправоте этих профессоров. История нас рассудит». Но при этом он подчеркивал, что «радикально-консервативный характер национал-социалистической революции проявляется именно в том, что она устанавливает связь между отдаленным прошлым и будущим». И только расовое мировоззрение способно избавить от идеалистических оценок прошлого и необоснованных притязаний на будущее. «Расовая теория переросла натурализм и материализм. Наша раса определяет направление нашей жизни, служит становым хребтом народного сообщества. И для расовой теории вера имеет приоритет над теоретическим знанием». Однако при такой качественно новой оценке истории, действительности и культуры меняются местами все акценты, а за ними и вся привычная картина мира. «Тайна силы, возвышения и господства Рима – как раз в его негуманном государственном воспитании. Идея героизма заменяет идею гуманизма. Нужно оспорить притязания духа на высшее происхождение и принадлежность к высшему миру: дух должен взаимодействовать со всеми другими силами. Он, как и они, рождается на общей расовой основе. Нужно оспорить прежде всего притязания так называемой культуры на роль высшей ценности. Когда мы избавимся от этих идеалистических притязаний и предрассудков, будущее нашей нации станет таким, как предопределено Судьбой».
   Наконец расчистив завалы старого хлама идеалистической философии, Эрнст Крик уверенно приступает к формированию новых идеологических принципов целостной науки. «Цель одна – всеобщая и неделимая наука о мире и человечестве в целом, которая включает в себя биологию и антропологию и преодолевает роковой антагонизм естественных и гуманитарных наук. Философия и наука – это промежуточные звенья между мировоззрением и картиной мира».

Снова против течения

   В феврале 1936 года вышла первая часть трехтомника «Национально-политическая антропология», труда всей жизни Эрнста Крика. Изобретателем самого этого термина был педагог и психолог Освальд Кро, который в 1934 заявил о необходимости создания «всеобщей науки о человеке», способной заменить собой философию в качестве основы всех наук. Новая синтетическая антропология включала в себя социологию и социальную психологию, находившуюся в стадии формирования биологическую этологию (Якоб фон Икскюль (1864–1944)) и типологическую психологию (Эрнст Кречмер (1888–1964), Эрих Рудольф Енш (1883–1940)). Принципы новой науки разрушали этноцентризм классической немецкой педагогики, ибо вопрос расы с подачи Крика окончательно выходил на первый план. Национально-политическая антропология представляла собой междисциплинарный синтез всех наук, относящихся к человеку. Это было сущим переворотом в мировоззрении, и подрывало привычные устои гуманитарных наук.
   Едва первый том увидел свет, как с критикой на него обрушился Альфред Розенберг, который обвинил Крика в произвольной интерпретации национал-социалистического мировоззрения. Концепция «панбиологизма» шла в разрез с биологическим монизмом, возобладавшим в официальной партийной литературе. Дело в том, что знаменитый немецкий биолог Эрнст Геккель (1834–1919), последователь Чарльза Дарвина еще в конце XIX века создал учение о социальном дарвинизме и основал Монистическую лигу, служившую инструментом пропаганды его политической философии. Случай с Геккелем достаточно курьезен. Известно, что его высоко ценил Ленин, в то время как сам Геккель всячески открещивался от социализма и считал, что дарвинизм скорее подводит теоретическую основу под существование аристократии, «Дарвинизм есть все, что угодно, – писал он, – только не социализм! Если уж связывать с этой английской теорией какую-нибудь политическую тенденцию, то эта последняя может быть аристократической, а никак не демократической, и менее всего социалистической».
   Э. Крик, со своей стороны, видел в концепциях Геккеля корень всех пороков своих идейных оппонентов. Геккеля он называл «папой всех тупиц, пытающихся дать позитивистское объяснение всех мировых загадок», считал геккелизм «заслуженно похороненным» и был крайне удивлен тем, что снова в силе позитивисты геккелевского толка: он думал, что «этот вид обезьянолюдей вымер».
   Ввиду того, что большинство руководителей Рейха не имели высшего образования, комплекс новых идей, излагаемых Криком, в их понимании обрел явные черты диссидентской доктрины, покушающейся на духовные устои немецкой науки. Большего «святотатства» и представить себе было нельзя.
   Против Крика выступили биологические позитивисты, которые группировались вокруг журнала «Фольк унд Рассе» («Народ и раса»), издаваемого расово-политическим ведомством Вальтера Гросса (1904–1945). Главным противником Крика выступил бывший член Дрезденского школьного совета Вильгельм Хартнакке, который после 1933 года одно время возглавлял министерство по делам культов Саксонии. Хартнакке был приверженцем «политической антропологии» Людвига Вольтмана и учения Отто Аммона (1842–1916), которые были созданы еще на рубеже XIX и XX веков. В их основе лежала концепция механического перенесения биологических закономерностей на общественную и политическую жизнь. Учение Крика напротив с самого начала было проникнуто героическим пафосом и высокой эстетикой витализма.
   Хартнакке еще с 20-х годов занимал весьма реакционную позицию, и даже официальный орган НСДАП – газета «Фелькишер Беобахтер» в своем выпуске от 3 декабря 1930 года изобличила его расовую теорию как «антинационал-социалистическую», ибо та обосновывала притязания буржуазии на монополию в образовании и науке. Позднее Хартнакке стал одним из соиздателей журнала «Фольк унд Рассе», и в октябре 1937 года подверг с его страниц резкой критике первый том «Национально-политической антропологии», а заодно объявил земляков Крика, жителей Шварцвальда, наследственно неполноценными. Крик естественно не сдержался и написал гневное письмо главному редактору журнала Бруно К. Шульцу, а Хартнакке в свою очередь подал в суд за это письмо. Но Крик, будучи опытным бойцом только этого и добивался, ибо в полной мере осознавая силу своего полемического таланта, надеялся развязать публичную дискуссию. Дело приняло не шуточный оборот, в результате чего руководитель расово-политического департамента партии Вальтер Гросс был вынужден обратиться к Альфреду Розенбергу с открытым заявлением, в котором сообщал: «Так называемое гуманитарное направление требует для себя непременного первенства в политике и науке, самым безоговорочным образом отвергая любую критику со стороны ученых-естественников. В свою очередь, Хартнакке имеет выдающиеся заслуги как представитель образа мыслей, последовательно развивающих принципы биологии наследственности, на которой основаны все предпосылки практики отбора и демографической политики».
   Крику окончательно было поставлено в вину то, что он атаковал ведущие позиции политической биологии в науке Третьего Рейха, на которых находились специалисты в области биологии наследственности, расовой теории и расовой гигиены. Чувствуя безвыходность положения Крик даже пытался противопоставить Хартнакке самого Гитлера, понимание расы которым, по мнению философа, не было столь «грубо натуралистическим». Кроме того он обвинил Хартнакке в том, что тот принципиально неверно понимает антропологию как таковую. Кончилось тем, что против Крика сформировался целый фронт из ученых-естественников, в лице таких авторитетов, как профессора Пауль Шульце-Наумбург (1869–1949), Мартин Штеммлер, Отто Рехе (1879–1966) и Адольф Хельбок. Все они были первоклассными специалистами и глубоко порядочными людьми, но положение в Германии и мире в целом было таковым, что не давало официальным властям Рейха никакого пространства для маневра в области идеологии. Победить не минуемо должна была одна магистральная линия.
   Рейнхард Гейдрих в ноябре 1937 года по предложению Вальтера Гросса запретил публичную дискуссию между Эрнстом Криком и его оппонентами. Дискуссии были нежелательными, так как нарушали картину «монолитного единства» партии. Не позволявший затыкать себе рот либералам, коммунистам и клерикалам, Крик как бескомпромиссный борец за чистоту идеи, в знак протеста покинул пост ректора Гейдельбергского университета осенью 1938 года, а 20 октября того же года уволился из СС в чине оберштурмбанфюрера.
   Человек изобретший саму идею Третьего Рейха оказался в открытой оппозиции к собственному детищу, и с 1938 года в его жизни начинается период, который он сам назвал «внутренней эмиграцией».
   Однако треволнения внешней жизни решительно никак не сказались на качестве литературного труда и плодовитости. Он также регулярно пишет серьезные аналитические статьи для журнала «Фольк им Верден», а в 1937 и 1938 годах как ни в чем не бывало издает второй и третий тома главного труда всей своей жизни.
   В чем же суть мировоззрения Крика и почему оно пришлось не ко двору в III Рейхе?
   Насчет того, было ли в III Рейхе определенное мировоззрение, и если да, то какое именно, написано много, а путаницы наворочено еще больше. У одного и того же автора можно встретить совершенно противоположные утверждения. Например, Фриц Штиппель пишет, с одной стороны, в своей книге «Разрушение личности» (изд. Людвиг Ауэр, Донауверт, 1957), что национал-социалистические идеологи ощущали свою связь, прежде всего, с мировоззрением немецких романтиков и идеалистов, пронизанным иррациональными, иногда даже мистическими элементами, что «иррациональный, во многих отношениях даже мистический основной элемент национал-социалистического понятия расы специфичен для этой расовой теории, в отличие от научных», а с другой стороны, констатирует, что «национал-социалистическое мировоззрение с самого начала имело чисто посюстороннюю ориентацию». Чему же верить?
   Мистический ореол вокруг национал-социализма, созданный благодаря таким книгам, как «Утро магов», постарался развеять Ален де Бенуа (см. журнал «Атака», № 201). Он отмечает, что национал-социализм на практике был «коричневым якобинством», точно так же, как большевизм был «красным якобинством». Анализируя тексты опубликованных частных бесед Гитлера, А. де Бенуа находит в них много «самого плоского рационализма и сциентизма» и цитирует такие высказывания Гитлера, согласно которым «единственной целью» национал-социализма «должно быть научное обоснование доктрины, которая будет не чем иным, как культом разума» или: «Такое движение, как наше, не должно давать увлечь себя в уклоны метафизического порядка. Нужно придерживаться духа точной науки».
   С учетом этих высказываний становится понятным, почему в Германии гитлерапобедил биологический материализм расовых теоретиков позитивистского толка, а не точка зрения Э. Крика.
   Книга «Революция в науке», написанная в 1920 г. уже была направлена против сциентистской веры в абсолютный прогресс науки. В идее прогресса Э. Крик видел секуляризованный вариант иудео-христианских мифов, а в мифе о прогрессе рационалистической метафизики – эрзац христианского мифа о Спасении.
   Французский философ Эмиль Бутру (1845–1921) пропагандировал тезис «о случайности законов природы», Э. Крик доказывал их условность. «Так называемые «законы природы», конечные аксиомы, выводятся не из природы на основе «опыта»… а из неизбежно антропоморфной функции действующего человеческого сознания. Это сознание навязывает природе исторически обусловленные «разумные формы» как условности».
   «Познающий и обладающий волей человек ощущает мир не как общечеловеческое существо, а согласно своему историческому типу, своему характеру и расе (системе ценностей)».
   «Все физические «законы» основаны на гипотетических спекуляциях, содержание которых ученые черпают из своего мира, а не непосредственно из «опыта»…
   Леонардо, Галилей и особенно Ньютон, у которых миф о природе сменил старую метафизику, создали техноморфную картину мира, отражающую мир ремесленника начала нового времени».
   На этой почве Э. Крик неизбежно должен был столкнуться с пропагандистами «немецкой физики», вроде Филиппа Ленарда (1862–1947).
   Конечный вывод Э. Крика: «Так называемые законы природы отражают не природу «в себе» через опыт, а являются вспомогательными средствами, которые следует оценивать по их целесообразности, а для объяснения мира «в себе» они непригодны».
   Что же представляет собой этот таинственный криковский «мир в себе»? Чем отличается его «панбиологизм» от «биологического монизма» его оппонентов?
   Э. Крик назвал свою творческую автобиографию «Преодоление идеализма». Но на поверку выясняется, что преодолел он идеализм все же не до конца. Как верно отмечает автор большой монографии о Крике Герхард Мюллер, Крик объявив метафизическое «суеверие субстанции» самым долгим заблуждением западной истории, сам снова ввел метафизику в процесс познания» (Эрнст Крик и национал-социалистская реформа науки. Бельц Ферлаг, Вайнхейм и Базель, 1977, с. 308). То, что Э. Крик «недопреодолел» идеализм – хорошо это или плохо? И надо ли преодолевать идеализм вообще? Может быть, есть разные идеализмы, и одни из них действительно необходимо преодолеть, а другие стоит оставить на разводку?
   Э. Крик был противником христианской дуалистической метафизики с ее противопоставлением духовного начала – Бога – и материального мира. Он хотел видеть и представлял себе эти начала едиными как в космическом масштабе, так и в человеке. Не признавал он и другой дуализм – живой и мертвой материи. Э. Крик сводил все мироздание к «панбиотическому» принципу «All-Leben». У нас этот термин переводят как «Все – жизнь», хотя правильней, наверное, «вселенская жизнь». Мы встречаем это понятие у Макса Шелера, преемником которого на кафедре философии Франкфуртского университета был Э. Крик. У Шелера это универсальная жизненная движущая сила: «Жизнь во всех индивидуумах метафизически есть одна и та же жизнь».
   Но в этом метафизическом полумраке все кошки становятся серыми, стираются все различия между расами, нациями, отдельными людьми. Э. Крик доказывал, что нет общечеловеческого познания, что познание имеет расовый характер, но мир «в себе» он объявил, по сути, непознаваемым и наклеил на это белое пятно своего мировоззрения трансцендентную идею под названием «All-Leben». Влияние Канта он так из себя до конца и не вытравил. Такую же трансцендентную идею под названием «Бытие» Крик высмеивал, сравнивая ее с бочкой для сельди, куда пытаются запихнуть всю полноту мира, и явно метя при этом в Хайдеггера, с которым он в 1933 г. даже отказался даже вместе выступать как с «метафизическим нигилистом», но и сам без такой идеи все же не смог обойтись.
   Современный французский философ Пьер Шассар – непревзойденный мастер по выслеживанию и отлову христианского Бога за всякими метафизическими абстракциями. В своей книге «12 теорий государства и общества» (изд. Мангаль, Брюссель, 2002) он подчеркивает, что концепция Крика приводит нас к отправной точке философской экологии с ее универсалистскими и эгалитаристскими фантазиями: все – Жизнь, следовательно, мы, как люди, имеем не больше прав на существование, чем деревья или камни. При этой концепции почти исчезают многообразие и разнообразие реальности, все ее различия и противоречия. По сути, в ней не было ничего нового. Как и у древних философов, все сводится к фиктивному Единому началу. Преодолев всякие дуализмы, Крик остался в плену теологизма и его фикций.
   Прав ли Шассар? Зачем понадобилась Крику его «Все – жизнь»? А понадобилась она ему по той же причине, что представляет собой скрытую под другим именем шопенгауэровскую Мировую Волю, которая, как высшая инстанция, санкционирует у Крика абсолютную свободу человеческой воли.
   На словах Крик отвергал любые абсолюты. Но человеческую волю он ничем не связывал. Законы природы он, как мы видели, отрицал, законы истории тоже. Ни Божественное Провидение, ни Судьба не могут препятствовать проявлению воли.
   Проблеме Судьбы Э. Крик посвятил особую главу своей книги «Человек в истории». Он проводил различие между восточным фатализмом и арийской верой в Судьбу. Судьба, неоднократно говорил он, складывается из событий и характера, но «за характером стоит кровь, раса. Когда внешние события наталкиваются на расовый характер, способный оказать им сопротивление, то в борьбе рождаются герои, одерживающие победу, даже если они трагически гибнут… Эта победа разрывает цепи неизбежного, рокового». Увлеченный национальным подъемом, Крик поверил, будто расовый характер может победить Судьбу. В американском концлагере у него было достаточно времени, чтобы убедиться в обратном.
   Вожди национал-социализма тоже верили, что твердая воля способна сокрушить все препятствия, почему же они не нашли общего языка с Криком? Да потому что его «все – жизнь», точнее «все – воля», была именно волей всех. В идеологии национал-социализма воля всех подменялась волей одного человека.

«Национально-политическая антропология»

   Это большая и обстоятельная работа содержит новое учение о человеке, его жизни и деятельности. Термин «антропология» вводил некоторых в заблуждение, однако Крик никогда не считал антропологию естественной наукой о человеке. Он определял ее как науку о человеке в целом и употреблял для этого специальное обозначение: «биологическое мировоззрение». Примечательно, что так же называется главный труд основателя современной научной теории систем Людвига фон Берталанфи (1901–1972).
   Его новая наука о человеке основывалась на следующих постулатах:
   1) Человек, как личность это замкнутое целое, состоящее из тела, души и духа, которые находятся в полярных напряжениях по отношению друг к другу, не нарушая однако при этом единства. Они не делают человека двойственным или тройственным, это лишь фрагменты его вечно движущейся динамической структуры, сохраняющие свой физический вес в становлении личности.
   2) Определенный человек не является автономной единицей, но членом общества. Его отношения с обществом подчинены тем же законам полярности, непрерывности и совпадения.
   3) Этно-политически-расовое исторически сложившееся сообщество, ядром которого является национальный характер, автономный и автократичный, это главное промежуточное звено между личностью и человечеством, подчиняющее их своим законам. Оно определяет суть и задачи каждого своего члена, связанного с ним расой и судьбой.
   4) Индивидуальность, принадлежность к определенной расе и к человеческому роду – три «зоны» человеческого сознания. В процессе их постоянного взаимодействия развивается «жизнь». Жизнь, это не философское понятие, а конечный смысл бытия, его основа и цель.
   Отрицая религиозно-философский дуализм Духа и Материи, Крик указывал на вредные последствия этого дуализма для человека, которого тоже призывали культивировать в себе только «дух» и «умерщвлять плоть». Этому уродованию человека Крик противопоставлял древнегреческий идеал «калакагатии», в котором нравственность гармонически сочеталась с внешней красотой, а не с покрытым зловонными язвами тощим телом аскета, и систему воспитания греческих полисов, которой он посвятил специальную книгу. Это воспитание называлось «мусическим», но на наш язык оно переводится как «гармоничное», поскольку было направлено на развитие как физических качеств молодого человека, так и его эстетических вкусов.
   Крик был против любой односторонности в развитии человека, включая одностороннее умственное развитие. Он видел беду современной науки в «идиотизме специализации», поэтому и стремился к тому, чтобы у всех наук был общий центр притяжения. Раньше им была философия, теперь же ее место должна была занять антропология в широком смысле слова.
   Но Крик был также против фетишизации понятия «целостность», являющегося основным, например, в системе австрийского философа Отмара Шпанна, который выстраивал некую иерархию целостностей и требовал, чтобы низшие целостности подчинялись высшим. От такой теории недалеко до представления о человеке как о винтике. Для Крика же антропология это бытие конкретного человека в его связи со средой и культурном развитии. Соответственно он считал, что педагогика не может основываться ни на психологии Гербарта, ни на психоанализе Фрейда. Э. Крик ставил в вину Гербарту руссоизм, отрыв от социальных факторов и индивидуалистический подход к психологии развития.
   У нас с педагогическим руссоизмом в новой форме т. н. «педологии» вел борьбу А. С. Макаренко (1888–1939). Он иронизировал над своими противниками, что они, следуя призыву Руссо, «боятся помешать природе» и очень удивляются, когда эта природа вместо «идеальной личности» рождает чертополох. Э. Крик, споря с национал-социалистическими расовыми теоретиками, тоже отрицал биологический детерминизм: сами по себе здоровые расовые задатки не гарантируют развитие расового сознания. Раса – порождение природы, но расовое сознание необходимо воспитывать. Крик этим и занимался: он воспитывал расу.
   Построения данной концепции разрушают чары западного рационализма, навеянного идеалами эпохи Просвещения, но при этом самым исцеляющим образом благотворно сказываются на укреплении подлинно нордического духа, его природной силы и самодостаточной красоты.
   Биологическое мировоззрение, обнимающее действительность в целом как изначальное единство, не может больше считать схему субъект-объект основой процесса познания. Крик называет теорию познания одним из высших достижений нордической расы. Природные факторы человеческого познания делятся на общечеловеческие, расовые и личные, и когда из этой естественной триады выпала центральная расовая составляющая, то ее место было занято гностической ересью всечеловеческого универсализма. Таким образом во всей современной европейской философии произошла замена конкретного человека из плоти и крови на бесплотную абстракцию.
   Эрнст Крик одним из первых в мировой философии противопоставил абстрактной теории познания гуманистического века процесс настоящего познания действительности, в котором активная деятельность познающего является предпосылкой любого знания. Описание действительности составляет фундамент национально-политической антропологии, так как в ней биологическое мировоззрение обретает власть над действительностью. Нордический человек из пассивного созерцающего субъекта, посредством новой науки превращается во всепобеждающую автократическую часть мироздания, а живой, исторически сложившийся народ с его расовой основой выступает при этом в качестве центра всех природных и исторических процессов. Отдельный волевой акт личности в этой системе координат просматривается только сквозь призму национального характера, а всякие понятия о «чистом разуме» отвергаются раз и навсегда. Эра гуманизма в национально-политической антропологии Крика перечеркивается как пережиток дегенеративной эпохи – наследницы Великой Французской революции.
   Эрнст Крик, таким образом отвергает следующие догмы наивного рационализма:
   1) Догму о первоначальном состоянии обособленности и дикости, ибо существуют расы, которые уже в момент своего зарождения были вполне культурными.
   2) Догму о разуме, одинаково присущему всем «естественным» людям независимо от расы, народа и истории.
   3) Догму о высшем (разум) и низшем (тело, природа) мирах в человеке, ибо человек это всегда единое целое.
   4) Догму о том, что государство, право, экономика, язык, искусство и т. д. – плоды целесообразной деятельности разума. Все это
   проявления биологической спонтанной агрессии человека в окружающей его действительности.
   5) Догму о том, что все люди будут добры, если они будут свободны.
   6) Догму о единстве человечества.
   7) Догму о прогрессе, о политической свободе и рациональной гармонии, как конечной цели всего человечества.
   Этим своеобразным катехизисом Крик по сути заложил основы секуляризованной теологии, в которой расовый разум заменил Бога и Дух. Рационалистическое представление о человеке эпохи Просвещения основывалось на статичной идее человека и никогда не включало в себя живые процессы действительности, поэтому рационализм никогда не сможет взять эти процессы под свой контроль. Сфокусировав всю суть проблемы в этом ключевом вопросе, Эрнст Крик совершил революцию в теории познания. Во введении ко второму тому он писал: «Вопрос о деятельности близок каждому человеку. Почему же нет науки, предметом которой была бы деятельность? В отличие от работы, деятельность не может иметь своей технологии, потому что она никогда не осуществляется согласно предписаниям, правилам и методам, а всегда представляется только характером действующего человека. Остается возможной лишь ее феноменология и определение ее сути на основе действительности и жизненных потребностей человека. Такая теория деятельности должна стать сердцевиной национально-политической антропологии. Но становой хребет любой деятельности – расовая иерархия ценностей и жизненная ориентация».
   Для Крика народ это целое, обладающее сверхличной жизнью, поэтому он и составляет основу жизни. Не может быть никакой аналогии между народом и отдельным человеком. «Жизнь во всей своей полноте» – нечто гораздо большее, чем закономерности организма, ибо он только часть природы, в то время как народ обладает историей и деятельностью, которые происходят из его расовой сути. «Универсальная биология», как система ценностей, это не поднятая на уровень мировоззрения естественная наука о строении тела человека и его функциях, а наука о человеке как целом, свою долю в котором имеют кроме природы также история и судьба. Органическое понятие целостности поэтому не естественнонаучное, оно включает в себя все аспекты человеческого существования. Человек, как целое не автономен, он входит в иерархию других целых. Полностью автономным в истории может быть только народ. Каждый народ имеет общечеловеческие черты, но «человечество», по Крику, – это самое сомнительное целое из всех. «Человечество» рационалистической и идеалистической эпохи это сугубо идеологическое целое. В сущности, оно представляет собой не что иное, как индивидуальность, возведенную в ранг универсального. Реальный живой народ это результат естественных и исторических процессов становления одной судьбы, из чего философ делает закономерный вывод: «Каждый человек может приблизиться к Богу в вере лишь в зависимости от своего расового типа и своей включенности в жизнь народа как целого. Логическое мышление линейно. Целостное – циклично».
   На основе этих постулатов логично возникает новый взгляд на природу моральных ценностей. «Мысль не первопричина, а порождение жизни. Она позволяет человеку различать добро и зло, управлять собственной и общественной жизнью, выбирать путь героя или паразита. Расовая иерархия ценностей не дает нам мотивов и целей, а нормирует наши действия. Если деятельность людей в обществе регулируется ценностями господствующей расы, в нем неизбежны конфликты интересов, но преступниками в здоровом обществе могут быть только люди чуждых расовых типов».
   Мораль, по Крику как, кстати, и по Ницше, вообще возникает лишь там, где существует жизнеутверждающая деятельность. Только герой обладает моралью, у пассивного стада морали нет вообще. «Судьба это проверка людей на прочность. Без Судьбы нет героев, нет посмертной славы. Героическая судьба говорит громче всего там, где приносится в жертву жизнь, где смерть вызывает грандиозные сдвиги». И именно в горниле борьбы рождается истина, которой также обладают только сильные волевые личности. «Рабы не знают истины, ее знают лишь свободные люди. Истина рождается на оси жизни, а не на ее обочине, обычно в жестокой борьбе с противодействующими силами. Рождение истины это самопознание, самоутверждение и победа воли, имеющей особую расовую основу. Путь истины к победе это путь истории, динамики отношений между народами, а не путь равенства на основе фиктивного общечеловеческого «чистого разума». Нет истины, которая была одинаковой для германцев, китайцев, индусов, евреев, негров и индейцев, но есть истина, предназначенная для людей одной расы, одного народа, одной исторической судьбы. То же относится к иерархии ценностей и форме мышления, соответствующей расовому типу».
   Разрушая либеральные мифы один за другим, Эрнст Крик, как последовательный педагог и философ добивает все формы химерического идеализма вообще. «Пусть Ничто марширует дальше в голом виде. Мы не знаем больше никаких абсолютов, потому что мы заглянули за все абсолюты и поняли, что это обман: все они возводят изначально относительные, то есть ограниченные и условные понятия на уровень высшей реальности, якобы кроющейся за миром явлений. Любая метафизика это абсолютизация понятий, придуманных философами, которые, выступая в качестве глашатаев Абсолюта, претендуют на абсолютность своих собственных учений. Мы не знаем никакого абсолютного пространства и никакого абсолютного сознания (абсолютного я, чистого разума, абсолютного духа), мы знаем только истину живого сознания и представлений о реальности, которые мы проверяем только на их соответствие единству мира и человека».
   Соответственно этому и ценности не существуют сами по себе в отрыве от реальной жизни, так как мораль динамически видоизменяется от соприкосновения с требованиями действительности. «Нравственность не имеет ничего общего с целью действия. Убийство может быть нравственным или безнравственным, равно как и приобретение собственности, отправление культа или половые отношения, в зависимости от соответствия законам целого. Ценности это не «идеи», а реальные силы в жизни, источником которых служит расовое начало».
   Крик по сути развивает принципы этики ницшеанского «сверхчеловека», выводя всю мораль из расовой первоосновы героя, человека действующего. Сквозь эту призму нового волюнтаризма он оценивает и весь исторический процесс. «Самое глупое занятие – порицать историю за то, что она сделала то, что сделала. Ее можно порицать лишь за то, что она уже давно не разрешила те задачи, которые стоят перед нами сегодня. Мы хотим снова задействовать наши главные расовые ценности. Но мы не хотим возвращаться в прошлое».
   Расовый фундамент Эрнст Крик обнаруживает и в основании такой, казалось бы на первый взгляд утонченной и своеобразной категории, как честь, ибо и ее узы имеют ярко выраженное биологическое происхождение. «Честь это не идея и цель, а расово обусловленная основная ценность нашего народа. Честь самой расы, крови, предков, героев, правопорядка, семьи, труда, профессии, достижений, личности, это биологически обусловленная основная ценность нашего национального и личного бытия. В большинстве этических систем прошлого мы тщетно будем искать слово «честь» – это расовая ценность, а не гуманная идея».
   Однако различия в представлениях о чести необходимо подразумевают и новое «биологизированное» толкование справедливости.
   Реклама книги Э. Крика «Жизнь как принцип мировоззрения»

   И здесь немецкий философ с блеском и безукоризненной логической точностью соединяет различные части своей гигантской мировоззренческой конструкции. «В основе любого права и любых обычаев лежит формальный регулятор и критерий, а именно, «естественный принцип справедливости», который при всех исторических изменениях права всегда восстанавливает внутренний баланс прав и обязанностей. Делать принцип справедливости всеобщим можно лишь формально: при всех изменениях права на него накладывают свой отпечаток раса и ее ценности, характер народа, его волевые устремления и исторические задачи».
   Будто Демиург Эрнст Крик из простых и ясных слов, точно первоэлементов, творит свою невиданную Вселенную, в которой все живет и движется, подчиняясь неумолимым, жестоким и прекрасным законам расы, где безукоризненно послушные воле своего творца существуют совсем другие физические законы, эталоны и принципы, где все совершенно иное. Но по мере нарастания смыслового напряжения текста трехтомного труда «Национально-политическая антропология» становится понятным устройство своеобразного механизма, искусно встроенного в сердцевину этой расоцентрической системы. «Расовое представление о человеке не знает равенства всех, кто имеет человеческий облик, а знает их различия в зависимости от расового характера и основанной на нем жизненной ориентации и особенно способности к политическому творчеству. Место равенства людей заменяет их различие по расовым способностям и историческим достижениям: так расы распределяются по рангу».
   Именно иерархия различий и лежит в основе движения жизни как таковой. Неравенство – это причина любого движения. Высокоточная система мер и весов существует в каждом жизненном устремлении, в каждом волевом порыве, которые подчинены исключительно законам своей расы.
   По прочтении этого шедевра философской литературы остается ощущение восторженно-пьянящей растерянности, как и от соприкосновения со всем новым, прекрасным, жизнеутверждающим. Наконец, постепенно начинаешь понимать, что по жанру эта книга совершенно не укладывается ни в какие привычные каноны современной литературы. Это новый мировоззренческий синтез, называемый автором «биологическим мировоззрением», по сути представляет собой изысканный и утонченный трактат по высшей политической магии, которому позавидовали бы многие оккультисты и эзотерики. Наконец, возможно и это самое главное: во всех книгах Эрнста Крика, и в «Национально-политической антропологии» в особенности, на уровне энергетики текста явственно ощущается присутствие сильного и здорового мужчины, что является большой редкостью в философской литературе. Каждый афоризм играет мышечной массой, воспитанной в палестрах античной риторики, а холодный, но порывистый стиль изложения временами обжигает как удары северного морского ветра. Но вместе с тем, при этой энергетической раскрепощенности чувствуются потенциальная сила, логика, глубочайшая самодисциплина и большой труд, проделанный автором. Остается лишь очередной раз сожалеть о том, что химерические красоты общечеловеческих ценностей в силу хилости усредненных толкований делают недоступными даже для интеллектуалов сочинения такого ранга и значимости.

Последний аккорд

   Все они в той или иной мере продолжали выражать магистральную линию новой расовой философии. Так в «Мировоззренческом решении» Крик указывал: «Все человечество, вся история, любое общество и любая культура подчинены закону своей расы. Каждой расе присуще свое направление развития, свой образ жизни, своя воля и свои ценности. Человек как вид создал такое богатство плодов своего творчества благодаря расам. Если американцы сегодня уверяют нас, что все люди равноценны, давайте зададим им вопрос, почему американскую цивилизацию и культуру создали не индейцы? Почему не ирокезы построили Чикаго? Почему культура тольтеков или инков столь отлична от культуры англичан? Мы рекомендовали бы ученым из Нью-Йорка последовательно посетить в какой-нибудь дождливый день синагогу, какое-нибудь негритянское мероприятие, индейский вигвам, китайскую общину и собрание квакеров или методистов. Если они и тогда не увидят расовых различий, то нужно прописать им очки, чтобы они видели действительность не в одном лишь голубом или розовом свете, а такой, какова она есть. То, что негр может выучить таблицу умножения и стать шофером, а еврей – искусным адвокатом, еще не доказывает, что нет расовых различий. Решающий момент – историческое и культурное творчество расы».
   Стиль Эрнста Крика делается еще более отточенным, все смысловые излишества исчезают, давая простор максимальному выражению сути. Выпады в адрес идеологических врагов напротив, становятся все точнее и увесистее, так, например, всю политэкономию Карла Маркса он буквально припечатал, назвав ее «экономической талмудистикой». В основе творческих достижений людей всегда лежит их расовое начало. История и культура это плоды творчества доминантной расы. «Художник может выразить в своем творчестве лишь то, что он имеет в самом себе. Если в нем силен потенциал расовой жизненной основы, то этот потенциал и выразится в его творчестве. Общество понимает художника, когда он выражает его собственную внутреннюю суть, его устремления».
   Наука так же как и все иные виды творчества является отражением расовой сути. Поэтому, оставаясь верным себе, Крик бичевал тех, кто еще вчера находился в лагере академических либеральных ученых, а сегодня принялся воспевать «национал-социалистическую революцию». «Опасность особенно велика, когда реакционная наука прячется за свастику. Мнимая объективность науки всегда только маска, за которой прячется либеральное или большевистское мировоззрение. Но это на руку реакции, когда в лагере революции заявляют, будто революция не должна предъявлять никаких требований к науке».
   После прихода к власти Гитлера в 1933 году многие коммунисты, находившиеся до этого в официальной оппозиции к национал-социализму, быстро примкнули к новому движению, триумфально шествовавшему по Германии. Но из-за этой смены партийной принадлежности их классовое коммунистическое мировоззрение не превратилось в одночасье в расовое национал-социалистическое. И такие перебежчики быстро получили меткое прозвище «бифштексы», за «коричневую» внешность и «красное» содержание. После Маркса и либералов от Крика досталось и им. «Опасность сидит и в каждом национал-социалисте. Необходимо снова и снова преодолевать самого себя. Никто из нас не достиг цели, мы все в пути. В каждом из нас сидит частица прошлого и мы должны победить это прошлое в самих себе».
   Неофиты национал-социализма и приспособленцы не простили Эрнсту Крику это разоблачение, когда в период оккупации Германии решалась его судьба. В 1945 году многие «бифштексы» вновь приобрели первозданный «красный» вид, и как ни в чем не бывало забыли о своем «коричневом» прошлом. Свалить все ошибки и преступления политического режима на скромного школьного учителя, изобретшего концепцию Третьего Рейха, оказалось совсем не трудно.
   Но долгие годы борьбы вкупе с кропотливой работой закалили характер Крика, придав его настойчивости глубину осознания собственного миссионерства. Именно эта тенденция отличает такие его великолепные книги как «Народный характер и осознание своей миссии» и «Человек в истории».
   В первой из них он подчеркивал: «Способ мышления всегда неотделим от характера. Высокий уровень расового и сословного сознания выражается в осознании своей миссии, а это сила, которая движет историей».
   А во второй книге он указывал: «Любая вера расово обусловлена, даже если она в конечном счете исходит не от расы, а от Бога. Раса накладывает на нее отпечаток, определяет способ превращения природных процессов в историю. Раса это средство творения Бога, которое называется историей. Такая вера сдвигает горы и преодолевает мир – по милости Божией. Вера это сила, которая движет человеком, сила долга и целеустремленности. Когда вера осознает самое себя и принимает форму идеи, возникает миф, жизненный ориентир общества и его членов. Вера это движущая сила истории, миф – ее ориентир».
   Именно так под воздействием своей расы, характера и веры в судьбу Эрнст Крик возвысился до сознания того, что подобно великим пророкам он способен теперь создать новый миф. Сама сила крови даровала ему эту миссию и он посчитал, что наконец-то может говорить с сильными мира сего на равных.
   В 1939 году, ко дню рождения Гитлера вышло юбилейное издание «Немецкая наука», в котором было две статьи о философии, одна Альфреда Боймлера, другая Крика. Философ, верный себе, вновь нарисовал картину катастрофического упадка гуманитарных наук при национал-социализме. Национал-социализму было не до гуманитариев: он готовился к войне и отдавал предпочтение светилам военной техники. В 1939 г. Крик был в числе представленных на государственные премии, но получили их Тодт, Порше, Мессершмитт и Хейнкель. В партийных кругах вновь разразился скандал и Розенберг обратился к министру науки Русту со словами: «Комплексы Крика начинают все больше беспокоить движение». С 1940 года Министерство пропаганды начинает подвергать его сочинения предварительной цензуре, а он ничуть не унывая идет работать в это же министерство в отдел разработки методов психологической войны, с тем, чтобы поддержать высокий статус гуманитарных наук.
   Он все не унимался и весной 1940 года опубликовал в своем журнале скандальную статью «Манихейская пятерка: евреи, иезуиты, иллюминаты, якобинцы и коммунисты». В этой работе он включил Канта в духовную традицию эпохи Просвещения, что в свою очередь не понравилось неокантианцам из ведомства Розенберга. Однако противники Крика забывали о том, что биологический монизм примыкал к картине мира классической механики Ньютона. Канта подняло на щит не только ведомство Розенберга, сторонники т. н. «немецкой физики» в лице лауреата Нобелевской премии Филиппа Ленарда противопоставили классическую механику Ньютона, которую философски обосновал Кант, «еврейской теории относительности» Альберта Эйнштейна.
   В 1943 г. ведомство Розенберга обвинило Крика в «отсутствии уважения к духовно-исторической традиции», в «полном неуважении к Канту и Ницше». Но отношение одних философов к другим – материя довольно тонкая. Тот же Ницше крайне резко критиковал Канта, а еще раньше Фихте объявил философию Канта бессмыслицей. Так что те, кто создавал вышеупомянутую традицию, сами ее и нарушали.
   Другое дело, что Крик иногда бывал несправедлив по причинам чисто личного характера. Он страдал комплексом зависти бедного человека: хорошо, дескать, было Шопенгауэру с его богатством; хорошо было Ницше – он мог разъезжать по швейцарским курортам и т. п. В этой предвзятости – корни его совершенно неверной оценки Ницше, обвинения Ницше в «индивидуализме», достойные разве что какого-нибудь марксистского философа и т. п.
   Этот очередной идеологический демарш Крика привел к тому, что когда 6 июля 1942 года праздновали его 60-летие, то золотой партийный значок и медаль Гете за заслуги в области искусства и науки были вручены с запозданием. Сила его авторитета по-прежнему была столь велика, что недруги оказались способны лишь на мелкие интриги, будучи не в силах опровергнуть его в честной открытой философской дискуссии. 30 января 1944 года он был награжден крестом за военные заслуги 2-го класса, но при всем этом еще в конце 1941 года ему запретили публиковать в журнале «Фольк им Верден» статьи по естествознанию и теории эволюции.
   Осталась неопубликованной и его книга «Империя как опора Европы». Цензура сочла, что ее публикация могла бы осложнить отношения с Италией. Э. Крик высказал в этой книге свое отрицательное мнение о Римской империи. Прорвалась давняя враждебность, с которой Крик относился к фашистской Италии. Он был против обожествления государства и сотворения земных богов, считая это проявлением переднеазиатской расовой психологии.
   Мало того: Крик был единственным преподавателем высшей школы в III Рейхе, который осмелился на открытую критику применения в этой области принципа единоначалия (Fuererprinzip). На первых порах, осенью 1933 г. он приветствовал введение этого принципа, надеясь с его помощью преодолеть сопротивление реакционных профессоров, но и в этом случае его надежды не сбылись. Он быстро увидел, во что это выливается на практике и, будучи давним сторонником самоуправления, резко выступил против централистской бюрократизации, для которой Fuehrerprinzip был только вывеской.
   Наконец, предостережения философа начали осознавать многие окружающие, но было уже поздно. И сам он начинает понимать, что судьба, которую он столько искушал рано или поздно отвернется от него на совсем. Кредит своеволия, отмеренный ему небесами заканчивался. В 1942 году он издает книгу «Природа и естествознание», подытоживая свои взгляды на переустройство системы высшего образования, которым так и не суждено было осуществиться. В 1943 году он публикует политическое и педагогическое завещание «Счастье и сила, книга германской житейской мудрости», обращенное к потомкам, до умов и сердец которых он все еще надеется достучаться с прежним не дряхлеющим упорством школьного учителя.
   Но совершеннейшим особняком стоит его творческая автобиография «Преодоление идеализма», изданная им в 1942 году, в которой, предчувствуя конец всей эпохи, он решил подвести итог десятилетиям борьбы. Это шедевр жанра, в котором человек творчества, подлинный философ, сам вызывается судить себя по законам вечности. Нордический архетип фаустовской души здесь проявляется во всей своей непреходящей мощи и трагическом великолепии. Отдающая известным самомнением фраза: «За всю свою жизнь я никогда не шел по чьим-либо следам» – в его устах звучит совершенно иначе, ибо, зная его жизнь, можно согласиться, что в основном это верно. И только из уст человека, создавшего новый миф, это не звучит смешно. Дальнейшее необходимое пояснение: «Сражаться против Канта, Фихте и Гегеля, это отнюдь не детская игра» – уже расставляет все по местам, и становится понятным, какие высокие ставки сделаны в борьбе за душу расового философа Эрнста Крика. Гомерический хохот разносится по просторам философской Вселенной, сотрясая ее устои, когда школьный учитель, осознавший в полной мере нищету авторитетов вдруг изрекает: «Много раз я критически перепахивал вместе со своими учениками «Пролегомены» Канта и каждый раз обнаруживал при этом червей». Только выбравший путь небожителя может отважиться на подобное. И как же в сущности оказались правы те, кто в сердцах называли его «трехсотпроцентным национал-социалистом», ибо сами они, прикрывшись свастиками, не тянули даже на пятидесятипроцентных.
   Последние годы жизни

   Философия истории Гегеля, это по мнению Крика, нагромождение идей, «аптека в диалектическом оформлении». Да и вообще все окружившие его академические философы кажутся ему смешными монстрами, «непарно– и парнокопытными» в львиных шкурах, которые осмеливаются рыком возглашать некие «истины». Таких философов нужно уничтожить вместе со всей их «философией», чтобы расчистить место для жизни. «Насколько мелкими по сравнению с великими событиями, происшедшими после 1933 года, кажутся люди современной науки! Почему у меня так много врагов среди национал-социалистов, понять трудней, вероятно потому, что для меня и после 1933 года главное – истина». И это несмотря на то, что события 1933 года были предсказаны им еще в 1917 в его книге «Немецкая государственная идея». Его пророческий дар в совокупности с беспокойным нравом вызывали негативное отношение к нему со стороны академических философов. «Мои книги никогда не способствовали моей карьере. Но я никогда не стремился к карьере, а только к истине», – честно признавался Эрнст Крик.
   Бросив вызов всей современной ему науке, он в полной мере осознавал и свою судьбу и судьбу своих книг. «Неоидеалисты должны вымереть вместе со своими кафедрами, как вымерли позитивисты. Кстати, мне все равно, будут упоминать эти уходящие мое имя в своих книгах и журналах или нет. Влияние моих трудов скажется только тогда, когда они давно канут в лету. Моим единственным желанием было оставить после себя что-нибудь сопоставимое по значению с трудами Шопенгауэра (но иного направления). Это была моя мечта».
   Написав это величественное и трагическое послание к потомкам Эрнст Крик с нордическим спокойствием древнеримского патриция принялся ждать решения своей участи в гибнущем Третьем Рейхе. Философ, провозгласивший жизнь основным принципом мировоззрения, как никто другой знал, что в жизни чудесам нет места. Кредит выданный судьбой был исчерпан и настало время платить по счетам.
   Когда все было кончено, и Германию поделили на зоны оккупации, союзники первым делом принялись вывозить вагоны секретной документации, искать военных преступников, разработчиков новых видов оружия и партийных функционеров. Наконец вспомнили и о существовании скромного школьного учителя, придумавшего само название тому политическому колоссу, на борьбу с которым ушло столько сил и жертв. Эрнст Крик был арестован американцами 19 ноября 1945 года и отправлен в концлагерь Моосбург на Изаре. Увы мы вероятно уже никогда не узнаем какими были его последние дни, но по официальной версии он умер 19 марта 1947 года, но у нас в свете всего вышеизложенного, есть все доводы полагать, что он был убит. При чем основания для сведения счетов с ним имели как оккупанты, так и бывшие соратники по движению. Например, официальный философ национал-социализма Альфред Боймлер, покаявшись в своих заблуждениях стал всячески поносить фашизм, поэтому избежал участи Крика и преуспевал и в послевоенной Германии. Марксист Г. Лукач свалил в одну кучу Боймлера и Крика, причислив их к «официальным философам III Рейха», но вот парадокс: А. Боймлер, применительно к которому это определение справедливо, выкрутился, а Э. Крик, который «официальным философом III Рейха» никогда не был погиб в лагере… Из этого можно сделать справедливый вывод, что философ Эрнст Крик, оставаясь верным себе, не покаялся. Ругавший либералов, католиков, коммунистов и академических профессоров, нацепивших свастику, он не пошел в услужение к новым властям. В своей книге «Преодоление идеализма» он написал: «Могу сказать о себе, что не был ничьим подданным».

Общая оценка

   Мы сравнивали Э. Крика с Джордано Бруно, но оба они испытали на себе сильное влияние Парацельса (1493–1541). С Парацельса и ведет свое начало философия жизни (если не считать ее древнегреческих предшественников, особенно Эмпедокла). С Парацельса началось и разделение натурфилософии на натурфилософию органического и натурфилософию неорганического. Последняя была представлена такими именами как Леонардо, Галилей, Декарт, Ньютон, механистический подход которых Э. Крик подвергал критике как неприемлемый.
   Э. Крик сам выводил свой панбиологизм от Парацельса, витализма, первым теоретиком которого был француз Луи Дюма (1765–1813), и натурфилософии эпохи романтизма, представителем которой был Лоренц Окен (1779–1851).
   Создателями современной философии жизни считаются Шопенгауэр и Ницше, ее расцвет связывают с именами Вильгельма Дильтея (1833–1911), Георга Зиммеля (1858–1918), Анри Бергсона (1859–1941), Людвига Клагеса (1872–1956) и Германа Кейзерлинга (1880–1946).
   Можно ли назвать философию Э. Крика расовой философией? До какой-то степени, да. Она была расовой в своей теории познания, но переставала быть ею, когда вступала в область непознаваемого. Как ни стремился Э. Крик к цельности, его практический и чистый разум, если использовать категории Канта, вступали в противоречие друг с другом: практический разум мыслил расовыми понятиями, а «чистый» очищал себя от них.
   Это противоречие преодолел П. Шассар. Свой полигенизм в вопросе о происхождении рас он смело вознес на метафизический уровень и неустанно доказывает, что в основе мироздания лежит не одно какое-то начало, а несколько. Те, кто придерживается таких же взглядов, предпочитают теперь называть Вселенную по-латыни не «Универсум», а «Плюриверсум».
   Философские установки Э. Крика неизбежно сказывались и на его педагогических идеях. Поэтому на аналогичный вопрос: Можно ли назвать педагогику Крика расовой педагогикой? приходится тоже отвечать с оговорками.
   Подобно тому, как различают объективных и субъективных идеалистов, расовый подход можно делить на объективный и субъективный подход. Крика по этой классификации следует считать субъективным. Хотя он и признавал, что решающую роль в истории играет «специфическое мировоззрение народа» и что «мировоззрение нельзя выбрать свободным волевым решением», тем не менее, в вопросе о формировании этого «специфического мировоззрения» он занимал не очень четкую, а посему шаткую позицию.
   Его борьба с «биологическим детерминизмом» была, в сущности, борьбой двух уклонов от истины, лежащей посередине. Биологический детерминизм плох, если понимать биологическое начало как чисто животное. В таком виде оно, если не вмешается опытная рука педагога, способно породить только чертополох, как говорил Макаренко. Но ведь в природе произрастает отнюдь не один чертополох.
   Выступая против биологического позитивизма, Крик разошелся во взглядах и со своими союзниками из лагеря неовиталистов, в частности, с Фридрихом Альвердесом. Крик сомневался, стоит ли вводить в биологию телеологический момент в виде энтелехии в толковании Г. Дриша. Всякая предопределенность претила Крику как нечто, стесняющее человеческую волю, отсюда и его крайне негативное отношение к 0. Шпенглеру. В наше время П. Шассар тоже всячески пресекает «финализм» как один из атрибутов христианского мировоззрения.
   Однако телеология телеологии рознь. Верующие думают, что конечную цель устанавливает Бог, материалисты – что сам человек. Смысл греческого слова «энтелехия» – «то, что имеет цель в самом себе». В современной натурфилософии энтелехией называют «действенную мощь, которая не является такой слепой, как физические природные силы, а наполнена смыслом, как человеческие действия. Энтелехия есть нечто реальное, но эта реальность не физическая или психическая, а метафизическая» (Философский словарь. М. 1961, с. 686).
   Употреблял этот термин и Э. Крик, когда давал определение расы: «Раса это не вещь, не материальный вид, а закон ориентации и формирования, формообразующее начало» («Мировоззрение и наука». 1936. Арманен-Ферлаг. Лейпциг. Т. 1, с. 74).
   Для того чтобы это определение было правильным, в нем не хватает лишь одного слова: не только материальный вид. Иначе получится как у Лагарда: нация это, прежде всего, духовная величина. Получится бесплотный дух, столь же уродливый, как и бездушная плоть, и не получится той самой целостности, к которой стремился Крик.
   Крик был учителем, поэтому понятно, что он сознательно и бессознательно преувеличивал роль воспитания и недооценивал природную предопределенность развития отдельных лиц и народов.
   Если раса, как материальный вид, для Крика не существовала, он и не мог быть объективным расологом, а только субъективным: его раса была «расовым царством внутри него» и «мистическим телом», объединяющим родственные души, на церковный манер.

Эрнст Крик и современная Россия

   Прежде всего, по официальному постановлению суда по денацификации Эрнст Крик был классифицирован, как «попутчик», следовательно, к категории преступников национал-социализма не относится, а значит и никакие юридические цензурные ограничения на него не распространяются. Данный факт нам подтвердили и историки науки из Института Всемирной философии в городе Штутгарте.
   В России всегда любили бунтарей, правдоискателей, что сказывалось в полной мере и на судьбе книг немецких философов. Русский читатель из века в век «классическим» мудрецам Гегелю, Фихте, Канту всегда предпочитал «неклассических» Шопенгауэра, Штирнера, Ницше, что наглядно засвидетельствовано тиражами, потому что в немецком дисциплинированном психотипе русский человек традиционно искал присущее ему иррациональное страстное начало. Именно «неклассические» немецкие философы очаровали русский ум своей скрупулезной технологией бунта и натиска. А Крик всегда подчеркивал в своих книгах, что мировоззрение возникает из «иррациональной основы жизни», причем «правильному инстинкту снова воздается честь как мерилу правильной философии жизни». Уже это замечание делает высокими его шансы на успех в России.
   Наконец все мировое сообщество давно признало высокий моральный назидательный пафос русской литературы, а Крик с подлинно русским максимализмом провозгласил, что «воспитание, это биологическая функция высшего порядка». Место Бога, как творца, хранителя мира и человека в его мировидении заняло «вселенское жизненное начало», самое чистое проявление которого – раса. Место святого духа в новой вере заняла «расовая душа». А мировоззренческую доктрину, изложенную в «национально-политической антропологии» он сам называл «новым евангелием действия». «В начале было дело», – повторял он вслед за Фаустом. Поэтому: «Дух это выражение, способ проявления всеобщей жизни, а не ее корень и первопричина». Крик видит во «вселенской жизни» всеединую реальность, которая заключает в себе «основу бытия» и вообще является первопричиной в онтологическом смысле. «Вселенская жизнь это самодостаточная целостность реальности». Немецкий «биотеизм» Крика таким образом становится удивительно похож на универсализм русской философии, придавая ей расовое измерение. Это вновь предопределяет у нас популярность его идей.
   Кроме того, и это далеко не последнее, его совершенно древнерусская и такая красноречивая фамилия – Крик, производит завораживающее, гипнотическое воздействие, и подтверждает концепцию о расовой близости немцев и славян в рамках ареала распространения индоевропейцев. Философия Крика полностью отражает фамилию своего владельца, это боевой клич древнего арийца, не тускнеющий во глубине веков.
   Девизом войск СС был лозунг: «Моя честь – верность». В этом плане весь жизненный путь философа имеет огромное воспитательное значение. В буквальном смысле этого слова, породив концепцию Третьего Рейха, он с настойчивостью отца бился за его гуманистическое воспитание и развитие, но дитя взбунтовалось против своего родителя, поступая наперекор его воле и тем погубило себя. Сознавая всю меру ответственности Крик предпочел последовать в небытие за своим не удавшимся чадом, но не предал, потому что, его честью всегда была верность. Ибо не предают сына, даже если весь мир объявил его величайшим преступником. Такая трагическая принципиальность вопреки обстоятельствам и во вред самому себе, вновь делает его образ созвучным русской душе.
   Его потрясающая работоспособность в условиях недружелюбного, а подчас и агрессивно настроенного окружения также служит наглядной иллюстрацией поистине безграничных возможностей человека, обладающего волей, характером и верящего в свою судьбу, что вновь имеет огромное воспитательное значение для всех людей белой расы, не зависимо от их национальности.
   Только герой имеет мораль и право вершить свою участь на пиру у вечных Богов Вальгаллы, и перо учителя действительно оказывается острее меча.
   Творческое наследие Эрнста Крика составляет 53 книги (!!!) и несколько сотен журнальных и газетных статей.
   Ну и, наконец, самое главное.
   Россия сейчас вновь стоит на пороге судьбоносных решений, и пример Эрнста Крика наглядно демонстрирует нам, какова может быть цена ошибки, если народ последует не за тем учителем. Если мы откроем его работу «Наука, мировоззрение, реформа высшей школы» (1934), то в ней мы обнаружим описание немецкого национального характера, которое может быть в точности перенесено на русский национальный характер. Это честные слова проницательного педагога, желающего воспитанием устранить изъяны и несовершенства психотипа своего народа. «Поведение немцев во все времена отличалось странными особенностями. Мы, немцы, не можем жить и действовать, исходя из непосредственных ощущений нашего бытия, мы не способны к стихийным действиям, нам нужно все перенести в область размышлений и часто мы на этом и останавливаемся. Такова философская сторона немецкого характера. Когда встает вопрос о смысле жизни, немец отвечает: «Мы, вечные немцы, всегда в становлении, мы стремимся к бесконечной цели, мы неутомимые путники, мы никогда не успокоимся в застывших формах». Это соответствует нашему характеру и определяет нашу судьбу. Отсюда и особенности немецкого идеализма.
   Но с немецким народным характером связан и ход немецкой истории. Она отличается постоянными вспышками энергии из духовных глубин народного подсознания. Но, так как немец никогда не может остановиться на твердой форме, в его становлении нет устойчивости. Немец никогда не бывает у цели, он всегда в пути, поэтому история немецкого народа это череда падений. С точки зрения латинской формы или англосаксонской законченности характера немцы непредсказуемы и бесформенны, непостоянны и неудобны, а потому чужды и опасны. Другие народы живут в страхе перед немцами. Способность всегда начинать сначала делает немецкий народ народом революций, хотя ни одна немецкая революция в прошлом не достигла своей цели. Поэтому мы народ неисчерпаемой юности. Мы и после долгой истории остались молодым народом, и ни один другой народ не имеет таких неисчерпаемых внутренних источников жизни. Это некогда придавало силу и немецкому идеализму. Слабая сторона немецкого идеализма проявилась в бегстве от реальной истории.
   Теперь для немцев настала пора преодолеть самих себя в героической борьбе и в создании новой действительности. Немецкий идеализм должен быть преодолен, если мы хотим стать политическим народом».
   Столь точный, хирургически безупречный диагноз заболевания запущенной формой идеализма, в совокупности с предписаниями мер оперативного лечения заставляет внимательно прислушиваться к немецкому философу и педагогу Эрнсту Крику.
   Его советы важны и полезны для России, еще и потому, что, по его словам, «нордическая раса является становым хребтом немецкого народа», но ведь и для русского народа она составляет биологическую культуросозидающую основу.
   Как мы видим, пророчества выдающегося философа сбываются, и книги Эрнста Крика, пережив завистников и недругов, становятся актуальными сегодня, а его единственная мечта сбылась, ибо мы ясно видим, что ему в полной мере удалось оставить после себя нечто «сопоставимое с трудами Шопенгауэра (но иного направления»).
   В.Б. Авдеев A.M. Иванов

Преодоление идеализма
Карл Винтере Университетсбуххандлунг Гейдельберг, 1942

Предпосылки

   Поколение, которое вступило в профессиональную и общественную жизнь на переломе XIX и XX веков, чувствовал себя неуютно, потому что не знало, где, собственно, его место в данной ситуации. Та группа молодежи, от имени которой я могу говорить, большей частью мелкобуржуазного и крестьянского происхождения, не удовлетворенная в своих устремлениях игрой в скат или в кегли, воспринимала Империю недавно умершего Бисмарка как незыблемую, твердую почву под ногами, а нацию в либеральном смысле как необходимую предпосылку. Но к кому примкнуть? Экономический подъем укрепил положение Германии в мире, но поведение капиталистов внушало сомнения и отвращение. Мы капиталов не имели, а корпеть в конторах ради карьеры не собирались. Социальная идея воспламеняла нас, но социал-демократия и растворение в массах отталкивали, как и вся система времен Вильгельма II с ее рейхстагом, партиями и прессой. Консерваторы защищали интересы только аграриев, политический центр – промышленников, левые либералы – банковского и биржевого капитала и все они больше попадали под влияние евреев.
   С мировоззрением дело обстояло так же, как и с политикой. Материализму и позитивизму мы внутренне сопротивлялись, неокантианство оставляло нас равнодушными из-за своей формалистики. Были еще театр, литература, музыка, но какое они имели отношение к нашей жизни, нашим целям? Где был наш путь? В период, когда мы переживали юношеский кризис, шедший на убыль пессимизм Шопенгауэра тоже не мог нас увлечь. Для многих спасителем в трудную минуту казался Ницше; он остался им до сих пор для тех, кто так и не вышел из детского возраста. Его философия не отражает действительную жизнь, это лишь искусственная надстройка над пустотой повседневности. Обыватель очень любит в свободные часы воображать себя сверхчеловеком, обладающим волей к власти: это сверхкомпенсация за комплекс неполноценности!
   Мне это не подходило. Благодаря случаю из тех, что никогда не бывают случайными, я набрел на радикальных левых гегельянцев эпохи накануне революции 1848 г., прежде всего на Штирнера и Бруно Бауэра, которые на первых порах удовлетворили потребности моего юношеского радикализма. Поэтому Ницше, хотя и «интересовал» меня, никогда глубоко не затрагивал: мой радикализм лежал глубже. Штирнер был для меня эпизодом, Бруно Бауэр до сих пор периодически дает мне новые стимулы. Но тот радикализм вообще оказался слепым: он разрушал старый мир, но не был предвестником нового.
   Я был один, и моя внутренняя жизнь протекала без контакта с чуждой средой. У меня не было «духовных» связей, и я никогда не видел академическую аудиторию изнутри. Я стал учителем по призванию, но не был удовлетворен своей профессией. Как я уже сказал, почва, на которой мы жили, казалась незыблемой, но мне не нравилось то, что ней происходит. И я избрал путь, который должны были избирать все мне подобные, кто не хотел закоснеть в голой критике: я построил для себя над действительностью идеальное пространство, убежище для чистого духа. Единственный путь туда был уже проложен: нужно было снова взять высоты немецкого философского идеализма. Я с усердием принялся за тяжелую работу и в поте лица, днем и ночью, месяц за месяцем, год за годом перелистывал с начала до конца и обратно Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, т. е. от левых гегельянцев, которые в политическом плане всегда оставляли меня холодным, я шел назад к немецкой идеологической классике, к эпохе наполеоновских войн с ее стремлениями и надеждами, с ее «царством чистого духа». Так я стал одним из первых неоидеалистов в Германии того времени, когда Шеллинг и Гегель вообще больше не существовали в немецком сознании, их книг не было в продаже, а что касается Фихте, можно было найти только его т. н. «популярные» сочинения. Издательство «Реклам» стало моим первым университетом. На большее моей зарплаты 66 рейхсмарок в месяц не хватало.
   Я был одиноким и шел одинокими, может быть, запутанными путями, но я и сегодня чувствую себя представителем поколения первопроходцев в большей степени, чем оставшееся мне неизвестным т. н. «молодежное движение», которое быстро состарилось.
   Историки философии писали тогда о немецком идеализме как о завершенном деле далекого прошлого. Так же сегодня филологи пишут о германской вере в судьбу: это «интересно», но – дело далекого прошлого. Для нас же идеализм был самой насущной жизненной необходимостью, делом живого настоящего и будущего. Тогда многие молодые люди, не столь одинокие, как я, шли тем же путем, но я с самого начала отличался от них тем, что чувствовал и знал: возврат к немецкому идеализму не может и не должен быть его реставрацией. Мы должны оглянуться назад, чтобы найти новую точку опоры, трамплин для прыжка в будущее, для постановки задач и их решения. Я хотел, чтобы идея вторгалась в действительность, преобразовывала ее, но не видел пути к этому и не чувствовал уверенности. Лозунгом этой половинчатости была «культура». Она была последним словом. Народ, социальные потребности, Империя, политика – все рассматривалось с точки зрения «культуры», как ее предпосылки. Меня никогда не удовлетворяла чистая, самодостаточная терминология идеалистов, но в термине «культура», как и с термине «образование» была половинчатость, был половинчатый «идеализм»: наполовину действительность, наполовину термин, наполовину вторжение в действительность, наполовину бегство от нее в царство чистого духа, словом, эпигонство, но с тягой к действительности, к творчеству, к народу, к динамичной истории. Но что знали мы об истории и судьбах народов? Хотя мы лучше понимали историю, чем большинство немцев в 1800 году и не отождествляли события с терминами, мы не воспринимали ее непосредственно: исторические события происходили где-то на Балканах и в Южной Африке, а у нас история закончилась в 1870 году, если не раньше, когда мировой дух достиг конечной точки своего диалектического развития в философии Гегеля. Все остальное было только политикой, но чем была тогда политика? Бесконечной и бесплодной болтовней парламентариев, партийных лидеров и журналистов. В порядочном обществе не говорили об этом, а о теноре X, актрисе Y и герое скандального процесса Z. Мужчин занимали деловые интересы, дамские салоны обсуждали театральные постановки. Но что общего у меня было со сделками и салонами? Моим убежищем было эпигонское, неоидеалистическое царство чистого духа.
   Когда утром 4 августа 1914 г. учитель, работавший вместе со мной в школе, бледный как полотно сказал мне: «Сегодня ночью англичане объявили нам войну!», я подумал: Вот теперь история становится для нас современностью. Но что такое политика, я понял во время войны лишь медленно и с трудом. Канцлер Бетман и партийные вожаки не были образцами политиков. Когда я летом 1916 г. после недолгой и отнюдь не героической службы вернулся из казарм, я с жадностью набросился на работу, впервые сблизив друг с другом идеи, действительность и практические задачи. С этого началось для меня преодоление эпигонского позитивизма, а также не и менее эпигонского неоидеализма, так как я понял, что политика это организация жизни народа, история в процессе становления, воплощение живого смысла и проявление характера. Но после пришлось преодолевать еще многие «идеалистические» рецидивы. Мой путь вел от идеологии к такой картине истории, которая формирует действительность и человека и указывает дорогу в будущее. Но достигнув прорыва в одном направлении, я на другом отступал. До окончательной победы было еще далеко.
   Документом моего неоидеалистичесокого периода является моя первая работа «Личность и культура», вышедшая в свет после шести лет работы параллельно с преподаванием в школе по 28–30 часов в неделю. Работа была для меня одновременно учебой: я самоучкой прошел академический курс. Мои формулировки были незрелыми, но в зародыше они содержали все, что было изложено мной более четко позже, в период с 1914 по 1940 год, в частности, в книге «Человек в истории».
   Достопамятный факт: молодой, неизвестный учитель народной школы из Мангейма, который до того не напечатал ни одной строчки и не имел никаких «связей», сумел привлечь внимание общественности своей книгой, до сих пор остающейся самой большой из написанных мною.
   Есть особые причины того, что человек после 40 лет профессиональной и 30 лет писательской деятельности, за которые мир радикально изменился, а от юношеского радикализма остались одни воспоминания, возвращается к своей первой книге и тем самым рассказывает о своем становлении. Но я должен, во-первых, четко заявить эпигонствующим неоидеалистам, которые сегодня монополизировали чуть не все кафедры философии, что я с моим неоидеализмом первого десятилетия XX века, документом которого является книга «Личность и культура», не только опередил их, но кроме того, обновление идеализма далось мне не так легко, как нынешним, потому что я все должен был изучать и усваивать сам, а не получил в готовом виде от учителей. Далее: я видел, что необходимо не только обновление, но и преодоление идеализма, чтобы нам не застрять на месте, а самим ставить и решать задачи, идти от идеи к действительности, а не бежать от действительности в мир идей. Я не вношу это задним числом в ту книгу, которая содержит достаточно много положений, остающихся в силе и сегодня: все это четко написано в предисловии к той книге. У меня не было живого учителя. Но и философы прошлого не были для меня непререкаемыми авторитетами. У меня были свои подходы, и я следовал свои прямым путем. Таким же свободным и независимым, каким я был тогда, работая, не будучи ничем обязанным ни одному человеку, следуя только внутренней необходимости, я остался до сих пор. За всю свою жизнь я никогда не шел по чьим-либо следам.
   Десятилетиями я не возвращался к той книге из-за неуклюжего языка, но сегодня я хочу снова извлечь ее из собственного забвения, потому что выраженное в ней устремление к преобразованию действительности с помощью идей очень современно, несмотря на двусмысленность многих формулировок. Круг замыкается, хотя 1940 год требует совсем иного, чем мог дать 1910 год. Но та книга легко устоит перед высокомерием современных неоидеалистов, в том числе неогегельянцев. Если они сегодня не считают попавшего на кафедру философии школьного учителя равным себе и не уважают его, то мои чувства к ним взаимны. Только в разговорах с «философами» я называю саму философию заблуждением. В этом сегодня проявляется присущий мне радикализм. Когда профессора злятся на меня за то, что школьный учитель безжалостно нарушил покой их безобидного круга, я признаю: да, я школьный учитель, но я могу сам сказать все, что считаю нужным, если они устраивают вокруг мои работ заговор молчания. Я сам нарушу это молчание.
   Некогда меня, как начинающего неоидеалиста, одни осмеивали, другие пожимали плечами при упоминании моего имени. Теперь злобу и пожимание плеч неоидеалистов и эпигонов Ницше я считаю доказательством того, что я опережаю тех, кто и сегодня остается там, где я был в 1910 году. Будущее подтвердит это, как современность подтверждает мои тезисы 1910 года и прогнозы 1917 года.
   Много раз я рвал мою первую рукопись в клочки и бросал в печь, чтобы начать снова. Даже со стороны самых близких друзей я встречал непонимание. Один просто отмалчивался, когда я говорил с ним о моей тайной работе, другой ее одобрял, но я видел, что он ее не понимает, третий сказал, что в жизни не встречал человека, который живо интересовался бы Гегелем, если не считать профессиональных историков. Он был прав, но нужно было снова пройти через Гегеля, чтобы преодолеть его, а не застрять в нем. Все наследие прошлого нужно было еще раз перепроверить и задать вопрос, что из него жизненно необходимо нам сегодня. От этой проверки ничего не осталось кроме пепла, так как сегодня нам нужен новый принцип, новый подход, чтобы мы могли выполнить поставленные перед нами судьбой задачи, совершенно иные, нежели в 1800 году.
   Молодые люди могут сегодня сказать: К чему эти окольные пути, если мы должны преодолеть идеализм? Не будет ли пустой тратой времени и сил изучение неоидеализма, если есть опасность застрять на пророках, мысли которых обращены в прошлое? Нет, не будет. Преодолеть препятствие может только тот, кто его преодолевает, а не обходит его стороной. На одном отрицании и кратких выводах мы далеко не уедем, даже если будем считать Ницше последним словом мудрости.
   Здесь тот же случай, что и с христианством. Преодолеть значит пробиться из великой традиции к новой цели и стать победителем в этой битве. А сражаться против Канта, Фихте и Гегеля это отнюдь не детская игра. Тот, кто застывает в отрицании, в антисемитизме, антимарксизме, антилиберализме, антидемократизме, похож на человека, который остается пленником завоеванного им пространства: оба они не устремляются к новым берегам, потому что оба, хотя и с разным знаком, занимают одну и ту же позицию. Тот, кто устремлен в будущее, должен преодолеть прошлое, а тот, кто хочет победить противника, должен его сначала очень хорошо изучить. Я не раз наблюдал, как молодые люди становились пленниками позитивизма при более близком знакомстве с ним; они подпадали под власть прошлого, становились реакционерами, потому что думали: то, что они искали, но сами не нашли, уже существовало.
   Мои книги никогда не способствовали моей карьере. Школьное начальство меня невзлюбило: «Беспокойный человек!» Но я никогда и не стремился к карьере, а только к истине. Как показывает «Личность и культура», и писательская работа давалась мне с трудом. Я долго думал, что никогда не смогу читать лекции. Даже в 1928 году, когда нужда заставила меня целый семестр читать множество лекций по всей Германии, я не мог произнести ни одной фразы, не сформулировав ее заранее. Но я был терпелив, и научился тому, к чему у меня не было таланта от рождения.

Личность и культура

   Имеется в виду, конечно, не стремление занять высокий пост. Но и философский идеализм это не просто устремление ввысь, служение идее. Это еще и ложный путь. Философский идеализм делит мир и человека на рациональную, высокую, божественную половину (секуляризированный потусторонний мир) и природную, низкую, неполноценную, дьявольскую. Божественны гуманность и разум, именуемый также духом, абсолютным Я или абсолютным сознанием, зло заключено во всем инстинктивном и физическом. Универсальное противостоит отдельным реалиям, гуманизм – зверству, субъект – объекту, разум – природе, дух – телу, Я – не-Я. Но идея может лишь указывать цель, но никогда не может быть самой целью. Служение идее ведет в пустоту.
   В теории познания предмет познания, действительность, выводится из рационального субъекта (он же чистый разум, всеобщее сознание, абсолютный дух, абсолютное Я). Реальная Вселенная по сравнению с миром понятий как миром «истинного бытия» низводится до уровня чистой видимости, обращается в Ничто: так выглядит идеалистическая космология. А в дуалистической антропологии рациональный нравственный императив ставит своей целью превращение человека в чисто разумное существо, в чистый дух, в призрак, в универсальный субъект, в гуманное Я или в понятие, ради чего нужно отвергнуть все природное, телесное, инстинктивное, волевое как низкое, злое, недочеловеческое. Мы должны превратиться в идеальные призраки, оторванные от природы, лишенные тела, а вместе с ним и души, ибо «дух» это чистое понятие, чистый формальный разум. Что еще может означать «совершенствование путем одухотворения»? Кант и Лессинг даже вывели из рационального и формального одухотворения миф о переселении душ. Такова общая тенденция у Лессинга, у Гердера (частично), у Канта, у Шиллера, у Фихте и у Гегеля – это идеализм в чистом виде! Универсальное понятие выдается при этом за истинную действительность, чистый дух – за подлинного человека, человека будущего, который существует в мире чистого духа над отринутой действительностью. Сегодня нам проповедуют, что свободный человек или сверхчеловек должен занять место умершего Бога; в те времена до этого не доходил никто, даже Фихте со своим абсолютным действием абсолютного Я.
   Я же с самого начала стремился показать живого, конкретного, реального человека в живой действительности, в его общественном бытии, в его естественном и историческом становлении, в его взаимоотношениях с другими людьми, но, прежде всего – в его творческих достижениях как формах его самовыражения. Меня интересовали живой народ, конкретное государство, история, происходящая на наших глазах, и жизнь с природой и историей как ее полюсами. Главной темой моей первой книги был путь от субъекта к личности, от объекта – к общему, общественному, от рациональной статики – к исторической динамике через конкретные проявления творческого начала.
   Короче, я хотел вернуться от «рацио» к жизни, к общему, природе, истории, политике. Окончательно мои взгляды сформировались в «Национально-политической антропологии». Кроме того, мною были написаны: «Немецкая государственная идея» (1917 г.), «Революция в науке» (1920 г.), «Философия воспитания» (1922 г.), «Формирование человека» (1925 г.), «Общенациональное государство» (1930 г.), «Национально-политическое воспитание» (1932 г.) и «Наука, мировоззрение и реформа высшей школы» (1934 г.). Прежде всего мне хотелось уйти из мира автономных понятий.
   Пользующийся дурной репутацией Штирнер оказал мне некогда важную услугу, поскольку он был последним аккордом в разложении гегельянства и идеализма вообще. Штирнер превратил понятие универсального субъекта в индивидуальность, в живого, конкретного, единственного в своем роде отдельного человека. Это стало для меня отправной точкой. Правда, за «Единственным» ухмыляется призрак радикального индивидуализма с его нигилизмом и солипсизмом. Но не обязательно, познакомившись со Штирнером, бросаться вместе с его миром в эту пропасть. Нужно самому встать на ноги и нащупать почву общей действительности. Рядом с Я Единственного сразу же возникает Ты другого человека, столь же реальное, как и Я. Возникает живая динамика. Так открывается путь к дальнейшим целям, в то время как суверенное и абсолютное Я Фихте, для которого не-Я синоним всего объективного и вещественного и которое принижает мир до уровня нижестоящей, чисто формальной действительности, это абсолютный тупик. От реального мира не остается ничего, кроме абсолютного призрака, и философия превращается в танец мертвецов, танец призраков.
   Идеалистическое суждение о субъекте и объекте мертво само по себе, оно начинается с универсального понятия и кончается им. В живой действительности отношения между Я и Ты ставят проблему общего, «всеобщего», того, что я некогда называл «культурой» и вершину чего видел в искусстве. Далее динамика отношений между Я и ТЫ заставляет задаться вопросом о причинах этой динамики, а это, в конечном счете, вопрос о творческом начале как о двигателе истории. «Разум» и язык как средство общения дают лишь формальную возможность взаимопонимания, и лишь плоды творчества становятся всеобщим достоянием и основой общности.
   Но зачем этот трудный окольный путь к преодолению идеализма через его обновление? Этот вопрос легче задать, чем ответить на него.
   Тот, кто идет прямо к цели и с самого начала ясно представляет себе конечную цель, это сверхчеловек, а не человек, который должен сначала нащупать какую-то прочную основу, имеющуюся на данный момент, а потом пройти через борьбу, труд и ошибки, чтобы испытать себя и действительно преодолеть, а не перепрыгнуть все, что он должен оставить позади.
   (Примечание. В период с 1880 по 1830 г. мы уже имели все элементы нашего нынешнего мировоззрения, касающиеся народа, империи, расы, истории. Почему же тогда никому не удалось придать этому мировоззрению законченную форму? Потому что был очень силен идеализм, основанный на универсальных понятиях. Напрасны были выпады барона фон Штерна против заоблачной философии, Арндт и Ян не смогли достичь победоносного прорыва, а только наметили подходы. Люден, Рюс и Гассе, проповедовавшие идею Империи, забыты историей, – у них не хватило сил для борьбы против течения. У Фриза были прекрасные задатки, но его философия была слабой, как и его оппозиция Фихте, Шеллингу и Гегелю, так как представляла собой лишь разновидность системы универсальных понятий. Тамани, Гердер и Якоби тоже не смогли ничего сделать. Гете вернулся к натурализму, отвергнув философию, историю и политику. Только мне удалось осуществить прорыв, потому что мне противостояли не Фихте и Гегель, а слабые эпигоны изжитого мною неоидеализма. Но для этого потребовалось 30 лет тяжелой работы и борьбы.)
   Но не был ли легче и короче путь к цели от натуралистического позитивизма, который в 1900 году торжествовал и провозглашал себя вечным? Нет! Позитивизм был мне чужд по своему происхождению и тогда уже, якобы в своем апогее, болен, бесполезен и безнадежно туп. Это был другой тупик. Позитивизм не годился для объяснения мира, природы и истории, для формирования человека, народа и государства.
   Инстинкт вел меня назад к немецкому идеализму, точнее, к движению 1813 года, чтобы с этих позиций разделаться с позитивизмом с помощью идеализма, а потом и с идеализмом с помощью его самого. Иного пути не было. Тот, кто это оспаривает, мог бы подкрепить свое мнение своим творчеством. Нельзя оставаться на позициях неоидеализма, позитивизма или эпигонского ницшеанства, они не годятся для построения нового мира и его мировоззрения. Это лишь эрзацы вечно бесплодного и всегда запаздывающего. Против каждого победителя бунтовала посредственность. Есть один путь от идеи к реальности нашей национально-политической общественной жизни и человечества. Пути от материи позитивистов не было и нет. К принципу жизни можно пробиться только от живого, а не от мертвого. Неоидеализм лишь эрзац позитивизма, не преодолев его, нельзя ничего создать. Это лишь повторение пройденного. Наше будущее не в Гегеле и не в Ницше или Геккеле, не в повторении, а в прорыве к новому будущему также в мировоззрении и в науке. Но с маниакальными притязаниями на абсолютную истину надо покончить. Никто не может сделать большего, чем отмерено ему судьбой по его силам.
   В 1909 году я, не опубликовав до того ни строчки, закончил рукопись «Личности и культуры», самой толстой моей книги. И произошел один из немногих счастливых случаев в моей жизни. Первый же издатель, к которому я обратился, взял первое сочинение неизвестного молодого школьного учителя и опубликовал его в середине 1910 года. Я до сих пор благодарен умершему в 1941 году г-ну Винтеру из Гейдельбергского Университетского издательства Карла Винтера. Если бы книга осталась лежать в ящике стола, это угнетало бы меня, а так, хотя она и не имела потрясающего успеха, ее выход послужил для меня стимулом для дальнейшей работы.
   Почти в один день я этой книгой в издательстве Ойгена Дидерихса вышла полемическая брошюра «Новейшая ортодоксия и проблема Христа», в которой я поддержал А. Древса в его борьбе против теологов с опорой на идеалистическую христологию по Евангелию от Иоанна. Меня предостерегали. Хотя брошюра обратила на себя внимание, баденские власти не оставили безнаказанным учителя – еретика. Мое начальство обратило внимание на мою общественную деятельность лишь тогда, когда она стала для них политически неудобной.

Этапы преодоления

   Лессинг, Кант и Фихте создали т. н. историческую философию, последнее ответвление которой якобы указывало в будущее. Якобы потому, что в действительности эти понятийно-идеалистические конструкции не имели ничего общего с реальной историей; их будущее это невыполненное, идеальное требование в плане одухотворения, освобождения человека от своей природы. Хотя в «Речах к немецкой нации» Фихте громко звучит «народ» как реальность и история тех времен, все эти звуки быстро снова затухали, потому что народ и история не имели ничего общего с философией Фихте, абсолютным Я или Я человечества.
   В философии истории Гегеля его так называемая история, которая на самом деле представляет собой нагромождение понятий, аптеку в диалектическом оформлении, заканчивается в философском самосознании самого Гегеля. Творящий историю абсолютный, мировой дух достигает своего последнего самоосуществления, после чего он может, как Иегова, навеки почить в чистом бытии, отдохнуть от становления, от своих трудов, которые не что иное, как он сам. Таким образом, будущего нет. Философия Гегеля объявляет, что конец света и истории наступил вместе с прусской реставрацией, после того как Гегель однажды уже ощутил конец истории, восприняв Наполеона как «мировую душу на коне». С тех пор настоящая история только тем и занималась, что опровергала шаг за шагом философию Гегеля. Гегельянцы же с тех пор не занимались ничем другим, кроме манипуляций с понятиями, иначе они обрубили бы сук, на котором сидели.
   В 1940 году они объявили, что события этого года вытекают из диалектического саморазвития гегелевских понятий, именуемых историей. Если бы они в 1920 году предсказали бы события 1940 года, то их объявили бы носителями истины на все времена, открывателями скрытого будущего. А толкование истории задним числом это, как и у самого Гегеля, обман. Разумное объявляется действительным, а само действительное – саморазвивающимся понятием.
   Пережив мировую войну, я впервые радикально разрушил в «Немецкой государственной идее» (1917 г.), ту философию, которая объясняла мир и историю, исходя из априорных понятий. В конце этой книги предсказывается будущая история, революция 1933 года, на что никогда не были способны гегельянцы.
   В этой книге политическая история идей объясняется из немецкой истории. Философия получает свое историческое оправдание лишь в той степени, в какой ее идеи оказывают воспитательное воздействие на немецкий народ. Претензии идеологов на подмену действительности понятиями, как у Гегеля, отвергаются.
   «Немецкая государственная идея» сама выливается в идеологию, возникшую из веры, переживаний времен Первой мировой воны, анализа сил, постоянно действующих в народе и в истории. Идеальные конструкции исторического процесса на базе понятий при этом отвергаются. Неогегельянцы не смогли противопоставить этому ничего подобного. Тем самым идеалистическая философия истории вместе с ее конструкциями развития была опровергнута и преодолена, равно как и господствовавшая тогда теория «свободы ценностей» Риккерта и Вебера. Макс Вебер вынужден был согласиться с исторической частью моих воззрений, но их «пророческую» часть он отверг. Между тем ход истории опроверг по всем пунктам, как науку Макса Вебера, так и гегельянство и позитивизм. Между тем наука ведет себя так, будто пережитая история для нее ничего не значит, хотя она разрушила ее конструкции, как карточный домик. В этом есть и своя выгода: всегда остается место для постройки новых карточных домиков. Наука вместе с новейшей онтологией спасается от этих ударов в пустоту, в небытие. Ничего не нужно преодолевать. Тому, кто из-за неспособности решить жизненные проблемы нуждается в наркотиках, будь то алкоголь или идеалистическая философия, это представляется ненужной тратой сил и времени. Достаточно просмотреть современные научные и философские журналы: их пустота заставляет читателя зевать на каждой странице.
   Поток послевоенного периода унес «Государственную идею», как идеи этого периода были в свою очередь унесены революцией 1933 года, но наука и философия продолжают вести себя так, будто ничего не произошло. И в самом деле: на того, кто спасается в чистом, неподвижном, пустом бытии, события влияют столь же мало, как и он на них. В этом героизм нигилистов, аскетов и акробатов понятий, независимо от того, называют они себя идеалистами, онтологами или экзистенциальными философами.
   «Немецкая государственная идея» была преодолением, но лишь в одном направлении. В последних работах мне пришлось преодолевать самого себя. «Революция в науке» противопоставила всем эпигонам новый смысл, новую цель, новые решения. Это было своевременным, так как многие эпигоны утешали себя тем, будто, будучи эпигонами, можно творить, поскольку в рамках немецкого идеализма в принципе невозможно создать что-то новое. Откуда они это знали? Почему судили о силах всего немецкого народа по себе? Глава неогегельянцев, Литт, продолжал утверждать, что идеализм это последнее слово философии. Его стрелы были направлены, главным образом, против меня. Однако новое мировоззрение победило. Вместе с тюрьмой неоидеализма были разрушены основы философского абсолютизма понятий. При этом неважно, является это мировоззрение новым, оригинальным или нет: оно вытекает из задачи, стоящей перед нашим народом, и уходит своими корнями в германскую кровь, германское мировоззрение, германскую веру в судьбу, оставляя далеко за собой абсолютизм понятий от греков до Гегеля и его эпигонов. Тот, кто удовлетворяет потребности нашего времени, выполняет свою творческую задачу. Мы отказываемся от притязаний на абсолютизм: потомки, которым для решения других задач потребуется другое мировоззрение, создадут его сами. Философия прошлого всегда обещала нам дать мировоззрение, которое нам было нужно, но никогда не выполнила своего обещания. Если нам нужны ориентиры в жизни и в истории, мы должны задуть именуемый философией блуждающий огонек, который обманывает нас на протяжении тысячелетий. Он представляет собой препятствие для политической воли. Неоидеалисты и онтологи должны вымереть вместе со своими кафедрами, как вымерли позитивисты. Естествознание навеки связано с позитивизмом и дает ему последнее прибежище, обещая нам «биологическое мировоззрение», но оно нам его не даст, так что этот поседевший чужак не избежит своей судьбы.
   Кстати, мне все равно, будут упоминать эти уходящие мое имя в своих книгах и журналах или нет. Влияние моих трудов скажется только тогда, когда они давно канут в Лету. Я описал этот круг еще в 1920 году в книге «Революция в науке». С тех пор он не изменился к лучшему, так что на нем теперь можно водрузить могильный камень.
   Новые цели, новые решения. «Революция в науке» предваряла вышедшую в 1922 году «Философию воспитания», которая, продолжая линию «Немецкой государственной идеи», радикально переосмысливала педагогику. Естественнонаучная и натурфилософская основа заменила понятийную основу, расовый фактор был назван определяющим для роста и воспитания. Но все это еще оставалось в рамках «философии», основой оставался идеалистический принцип «духа». Противоречие между природой и духом не было преодолено.
   Получалось: неоидеализм умер, да здравствует неоидеализм! Внутреннее противоречие книги «Личность и культура» оставалось непреодоленным. Не случайно в первом десятилетии XX века неоидеализм стал исходной точкой и трамплином революции в науке: обновление и революция казались неразрывно связанными. «Дух» теперь не означает, как когда-то, чистый разум, абсолютное сознание, абсолютное Я, способность к образованию понятий. Кроме разума и рассудка дух включает в себя душу, волю, чувства. Этот дух не «противник души» и не противник материи, не противоположность объекта, отличная от жизни. С помощью «духа» можно методом идеализма завуалировать противоположность разума и природы, души и материи, но не разрешить это противоречие. Мне понадобилось 10 лет работы, пока я достиг конечной цели и открыл новый принцип, древнейший для германцев. Всеобщий принцип больше не дух, а жизнь, которая включает в себя дух и материю, природу и историю. Нет жизни, не воплощенной в теле, поэтому наши германские предки обозначали тело и жизнь одним словом. «Дух» как разум, сознание, это не начало, а творение жизни.
   Революция привела и к смене фирменной вывески. Место прежней «философии» заняло мировоззрение, которое включает в себя космогонию и антропологию и исходит из того, что человек от природы – существо общественное. «Научная антропология» это не одна из многих возможных антропологии, а единственная, соответствующая нашему мировоззрению. Принцип жизни пронизывает не только Вселенную и человека, расу и личность, материю и дух. Он развивается через полярность природы и истории.
   Идеализм и романтизм это наше наследие и бремя, которое мы тащим с собой. Хотя оно больше не нужно, нам трудно от него избавиться. Однако многое нужно отбросить или переработать ради решения будущих задач.
   В области неоидеализма было открыто «органическое», но к органическому относится и «развитие».
   В противоположность старому, проникшему с Запада рационализму, который во всех человеческих отношениях (государство, общество, право и т. д.) видел целесообразные конструкции, а во всех природных явлениях изготовленные Демиургом механизмы, немцы представили мир или его часть (в 1802 г. Тревиранус ввел термин «биология») как нечто растущее, «постепенно» оформляющее само себя в ходе незаметных, непрерывных процессов. Такие образования были названы организмами, а их формирование – развитием. Идеализм и романтизм распространили законы органического развития и на «дух». История, государство, общество, право, короче, все отношения, в общественной жизни людей стали пониматься с этой точки зрения.
   Несомненно, это было более глубокое понимание по сравнению с прежним всевластием конструирующего разума и механистического подхода. Но вера в то, что происходит само собой, спокойно растет или развивается, отдает квиетизмом, она порождает аполитичное, пассивное поведение. Государства и народы сами растут на заданной природной основе? Империя Бисмарка не выросла сама собой, как дикая вишня. Где была бы Германия, если бы с 1918 года она следовала лозунгу органического развития? Ее бы больше вообще не существовало. Действительно ли все происходит путем метафизически заданного, само собой осуществляемого развития или прогресса?
   «Органичность» это контрреволюционный лозунг консерваторов. Не приходится удивляться, что их потомки сопровождают теперь построение нового Рейха своей вечной мелодией об органичном развитии. Буржуазные романтики столь же слепы и глухи по отношению к действительности, как и близкие к ним неогегельянцы. Они живут не действительностью, а своими теориями.
   В политике переворот произошел, в мировоззрении и теории нет. Положение в естественных и гуманитарных науках ничуть не лучше, чем в философии.
   Я знаю, как трудно было мне самому порвать с прошлым и как поздно мне удалось это сделать. Час для этого пробил только после 1933 года. Учение о национально-политической действительности, о призвании, о роли творческой личности изложено в книгах «Национально-политическая антропология» (1936-38), «Жизнь» (1939) и «Человек в истории» (1940). В них преодолено учение о «развитии», как природном, так и духовном. Нападки реакции на эти книги свидетельствуют о значении этого прорыва к новому мировоззрению. В этих нападках позитивисты (последователи Геккеля) и неоидеалисты объединились с целью показать, что все они уже давно имели национал-социалистическое мировоззрение, которое у них «органично развилось».
   В политических кругах бытует мнение: что нам за дело до теории и идеологии? Пусть их создатели перемрут от собственной неполноценности. Насчет неполноценности теорий позитивистов и неоидеалистов спорить не буду, но здесь есть одна опасность. Победившая Германия увидит, что мировая миссия неосуществима без научного мировоззрения. Если в самой Германии достаточно фактов и действительности, то другим народам мы должны предложить идеал. Революция ставит себя под угрозу, если поручает разработку мировоззрения реакционным силам. Создание теории такое же творческое дело, как и создание Рейха. Сами собой, т. е. «органически» ни Рейх, ни теория не возникнут.
   Историю делают судьбоносные действия харизматических личностей. Это ключ к новому пониманию истории, отличному как от «органического роста» неоидеалистов и романтиков, так и от рациональной деятельности сторонников механистического и позитивистского мировоззрения. Только действие ведет к теории и к исторической действительности.
   Вопрос о творческом начале в человеке и истории проходит красной нитью через все мои работы от «Личности и культуры» (1910) до «Человека в истории» (1940).
   Хотя в первой моей работе вопрос о творческой личности рассматривался исходя из понятия субъекта неоидеалистической теории познания, познание в ней сдвигалось в сторону действительности и, кроме того, осознавалась необходимость создания новой теории познания на основе действительности. Первая идея была развита в Iм и 2м томе «Национально-политической антропологии», а также в книгах «Жизнь» и «Человек в истории», вторая – в 3" томе «Национально-политической антропологии», где разум ставится между природой и судьбой.
   Все наброски этой новой теории познания были у меня еще до написания моей первой книги. Переживания периода между 1910 и 1940 годами способствовали ее созреванию и помогли окончательно освободиться ото всей шелухи прошлого, от которого и в действительности, и в идеологии остались одни клочья. Хотя обрывки прошлой идеологии повсюду еще свисают над совершенно новой действительностью, их дни сочтены. Они исчезнут, как мираж, когда история вынесет им свой приговор.

Метафизика

   Много раз я критически перепахивал со своими учениками «Пролегомены» Канта и каждый раз обнаруживал при этом червей. До сих пор остается неясным, видел ли Кант в своей трансцендентальной философии только критическую основу будущей научной метафизики или хотел раз и навсегда заменить ею любую метафизику. Несмотря на все оговорки, философия Канта – часто против его воли – плыла к тем же берегам, к которым потом на всех парусах устремились Фихте и Гегель: к замене подлинной действительности рожденным чистым разумом аподиктическим, общезначимым понятием, к объявлению мира, данного нам в ощущениях, видимостью, действительностью второго или третьего сорта, ненастоящей действительностью. Мир, таким образом, сводился к рациональной формалистике. Примечательно, что в поисках непоколебимой, прочной скалы, которая могла бы стать основой его аподиктической, трансцендентальной философии Кант, в конце концов, пристал к логике Аристотеля и при этом чувствовал себя революционером наподобие Коперника!
   Для Фихте и Гегеля уже не было никакого удержу: понятие – настоящая действительность, сущность метафизики. Поэтому для Гегеля все разумное действительно, поэтому он возродил онтологическое доказательство бытия Божия. Гегель был человеком реставрации, который втайне радовался падению Бастилии, был врагом Империи и приверженцем Наполеона. С помощью своего знаменитого метода он мог сделать из чего угодно что угодно и всегда делал то, что в данный момент было целесообразно и имело спрос на рынке. Поэтому гегельянцы и сегодня с помощью этого метода могут приспособиться к чему угодно. Они, как еж из сказки, всегда «уже здесь». Блаженны гегельянцы, ибо могут стать кем угодно.
   Кант остался во всех отношениях внутренне противоречивым. Прежде чем он начал в свой критический период превращать универсальную действительность в формализм понятий, он, как радикальный бюргер, был полностью согласен с формулой Ньютона, которую он и в «Критике способности суждения» еще считал основой познания мира: Мир это механизм. Метафизика это или нет? А если я скажу иначе: Мир это вселенская жизнь, будет ли это тоже метафизика? Обе формулы соответствуют стремлению объяснить мир с помощью единого принципа, но они еще не ведут поиски за пределами этого мира, не объявляют его видимостью, а некую иную действительность – настоящей. Но когда Шеллинг говорит об одушевленности Вселенной, он уже, несомненно, выходит за рамки этого мира и ищет там стоящее за ним, отдельное от него начало, истинную действительность, которую он по старинке называет душой, и которая, если она имманентна миру, должна быть его двигателем, творцом, смыслом. Душа противостоит видимому миру, жизнь – его начало. Две первые формулы, наоборот, не содержат в себе первоначально ничего подобного. Из наличия мирового механизма еще не следует вывод о существовании мирового механика, часовщика, архитектора, демиурга.
   Метафизика это рационализированный миф о творении, даже в тех случаях, когда Кант и Геккель говорят о «естественной истории творения». Кант в своих «Критиках» просто оставил эти вещи в антиномии. Но они остаются метафизикой и тогда, когда они выдаются за «чисто формальные» идеи, имеющие условное значение, если делаются выводы о том, сотворен мир или вечен, все ли в нем причинно или существует также свобода и т. д.
   Гипотетически можно использовать миф и метафизику (т. е. рационализированный миф) в целях формирования мировоззрения на базе единого начала, только нужно всегда помнить, что это гипотезы. Гипотеза это не вера, а вспомогательное средство познания мира. Но метафизика не хочет быть гипотезой, она хочет быть последней, единственной и непоколебимой истиной, всеобщим, исключительным средством познания подлинной действительности, хотя она, наподобие церковной догмы, наследницей которой она является, почти ежедневно меняет кожу, так что в процессе этих изменений не остается ничего постоянного, кроме самих изменений.
   В этом проявляется истинная природа метафизики: это эрзац догмы, как догма – эрзац живой веры. И метафизика, и догма претендуют на звание истины в последней инстанции. Разум, природа, механизм, жизнь, мир, душа, все посюсторонние понятия этого мира сразу же становятся метафизическими, как только к ним приплетают Бога и воображают, что познают Бога. Настоящая вера это не познание и не знание, ни метафизическое, ни догматическое, ни, тем более, гипотетическое. Настоящая вера это переживание, придание смысла, направление, воля, двигатель, а не инвентарная опись жизни, мира и действительности. Метафизика и догма «возвышают» веру до уровня разума, знания и тем самым удушают ее. Вера творит историю; метафизика никогда не творила историю, а хотела остановить ее, заморозить, отменить.
   Кант в предисловии ко 2му изданию «Критики чистого разума» обронил ставшую знаменитой фразу: «Я вынужден был потеснить знание, чтобы дать место вере». Странная вера! Поскольку Бог, свобода и бессмертие не могут быть доказаны, поскольку этим метафизическим рациональным идеям не соответствуют никакие реалии, поскольку они по отношению ко всей действительности имеют лишь формальное, регулятивное значение, их можно все же «принять» для практического использования. Такой «как бы Бог» нужен тем, кому недостаточно разума как единственного двигателя (не регулятора!) нравственных действий, при чем дозволяется каждому считать чистый практический разум Богом, т. е. законодателем мира и нравственности. Это уже отдает Талмудом! В метафизике всегда один шаг от законодателя к автономному закону, от создателя мировой машины к мировой машине, которая создает себя сама.
   Эту свою метафизику философы назвали потом своей религией! А кто-нибудь знает, что такое религия? Я вот до сих пор не знаю. Поскольку мне не нужна метафизика, значит, у меня нет и религии. Но я знаю, что такое вера, в той мере, в какой имею ее, в какой чувствую, что должен достичь определенной цели. Это нечто иное, чем формальный «категорический императив», который, несмотря на свое «делай так», в действительности ничего мне не приказывает. Все это одна видимость.
   Некогда я думал, будто знаю, что такое религия. В моих первых работах я упорно называл мой неоидеализм моей религией, хотя совесть подсказывала мне, что все это, в сущности, лишь болтовня, эрзац. Сегодня, когда я изжил свой неоидеализм, радикально освободился ото всякой метафизики вместе с идеалистической теологией, исторической теологией, религиозной философией, это означает, что у меня вообще нет больше религии. Взамен, вместо какого-либо эрзаца, у меня есть живая вера, не метафизика, не теология и не философия, а просто вера. Вместо какой-либо философии я обрел немецкое мировоззрение, которое включает в себя знание мира и человека, природы и истории. Это чисто посюстороннее, обусловленное кровью мировоззрение, основанное на созерцании и восприятии. Но через центр этого мировоззрения проходит ось. Это не знание, а вера, которая указывает на мое предназначение в жизни, но не имеет и не хочет иметь ничего общего с метафизикой, догмой и «религией». Это было мое самое главное преодоление: я преодолел философию и понял ее недостаточность во всех отношениях.
   О вере, как творческой, движущей силе истории можно, зная о ней по своим переживаниям, говорить отстраненно и объективно. Ее можно сделать предметом познания. Вера это не знание, но она может стать предметом антропологического и исторического знания. Зато нет никакого знания о Боге; связь человека с живым, вечным Богом это только живая, вечная вера.
   В философии понятие, понимание это только средство, способ познания, но не предмет познания и не может рассматриваться как настоящая действительность в противоположность видимой. Суверенность и автономия понятия, именуемого также разумом или духом, это принцип существования и одновременно первородный грех любой философии со времен Парменида и Гераклита.

   Между созерцанием природы, восприятием других людей и верой в Бога понятие это только вспомогательное средство, промежуточное звено, но не принцип существования. Это конец философии.
   Считая когда-то неоидеализм своей религией, я видел одновременно в классическом идеализме наряду с музыкой и поэзией высшее духовное проявление немецкого характера. Сегодня я могу это повторить лишь с оговоркой: это было самовыражение немцев в эпоху отсутствия Империи, надлома национального характера и сильных чужеродных влияний. О музыке я и сегодня прежнего мнения, она, действительно, апогей немецкого духа. Относительно поэзии у меня уже больше оговорок, но больше всего их касается философии. Я и сегодня не отрицаю в философском идеализме немецкий характер подхода к проблемам. Но нельзя говорить о его немецком своеобразии и в тех случаях, когда он сам хотел быть не немецким, а универсальным. Универсализм и гуманизм были его целью, а путь к ней вел через абсолютизм, универсализм и реализм понятий, т. е. через замену живой действительности понятием, логосом, рацио. Немецким оставался лишь способ, которым шли по этому пути Лессинг, Кант, Фихте и Гегель. Гете как минимум в одном пункте пошел гораздо дальше философов, когда он противопоставил их универсализму понятий натурализм, причем его натурализм, в отличие от аналитически-механистического и формалистического натурализма Ньютона, Кювье и прочих, был типично немецким. Пока философы равнялись на Декарта и Ньютона, Гете отвергал их спекуляции.
   Когда я противопоставил универсализму понятий созерцание живой действительности, рационализированной религии – веру, метафизике – мировоззрение, бытию – жизнь как принцип, гуманизму – расу как природную основу, короче, когда передо мной рассеялся весь туман неоидеализма, я одновременно заново и глубоко пережил германские корни и основу во всем немецком: в народе, восприятии природы, общественной жизни, способа мышления, взгляде на мир, личности, вере, счастье, судьбе, творчестве, искусстве. Я почувствовал большую близость и любовь ко всему германскому, к Лютеру, Дюреру, Грюневальду, Парацельсу, ко всей непрерывности немецкой истории, проходящей через этих людей XVI века. Борьба со всем чужеродным позволила мне понять, что во всем германском уже заключено свое, готовое мировоззрение, которое сильней чужой, универсальной философии, всегда только сдерживавшей развитие всего своеобразного. Развитие германского мировоззрения сегодня возможно и необходимо. Я посвятил этому мою «Национально-политическую антропологию», а также книги «Жизнь» и «Человек в истории». Непрерывность германского наследия доказывается в книге «Национальный характер и осознание своей миссии. Политическая этика Рейха».
   И здесь круг опять замыкается. Я всегда был верен всему германскому, некогда я считал идеализм высшим проявлением германского духа. Маленьким мальчиком я читал все, что попадалось под руку. Выбор был небогат. Но три книги, которые достались мне «случайно», определили мои наклонности. Это были сочинения Шиллера, популярное жизнеописание Лютера и 4 тома иллюстрированной немецкой истории швабского демократа Циммермана, известного своей историей крестьянской войны. Оба шваба, Шиллер и Циммерман, указали мне на эпоху немецкого пробуждения с 1800 по 1830 год, к которой я сегодня обратился снова, но не к идеализму, а к пробуждению немецкого национального самосознания в студенческих корпорациях, которое было задушено прусской реакцией и снова направлено по западному фарватеру.
   Сегодня мы опираемся на три эпохи немецкой истории: эпоху великих императоров, эпоху Лютера и эпоху пробуждения молодой Германии после наполеоновских войн. Тогда пробудились чувство расы и вера, национальное самосознание, тогда возник немецкий натурализм и биология стала одним из творений германского духа. Тогда пробудилось и германское историческое сознание, поскольку в мировоззрении не требовалась больше метафизика. Оно заполняет пространство между верой и единым вселенским началом, которое называется жизнью, и как таковое в природе и в истории, в расе, народе и творческой личности обретает свою высшую форму и свое последнее воплощение.

Наука о воспитании

   Хотя я стал учителем по призванию, я испытывал антипатию к педагогике, которая жила традициями Песталоцци. Я произвел революцию в науке о воспитании вопреки тому, что был школьным учителем, а не потому, что им был. Я занимался многими науками, но избегал педагогики, кроме тех случаев, когда она мне просто мешала в моей профессиональной деятельности, за что я ей потом отплатил. Я немного почерпнул из того теоретического, идеологического и технологического вклада в учительское ремесло, который называется педагогикой.
   При взгляде на народ и государство в аспекте естественной смены поколений, исторического становления, самопроявления их сути и воплощения их смысла проблема воспитания выглядит столь же необходимой, как и проблема политики, и обе они неразрывно связаны одна с другой. Эта тема была затронута уже в «Личности и культуре» и развита в «Немецкой государственной идее». Основы новой науки о воспитании изложены в «Философии воспитания», «Формировании человека» (1925), «Национально-политическом воспитании» (1932) и «Национал-социалистическом воспитании» (1933). Подход этот, в сущности, не нов. Он есть уже в государственной философии Платона, его сознательно применяли прусские короли, и поднял на новый уровень барон фон Штейн.
   Рожденная в эпоху Просвещения и сформированная под влиянием идеализма ремесленная педагогика, которая со времен Гербарта отождествляет воспитание с преподаванием, существовала параллельно с государственной педагогикой без связи с ней. Чтобы взорвать ее схематизм понятий, который был заимствован у идеализма и служил обоснованием претензий педагогики на звание науки, нужно было преодолеть идеализм. Это было сделано в первых главах «Философии воспитания», где критиковались индивидуализм, интеллектуализм, психологизм и эволюционизм. Позже к этому добавилась критика абсолютизма понятий и универсализма, ведущих к отрыву от природы, народа и истории. Все это вместе составляет идеализм, от которого нужно избавиться, чтобы создать настоящую науку о воспитании, прочно стоящую на своих ногах на твердой почве действительной жизни.
   Правда, ни Платон, ни прусская государственная педагогика не рассматривали воспитание в историческом становлении. Для этого само государство должно полностью избавиться от идеальных конструкций естественного права. Этому способствовала мировая война…
   Преобразование науки о воспитании исходит из познаний, которые противоречат образу человека согласно теории естественного права. Это образ человека «в естественном состоянии», живущего одиноко, животной жизнью, но вдруг, благодаря своему разуму, создающего общество со всеми его атрибутами (языком, государством, правом, экономикой, техникой и т. д.). На этой противоречащей всем данным истории и этнографии фикции основывались все науки буржуазной эпохи, которые имели отношение к общественной жизни.
   Знание того, что человек – общественное существо от природы, что первобытное сообщество становится народом только благодаря разумному управлению им, при чем есть заданное раз и навсегда число основных функций, жизненных потребностей человека, к которым относится язык, техника добывания пищи, а также воспитание и право, подготовило для науки о человеке новый фундамент и указало новый путь. Создание новой науки о воспитании на этом фундаменте стало началом общей революции в других науках. Одна наука за другой должна была делать выводы из того, что человек – общественное существо от природы, а не становится им только после заключения какого-то выдуманного «договора». Вырисовывается совершенно иной образ человека.
   Правда, ссылаются на Наторпа и через него на того же Песталоцци, которые будто бы положили идею общества в основу воспитания и педагогики. В отношении Наторпа это неверно, в отношении Песталоцци верно лишь наполовину. В учении Наторпа человек – общественное существо, но не от природы. В своих исходных тезисах Наторп, в принципе, не отличается от Руссо, Гербарта и прочих теоретиков естественного права.
   Для всей теории естественного права человек изначально противостоит вещам, природе, как субъект объекту. Отсюда вытекает вся теория познания буржуазной эпохи. Но если человек изначально находится в общественной связи с другими людьми, то и теория познания приобретает совершенно новый облик.
   Для новой педагогики из этого следовало, что воспитательное воздействие одного человека на другого, в частности, взрослых на детей, это не только помощь, но и непременное предварительное условие созревания. Это правило действительно и для других жизненно необходимых основных функций общества.
   Эти функции возникли вместе с человеком, но не созданы человеком, они не имеют начала в истории, но являются постоянной предпосылкой всей истории. Создание языка, права, политического строя, техники, медицины, воспитания не может быть локализовано во времени, не имеет абсолютного начала, но является движущим фактором во всех областях общественной жизни.
   На учительских семинарах нам когда-то вдалбливали методический схематизм Гербарта и Циллера. Все это очень быстро от меня отскочило. Но кроме методики была и педагогическая теория или идеология. Эти призраки понятий, шелуха без зерна, повторение задов Гербарта были мне не менее отвратительны. Они уводили учителей от реалий их профессии в идеологический туман…
   Тогда я не знал того, что и сегодня еще осознал не в полной мере: что педагогика делает лишь то, что обязана делать любая наука: отвлекать внимание от действительности и обманывать. Разве сегодня физика, соревнуясь с онтологией и забыв Гете, не занимается своим традиционным делом – уничтожением природы, по крайней мере, ее искажением? Тем более удивительно, что мне удалось, правда, после жестокой борьбы, опрокинуть веками стоявшее, хотя и на шатком фундаменте понятий, многоэтажное здание научной «педагогики» и построить на его месте новое здание на основе национально-политической действительности. И должны рухнуть еще несколько старых знаний, чтобы произошла та революция в науке, которую я предрекал в 1919 году.

Политика

   На Гете произвели большое впечатление слова, сказанные Мерком в 1774 году: «Твое неизменное направление – придавать действительности поэтическую форму: другие пытаются воплотить в действительность поэтическое, воображаемое, и ничего, кроме глупостей, не получается». Если подставить на место поэзии понятия, то задачи науки – познать действительность с помощью понятий. Я никогда не мог довольствоваться философией, которая подменяла действительность понятиями или объявляла ее простой видимостью, отождествляя мышление с бытием, разумное с действительным.
   Чувство действительности рано толкнуло меня в сторону политики и истории. Я признал политику силой, формирующей историю, а политику и историю вместе – действительностью высшего ранга по сравнению с «культурой» и «духом». Так вместе с позитивизмом были преодолены идеализм и рационализм.
   Проблема политического была поставлена уже в «Личности и культуре», когда я обратился к конкретному человеку, а не лежащему в основе идеализма «абсолютному Я», всеобщему субъекту познания. Философия, построенная на основе понятий, неизбежно бегает по кругу, как гиена в клетке, в тюрьме понятий.
   Творческий человек, это не только гений поэзии, искусства, науки, философии и германский человек, право которого предопределено его расой и призванием, который сам устанавливает законы и ценности, придает форму тому, что потенциально заложено в обществе. Это судьбоносный герой, политический вождь.
   Как крестьянский юноша из Фёгисхайма пришел в политику? Стремление заглянуть за кулисы происходящих процессов это не политический дар. Интерес к политике возник у меня из стремления познать действительность.
   Я уже писал о том, сколь скучной и неинтересной была политическая жизнь Германии после Бисмарка. Я никогда не мог понять, чем англичане превосходят нас, немцев, и на чем основывают свои притязания на первенство. Меня они возмущали.
   Я никогда не был политиком в собственном смысле слова, у меня не было задатков вождя, и я не претендовал на эту роль. Если я стал политическим борцом и мыслителем, то только болея о своем народе, ради высших целей. Хотя я вел свою борьбу преимущественно в культурно-политической области, смысл ее всегда был один и тот же: единая и великая Германия, народ, Империя, немецкое будущее и мировое значение немецкой мысли.
   И все же я не могу сказать, что именно толкнуло меня в юношеские годы в политику. Я был молодым, очень одиноким, погруженным в книги учителем со скудным жалованием. Честолюбивых мечтаний у меня не было. Моим единственным желанием было оставить после себя что-нибудь сопоставимое по значению с трудами Шопенгауэра (но иного направления). Это была моя мечта.
   Ницше сказал о Шопенгауэре, что тот «не был ничьим подданным». Но Шопенгауэр мог быть независимым, будучи наследником значительного состояния; он вырос в духовной атмосфере Иены и Веймара и был аполитичным. Ницше, базельский профессор на пенсии, мог фантазировать в долинах Энгадина и в Италии о воле к власти и сверхчеловеке, но все время боязливо косился на «базельских господ», как бы они не лишили его пенсии.
   А кем был я? Маленьким школьным учителем, который не кончал университетов, происходил из низов, не имел состояния, которого в любой день могли вышвырнуть на улицу вместе с женой и ребенком. Ни в батраки, ни в журналисты я не годился. В чем же я нашел опору? Откуда у меня взялась воля к свободе, к независимости? К политической борьбе? Я не знаю. Но когда я ставил перед собой какую-либо задачу, я всегда шел до конца. Только поэтому даже в период самой тяжелой политической борьбы, когда дело доходило до суда, а до 1924 года еще и работая в школе по 28–30 часов в неделю, я смог написать такие основополагающие работы как «Философия воспитания», «Формирование человека», «Системы образования культурных народов», которые требовали сбора большого количества материалов. Я не знаю, как это было возможно, помню только, что я работал непрерывно и должен был работать, потому что не мог жить без этого.
   Вскоре после того, как я сдал две политические программные статьи в сборник, который готовился для Национального собрания в Веймаре (1919 г.), я провел лето, поскольку у меня подозревали туберкулез – я весил 115 фунтов при росте 1 м 80 см, у себя на родине. Под впечатлением этого я написал статью «Родная Алемания».
   В те годы против меня не раз выступали «красные» и «черные», потому что я призывал превратить юго-западную Германию в духовный бастион борьбы протии вторжения с Запада и обвинял католическую партию Центра в сепаратизме. Я боролся в одиночку, без чьей-либо помощи и поддержки, но власть имущие были не настолько сильны, чтобы уничтожить маленького школьного учителя.
   Политическая наука существует со времени «Политеи» Платона, но обычно она вырождается в политическую идеологию. Эта наука ни у кого не была столь тесно увязана с действительностью, как у меня в «Национально-политической антропологии». Поэтому меня так ненавидит немецкий научный мир. И сегодня в науке и высшей школе под лозунгами «объективности» продолжают задавать тон ученые Веймарской эпохи. Меня называют «трехсотпроцентным национал-социалистом» именно те профессора, которые очень хорошо знают, что их наука – продажная девка, в то время как я, хотя никогда не мог жить независимо, а всегда зарабатывал на жизнь тяжелым трудом, с большим основанием, чем Шопенгауэр и Ницше, могу сказать о себе, что не был ничьим подданным.
   Когда печаталась моя «Личность и культура», союз учителей Мангейма вовлек меня в борьбу вокруг т. н. «мангеймской школьной системы» и поручил мне руководство оппозиционной газетой «Фольксшульварте». Тогда я получил первые навыки борьбы. В Веймарские времена я продолжил ее на более широкой основе вместе с моими друзьями Лакруа и Хёрдтом в газете «Бадише Шульцайтунг». Поскольку баденский союз учителей не удалось свернуть с демократического пути, я повел борьбу против него со страниц перешедшей в мои руки газеты «Фрайе Дойче Шуле» (Вюрцбург), но ее редактор был против того, чтобы газета стала целиком национал-социалистической.
   «Черно-красно-желтые» ненавидели меня не только за мою культурно-политическую борьбу, но и за мои выступления против сепаратизма, который они поддерживали, в Дармштадте, Карлсруэ и т. д. Я печатался в разных газетах, но иногда у меня оставалась только «Фрайе Дойче Шуле», выходившая раз в две недели. С 1924 по 1928 гг. «красные» и «черные» не раз выступали против меня в Бадене и прилегающих областях. Не забыть статьи против меня во «Франкфуртер Цайтунг». То, что ее издателем был Парвус (Гельфанд), один из самых грязных еврейских спекулянтов, какие когда-либо жили на свете, я тогда, правда, не знал. Но в политической борьбе всегда можно вляпаться в какую-нибудь грязь. Однако я вел борьбу, чтобы влиять на политику и влиял. Приходилось использовать те возможности, какие есть. Почему меня ненавидят «черно-красно-золотые», понятно, и я этим горжусь. Почему у меня так много врагов среди национал-социалистов, понять трудней, вероятно потому, что для меня и после 1933 года главное – истина.
   Во время войны я использовал для пропаганды своих идей газету «Ойропеише Штаас-унд Виртшафтсцайтунг». В связи с полемикой в этой газете я на Троицу 1917 года встретился при драматических обстоятельствах с Максом Вебером. Когда я летом того же года впервые приехал в Берлин, я понял, каким грязным делом может быть политика. Настроения в Берлине были ужасные. Я сказал тогда одному сотруднику, что если в Берлине действительно произойдет революция, юго-западная Германия ее раздавит. Я был плохим пророком.
   Моя первая статья, опубликованная в Берлине, была в поддержку Гинденбурга и Людендорфа против Бетмана. За эту статью газета была временно запрещена. Так я получил первый урок практической политики. Я понял, что объективность, как в политике, так и в науке это лишь проявление слабости.
   Когда я увидел, что политический мир, начиная с моей газеты, состоит из одних евреев и интриганов, я вернулся как провалившийся кандидат и как мокрая курица в мою школу в Мангейме. И когда я там в 1918 году прочел условия перемирия, я зарыдал. После меня уже ничто не удивило, ни Веймар, ни Версаль.
   С тех пор я стал толстокожим, как носорог, и это помогло мне в последующие годы. Когда в конце 1923 года депутат Рейхстага социал-демократ Гекк со своей сворой пытались принудить меня с помощью клеветы к капитуляции, после длившегося 11 месяцев процесса, во время которого Гекк все время прятался за свою неприкосновенность, он потерпел политическое и моральное поражение. На какое-то время они успокоились, но в 1928 году на меня напал прелат Шофер, и я вынужден был уехать из Бадена, однако в Пруссии попал из огня в полымя. Против меня было возбуждено дело с целью увольнения меня со службы, но через несколько месяцев прусское правительство кануло в небытие.
   Но что общего у всего этого с «изжитым неоидеализмом»? Революция 1848 г. была неудачной попыткой воплотить идеализм в жизнь. Послевоенная система носила имя немецкого города Веймар, где мелкие обыватели охотно воображали себя великими за спиной Гете. Веймарская система сознательно связала себя с неоидеализмом. Конституция и «свобода» были воплощением неоидеализма. У этой системы были свои профессора, идеологи и литераторы типа братьев Манн. Университеты и наука до сих пор остаются крепостью неоидеализма.
   Борьба против Веймара и неоидеализма была внутренней борьбой за политическую действительность великого германского Рейха. В высших школах и науке мы еще очень далеки от этой цели.
   Политическая борьба часто ведется не на жизнь, а на смерть. Сегодня все выглядит бледновато и не очень возвышенно. У меня нет призвания к мученичеству, равно как и к тому, чтобы стать святым или сверхчеловеком. Поэтому я выразил бы смысл этой брошюры словами «Homo sum», а не «Ессе homo», как Ницше.

История

   «Революция в науке» (1920 г.), критикуя Александрийский историзм с его собиранием дождевых червей, возглашает грядущую эпоху возвышенного, совершенного исторического сознания, в направлении которого XIX век смог только наметить путь. Историческое самосознание неотделимо от политической воли, творящей историю. Подвластный судьбе германский человек осознает себя в качестве исторического человека, ответственного носителя истории; это отличает его ото всех остальных людей. Его мировоззрение не исключает природу: она остается почвой и источником жизни в истории, определяемой судьбой. Взгляд на природу с точки зрения природы как на будущее придает смысл всем желаниям и действиям в человеческой жизни, включая добро и зло, здоровое и больное, правое и неправое, а также истинное и прекрасное. Этот аспект рассмотрен в книгах «Национально-политическая антропология», «Человек в истории» и «Счастье и сила».
   Ранний интерес к немецкой истории, к ее великим людям подготовили меня к пониманию и объяснению событий мировой войны и германской революции. Это было началом новой картины истории, увенчивающей картину мира. Перед этим были устранены всякий рационализм, включая идеализм, и позитивизм. Но разум снова обрел подобающее ему место как начало порядка в общественной жизни народов и во всех отношениях между людьми. История это определенный судьбой путь в процессе становления народов. Политика это управление народами на этом пути, координация их общей воли. Политическое руководство это высшее проявление судьбы, поэтому оно выше всего: воспитания, экономики, права, профессий, культуры, здравоохранения. Если они в совокупности принимают участие в становлении народов, они участвуют в истории.
   Таков был мой личный путь от призраков понятий философского идеализма через переживание судьбы немецкого народа и исторических событий к национально-политическому представлению о человеке в его положении между двумя полюсами – природой и историей. Первым этапом на этом пути была «Немецкая государственная идея», последним – «Человек в истории» и «Счастье и сила».

Естествознание

   В то время как работа «Человек в истории» вторглась в пустое пространство и изгнала оттуда витавшие там наподобие призраков и летучих мышей представления идеалистических и марксистских эпигонов, – Ранке и ряд других историков XIX века уже проложили путь, гегельянцы здесь не были серьезными противниками, так как предпочитали оставаться в мире своих категорий, а не заниматься реальной историей, книга «Жизнь» встретила сопротивление сплоченного фронта естественников, но падение этой стены было лишь вопросом времени. Конечно, и здесь биологи X. Ст. Чемберлен и Якоб фон Икскюль проделали уже значительную подготовительную работу, хотя победе их идей мешало то, что они впрягли Канта в одну упряжку с Гете.
   На это противоречие, равно как и на включение неовитализма в хорошую традицию немецкого натурализма указала моя ученица В. Экхард в своей великолепной диссертации о натурализме Чемберлена. Я сам был удивлен, обнаружив себя на новом пути, намеченном Чемберленом, чего до тех пор не осознавал, поскольку более тридцати лет не занимался вплотную Чемберленом. В юности он оказал на меня сильное влияние, но потом отошел не задний план.
   (Примечание. В. Экхард еще больше удивила меня своей большой работой «Немецкое мировоззрение в эпоху романтизма». Она исходит из того, что в период с 1800 по 1830 г., о поэзии, философии и науке которого написано так много, осталось незамеченным возникшее тогда новое немецкое мировоззрение).
   Картину природы в соответствии с принципом вселенской жизни я смог сделать наиболее убедительной, когда пробился через позитивизм и формалистику физики к натурализму и вдруг оказался в русле одной из самых сильных немецких традиций: эту картину природы создавали лучшие немцы от Парацельса до Гете и романтических натурфилософов (с оговорками!), прежде всего, лучшие медики. В ней немецкий характер проявляется не меньше, чем в музыке и поэзии, и уж конечно гораздо больше, чем в сильно зависящей от античности и от Запала формалистической философии, для которой понятие – альфа и омега действительности и сама действительность. Кант остается правым для математики, но не для естествознания, потому что он вообще не видел реальную природу, а подменял ее формализмом понятий и априорностью, сделал из вспомогательного средства познания основу природы, истинную реальность.
   Уже Ньютон со своим пустым пространством и взаимодействием на расстоянии был на пути к растворению реальной природы в математическом формализме понятий. В этом за ним последовал Кант, а Эйнштейн сделал от имени формальной физики последние выводы. Физики сделали то же самое, что и онтологи и реалисты, оперирующие понятиями, независимо от того, рядятся они в одежды идеалистов или позитивистов. Декарт еще оставлял от реальной природы (именуемой субстанцией) протяженность. Отсюда можно прийти к наглядной геометрии, к описательной кинематике, но никогда – к динамике или кинетике. Этот шаг сделал немец Лейбниц. Гете видел в природе живую волю к обретению формы со строгой закономерностью изменения форм и смены поколений. Гете снова открыл жизнь как вселенское начало, которое вообще не знает мертвой или механической природы: все механическое и динамическое она включает в себя как часть и функцию.
   Между тем математическая физика, которая только себя считает физикой и естественной наукой, с помощью евреев-кантианцев и физиков-евреев промотала и кинетическое наследие Лейбница. Когда Г. Герц потребовал исключить «силу», тем самым исключалось и то, что Лейбниц называл «причиной», – движущее начало. От реальной природы не осталось ничего, кроме сводимого к математической формуле, к дифференциальному уравнению комплекса условий, а сама она сводилась к пустому пространству Ньютона. После того, как Герц убрал из естественных наук силу, Гейзенберг потребовал убрать также причинность и закономерность, вернулся к статистике и окончательно выбросил за борт кинетическое наследие Лейбница.
   Вспоминается заявление одного ботаника: «Реальная действительность зиждется на наших представлениях о структуре материи». Значит, растения вырастают из представлений ботаников?
   Кого только не было в едином фронте т. н. естественников, ополчившихся против немецкого натурализма! Все безобидные и посредственные геккелиоты (невозможно было себе представить, что столько обезьянолюдей еще не вымерло!) объединились с эпигонами позитивизма, с формалистическими релятивистами и абсолютистами от физики, с духовидцами, со всеми, кто превратил свое ремесло в мировоззрение, с позитивистскими техниками-целителями, чьим ремеслом было «прикладное естествознание». Даже бравые неовиталисты были до смерти напуганы этим «разрушением науки», хотя речь шла о великой традиции немецкого натурализма, к которой принадлежали Парацельс, Гете, Кеплер, Ван Гельмонт, Зеннерт, Лейбниц, Диппель, Этингер, Кильмейер, Тревиранус, Эрстед и большинство великих немецких медиков и биологов эпохи Гете. Я утешал себя тем, что некогда и великого Николая Кузанского ректор Гейдельбергского университета Венк фон Херренберг обвинил в «разрушении науки», хотя он разрушил только бесплодную схоластику.
   Если бы какой-нибудь географ вдруг вообразил, что параллели и меридианы столь же реальны, как суша и море, горы и реки, его посадили бы в сумасшедший дом. Однако естествоведы могут объявить свои категории и понятия, свои математические формулы, свои атомы, волны, кванты и методы измерений полной реальностью, а реальность, данную нам в ощущениях, – чистой видимостью.
   Меня обвиняет в разрушении науки та наука, которая сама уничтожает природу, подменяет ее понятиями, в лучшем случае – техникой! Физики делают то, что до них уже проделали философы, биологи подражают физикам, сами не зная, зачем. Теперь все они вместе со своими странными методами оказались в одном тупике и вопят о разрушении физики евреями, хотя сами в этом повинны.
   Я не предъявлял к естествознанию никаких иных требований, кроме того, чтобы оно сделало своей мировоззренческой основой немецкий натурализм и стало подлинно немецким естествознанием. Это вызвало ненависть ко мне во всем естественнонаучном лагере.
   Насколько мелкими по сравнению с великими событиями, происшедшими после 1933 года, кажутся люди современной науки! Каковы люди, такова и наука. Ее представители прячут головки в песок, делают вид, будто вокруг них ничего не происходит, их мир ограничен их аудиториями, институтами и лабораториями. Они прикрываются тенями великих людей прошлого.
   Да, судьба даже своим любимцам не дает все сразу. Если с одной стороны расходуется много сил, то другая сторона будет долго ждать, пока призыв дойдет до нее. Кому много дано, от того много и требуется, а также много берется. Но зрелище остается жалким, когда непарно– и парнокопытные расхаживают по сцене в львиной шкуре, но издаваемые ими крики выдают их подлинную природу. Наша наука выглядит жалкой, а не героической, она ретроградна, а не строится на основе новой действительности, живет предрассудками прошлого, а не указывает путь в будущее, представляет собою скорее ничто, чем нечто. Поэтому ей так по вкусу философия «уничтоженного Ничто». Но история нас рассудит.
   Новое познание живого мира, т. е. природы в человеке и вне человека, станет прочной основой, а познание пережитого исторического опыта немцев – целью и путеводной идеей науки молодых немецких бойцов. Наступит день немецкой науки, и эпигоны бесследно исчезнут из истории.
   Тот, кто пережил мировую войну и послевоенную эпоху, будет благодарен за это судьбе. Для многих людей старшего поколения открылся смысл жизни. Великое будущее должно наступить и в области науки, но оно не наступит само собой. Молодежи предстоит вспахать научную целину. Мировоззренческая почва для этого подготовлена.
   Благодаря этой вере для меня не тяжело и одиночество старости. Одиночество было моим уделом, но оно не превратилось в болезненную самоизоляцию, потому что я всегда жил одной жизнью со своим народом и одновременно работал ради него, хотя при этом шел своим путем, часто вразрез с господствующими мнениями. Мне всегда приходилось зарабатывать себе на жизнь, но при этом я всегда оставался свободным человеком. Поэтому я могу сказать «да» всему хорошему и плохому, осмысленному и бессмысленному в моей жизни и в моем творчестве.

Заключение

   Эта брошюра была начата осенью 1940 года. Я решил подвести итог 40 лет моей профессиональной и 30 лет литературой деятельности. За это время в мировой истории произошли неслыханные изменения, которым наука должна была бы соответствовать, но не соответствует. Наука, стоя, как абсолют, на вечной скале вне времени и событий, не почувствовала мощное дыхание истории и тем доказала только свою косность, но не свою абсолютность. Я со своей стороны пытался идти в ногу с событиями, не изменяя при этом основной характер и принципы моей первоначальной мировоззренческой концепции: я выдерживал линию. Пути к достигнутой сегодня цели были намечены еще до Первой мировой войны. Во время нынешней войны мною написаны новые работы. «Счастье и сила» – книга, основанная на германской вере. В ней подняты основные вопросы здоровья, болезни и выздоровления. «Природа и естествознание» – описание традиции немецкого натурализма, линии Николай Кузанский – Парацельс – Кеплер – Лейбниц – Гете. С этих позиций критикуется господствующий ньютонизм и его механистические и формалистические выводы, толкающие в сторону нигилизма.
   «Рейх как опора Европы» – продолжение «Немецкой государственной идей».
   Мои творческие достижения не признаны официальной наукой. Она делает вид, будто ничего не произошло, и для нее эпигонство остается мерой всех вещей.
   Я наметил контуры и основные направления общенаучного мировоззрения, очистил его от всего чужеродного. Путь для новой науки свободен.
   Гейдельберг, январь 1942

Немецкая государственная идея
Изд. Ойген Дидерикс. Иена, 1917

Немецкое национальное сознание

   Народ в ходе своего исторического становления может превратиться в нацию, не испытывая потребности в осознании собственного своеобразия. Он живет благодаря приобретенному в прошлом под влиянием природных условий и исторических событий характеру, присущему всем его членам. Одинаковые условия жизни, одинаковые нужды и задачи, господствующий в обществе образ мыслей, выдвижение определенных целей и жизненных ценностей формируют поколение за поколением. Так возникает народный характер, который имеет определенное постоянство у всех современников, несмотря на смену поколений и новые условия и события.
   Но если народ достигает всемирно-исторического значения, внешнего и внутреннего величия, которое вводит его в круг ведущих наций и ставит перед ним общечеловеческую задачу, он ощущает необходимость осознать самобытность своей сути. Эта потребность возникает, как только народ осознает себя носителем особой божественной миссии в человечестве. Нацией в высшем смысле слова народ становится, когда ощущает в себе категорический императив стать идеалом для всего человечества. Это не значит навязать человечеству свои особенности; речь идет о том, чтобы довести до совершенства вечную идею в какой-либо из областей жизни, будь то религия, нравственность, искусство или государственное строительство. Это не значит заставлять другие народы следовать за собой; речь идет о том, чтобы создать такую форму жизни, что позже все народы будут считать ее частью своей культуры, если сами захотят быть на высоте своей всемирно-исторической задачи.
   Немецкий народ имеет за собой долгую историю, однако представляет собой молодую нацию, еще находящуюся в становлении.
   В своем развитии он переживал, казалось бы, смертельные кризисы. Тридцатилетняя война поставила его на грань исчезновения. Перенесенные тогда им тогда страдания были следствием попытки встать в духовном и нравственном отношении на собственные ноги и сбросить иго власти, которая столетиями господствовала над народами Европы. О жизнеспособности немцев свидетельствует тот факт, что они смогли своими силами выбраться из этой ямы и стать совершенно новой нацией. Национальность предполагает внутреннюю независимость и духовную зрелость народов; Германия начала борьбу за независимость и, хотя сама потерпела в ней поражение, позволила другим европейским народа извлечь выгоду из этой борьбы.
   Еще у одного народа такая же трагическая судьба. Италия, родина возрожденного жизненного идеала античности, тоже была лишена национальной самостоятельности и государственного единства. Хотя Италия не пережила такого бедствия, как 30-летняя война, контрреформации удалось подчинить ее духовную жизнь католической церкви. Не отрицая роль возрожденного гуманистического идеала античности в формировании новых национальностей, следует признать, что церковь имела в его лице более слабого противника, чем в стремлении германских народов к духовной и нравственной свободе и самоопределению. Пока церковь тратила свои силы в борьбе с этими народами, Испании и Франции удалось, по крайней мере политически, встать на собственные ноги и быстро достичь кульминационной точки своего национального развития под защитой единого и сильного государства. Наоборот, государственная жизнь немцев, со времени Карла V поставленная на службу другим державам, не смогла выдержать бурю 30-летней войны. Под развалинами сохранились, однако, зародыш обновления народа и воля к нравственному определению, из которых позже медленно возникла новая нация.
   Как может народ родиться заново, если он стар? Не вдаваясь в проблему вымирания и бессмертия народов, можно сказать с оглядкой на историю, что душа немецкого народа в прошлом блуждала в поисках цели своих стремлений и не могла ее найти. Но именно в этом секрет ее неисчерпаемой жизненной силы. При всей способности к созданию государств, над немецким народом тяготеет, как проклятье, недостаток высшей политической силы, так что душа никогда не могла обрести соответствующее тело. Дважды за короткий исторический промежуток этот эффект приводил немецкий народ на край гибели. Ни один другой народ не пережил за неполных два столетия ничего подобного 30-летней войне и Наполеоновским войнам и не доказал свою несокрушимость сто лет спустя в борьбе против почти всех остальных великих держав. История Германии в XIX веке это только попытка дать душе соответствующее тело, но, несмотря на победу в 1870 г. цель не была достигнута и нация все еще больше похожа на тень отца Гамлета – в доспехах, но без тела.
   Однако новая нация проявила стремление к преодолению наследственного немецкого порока и 1756, 1813, 1848 и 1870 годы – вехи этого преодоления.
   Немцы прославились в истории как в высшей степени воинственный народ. Другие его качества, чувство справедливости и стремление к неограниченной свободе коренятся в одном желании: сделать свободное Я центром и целью бытия. Этот характер определяет внешнюю и внутреннюю историю народа. Католическая церковь, опираясь на культурное наследие античности, подвергла обработке немецкий субъективизм, но только загнала инстинкт внутрь, и из него потом вырос ее главный, непобедимый противник. Немцы медленно усвоили объективные формы духовной жизни; но субъективная сторона разума у них всегда преобладала. Их высшие достижения в области искусства – лирика и музыка, их философия достигла своих высот не в области точных наук, а в философии духа и связанной с ней исторической науке. Позже всего до немцев дошло понятие объективных форм общественной жизни, государства. Первая германская империя была суммой частных прав и удерживала их в равновесии…. Такая форма государственной жизни обуславливала внутреннее многообразие Империи при высоком уровне справедливости и свободы, но политическая структура оставалась шаткой. В этой Империи не было иерархии прав. Пока Империя была здоровой, еще сохранялись ее устойчивость и сила экспансии в народе, но когда внутреннее разложение начало свое дело, Империя быстро стала добычей соседей. Единственной преградой был первоначально княжеский абсолютизм.
   Особенностью нового национального сознания было то, что оно медленно и болезненно преодолело изнутри указанный дефект и дало возможность Пруссии стать лидером и образцом для создания национального государства. Хотя в это национальное государство была встроена часть старой Империи, оно имело право не считать себя ее наследником: оно было выражением новой нации. Поэтому характерно, что реакция против новой немецкой государственной идеи сложилась из церковного интернационализма и старогерманского учения о правах короля и господствующих сословий. Но это учение принадлежало прошлому и укрепилось лишь на короткое время даже в сознании консервативных кругов.
   Вся история немецкого национального сознания это история самопреодоления и самовоспитания, история души, вынужденной развиваться без тела.
   Немцу всегда не хватало чувства меры. Его мир имеет лишь один центр тяжести: собственное Я, устремления которого направлены в бесконечность. Немцу не хватает внутреннего равновесия. Жизнь и ее развитие для него самоцель, результат – только ступень к новому созиданию. Таким духовным задаткам соответствуют внешние и внутренние формы немецкой жизни, они определяют судьбу народа, его сильные и слабые стороны, избыток силы и отсутствие прочных и пластичных форм.
   Средние века и XVI век были эпохой удивительных жизненных прорывов немецкого народа. Немецкие племена захватывали власть то в одном, то в другом месте, излишек населения переливался на Восток. Города развивали свою деятельность во всех направлениях. Возникло множество центров тяжести на границах распространения нации, но целое не имело центра, твердая центральная власть не придавала частям общий смысл и прочную форму. Чисто географически Империя была столь же «размытой и безграничной», как и в сфере государственного права. Единство было налицо, но никто не мог сказать, где оно – совершенно иррациональный факт! Оно проявлялось только на Рейхстагах.
   В XVI веке все пришли в брожение: крестьяне, союзы городов, рыцарство, князья, имперская власть. Над ними словно тяготело проклятье Измаила: все сражались против всех. Религиозное движение вызвало раскол в сословиях. Однако эта война, отец всех вещей в Германии, вызвала также подъем духовной жизни и пробуждение национального сознания в широких слоях народа и образованных кругах. Распад начался только после того, как отдельные сословия стали прислуживать иностранным державам и окончательно разрушили внутреннее равновесие.
   Этим воздействиям извне соответствовала внутренняя жизнь народа. Не случайно именно в этом веке была создана легенда о Фаусте, человеке, стремящемся познать суть всех вещей, тайны неба, земли и ада…
   Сходная картина наблюдалась в последней трети XVIII века, такое же изобилие противоречивых духовных течений. Идеальное единство было несомненным, но к искомой художественной форме немецкий дух пришел только путем самовоспитания, руководствуюсь греческими и римскими образцами. Изучая античность, немцы впервые набрели на идею государства как замкнутой самодостаточной формы общественной жизни нации. Ход истории в те годы, несмотря на предыдущее развитие Пруссии, не позволил придать понятию государства политическое значение. Государственная идея первоначально оставалась только частью системы идей. Только с реформ в Пруссии начинается взаимодействие государственной идеи и истории…
   В душе немецкого народа зарождается новый мир, и последние столетия немецкой истории были наполнены этими родовыми муками. Содержание этого нового духовного мира является предметом немецкого индивидуального и национального сознания. С развитием этого духовного мира совпадает возникновение немецкого национального сознания. Из-за политической ситуации это национальное самосознание первоначально приняло чисто духовную форму, так как духовное развитие и самовоспитание народа, с учетом аполитичности буржуазии, было единственным, что связывало немцев. Пока немецкая буржуазия медленно проникалась национальным духом, она теряла одно за другим свои политические права. Власть князей становилась абсолютной, но князья не были носителями национальной идеи. Кое-где они поддерживали духовное движение буржуазии, но внутренняя взаимосвязь установилась лишь после того, как Просвещение стало национальной духовной силой, в лице Фридриха II село на прусский трон и под именем просвещенного абсолютизма создало – пока еще не национальный – тип государства, который, как образец княжеского абсолютизма, сменил государственный идеал Людовика XIV.
   Это было время многообещающих начинаний, но ничто не могло связать центробежные силы в органическое единство. Буржуазия жила глубокой духовной жизнью, ее связывала забота о возрождении родного языка. Национальная философия и тесно связанная с ней наука развились на почве, подготовленной Лейбницем. Немецкая поэзия делала свои первые, пока несовершенные опыты. Правда, просвещение стало всеобщей силой, своего рода духовным направлением нации и создало основу для взаимопонимания всех соплеменников, объединения всех духовных и политических сил. Даже его противники были вынуждены пользоваться его методами. Но оно само было, по сути, негативной силой, его духовное содержание было еще незрелым. Оно стремилось к духовной свободе, к тому, чтобы каждый мог развиваться по собственным законам на основе свободного разума. Это было не немецкое, а европейское движение, его общей идеей была организация жизни на основе познания природы. Но в Германии после Лейбница оно получило национальную окраску благодаря принципиальной постановке вопроса о совершенстве и совершенствовании. Внутренняя борьба натуралистического учения о счастье с основанной на учении о независимой душе идеей совершенствования свидетельствовала о возникновении нового духовного мира и приходе идеи развития на смену центральному церковному понятию Спасения. Однако она еще не могла своими средствами охватить всю полноту жизни: между полюсами отдельного человека и всего человечества в целом, которое представляет собой нечто большее, чем сумму единиц, но это большее осталось неизвестной величиной, не признавались никакие промежуточные элементы.
   Фридрих II не стал менять фундамент прусского государства, созданного его отцом. Он только дал своему народу в духе Просвещения возможность свободного духовного развития… Кроме того, он разработал новую государственную идею, которую описал, но не осуществил. Ни с помощью этой идеи, ни своими делами он не смог политизировать немецкое культурное сознание уже по той причине, что не преследовал немецкую национальную цель. Одновременный подъем духовной жизни и самосознания нации шел независимо, своим путем, оставаясь вне поля зрения Фридриха. Правда, своими произведениями о немецкой литературе он дал мощный стимул этой жизни, но не в том направлении, в каком хотел. Мёзер в противовес ему защищал особые закономерности немецкого образования, позволяющие идти своим путем к самостоятельно намеченной цели совершенства…
   Мёзер мог делать такое противопоставление, потому что наперекор неисторическому мышлению Просвещения он искал в прошлом и стремился возродить смысл существования немецкого народа и находил этот смысл в литературе. В то время казалось, что французское образование высшего слоя вытесняется английским, чтобы потом быть замененным греческими идеалами жизни и искусства. Когда романтизм еще добавил к этому чуждые современности влияния, образовался запутанный мир пестрых форм. Но, как отметил Мёзер, все внешние воздействия только давали материал для самовоспитания немецкого духа. Он не затерялся в чужеродном, а стал образцом универсального образования и культуры. Из всей полноты мира форм высветилась основная духовная форма, свидетельство созревшего, хотя еще не дошедшего до простых формул национального духа. Этот дух оставался господином форм, но еще нуждался в дополнительном самовоспитании, чтобы возместить недостаток формирующей силы.
   При недостаточной внутренней взаимосвязи с политической современностью и общими переживаниями нации немецкий дух обрел устойчивость, пустив корни в жизнь народа и национальное прошлое… Гаманн своими магическими речами воспитывал у молодежи любовь к жизни в истории, уважение ко всему своеобразному в противовес прямолинейности Просвещения. В эпоху «Бури и натиска» молодой национальный дух заговорил множеством голосов. Гёте, занимаясь мистикой природы, осмыслил красоту XVI века и создал «Гётца», «Фауста» и «Эгмонта». Напрасно отец и сын Мозеры пытались оживить идеал старой Империи и видели выход нации из ее жалкого положения в усилении императорской власти. Идея империи могла возродиться только в новой форме и на новой основе.
   Аполитичный Гете, позже целиком отдавшейся своей идее мировой литературы, мог однако представить себе таковую только как свободное объединение национальных литератур. Будучи обязанным своей силой своей родной земле, он хорошо знал, что литература может стать великой только в тесной связи с историей, с великими переживаниями народа…
   Культурный вклад эпохи Фридриха II был невелик. Гораздо более мощный стимул дала Французская революция, но ее идеи, хотя и в Германии многие увлекались теорией естественного права, были чужды немцам по своей сути. В своем стремлении к политическому дополнению своей духовной жизни немцы нашли, наконец, воспитателей в лице греков, в которых они видели также исполнение своей мечты о родственной художественной форме. В 90-х годах XVIII века встал вопрос о политическом выживании и, наряду с теориями естественного права, особенно у ранних романтиков, мы встречаем уже конкретные политические взгляды. Кант называл это время «богатым речами и бедным делами», но Гельдерлин в своих пророческих одах уже предчувствовал поступь грядущих событий…
   Молодежь мечтала о политическом оформлении нации. Но призывы революции, как и произведения Фридриха II не могли поставить на твердую землю устремленный ввысь немецкий дух. Необходимо было промежуточное звено, тоже духовного характера: только когда греческая государственная идея завершила свое дело и придала политическую форму культурному сознанию, настало время для политического оформления. Это осуществил барон фон Штейн.
   Ни о чем, отмечал Фихте в 1804 г., так много не говорили и не писали в последнее время, как о государстве, но это было долгим и трудным делом, воспитать немцев до уровня политической зрелости. Но именно в годы бедствий Германии родилась немецкая государственная идея, и развитие Фихте от «Естественного права» (1796) через «Закрытое торговое государство», книгу, написанную в духе платоновской «Политеи», и через «Основы современной эпохи», содержащие решительное отрицание чисто юридического понятия государства, к зрелости его теории государства в «Речах к немецкой нации» и «Учении о государстве» 1813 г. показательно с точки зрения политического образования нации. Только после того, как немцы обзавелись собственной государственной идеей и приняли деятельное участие в великих мировых событиях, исторический смысл их бытия, до того выражавшийся, главным образом, в искусстве, религии и духовной жизни вообще, достиг своей зрелости и стал ориентиром для понимания и описания исторической жизни во всей ее полноте. События прошлого обрели плоть и кровь при подходе к ним с точки зрения Гаманна и Фихте.
   Новая система духовной жизни, Третье Царство (III Рейх) после античности и христианско-церковной системы, вступило в те годы в состояние определенной внутренней завершенности, главным образом, благодаря ее динамическим основам и включению исторического мышления в философию истории. Тогда же было остро почувствовано отсутствие взаимосвязи между учением о творчестве, о свободной воле, об активной духовной жизни и энергии и совершенно не зависящей от этих воззрений, текущей по инерции общественно-политической жизнью нации. Стало ясно, что духовная жизнь для того, чтобы стать действительно общественной силой, нуждается в организованной основе в обществе и государстве, что она может укрепить и образовать нацию лишь в той мере, в какой она принимает участие в борьбе и преодолении трудностей. Настоятельной необходимостью стало развитие общественной нравственности и общественного мнения из духовной жизни и их признание государством. До тех пор политические нужды удовлетворялись путем чисто теоретических манипуляций с такими понятиями, как республика, демократия, аристократия, монархия и т. д. или в мечтах об идеальном государстве или всемирной республике как о свободном союзе равных, что было отзвуком «Республики искусств и наук» или видением масонской ложи, охватившей все человечество, чего хотели Лессинг и Гердер. Усиливающееся благодаря динамическому принципу мировоззрения стремление к действию пробудило теперь чувство своеобразия народов и эпох как необходимых элементов человечества, потребность в соответствующем душе немецкого народа теле и в четком национальном самоопределении, в общем, понимание смысла государства и исторической реальности. Французская революция и возглавляемое Берком контрреволюционное движение в какой-то мере направляли этот инстинкт, но прообраз охватывающей все сферы жизни культуры на почве государственно оформленного общественного сознания искали и находили у греков и римлян. Одни обращались к ним от разочарования в современности, другие – в поисках идеала для будущего.
   Общественное мнение и нравственность должны служить для духовных вождей критерием действенности их идей; в них осуществляется взаимодействие между отдельным человеком и народом. «– У нас в Германии – жаловался Форстер – 7000 писателей, но нет общественного мнения». Стремясь создать его, он увлекся идеями революции… «От общественного мнения зависит поведение государства, – писал Новалис. – Облагораживание этого мнения – единственная основа настоящей государственной реформы». Разрыв между идеалом и действительностью стал роковым для Гельдерлина и Клейста. В «Гиперионе» Гельдерлин перенес свою мечту о свободном и прекрасном человечестве на почву древней Эллады; расстояние, отделяющее этого мечтателя от воплощения прусской государственной идеи в «Принце Гамбургском» Клейста может служить мерилом роста осознания политической действительности. Между ними – Шиллер и его «Вильгельм Телль», гимн немецкой свободе.
   «Незнание политического образования греков и римлян – источник неописуемой путаницы в истории человечества и очень вредно для современной политической философии, которой в этом вопросе надо еще многому поучиться у древних,» – говорил Ф. Шлегель. Гердер тоже сомневался: «Есть ли у нас отечество и народ, как у древних?» «Возможен ли общественный вкус там, где нет общественных нравов?» – добавлял Шлегель. Стоит ли удивляться, что первый большой труд нового политического образа мыслей о взаимосвязи культуры и государственной жизни, «Римская история» Нибура, стал для немцев политическим учебником? Курс политического образования немцев завершила философия государства и истории Гегеля, в соответствии с которой государственная организация общественной нравственности вслед за греческой государственной идеей понимается как самоосуществление божественной воли. Решающий, богатый внешними событиями и внутренними свершениями отрезок времени лежит между вопросом Гердера и ответом Гегеля. Высшая точка национального самосознания приходится на момент самого глубокого, как казалось, безнадежного упадка немецкой государственной жизни. Теперь не зависящая от политической жизни, но уже более десятилетия пронизанная политическими идеями духовная жизнь должна была показать, что она обладает силами и возможностями, необходимыми для того, чтобы создать государственную основу для самой себя и обеспечить политическое возрождение нации. Основой этого возрождения было понимание того, что национальная духовная жизнь впредь невозможна без прочной и самостоятельной основы в виде государства. Наполеон пренебрегал национальной идеологией, и это была главная причина его паления. Слабостью французской нации было то, что она не могла своими силами избавиться от нежизнеспособных элементов: Наполеон преподнес ей этот подарок. Поэтому национальной идее пришлось пройти испытательный срок длиной в несколько десятилетий и освободиться от доктринерства. Но силы реставрации она не преодолела, с ними ей еще пришлось бороться с переменным успехом. Мировая история ценит труд, подарки – не в счет.
   …Фихте в «Речах к немецкой нации», классическом труде немецкого национального сознания, дал такое определение: «Отличие (немцев от других наций) заключается в вере в абсолютно первичное и изначальное в самом человеке, в свободу, в возможность бесконечного совершенствования, в вечный прогресс нашего рода». С этой верой связана божественная миссия нации: путем самовоспитания дать образец и указать путь будущим поколениям. Тем самым центр тяжести нации переносится из прошлого в будущее, из того, что есть, в то, что должно быть, из знания в веру как силу, определяющую будущее.
   С этим национальным самоопределением тесно связана возможность познать своеобразную сущность и идеалы других наций, т. е. понять историю. Немцы поздно обрели этот дар, но достигли в этом деле такого совершенства как ни один другой народ. Ознакомление с исторической жизнью стало особенностью немецкого образования. Поэтому в ту эпоху было дано классическое определение нации. Ответ на вопрос, поставленный в начале главы, дал Шталь: «Национальный характер в подлинном смысле слова это то, что нация признает высшей целью своих общих стремлений. Это ее полное самосознание, ее нравственная определенность… Национальный характер это божественное призвание нации». Нация – хранительница священного огня, который призван осветить путь человечеству. Если Святой Дух снизошел на народ, на него накладывается обязанность, и величие народа измеряется тем, как он выполняет эту обязанность.

Новое человеческое достоинство

   Познание абсолютно первого и изначального в человеке Фихте называл основой немецкого национального самосознания. Непосредственно из этого тезиса выросло учение о внутренней независимости, самостоятельности и самоопределении вместе с верой в постоянное возвышение человечества, ибо любое изначальное должно постоянно раскрываться в жизни как сила обновления и подъем к более высоким формам существования, так что примером немецкого национального самосознания является новое человеческое достоинство, новый гуманизм: вера в Третье Царство (III Рейх).
   Три великих царства идей последовательно сменяли друг друга в Европе и обеспечили ей духовное господство в мире. Чтобы понять, что такое Третье Царство и каково его происхождение, нужно сначала дать обзор духовного мира античности и христианской церкви: это предварительные ступени, и их идеи продолжают жить в измененной форме на более высоком уровне. Краеугольной точкой, связывающей все три мировоззрения, является вопрос о сути человека и его положении в мире.
   Древние исходили из понятия Космоса, единственной закономерности Вселенной. Человек считался микрокосмом, в котором отражаются законы Вселенной. Его задача заключалась в том, чтобы познать закономерность Вселенной и превращать свою жизнь в произведение искусства согласно этому канону. Человеческая жизнь как венец и завершение природы в целом: таковы были смысл и основа их организации жизни, их этики. Разум, природа и требование жизни в соответствии с ней определили гуманистическую идею античности.
   Когда церковь, второе Царство, прошла кульминационную точку своего развития, началось противоположное движение, которое хотело возродить и окончательно утвердить идеал античности как истину в последней инстанции. В XVII веке, в эпоху расцвета естественных наук и математики, судьба церкви, сражавшейся на два фронта, казалась решенной: она должна уступить место науке. Вооружившись средствами последней, философия также начала оспаривать у церкви область этики и религии. Это было время великих систем рационализма. В виде идей Просвещения они стали главной составной частью нового европейского образования. Их содержанием были познание природы в качестве исходной точки, религия природы и жизнь в соответствии с природой с устремлением к счастью как цели природы.
   Это мировоззрение соответствует склонности человека к науке и внешним благам культуры, но оно имеет свои пределы. Оно не удовлетворяет более глубокие духовные потребности. Поэтому древние отвернулись от него, как только оно перестало быть для них ориентиром в природе, окружающем мире и жизни. Христианство не столько внесло раскол в замкнутость античного мира, в гармонию между природой Вселенной и природой человека, сколько выявило раскол, вызванный ходом истории, и поставило своей задачей его преодоление с помощью учения о Спасении. Природа перестала считаться творением божественного разума, а царством Дьявола, который борется с Богом за человека. Человек – поле битвы, его природа двойственна: из Царства Божия на него нисходит небесный свет, который запутывается в материи, в одушевленном человеке. С царством зла человека связывают материя, чувственность, инстинкты, особенно секс. Человечество утратило свою гордыню, оно почувствовало себя придавленным тяжестью греха… Спасение осуществляется через постоянное магическое воспроизведение жертвенной смерти Христа. Верующий со своей общиной через причастие хлебом и вином ест плоть и пьет кровь Бога, соединяясь, таким образом, с ним как с главой общины. Результатом этого может быть катарсис, но не самостоятельная этика. По своему происхождению христианство магическая, а не этическая религия. Правила жизни христианина частично готовят его к Спасению, частично предохраняют от грехопадения. Отдельный человек не самостоятелен, он только член спасительной общины, промежуточной инстанции между ним и Богом. Христианская церковь освободила античный мир от раздиравшего его индивидуализма. Все государственные и культурные связи были разбиты римским кулаком, но предоставленный самому себе отдельный человек быстро почувствовал себя одиноким атомом. Вселенская церковь и ее Бог-Спаситель унаследовали мировую империю Цезарей.
   Христианство видоизменилось, когда оно пришло к неиспорченным народам Севера. Оно вынуждено было приспосабливаться к инстинктам и чувствам этих народов. Оно цивилизовало их, передав им культурные ценности античности в той мере, в какой церковь могла их вместить. Деятельный, жизнеутверждающий, этический элемент возобладал над мистериями. Еще до возрождения античного жизненного идеала в Германии началось внутреннее преобразование христианства. Такова предыстория Третьего Царства (III Рейха).
   Абсолютно первым и изначальным в человеке для христианства было то, что связанная с материей душа – божественного происхождения… Спасение – разрыв этой связи, разрезание человека, который стоит на грани двух миров. Но Майстер Экхарт находил суть божества в глубине человеческой души, весь потусторонний мир он вкладывал в человека как его суть, находящуюся вне времени и пространства. Тем самым обретало значение абсолютно первое и изначальное в человеке как центр Вселенной и мироздания, Божество снова становилось имманентным миру, как у древних, но не как закономерность природы (Логос), а как основа души, как суть человека. Место центрального для церкви понятия Спасения занимает требование возрождения как чисто духовного процесса. Из всех существ только человек может углубиться в себя и дойти таким образом до сути божества. Но это отчуждение не является самоцелью, человек возвращается в мир, чтобы делать в нем свое и божье дело. Между ним и его Богом не стоит ничто, никакой посредник, никакое таинство, никакое предписание, никакое прежнее Откровение: только современность, только свободный дух. Этим новое Евангелие отличается от церковного. От мистики же это учение отличается своим отношением к жизни: единение человека с Богом это не конечная цель, а только начало возрождения, конец которого – господство духа в мире, царство Божие на Земле, одухотворение мира. Краеугольный камень этой религии – учение о свободе воли, о единстве божественной и человеческой воли. Бог родится в человеческой душе и действует и сознает себя через его свободную волю…
   «Немецкая мистика» содержит в себе все зародыши нового, будущего духовного мира. Тогда еще не пришло время для развития этих зародышей, церкви удалось направить это движение в свое русло. Но сторонники и последователи учения Майстера Экхарта уже ясно показали направление, по которому некогда должны пойти этика и мышление вообще. Разрыв с церковью произошел только в XVI веке. Учение Лютера о свободе христианина и об оправдании верой и, прежде всего, все независимое сектантство уходят своими корнями в немецкую мистику. Это были попытки расширить сферу ее идей и дать им практическое применение. Основание новых церквей было компромиссом, переходным явлением. Более важное значение для истории имело сектантское движение. В Германии оно было подавлено, но при его участии происходили нидерландская и английская революции и основание США. Но необходимой зрелости это движение не достигло и на этом втором этапе.
   Одновременно в XVI веке началась борьба между церковным учением и заново открытым античным жизненным идеалом. Полем битвы было учение о душе.
   В Германии религиозное движение снова начало развиваться только в форме пиетизма и общины Моравских братьев. Оно было умеренным, без революционности сект XVI века, его предшественниц. Революционным пиетизм был только по отношению к протестантской церкви. Его суть заключалась в попытке применить в жизни эмоционально усвоенные религиозные истины, использовать их для этической организации жизни. Стремление к совершенству – плод возрождения в духе. Правда, речь идет только о совершенствовании души. Становым хребтом практической религии пиетизма была идея воспитания… Сектантские общины видели выполнение своей важнейшей жизненной задачи в своей воспитательной деятельности. Уже ранний пиетизм благодаря своим идеям о воспитании оказал большое влияние на духовную жизнь Германии в XVIII веке…
   Просвещение и пиетизм были двумя духовными силами, которые наложили свой отпечаток на жизнь немцев в XVIII веке. На первый взгляд они кажутся враждебными направлениями, и они действительно вели принципиальную борьбу друг с другом. Но они также рано установили между собой добрососедские отношения в лице Томазия. Их исходные точки и направления развития были разными. Просвещение выросло из рационализма, который придал новую форму жизненному идеалу античности; его исходной точкой была природа, целью – счастье. Пиетизм вырос из сектантства XVI века и уходит своими корнями еще дальше, к Таулеру и немецкой мистике; его исходной точкой является душа, его целью – ее воспитание. Но немецкое Просвещение было пронизано идеями Реформации, и в мысли Лейбница о совершенствовании как основе этики последние одерживают верх над идеалом счастья; в моральном подходе к жизни они сходятся. Общим для них является отрицание ортодоксии, прошлого как эталона для настоящего, упор на мировоззрение человека, только для одних главным были чувства и их проявления, для других – разум и его познания. Наконец, общим для них было учение о воспитании на основе этической цели и совершенства…
   Во второй половине XVIII века произошел синтез обоих направлений и был заложен краеугольный камень философии духа. Вызванное этим синтезом брожение известно под названием «Бури и натиска», его пророком был северный маг Гаманн. Он, Гердер, Гете и до сих пор сильно недооцениваемый Якоби, который дал философское выражение идеям «Бури и натиска», объяснили смысл пиетизма и, соединив его с элементами Просвещения, создали направление, господствовавшее в литературе того времени. XVIII век достаточно известен как эпоха Просвещения; гораздо меньше известно влияние религиозного движения на немецкую духовную жизнь той эпохи. Лишь немногие из тогдашних знаменитостей избежали этого влияния.
   Лет за десять до выступления на сцену Гаманна молодой Лессинг пытался философски выразить смысл пиетизма словами Сократа: «Обратите свой взгляд на себя самих! В вас есть неисследованные глубины, в которых вы можете затеряться с пользой для себя. Здесь создается царство, где вы можете быть подданным и королем одновременно». Создание духовного царства с центром в себе самом, во внутреннем мире человека, было задачей того времени. Третье Царство (III Рейх), царство духа, является в какой-то степени смешением царства природы и потустороннего царства Божия. Уже XVII век пытался их сблизить. Имена Декарта, Паскаля, Спинозы, Мальбранша, Лейбница это имена тех, кто предпринимал попытки снять непримиримые противоречия между этими царствами вплоть до лозунга «deus sive natura». Нет удовлетворительного мерила для оценки успешности этих попыток. Критерием могло бы стать обоснование новой этики, а в этом все они не преуспели. Натуралистическое обоснование этики не может быть целью, а теологическое не связано с природой. Первое не может возвысить человека над природой, второе хочет совсем отвратить его от природы. Между тем, в Германии центром религии стала не идея Спасения, а идея возвращения: человек через свой внутренний мир познает Бога и делает это познание своим жизненным ориентиром, оно пронизывает и одухотворяет все его мысли и действия. В секте возрождение остается однократным переживанием. Сектантство преодолевается, когда возрождение понимается как постоянное преображение жизни на основе все более глубокого понимания. Место Спасения занимает развитие, возрождение это мост между ними. Царство природы не позволяет обосновать разрыв между тем, что есть, и тем, что должно быть. Церковное царство ставит человека перед задачей, которую он не может решить своими силами, только путем магического Спасения. Третье Царство (III Рейх) сближает наш мир и потусторонний мир: человек, по своей сути, – гражданин обоих царств, в нем осуществляется их взаимодействие. Силой своего духа он постепенно создает самого себя, основывает Царство Божие на Земле, постоянно стремясь к совершенству.
   Принадлежа к этому духовному Царству, человек обретает свою высшую суть, свою самостоятельность. Кант толкует этот принцип как чистый разум человека, который не является космической, отраженной в человеке закономерностью, а его изначальной собственностью, его сутью, благодаря которой он является гражданином познаваемого царства свободы и нравственности. Этот разум самостоятелен, он не зависит от природы, это «magna charta» свободного человека. На нем зиждется сама природа: ее закономерность это проекция формального разума и его идей в бесформенной материи. В «Критике практического разума» Кант описывает царство свободного разума, в «Критике чистого разума» закладывает основы философии природы в соответствии с новооткрытым принципом, в «Критике способности суждения» окончательно устанавливает взаимодействие между царствами природы и нравственности: оно является основой философии духа и развития, благодаря которым познаваемое царство может проявляться в реальности в виде общественных связей и исторического принципа постоянного прогресса к идеальному конечному состоянию. На первом этапе своей деятельности Фихте методически достраивает эту систему разума и подчеркивает активный, творческий характер лежащего в ее основе начала.
   Но кантовский рациональный формализм позволил освоить богатство нового мира лишь в одном направлении. Гаманн и Якоби противопоставили ему позитивизм нового начала. Для них первое и изначальное в человеке – не формальный разум, а инстинкты, чувства, вера. Но, в конечном счете, Якоби, вслед за Платоном, признает разум орудием познания Бога. На Платона ссылались и Гаманн, и Якоби, и Кант, но все они отличались от Платона упором на самостоятельный, творческий характер разума. Центр мира лежал для них не в Космосе, идейное содержание которого будто бы отражает человеческий разум, а внутри самого человека. Поэтому основа нового мира – не Космос, а этос.
   Кроме формалистического и позитивистского толкования данного принципа есть и третье, синтетическое. Оно ссылается не на Платона, а на Спинозу, но существенно отличается от него тем, что видит точку единства мира внутри человека, а не в объективном Боге – Природе.
   Все эти сначала самостоятельно сформировавшиеся ряды идей соединяются позже в понятии и философии духа. Поздний Фихте, Шеллинг и Гегель завершили строительство с помощью метода, выработанного в результате критики разума. Его суть – триединство религиозной философии, этики и философии истории. Ось всей конструкции – идея развития.
   Своеобразие новой философии и ее отличие от мировоззрения античности заметней всего проявляется в той манипуляции, которую она произвела с самым ценным наследием античности – с понятием идеи. Новое учение об идеях связывает в одно целое все направления философии и все ее области.
   Платоновская идея это прообраз, живущий в самих вещах, самодостаточный, совершенный и достижимый для человека в духовном созерцании. От человека, таким образом, требуется повышенная способность к познанию. Космос идей это осадок и содержание божественного мирового разума, который отражается и познается в человеческом разуме. Кант подчеркивал связь своей философии с платоновским учением об идеях, но идеи у него больше не объективные, самодостаточные сущности, а составные части человеческого разума, с помощью которых обосновывается, в первую очередь, царство чистой нравственности и познаваемой свободы. К закономерностям природы они имеют только формальное, производное отношение. Логос, придающий миру его форму, находится в человеческом Я, его первоначальная сфера действия – человеческая жизнь, нравственность, религия, история. Природа больше не прообраз, а отражение, место Логоса занимает Этос. Идея связывает множество отдельных миров человеческих Я в один многообразный Этос. Разум каждого отдельного человека безличен, это организующее мировое начало, «вещь в себе», основа всей реальности. Вершиной нового учения об идеях является философия истории. Фихте придал учению об идеях форму во второй период своей деятельности, когда он осуществил синтез идей Канта и Якоби. В соответствии с этим учением, род, воплощение чистого разума, абсолютного Я, это и есть вещь в себе, единственное, что существует. С помощью идей он властвует над природой и накладывает на нее свой величественный отпечаток. Идеи это вырывающаяся из первоисточника бытия свободная и целенаправленная деятельность людей, это принцип индивидуальности как отдельных людей, так и народов. В виде идеи «жизнь рода проникает в сознание и становится силой в жизни индивидуума». «Все великое и доброе, на чем стоит наше время, стало действительностью только благодаря принесению в жертву прошлого ради идей». В них воля Бога и воля человека едины.
   В результате была создана основа для нового познания всех форм жизни: нравы, религия, язык, поэзия, искусство, нация, право, государство, вся история стали полем познания с невиданным прежде размахом.
   Древние гордились своим достоинством и утверждали, что «нет ничего сильней человека». Христианство смирило эту гордыню и дало человеку надежду на блаженство в потустороннем мире. Третье Царство (III Рейх) имеет новое, более глубокое понятие о человеческом достоинстве. Это больше не гордость обладания чем-либо, а задача, обязанность. Духовный человек всегда находится в становлении, его ценность и достоинство видятся ему в будущем как идеал нравственного Царства Божия на Земле.

Формирование человека (основы сравнительной педагогики)
5-е изд. Ферлаг Квелле унд Майер. Лейпциг, 1941

Ценности. Типовые группы воинов и политиков

   Каждая система воспитания получает свою конечную форму только от иерархии ценностей, которая является ее осью. Если вся жизнь подчинена одной высшей ценности, ориентирована на одну цель, общественные формы и основные функции обретают смысл, на службе которому они взаимодействуют и формируют определенный тип. Государство всегда и везде воспитывает своих граждан, но при ориентации на разные высшие ценности формируются совершенно разные типы граждан, даже на одной и той же функциональной основе, например, сельского хозяйства. Египетское аграрное государство было ориентировано на технические достижения и воспитывало поэтому иной тип граждан, нежели Римская военная держава или феодальные государства Средневековья. Система воспитания становится вполне эффективной при взаимодействии трех основных компонентов: общественных форм, основных функций и иерархии ценностей. Высшая ценность, которую символизирует жизненный идеал, – последняя инстанция при формировании определенного типа. С изменением высшей ценности меняется и тип.
   В военных державах, таких как Рим и Спарта, господствующим слоем были воины, на первом месте стояли их идеальные ценности и добродетели и они определяли весь общественный порядок, а также структуру функций. Воинскими были религия, нравственность, поэзия, техника. Даже язык в словообразовании и синтаксисе воплощал дух и ценности воина. Все, что господствующий слой считал бесполезным или опасным для общества, отбрасывалось.
   Когда в Афинах воинско-политический господствующий слой разложился, ведущее положение занял тип литератора, и соответственно изменилась вся система ценностей афинского общества: Афины стали столицей эллинистического всемирного образования. Такие же изменения пережили древний Китай, Египет, Англия в период буржуазной революции.
   Рамками для группировки ценностей и типов могла бы служить обычная схема трех сословий: воинов, ученых и кормильцев. Хотя есть много промежуточных ступеней и смешанных форм, основные функции и их носители всегда сводятся к этим трем. Но тип, в конечном счете, характеризуется не столько своей функцией, сколько своим положением в государстве. Чистые и совершенные типы могут сформироваться только в господствующем слое.
   Воинский тип не обязательно является государствообразующим, политическое господство не обязательно является его монополией. Господствующим слоем может стать и сословие ученых или кормильцев и подчинить себе воинов. Но, как правило, больше всего задатков для политического господства имеют именно воины.
   Возьмем для сравнения системы ценностей двух государствообразующих типов: воинскую этику викингов и основанную на организации труда этику египетского чиновничества, «писцов».
   Викинг – тип первобытного воина из свободных крестьян, выделившийся в результате свободного развития расовых инстинктов. Избыток сил нашел разрядку в героическую эпоху викингов с VIII по XI века. Переселения народов похожи на извержения вулканов, но переселения северных германцев во многих отношениях уникальны. Это был взрыв первобытного субъективизма, не имеющего себе подобных. Эти крестьянские сыновья отправлялись в поход небольшими группами, вольными союзами, и каждый считал себя завоевателем мира на свой страх и риск. Они заселили северные страны вплоть до Гренландии, охватили Европу с четырех сторон, создали стабильные государства в России, Исландии, Франции, Англии и Италии. Их посылало не государство, наоборот, у себя на родине они бежали от сильной власти, например, норвежского короля Гаральда Прекрасноволосого, но, в конечном счете, сами основывали государства. И, несмотря на это, героическая эпоха викингов являет собой картину бессмысленной растраты благородной крови. Такова вековая трагедия германского субъективизма со времен Арминия до мировой войны. Побеждая низшие расы, германцы придают им новые жизненные силы.
   Норманнам не хватало внешних естественных рамок и внутренних связей, задатки для образования великих империй были, но всё упиралось в отдельную личность, со смертью которой каждый опять становился сам по себе. Когда северный субъективизм нашел в христианстве средство самопреодоления, а короли в церковной организации средство образования государств, сила экспансии была исчерпана, и Север снова оказался в изоляции. Северные германцы были во всех отношениях противоположны римлянам: Рим воспитывал надежную посредственность, методично увеличивал свои владения, подчинил Я государству, норманны же были гениальными дикарями, в своих завоеваниях они не следовали никакому плану и произвольно оставляли завоеванные позиции, стремились к личной славе, власти и добыче. Норманны растворялись в завоеванных народах: через несколько поколений они романизировались или русифицировались.
   У северных германских народов было сильно чувство кровного родства, но у них не было прочной политической организации. Средством основания государств стали дружины. В сущности, исландские княжества были созданы оседлыми дружинами так же, как норманнские государства в Новгороде и Киеве, в устье Сены и в Италии.
   В дружинах тоже царил субъективизм, не было твердого порядка. Надо всем возвышалась отдельная личность. Так было даже в Исландии, когда самые упрямые, непокорные норвежцы бежали от короля Гаральда Прекрасноволосого. В начале исландской истории стояли могучие анархисты и сами себе господа, вроде скальда Эгиля. Он являет собой идеальный тип своего народа. Состязание сторон в суде, состязания поэтов – все это были разновидности воинского единоборства.
   Само северное крестьянство было воинственным, и воинские ценности определяли образ жизни. Из этой среды выделились профессиональные воины. Их высшей ценностью была честь: это слово чаще всего встречается в сагах. С этим связана и вера в Судьбу, которой никто не может избежать. Героический фатализм определял даже построение речи.
   Этому светлому северному миру вполне соответствует его высокая поэзия. Но закон чести не объединял сынов Севера в высшее целое. И честь была субъективной личной честью. Только там, где короли подчинили себе свободное крестьянство, развилось понятие объективной сословной чести.
   Лессинг в «Лаокооне» противопоставил героическую этику викингов, которой он восхищался, но которую считал варварской, этике образованных древних греков. Факты он описал правильно, но дал им ложное толкование. Гомеровский герой, который предается приступам горя, – примитивен, а держащий себя в узде викинг – культурный человек.
   Основатели государств и христианская церковь за несколько веков преодолели субъективизм. Но при этом героический тип внутренне надломился. Германский Север сказал свое слово в мировой истории только в свою эпоху.
   Тип, полярно противоположный воину-рыцарю, это египетский чиновник, «писец». По своей сути и системе ценностей он сродни китайскому мандарину. Египетские писцы возникли вместе с государством, как господствующий слой они стали носителями древнеегипетской культуры. Это государство основывалось не на господстве воинов, а на систематическом решении крупномасштабных технических задач. Весь народ был на барщине у государства, он был атомизирован, взят под опеку, лишен естественных связей. Такой народ мог существовать только при заботе о нем государства.
   Писцы рано сделались господствующим типом в этом обществе, лишь в эпоху Нового царства их оттеснили на второй план жрецы. Но в любом случае для Египта характерны объективные ценности, полностью вписанные в государственный порядок.
   Этика писца требует от него смирения, покорности, молчаливости, услужливости. Этот культурный тип, повторяем, был очень сходен с китайским.
   Гордостью египетского писца была его образованность, возвышавшая его над безграмотной массой. Со временем эстетические и этические ценности этой системы образования приобрели самостоятельное значение. Но философия и самостоятельная наука в Египте так и не возникли.
   Все египетское образование – придворного происхождения. Дух египтян стремился к сверхличному, типичному величию и к вечной жизни. Стиль придворных чиновников стал законом и образцом для всей культуры.
   Параллель между Китаем и Египтом прослеживается и в характере письменности. Египетское искусство является законченным выражением египетской сути. Египетское образование не было все же столь односторонне ориентировано на зрительное восприятие как китайское. Большое внимание уделялось также слуховому восприятию и красноречию, но, конечно, не для обращений к народу, как в афинской демократии, а для того, чтобы внимательно слушать старших и выступать так, как принято на придворной коллегии.
   Египетских писцов учили любить книги больше, чем родную мать. Обучение было целиком ориентировано на практические цели, оно имело светский характер, без какого либо влияния со стороны теологии. Теоретическое и практическое обучение были тесно взаимосвязаны, оторванной от специальности теории, как у греков, индусов или китайцев, у египтян не было.
   «Приключения Синухета» – памятник мировоззрения и жизненных ценностей сословия писцов. Став могущественным властителем на чужбине, Синухет все равно тоскует по Египту, как придворный, изгнанный из свиты Людовика XIV: придворный может существовать только при дворе: свобода, собственная власть и слава для него ничего не значат.
   Этика писца зиждется не на идее государства, государство это фараон. Чиновники – слуги фараона, а не государства.

Типовые группы священников и ученых

   Государствообразующие сословия должны стать независимыми от своей функции, поставить ее на службу государству. Если это купцы или священники, то они должны перестать быть купцами или священниками. Однако эти сословия, как правило, ставят политику и государство на службу своей особой функции. Властители Карфагена, Венеции, Флоренции перестали быть купцами и сделались профессиональными политиками. Священники же с трудом переходят от своей религиозной политики к государственной, поэтому теократии – несовершенные государства, которые могут существовать лишь в определенных условиях, как Папское государство. Египет даже в период господства жрецов не повторил попытку сделать верховного жреца Амона фараоном.
   Когда профессор или ученый приходят к власти, то не благодаря своей науке, а вопреки ей, как орудие других сил. Китайские ученые эволюционировали в организованное государственное чиновничество. Еврейские книжники и главы протестантских сект и церквей управляли, как правило, не политическими, а религиозными общинами.
   Наоборот, косвенное господство организованного духовенства часто бывало довольно долгим. Духовенство играло роль посредника между вознесенным ввысь согласно его учению Богом и прочим грешным человечеством, включая монахов. За свои услуги в религиозном освящении власти монархов духовенство получало от последних дары и в итоге переросло их: так случилось с индийскими, вавилонскими, египетскими и персидскими монархами и с германскими императорами.
   Система образования уходит своими корнями во все основные функции общества, вопрос в том, представители какой функции задают тон. Теории развития образования от одного корня столь же безосновательны, как соответствующие теории развития общества. Каждое сословие, каждая профессиональная организация создает свою систему образования. Таков же принцип специализации наших университетов по факультетам.
   Священники тоже часто создавали свою систему образования и выступали в качестве учителей, но это вовсе не значит, что священник это первая «профессия» и любая система образования имеет жреческое происхождение. Мы уже знаем противоположный пример – Египет. Происхождение и развитие системы образования не подчиняется общей схеме.
   Каждое сословие воспитывает своими средствами свое потомство. Каждая основная функция может дать принцип формирования определенного типа. Система ценностей общественного организма определяет ранг отдельных типов. Каждый тип, в свою очередь, воплощает в себе особую иерархию ценностей.
   Типы священников во всем мире родственны друг другу, как и их иерархии ценностей. В Вавилоне жрецы обучали чиновников и купцов и включали в свою систему образования ценности купечества. Зороастрийское духовенство было частью рыцарского общества. Зороастрийская религия возвысилась до этики рыцарских ценностей. Рыцарское сознание делает людей совершенными: его чистота заключается в правдивости, верности, справедливости, мужестве, щедрости, соблюдении клятвы и защите любой здоровой жизни. Зороастризм – религия рыцарской борьбы Света против Тьмы, Добра против Зла.
   По своему происхождению религия не учение, а священник – не учитель. Его первоначальная функция была магической. Для образования постоянного жречества нужны две предпосылки: публичный культ в большой общине и наличие особого круга лиц, одаренных магической силой. Но пока этой силой обладали сами властители общества, жречество занимало второстепенную позицию.
   Духовенство это не единая величина, и корни его различны. Типы деятельности были разными: принесение жертв, толкование знамений, литургическое пение. В любом случае предпосылкой было посвящение. Гордые своим тайным знанием брахманы, в конечном счете, объявили богами самих себя. Противоположный полюс – Греция. Жрецы у греков были только в святилище Аполлона в Дельфах. Публичный культ был делом государства. В Риме жрецов посвящали авгуры, но их власть строго ограничивалась государством, религиозные функции распределялись между разными носителями, чтобы помешать сплочению жречества в сословие. Жреческие должности вплоть до верховного понтифика были выборными.
   Основой воспитания типа священника является посвящение. В принципе это то же, что инициация юношей: второе рождение, обретение магической силы. Ему предшествует послушничество, часто с жестокими испытаниями.
   Отбор новых кадров также тесно связан с организацией сословия и структурой типа. Католическое духовенство на основе учения о равенстве всех людей производит отбор изо всех наций и слоев населения. В Иерусалимском государстве священников должности распределялись по наследству. В индийской кастовой системе принадлежность к касте брахманов – условие духовной карьеры. В Египте эпохи Древнего царства жреческие должности были наследственными, но с превращением жречества в замкнутое первое сословие должности перестали наследоваться.
   В Риме некогда светский и духовный империум объединился в руках царя. Республика разъединила эти две стороны общественной жизни. Наряду с магистратурой возник ряд жреческих должностей во главе с верховным понтификом. Жреческие коллегии сначала пополнялись путем кооптации, а все светские должности были выборными, но позже этот принцип был распространен и на жречество. Принципат снова соединил высшие светские и духовные должности в одних руках, но параллельно возникли религиозные объединения чуждого происхождения, которые позже похоронили римский дух под восточными наслоениями.
   Священник должен все время оправдывать своим поведением тот ранг, на который он претендует, и те ценности, которым он служит, иначе вместе с его репутацией пропадает вера в высшие силы, которые он представляет. Воспитывая общество, предъявляя ему определенные требования, он должен, прежде всего, предъявить их самому себе. Контроль нравов и собственный суд существовали еще в римском жречестве; как правило, эти средства способствуют возвышению духовного сословия. В Средние века церковные суды вмешивались и в светские дела. В Индии ценности и идеалы брахманов были руководящими принципами правовой системы в целом.
   Вся жизнь общества на первых этапах развития определяется религиозными ценностями и магическими представлениями. Возвышение жречества, как правило, начинается с регулярного отправления публичного культа. Жречество стремится монополизировать все религиозные функции, а все не санкционированное им объявляет черной магией. Выделение жречества в особую группу разрушает единство жизни общества: люди делятся на грешных и безгрешных. Отсюда дорога ведет к непогрешимости пап и к роли брахманов как высшей нравственной инстанции.
   Великий переворот, связанный с возвышением жречества, мы наблюдали в Египте; в Древнем царстве чиновник по совместительству жрец, господствует тип писца, в Новом царстве жрец по совместительству визирь, господствующим становится тип жреца.
   Позиции священника основываются на его вере в самого себя и свои ценности и на вере общины в его магическое знание. Но обладание этим знанием – результат обучения. Основа любого тайного знания – логически оформленное мировоззрение. Обосновывая свое учение, священник превращается в учителя. Тайное знание он сохраняет для своих, экзотерическое делается достоянием более широкой публики. По мере рационализации религии происходит вытеснение экстатической мистики, магическая обнова заменяется рациональным обоснованием. В протестантском духовенстве нет уже ничего магического, ученый тип представлен в чистом виде. То же самое произошло с иудаизмом в диаспоре: одни книжники стали опорой религиозной жизни и системы образования. Индийские брахманы тоже интеллектуализировали свое учение до уровня философии. Но, хотя брахманы превратились из магов в учителей, их роль в обществе от этого не изменилась. В том же направлении развивалось и вавилонское жречество, тогда как египетская теология оставалась на уровне старой народной магии.
   Главное в монашеском типе не магическая функция, а личное спасение в результате аскетической жизни, т. е. тип монаха имеет иные корни, нежели тип священника, но эти типы взаимосвязаны и один тип может переходить в другой. Теократия может развиться на базе монастырей, как в буддийский период в Индии, одно время в древней Ирландии, но особенно в Тибете и Монголии. Буддизм при этом не удержался на первоначальной высоте, но даже в искаженной форме он способствовал культурному развитию Центральной Азии.
   Теология любых видов это профессиональная технология, которая в какой-то момент может превратиться в философию, в чистую науку. Может быть, все мировоззрения религиозного, но не в коем случае не жреческого происхождения. Мировоззрение ищет единое во множестве проявлений, закон, который всем управляет. Магические представления не доходят до этого закона, согласно им, все природные явления зависят от действий человека. Но когда из практики рождается теория, а из отдельных потребностей – закон, магия кончается, и всемирный закон начинает определять действия отдельного человека, закон, который выше всех богов, государств и нравственных норм. Особое должно ориентироваться на всеобщее. Вместо магических манипуляций основой организации жизни становится теоретическое знание. Почти одновременно с древними греками этой точки достигли китайцы (Лао-цзы). Знание и философия, а не магия становятся руководителями жизни, и на первый план выдвигается тип учителя. Система образования становится автономной. Самые яркие примеры этого состояния, наряду с философией и наукой последних веков, дают Греция и Китай.
   Китайская система образования – творение свободных умов, которые в период упадка феодализма создали даосизм. Конфуцианство одержало победу над своими конкурентами, потому что оно с самого начала было ориентировано на авторитарную государственную мораль. Магические представления были рационалистически перетолкованы. Религию китайские ученые оставили народу, даосам и буддийским монахам. Но морализм основывался на принципе бездействия (у-вэй), подчинения естественному ритму мироздания.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →