Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В награду за получение роли Гарри Поттера 11-летнему Дэниэлу Рэдклиффу (р. 1989) разрешили не спать подольше и посмотреть «Гнутые башни».

Еще   [X]

 0 

Когда отступают ангелы (Лукин Евгений)

Странный новичок в бригаде обыкновенного земного парня Миньки Бударина оказывается ни много, ни мало, как преследуемым по законам его неведомой планеты не то человеком, не то ангелом. Он нуждается в помощи, поэтому контакт землян, а вернее, землянина Миньки, с инопланетянами оказывается весьма странным...

Год издания: 0000

Цена: 14.99 руб.



С книгой «Когда отступают ангелы» также читают:

Предпросмотр книги «Когда отступают ангелы»

Когда отступают ангелы

   Странный новичок в бригаде обыкновенного земного парня Миньки Бударина оказывается ни много, ни мало, как преследуемым по законам его неведомой планеты не то человеком, не то ангелом. Он нуждается в помощи, поэтому контакт землян, а вернее, землянина Миньки, с инопланетянами оказывается весьма странным...


Любовь Лукина, Евгений Лукин Когда отступают ангелы [= Разные среди разных]

Глава 1

   Все, что требовалось от новичка, – это слегка подтолкнуть уголок. Стальная плита сама развернулась бы на роликах и пришла под нож необрезанной кромкой. Вместо этого он что было силы уперся в плиту ключом и погнал ее с перепугу куда-то в сторону Астрахани.
   На глазах у остолбеневшей бригады металл доехал до последнего ряда роликов, накренился и тяжко ухнул на бетонный пол. Наше счастье, что перед курилкой тогда никого не было.
   Первым делом мы с Валеркой кинулись к новичку. Оно и понятно: Валерка – бригадир, я – первый резчик.
   – Цел?
   Новичок был цел, только очень бледен. Он с ужасом смотрел под ноги, на лежащую в проходе плиту, и губы его дрожали.
   А потому мы услышали хохот. Случая не было, чтобы какое-нибудь происшествие в цехе обошлось без подкранового Аркашки.
   – Люська! – в восторге вопил подкрановый. – Ехай сюда! Гля, что эти чудики учудили! Гля, куда они лист сбросили!
   Приехал мостовой кран, из кабины, как кукушка, высунулась горбоносая Люська и тоже залилась смехом.
   Илья Жихарев по прозвищу Сталевар неторопливо повернулся к Аркашке и что-то ему, видно, сказал, потому что хохотать тот сразу прекратил. Сам виноват. Разве можно смеяться над Сталеваром! Сталевар словом рельсы гнет.
   С помощью Люськиного крана мы вернули металл на ролики и тут только обратили внимание, что новичок все еще стоит и трясется.
   Сунули мы ему в руки чайник и послали от греха подальше за газировкой.
   – Минька, – обреченно сказал Валера, глядя ему вслед. – А ведь он нас с тобой посадит. Он или искалечит кого-нибудь, или сам искалечится.
   – С высшим образованием, наверно… – сочувственно пробасил Вася-штангист. – Недоделанный какой-то… Диплом, небось, под яблоней пpикопал, а сам – сюда, деньгу зашибать…
   – Брось! – сказал Валера. – Высшее образование! Какое, к бесу, высшее? Двух слов связать не может…
   Впятером мы добили по-быстрому последние листы пакета и, отсадив металл, в самом дурном настроении присели на скамью в курилке.
   – Опять забыл! – встрепенулся Сталевар. – Как его зовут?
   – Да Гриша его зовут, Гриша!..
   – Гриша… – Сталевар покивал. – Григорий, значит… Так, может, нам Григория на шестой пресс перебросить, а? У них вроде тоже человека нет…
   – Не возьмут, – вконец расстроившись, сказал бригадир. – Аркашка уже всему цеху раззвонил. И Люська видела…
   Старый Петр сидел прямой, как гвоздь, и недовольно жевал губами. Сейчас что-нибудь мудрое скажет…
   – Вы это не то… – строго сказал он. – Не так вы… Его учить надо. Все начинали. Ты, Валерка, при мне начинал, и ты, Минька, тоже…
   В конце пролета показался Гриша с чайником. Ничего, красивый парень, видный. Лицо у Гриши открытое, смуглое, глаза темные, чуть раскосые, нос орлиный. Налитый всклень чайник несет бережно, с чувством высокой ответственности.
   – А как его фамилия? – спросил я Валерку.
   Тот вздохнул.
   – Прахов… Гриша Прахов.
   – Тю-тельки-матютельки! – сказал Сталевар. – А я думал, он нерусский…
   Красивый Гриша Прахов остановился перед скамьей и, опасливо глядя на бригадира, отдал ему чайник.
   – Ты, мил человек, – сухо проговорил Старый Петр, – физическим трудом-то хоть занимался когда?
   Темные глаза испуганно метнулись вправо, влево, словно соображал Гриша, в какую сторону ему от нас бежать.
   – Физическим?.. Не занимался…
   – Я вот и смотрю… – проворчал Старый Петр и умолк до конца смены.
   – Гриш, – дружелюбно прогудел Вася-штангист. – А ты какой институт кончал?
   – Институт?.. Аттестат… Десять классов…
   Сталевар уставил на него круглые желтые глаза и озадаченно поскреб за ухом.
   – Учиться – не учился, работать – не работал… А что ж ты тогда делал?
   И мне снова почудилось, что Гриша сейчас бросится от нас бежать – сломя голову, не разбирая дороги…
   Но тут загудело, задрожало – и над нашей курилкой проехал мостовой кран.
   – Эй! – пронзительно крикнула Люська и, свесившись из окна кабины, постучала себя ногтями по зубам.
   Валерка встал.
   – За нержавейкой поехала, – озабоченно сказал он. – Пошли, Григорий, металл привезем…
   Он сделал два шага вслед за Люськиным краном, потом остановился и, опомнясь, посмотрел на Григория. Снизу вверх.
   – Или нет, – поспешно добавил он. – Ты лучше здесь посиди отдохни… Вася, пойдем – поможешь.
   Ни на приказ бригадира, ни на отмену приказа Гриша Прахов внимания не обратил. Он глядел в конец пролета, куда уехала Люська. Потом повернулся к нам, и видно было, что крановщица наша чем-то его потрясла.
   – Кто это? – отрывисто спросил он.
   – Крановщица, – сказал я.
   – А это?.. – Он постучал себя ногтями по ровным белым зубам.
   – Нержавейка, – сказал я.
   – А почему…
   – А потому что из нее зубы делают.
   – А-а… – с видимым облегчением сказал он и опять уставился в конец пролета, где прыгали по стенам и опорам красные блики с прокатного стана.

* * *
   Отработали. Пошли мыться. Выйдя из душевой, в узком проходе между двумя рядами шкафчиков я снова увидел Гpишу Прахова. Оказалось – соседи. Вот так – мой шкафчик, а так – его.
   – Ну и как тебе, Гриша, у нас?
   И знаете, что мне на это ответил Гриша Прахов? Он как-то странно посмотрел на меня и тихо проговорил:
   – Какие вы все разные…
   И больше я ему вопросов не задавал. Ну его к черту с такими ответами!..
   Да и торопился я тогда – хотел еще забежать в универмаг к Ирине, договориться, что делаем вечером. Быстро одевшись, я закрыл шкафчик, но взглянул на Гришу Прахова – и остановился.
   Гриша надевал просторную, застиранную почти до потери цвета… Нет, не рубаху. Я не знаю, как это называется. То, что он в конце концов надел, не имело воротника и завязывалось под горлом двумя тесемками. На самом видном месте, то есть на пузе, мрачно чернел прямоугольный штамп. Кажется, больничный.
   Затем Гриша погрузился в штаны. Штаны эти, наверное, не одна канава жевала. Они были коротки и все норовили упасть, пока Гриша не перетянул их по талии веревочкой, сразу став неестественно широкобедрым.
   Пиджак был тесен и сгодился бы разве что для протирки деталей. Напялив его, Гриша выдохнул и с хрустом застегнул треснувшую пополам единственную пуговицу.
   Снова полез в шкафчик и достал оттуда… Ну, скажем, обувь. Оба каблука были стоптаны, как срезаны, причем наискосок – от внутренней стороны стопы к внешней.
   Надев эти отопки прямо на босу ногу, Гриша закрыл шкафчик и тут только заметил, что я на него смотрю.
   – Так я пойду? – встревоженно спросил он.
   Я кивнул.
   Рискуя вывихнуть себе обе ступни, Гриша Прахов неловко развернулся в узком проходе и, нетвердо ступая, направился к выходу между двумя рядами шкафчиков.
   Я застегнул куpтку и вышел следом. Пересменка кончилась, в раздевалке уже никого не было. Только у входа в душевую стоял Сталевар с полотенцем через плечо. Вытаращив глаза и отвесив челюсть, он смотрел на дверь, за которой, надо полагать, только что скрылся Гриша Прахов.

Глава 2

   Пройдя через стеклянный кубик проходной, я увидел Люську. Куртейка на ней – импортная, джинсы – в медных блямбах, на скулах – чахоточный румянец по последней моде. Не иначе жениха поджидает.
   – Ты что же это передовиков обхохатываешь? – грозно сказал я. – Смотри! Еще раз услышу – премии лишу.
   Люська запрокинула голову и рассмеялась.
   – Ой! Передовики! Раз в жизни Сталеваp на пьянке не поймался – так уж сpазу и пеpедовики!..
   Выпрямить ей нос – цены бы девке не было. А если еще и норов укоротить…
   – А что ж ты думала? – суpово спpосил я. – Не пойман – значит пеpедовик!.. С тебя еще за пpостой вычесть надо. Из-за кого мы сегодня лист в куpилку сбpосили? Не из-за тебя что ли?
   – Эх ты! – поpазилась Люська. – Это как же?
   – А так! Новичок как тебя увидел – у него тут же пpобки и пеpегоpели. И так вон ничего не соображает, а тут еще ты со своим шнобелем…
   Вместо ответа Люська изумленно округлила глаза. Это мне очень напомнило недавний взгляд Сталевара, и я обернулся.
   Вдоль бесконечно длинной Доски почета, рассеянно посматривая на портреты, ковылял на подворачивающихся каблуках Гриша Прахов. С ума сошел! Через первую проходную – в таком виде! Свободно ведь могли на выходе взять – и в ментовку…
   – Ой!.. – потрясенно выдохнула Люська. – Что это на нем?
   – Тихо ты! – цыкнул я. – Не мешай…
   Гриша Прахов как раз проходил мимо моего портрета. Покосился равнодушно и не узнал. Да и не мудрено. Я сам себя на этой фотографии узнать не мог.
   Дальше был портрет Люськи. Гриша вздрогнул и медленно повернулся к стенду лицом.
   – Все, – сказал я. – Готов. Завтpа он точно кого-нибудь листом пpишибет. По-моему, тебя, Люсенька, увольнять пора.
   Люська заморгала и уже открыла рот, чтобы отбрить меня как следует, когда над ухом раздался знакомый ленивый голос:
   – Это кто ж тут у меня девушку отбивает?
   Сверкающая улыбка в тридцать два зуба, а над ней радужные фирменные очки в пол-лица. Валька Бехтерь с Нижнего поселка. Ну-ну… Люське, конечно, видней.
   – Отчего же не отбить? – говорю. – День-то какой!
   Улыбается Валька Бехтерь. Весело улыбается. Широко.
   – Да, – говорит. – Ничего денек. Солнечный…
   Что-то мне в его голосе не понравилось, и, зная про наши с Бехтерем отношения, Люська быстренько подхватила его под руку.
   – Ну ладно, Миньк! Привет!
   – Привет-привет, – говорю. – До встречи, Люсенька.
   Бехтерь при этих моих словах, естественно, дернулся, но она уже буксировала его в сторону троллейбусного кольца… Правильно он делает, что очки носит. А то разнобой получается: улыбка наглая, а глаза трусливые…
   Тут я вспомнил про Гришу Прахова и обернулся. Перед Доской почета было пусто. Уковылял уже…

* * *
   Весна, помню, стояла какая-то ненормально ранняя – середина апреля, а тепло, как в мае. До универмага я решил пройтись пешком, через сквер. Почки на ветках полопались, ясно белеет сквозь зеленый пух кирпичная заводская стена… А сейчас из-за поворота покажется моя скамейка. Краски на ней – уже, наверное, слоев семь, а надпись все читается: «НАТАША». Сразу видно: от души человек резал, крупно и глубоко. Это я – когда в армию уходил. Целую ночь мы с Наташкой на этой скамейке просидели… Там еще дальше было «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ», но теперь уже все состругано. Это когда я из армии вернулся и узнал, что Наташка месяц назад замуж вышла…
   Я миновал поворот и увидел, что на моей скамейке опустив голову сидит какая-то женщина, а рядом играет малыш в комбинезончике. Капюшон ее плаща был откинут. Светлые волосы, капризные детские губы…
   На скамейке сидела Наташка.
   Не дожидаясь, пока она повернет голову в мою сторону, я перескочил через черные нестриженные кусты и беглым шагом пересек газон у нее за спиной.
   Я вот почему так подробно об этом рассказываю: не задай я тогда стрекача – и не было бы всей этой истории. Завтра утром Валерка сплавил бы Григория на шестой пресс, а послезавтра я бы о новичке и думать забыл.
   …Очутившись в другой аллее, долго не мог отдышаться. От злости. Чтобы Минька Будаpин от кого-то убегал и чеpез кусты пpыгал!.. Разве что от милиции – и то по молодости лет… Это от меня всю жизнь бегали… Нет, ну в самом деле! Кто кого бояться должен? Можно подумать, это не она замуж вышла, можно подумать, это я жену из армии привез!
   Вот тут-то мне и попался под горячую руку Гриша Прахов. Задумчиво глядя себе под ноги, он брел по соседней дорожке.
   – Гриша!
   Он оглянулся с испуганно-вежливой улыбкой.
   – А ну-ка иди сюда!
   Он узнал меня и, просияв, шагнул навстречу. Остановился. Беспомощно озираясь, потоптался на краешке асфальта.
   – Иди-иди, не провалишься, – зловеще подбодрил я его.
   Между нами был газон. Голый газон, покрытый влажным черно-ржавым пластом прошлогодней листвы.
   – Ну! – уже раздраженно сказал я.
   Гриша повернулся и торопливо заковылял к выходу из сквера.
   – Ты куда?
   Гриша остановился и неуверенно махнул рукой.
   – Ты что, ненормальный? Перейди по газону!
   Перебежал. Но чего ему это стоило! На лбу – испарина, дыхание – как у щенка, глаза косят то вправо, то влево.
   – Ты чего?
   – Так ведь запрещено же, – преступным шепотом ответил мне Гриша Прахов.
   Взял я его, родимого, за расколотую пуговицу, подтянул к себе и говорю:
   – Ты что ж, сукин сын, бригаду позоришь! Денег нет прилично одеться? Это что на тебе за тряпье такое!..
   И равномерно его при этом встряхиваю – для убедительности. На слове «тряпье» не рассчитал, встряхнул чуть сильнее, и половина пуговицы осталась у меня в пальцах. Теряя равновесие, Гриша взмахнул руками, пиджак с треском распахнулся, и я снова увидел черный больничный штамп.
   – Как из мусорки вылез! – прошипел я.
   Трясущимися пальцами Гриша пытался застегнуть пиджак на оставшуюся половину пуговицы.
   – Приезжий, что ли?
   – Приезжий…
   – У тебя здесь родственники?
   – У меня нет родственников…
   – Подкидыш, что ли?
   Гриша посмотрел на меня с опаской.
   – Пожалуй… – осторожно согласился он.
   И пока я пытался сообразить, что это он мне сейчас такое ответил, Гриша Прахов отважился задать вопрос сам:
   – Минька, а ты… Тебя ведь Минькой зовут, да?.. Ты не мог бы мне объяснить: если кого-нибудь второй раз заметят, что он ночует на вокзале, – что ему тогда будет?
   – А кто ночует на вокзале?
   Гриша замялся.
   – Это неважно. Ну, скажем… я.
   – А почему ты ночуешь на вокзале? Почему не в общежитии?
   – Н-ну… Так вышло…
   – Как вышло? – заорал я. – Что значит – вышло? Ты приезжий! Тебе положено общежитие! Положено, понимаешь?
   – Я понимаю… Но мне сказали…
   – Кто сказал? А ну пойдем, покажешь, кто там тебе что сказал!
   Ухватил я его за рукав и поволок. Ох, думаю, и выпишу я сейчас чертей этим конторским! За все сразу!
   – Тебя кто на работу принимал? Жирный такой, головенка маленькая – этот? Ну, я с ним потолкую! А, ч-черт!
   Я резко остановился, Гришу занесло, и мне пришлось его поддержать.
   – Куда ж мы с тобой идем! – рявкнул я на него. – Сегодня ж суббота!.. У, ш-шалопай! А ну давай точно: как вы там с ним говорили – с этим, из отдела кадров!..
   – Он предупредил меня, что с общежитием трудно, – проговорил вконец запуганный Гриша. – И спросил, не могу ли я временно обойтись без общежития…
   – Ну! А ты?
   – Я сказал, что могу, – уныло признался Гриша Прахов.
   Кpысу ей, думаю, за пазуху, этой Наташке! Вылезла, дуpа, на пpогулку! Ну вот что мне тепеpь делать с блаженненьким этим?..
   – Ладно, – пpоцедил я наконец. – Сегодня пеpеночуешь у меня, а в понедельник будем кадpовика за кадык бpать…
   По соседней аллее прошли толпой ребята со сталеплавильного. Поравнявшись с нами, засмеялись.
   – Кого поймал, Минька?
   – Минька, а повязка твоя где?
   – Гуляйте-гуляйте, – сердито сказал я. – Погода хорошая…

Глава 3

   На проспекте Металлургов нас чуть было не накрыл дождь, и нырнули мы с Гришей в кафе «Витязь».
   Ноpмальная была забегаловка до Указа. А тепеpь перелицевали подвальчик – не узнать. С потолка на цепях свешиваются светильники какие-то средневековые из жести, а на торцовой стене богатырь на тонконогом, как журавль, коне рубится со Змеем Горынычем – аж розовое пламя из трех пастей в косы заплетается.
   Зеленого змия, значит, кончает…
   Посадил я Гришу в уголке спиной к помещению, чтобы не смущать народ тесемочным бантиком, а сам пошел к стойке.
   – Миньк! – шепнула мне щекастая белокудрая Тамара. – Кого это ты привел?
   – А это наш новый резчик, – небрежно сказал я. – Нравится?
   – Ну и резчики у вас! – Тамара затрясла обесцвеченными кудрями. – Как бы он чего с собой не пронес… У нас, знаешь, как сейчас за это гоняют!..
   Она соорудила два коктейля, и я вернулся к столику.
   – Это… алкоголь? – встревожась, спросил Гриша.
   – Ага, – сеpдито сказал я. – Алкоголь. Чистейшей воды, неразбавленный.
   И протянул ему хрупкий высокий стакан, наполненный слоистой смесью. Гриша принял его с обреченным видом.
   – Ого, да ты, я смотрю, тоже левша?
   Гриша растерянно уставился на свою левую руку.
   – Я нечаянно, – сообщил он и поспешно переложил стакан в правую.
   Я удивился. А Гриша вынул из стакана соломинку, побледнел, старательно выдохнул и, зажмурясь, хватил коктейль залпом. Потом осторожно открыл глаза и с минуту сидел, прислушиваясь к ощущениям.
   Все это мне очень не понравилось.
   – А ну-ка, давай честно, Гриша, – сказал я. – Пьешь много?
   – Спиртных напитков?
   – Да, спиртных.
   – Вот… в первый раз… – сказал он и зачем-то предъявил мне пустой стакан. – И на вокзале еще… Только я тогда отказался…
   Я решил, что он так шутит. А Гриша тем временем порозовел, оттаял и принялся с интересом озираться по сторонам: на людей, на Змея Горыныча, на цепные светильники эти…
   – Правильно я сделал, что приехал сюда, – сообщил он вдруг…
   По лицу его бродила смутная блаженная улыбка.
   – И чего я боялся? – со смехом сказал он чуть погодя.
   – Боялся? – не понял я. – Кого?
   – Вас, – все с той же странной улыбкой ответил Гриша.
   Заподозрив неладное, я быстро заглянул под стол. Бутылки под столом не было. Да и потом: какой же это надо быть сволочью, чтобы сидеть с кем-нибудь из своих и втихаpя пить одному! Опять же – когда бы он успел-то? Пока я к стойке за коктейлем ходил?..
   – Почему ты ведешь меня к себе? – вырвалось вдруг у него.
   – А тебе что, на вокзале понравилось?
   Гриша опечалился и повесил голову. Видно было, что к своим черным блестящим волосам он после душа не прикасался.
   – Нет, – сказал он. – На вокзале мне не понравилось…
   Он вдруг принялся мотать головой и мотал ею довольно долго. Потом поднял на меня глаза, и я оторопел. Гриша Прахов плакал.
   – Минька!.. – сказал он. – Я особо опасный преступник…
   Я чуть не пролил коктейль себе на брюки.
   – Что?
   – Особо опасный преступник… – повторил Гриша.
   Я оглянулся. Нет, слава богу, никто вроде не услышал.
   – Погоди-погоди… – У меня даже голос сел. – То есть как – особо опасный? Ты что же… сбежал откуда?
   – Сбежал… – подтвердил Гриша, утираясь своим антисанитарным рукавом.
   Я посмотрел на его пиджак, на тесемочный бантик под горлом и вдруг понял, что Гриша не притворяется.
   – А паспорт? Как же тебя на работу приняли без паспорта? Или он у тебя… поддельный?
   – Паспорт у меня настоящий, – с болью в голосе сказал Гриша. – Только он не мой. Я его украл.
   Нервы мои не выдержали, и, выхватив из коктейля соломинку, я залпом осушил свой стакан.
   – А ну вставай! – приказал я. – Вставай, пошли отсюда!
   И, испепеляемые взглядом Тамары, мы покинули помещение. Завел я Гришу в какой-то двор, посадил на скамеечку.
   – А теперь рассказывай, – говорю. – Все рассказывай. Что ты там натворил?
   Плакать Гриша перестал, но, видно, истерика в «Витязе» отняла у него последние силы. Он сидел передо мной на скамеечке, опустив плечи, и горестно поклевывал своим орлиным носом.
   – Закон нарушил… – вяло отозвался он.
   – «Свистка не слушала, закон нарушила…» – процедил я. – Ну а какой именно закон?
   – Закон? – бессмысленно повторил Гриша. – Закон…
   – Да, закон!
   – Это очень страшный закон… – сообщил Гриша.
   – Как дам сейчас в торец! – еле сдерживаясь, пообещал я. – Мигом в себя придешь!
   Гриша поднял на меня медленно проясняющиеся глаза. Голову он держал нетвердо.
   – Закон о нераспространении личности… – торжественно, даже с какой-то идиотской гордостью проговорил Гриша Прахов и снова уронил голову на грудь.
   Некоторое время я моргал. Закон – понимаю. О нераспространении – понимаю. Личности – тоже вполне понятно. А вот все вместе…
   – Так ты что, в pозыске, что ли?
   Гpиша вздpогнул и посмотpел на меня с ужасом.
   – Н-не знаю… Навеpное…
   – И фотокаpточки твои, навеpно, в ментовке уже pаздали?.. Ну, в милиции, в милиции!
   Язык у Гриши заплетался, и следующую фразу он одолел лишь с третьего захода.
   – Причем тут милиция? – спросил он.
   – Ну если ты закон нарушил!
   – Не нарушил я ваших законов! – в отчаянии сказал Гриша. – Свои – нарушал. Ваши – нет.
   У меня чуть сердце не остановилось.
   – Какие свои? Гриша!.. Да ты… откуда вообще?
   – Из другого мира я, Минька, – признался наконец Гриша Прахов.
   Я почувствовал, что ноги меня не держат, и присел рядом с ним на скамеечку. Вот только шпиона нам в бpигаде и не хватало!.. Условник – есть, алкоголик – есть…
   – Из-за рубежа? – как-то по-бабьи привизгнув, спросил я.
   – Дальше…
   Я потряс головой и все равно ничего не понял.
   – Как дальше?
   – Дальше, чем из-за рубежа… – еле ворочая языком, объяснил Гриша Прахов. – С другой планеты, понимаешь?..

* * *
   В калитку я его внес на горбу, как мешок с картошкой.
   Из-за сарайчика, грозно рявкнув, вылетел Мухтар. Узнал меня, псина, заюлил, хвостом забил. А потом вдруг попятился, вздыбил шерсть на загривке и завыл, да так, что у меня у самого волосы на затылке зашевелились.
   Дернул я плечом – висит Гриша, признаков жизни не подает. Прислонил его к забору, давай трясти.
   – Гриш, ты что, Гриш?..
   Гриша слабо застонал и приоткрыл один глаз. Слава богу!..
   – А ну пошел отсюда! – закричал я на Мухтара. – Иди в будку! Дурак лохматый!..
   В будку Мухтар не пошел и с угрожающим ворчанием проводил нас до двери, заходя то справа, то слева и прилаживаясь цапнуть Гришу за скошенный каблук. У самого крыльца это ему почти удалось, но в последний момент Мухтар почему-то отпрыгнул и снова завыл.
   Злой на себя и на Гришу, я втащил его в прихожую и закрыл дверь. В комнате осеклась швейная машинка.
   – Минька, ты? – спросила мать. – А что это Мухтарка выл?
   – Да кто ж его знает! – с досадой ответил я. – Тут, мать, видишь, какое дело… Не один я.
   По дому словно сквозняк прошел: хлопнула дверца шифоньера, что-то зашуршало, портьеру размело в стороны, и мать при параде – то есть в наспех накинутой шали – возникла в прихожей. На лице – радушие, в глазах – любопытство. Думала, я Ирину привел – знакомиться.
   – А-а… – приветливо завела она и замолчала.
   Гриша сидел на табуретке, прислоненный к стеночке, и мученически улыбался, прикрыв глаза. И до того все это глупо вышло, что я не выдержал и засмеялся.
   – Вот, мать, нового квартиранта тебе нашел…
   – Ты кого в дом привел? – опомнясь, закричала она. – Ты с кем связался?
   – Да погоди ты, мать, – заторопился я. – Понимаешь, дня на два, не больше… Ну, переночевать парню негде!
   – Как негде? – Маленькая, кругленькая, она куталась в шаль, как от холода, сверкая глазами то на меня, то на Гришу. – Санитарный день, что ли, в вытрезвителе? Да что ж это за напасть такая! То кутенка подберет хромого, то алкаша!..
   – Ну-ну, мать, – примирительно сказал я. – Мухтара-то за что? Сама ведь ему лапу лечила, а теперь смотри, какой красавец кобель вымахал…
   Но на Мухтара разговор перевести не удалось.
   – Живет впрохолость, приблудных каких-то водит!.. А ну забирай своего дружка, и чтобы ноги его в доме не было!
   – Да куда ж я его поведу на ночь глядя?
   – А куда хочешь! Под каким забором нашел – под тем и положишь!
   – Да с горя он, мать! – закричал я. – Ну, несчастье у человека, понимаешь? Жена из дому выгнала!
   Что-то дрогнуло в лице матери.
   – Прямо вот так и выгнала? – с подозрением спросила она.
   – В чем был! – истово подтвердил я. – В чем квартиру ремонтировал – в том и выгнала!
   – Так надо в суд подать, на раздел, – все еще недоверчиво сказала мать.
   – И я ему то же самое говорю! А он, дурак, хочет, чтобы как мужчина – все ей оставить.
   – Вот мерзавка! – негромко, но с чувством сказала мать, приглядываясь к Грише. Выражение лица ее постепенно менялось. – И что ж вам так с женами-то не везет, а?.. И парень, видать, неплохой…
   – В нашей бригаде работает, – вставил я. – В понедельник мы с Валеркой Чернопятовым попробуем ему общежитие выбить…
   – Ох, дети-дети, куда вас дети?.. – вздохнула она и пошла в комнату, снимая на ходу с плеч непригодившуюся парадную шаль. – Ладно, постелю ему…

* * *
   Еще раз удивил меня Гриша Прахов. Под тряпьем у него оказалось чистое белье, вроде даже импортное. Лохмотья его я сразу решил выбросить и поэтому обыскал. В кармане брюк обнаружился временный пропуск на завод и двадцать три копейки, а за прорвавшейся подкладкой пиджака – в целлофановом пакете – военный билет, свидетельство о рождении, аттестат и паспорт.
   Документы я, конечно, проверил. Все вроде на месте: серия, номер, фотография – Гришкина, не перепутаешь. И в военном билете – тоже, только Гриша там помоложе и пополнее. Вот ведь чудик, а?
   На всякий случай я заглянул и в аттестат, посмотрел, на какой он планете ума набирался. «Полный курс Нижне-Добринской средней школы…» Далекая, видать, планета…
   Я снова завернул документы в целлофан и, кинув пакет на стол, сгреб в охапку тряпье на выброс.
   Вот не было у бабы хлопот…

Глава 4

   Во всяком случае, церемониться я с ним не собирался.
   Из глубокой предутренней синевы за окном только-только начали еще проступать черные ветки и зубчатый верх забора, а я уже вошел в малую комнату и включил свет.
   – Подъем! – скомандовал я в полный голос, и Гриша сел на койке. Рывком.
   Секунду он сидел напружиненный, с широко открытыми невидящими глазами, словно ждал чего-то страшного. Не дождавшись, расслабился и с легким стоном взялся за голову.
   – Трещит? – не без злорадства спросил я.
   С огромным удивлением Гриша оглядел комнату: вязаный половичок возле кровати, настенный матерчатый коврик с избушкой и оленями, две гераньки в горшочках на узком подоконнике.
   Потом он заметил лежащий на столе рядом со стопкой мелочи целлофановый пакет и беспокойно завертел головой.
   – Нет твоего тряпья, – сказал я. – Выкинул я его, понял? Наденешь вот это.
   И бросил ему на колени свой старый коричневый костюм. Ну как – старый? Новый еще костюм, хороший, просто не ношу я его.
   Гриша отшатнулся и уставился на костюм, как на кобру.

* * *
   Светало быстро, завтракали мы уже без электричества. Несмотря на мои понукания, Гриша ел, как цыпленок, стеснялся, молчал.
   – Опытом бы поделился, что ли… – буркнул я наконец. – Куда ты ее потом дел?
   – Кого? – испугался он.
   – Я тебе сейчас дам «кого»! Бутылку вчера в «Витязь» пронес?
   – Нет, – быстро сказал он.
   – Как это нет? Ты же лыка вчера не вязал, Гриша! До других планет доболтался!
   – До других планет? – в ужасе переспросил он.
   Гриша отложил вилку. На лбу его блестела испарина.
   – Но ведь ты же сам заставил меня пить этот… коктейль… – жалобно проговорил он.
   За дурака меня считает, не иначе.
   – Гриша, – сказал я. – Коктейль был безалкогольный. В «Витязе» с самого Указа вообще ничего спиртного не подают.
   Гриша обмяк.
   – Но ты же сам тогда сказал: алкоголь…
   – Ага… И поэтому ты окосел?
   – Да!
   «На шестой пресс! – подумал я. – И чем скорее, тем лучше! Сегодня же подойду к Валерке, пусть что хочет, то и делает, но чтобы Гриши этого в бригаде не было!..»
   – Ладно, – бросил я. – Давай посуду вымоем и вперед. Пора…

* * *
   Переодевшись в рабочее, я вышел из бытовки и сразу был остановлен Люськой.
   – Говорят, ты новичка у себя поселил? – спросила она.
   – А кто говорит?
   – Ну кто… Аркашка, конечно.
   – Ты ему как-нибудь крюк на каску опусти – может, болтать поменьше будет, – посоветовал я и хотел идти, но Люська опять меня задержала.
   – Неужели правда? Аркашка говорит: приютил, в свое одел…
   – Ну, приютил! – раздраженно бросил я. – На груди пригрел! Тебе-то что?
   – Ничего… – Она отстранилась и с интересом оглядела меня исподлобья. – Просто спросить хотела… Ты его из соски кормить будешь или как?
   Вот язва, а? Язвой была – язвой осталась. С детства.
   – Ну забери – у себя поселишь.
   – Дурак! – вспыхнув, сказала она. Повернулась и гордо удалилась.
   Интересно, под кого ты, Люсенька, клинья подбить решила: под меня или под Гришу? Если под меня, то предупреждаю заранее: бесполезно, я не Бехтерь, я тебя, лапушка, насквозь вижу. Тебе ведь нос чуток выпрямить – и лицо у тебя станет совершенно Наташкино. И словечки у тебя Наташкины то и дело проскакивают. И предательница ты, наверно, такая же… Вообще чертовщина с этими лицами. Взять хоть Ирину из универмага – мордашку ей слегка вытянуть, и опять получается Наташка. Как сговорились.
   С такими вот интересными мыслями я подошел к прессу. Только-только принял оборудование у третьей смены, как Сталевар зычно оповестил:
   – Бугор на горизонте! Эх, а веселый-то, веселый!..
   Я посмотpел. Действительно, на каменной физиономии пpиближавшегося к нам Валерки Чернопятова оттиснуто было что-то вpоде удовлетвоpенности. Он коротко кивнул бригаде и, приподняв тяжелый подбородок, остановился перед Гришей.
   – Пошли, Григорий, – как бы с сожалением сказал он. – Переводят тебя от нас на шестой пресс.
   Гриша беспомощно оглянулся на меня. Я отвернулся к прессу и, нахмурясь, принялся осматривать новые, недавно поставленные ножи. Потом не выдержал и, бросив ветошку, подошел к нашим.
   – В чем дело? – спросил я Валерку.
   – Все в порядке, – заверил он, не оборачиваясь. – На резку еще одного новичка направляют. Его мы берем себе, а Гришу отдаем шестому прессу.
   – И сменный мастер знает?
   – А как же! – бодро отозвался он. – Все согласовано.
   – А со мной? – закипая помаленьку, проговорил я. – Со мной ты это согласовал?..

* * *
   С Валеркой мы не разговаривали до конца апреля. И это еще не все…
   Вечером я вспомнил наконец, что хорошо бы забежать в универмаг к Ирине – объяснить, почему исчез.
   Забежал, объяснил…
   Домой я вернулся с твердым намерением как можно быстрее обеспечить Гришу общежитием.
   Никого не обнаружив в комнатах, я сунулся в кухню и увидел там такую картину: Гриша сидел в уголке на табуретке и неумело чистил картошку, внимательно, с почтением слушая сетования матери.
   – Все с нее началось, с Наташки, – жаловалась она. – Поломала, дуреха, жизнь и ему, и себе. А у Миньки-то характер – сам знаешь какой! В ступе пестом не утолчешь! Из армии пришел – грозился: мол, в две недели себе жену найду, получше Наташки… И вот до сих пор ищет…
   Я вошел в кухню и прервал эту интересную беседу.
   – Ты картошку когда-нибудь чистил? – хмуро спросил я Гришу. – Кто так нож держит? Дай сюда…
   Показав, как надо чистить картошку, я перенес низенькую, еще отцом сколоченную скамейку к печке, сел и, открыв дверцу, закурил.
   – Ну и как там твоя Ирина? – осторожно спросила мать.
   Печь исправно глотала табачный дым черной холодной пастью. Зверская тяга у агрегата. Дядя Коля, сосед наш, делал…
   – Какая Ирина? – нехотя отозвался я. – Не знаю я никакой Ирины.
   Мать покивала, скорбно поджав губы. Ничего другого она от меня и не ждала.
   – В общем так, Гриша, – сказал я. – Насчет общежития идем завтра… А что ты на меня так смотришь? Что случилось?
   – Картошка кончилась, – виновато ответил Гриша.
   – Всю почистил? – обрадовалась мать. – Вот спасибо, Гришенька. Не сочти за труд – сходи во двор, ведро вынеси…
   Гриша с готовностью подхватил ведро с кожурой и побежал выполнять распоряжение.
   – Знаешь, Минька… – помолчав, сказала мать. – Не надо вам завтра никуда идти. Подумала я, подумала… Возьму я Гришу квартирантом. Все равно комната пустует.
   Я уронил окурок, неудачно поднял его, обжегся и, повертев в пальцах, бросил в печку. Нет, такого поворота я не ожидал.
   – Вежливый, уважительный… – задумчиво продолжала мать. Потом очнулась и посмотрела на меня строго. – Дать бы тебе по затылку, – сказала она, – чтобы голову матери не морочил! Какая его жена из дому выгнала? Он и не женат вовсе. Тоже вроде тебя.

Глава 5

   Во дворе шевелили ветками бело-розовые яблони, а я сидел у окна и без удовольствия наблюдал, как Мухтар командует Гришей.
   Хитрая псина с низким горловым клокотанием вылезла из будки, и Гриша послушно остановился. Взрыкивая для острастки, Мухтар медленно обошел вокруг замершего квартиранта и лишь после этого разрешил следовать дальше. Потом, как бы усомнясь в чем-то, снова скомандовал остановиться и придирчиво обследовал Гришины ноги, словно проверяя, по форме ли тот обут. Убедившись, что с обувью (галоши на босу ногу) все в порядке, не спеша прошествовал к будке и улегся на подстилку, высоко держа кудлатую голову и строго посматривая, как Гриша с величайшим почтением перегружает содержимое ведерка в миску.
   И такую вот комедию они ломали перед моим окном каждый день, причем ужасно были друг другом довольны. Так и подмывало выйти во двор, ангелочку Грише дать по шее, а наглецу Мухтару отвесить пинка, чтобы знал свое место в природе, псина.
   Дождавшись возвращения Гриши, я зловеще спросил его:
   – А чему ты все время радуешься?
   Действительно, стоило Грише чуть отдохнуть, лицо его немедленно украшалось тихой счастливой улыбкой. Как сейчас.
   На секунду Гриша задумался, потом поднял на меня серьезные глаза и произнес негромко:
   – Свободе.
   – Какой свободе, Гриша? Ты же за калитку не выходишь!
   – Выхожу, – быстро возразил он.
   – Если мать за хлебом пошлет, – сказал я. – Слушай, чего ты вообще хочешь?
   Гриша растерялся.
   – Вот… Мухтара покормил… – как всегда, невпопад ответил он.
   – Молодец, – сказал я. – Мухтара покормил, картошку почистил, из окошка во двор поглядел… Устроил сам себе заключение строгого режима и говоришь о какой-то свободе!
   – Я объясню, – сказал Гриша. – Можно?
   – Валяй, – хмуро разрешил я.
   Глаза б мои на него не глядели! Дома – Гриша, на работе – Гриша. И мать, главное, взяла в привычку чуть что в пример мне его ставить: и домосед он, и не грубит никогда, и что попросишь – все сделает…
   – Скажи, пожалуйста, – начал Гриша, – есть такое наказание, чтобы человека лишали возможности двигаться?
   – Нет такого наказания, – сердито сказал я. – Это только в сумасшедших домах смирительные рубашки надевают. На буйных.
   – Ну вот, – обрадовался Гриша. – Представь: человека поместили в камеру и надели на него такую рубашку. Год он лежал без движения, представляешь?
   – Не представляю, – сказал я. – У него за год все мышцы отомрут.
   – Ну пусть не год! Пусть меньше!.. А потом сняли с него рубашку. И вот он может пройти по камере, может встать, сесть, выглянуть в окно… Он свободен, понимаешь?
   – В камере? – уточнил я.
   – В камере! – подтвердил Гриша. – Ему достаточно этой свободы!..
   И такие вот разговоры – каждый день.
   Привязался однажды: можно ли найти человека, если известны паспортные данные? Я ответил: можно – через горсправку. А если не знаешь, в каком он городе живет? Ну, тут уж я задумался. Не перебирать же, в самом деле, все города по очереди – так и жизни не хватит.
   – А кого ты искать собрался, Гриша?
   – Я?.. Никого… Я – так… из любопытства…
   Да о чем говорить – одна та история с «Витязем» чего стоит!.. Рассказал Сталевару – тот вылупил на меня совиные свои глаза и радостно предположил: «Так они ж это… коктейли-то, видать, на сырой воде разводят… А Гриньке, стало быть, только кипяченую можно. Вот он и окосел…» Но шутки шутками, а Гриша-то ведь и впрямь трезвенником оказался! То есть вообще ни-ни. Ни капли…
   Хотя была однажды ложная тревога. Я сидел в кухне на своей скамеечке и курил в печку, а Гриша с матерью разговаривали в большой комнате. Что-то мне в их беседе показалось странным. Мать молчала, говорил один Гриша. Я вслушался.
   – …а жители той планеты, – печально излагал наш особо опасный кваpтиpант, – понятия об этом не имели. Вообще считалось, что это варварская, зашедшая в тупик цивилизация…
   И что самое удивительное – вязальные спицы в руках матери постукивали мерно, спокойно, словно речь шла о чем-то самом обыкновенном.
   – …он знал, что на этой планете ему не выжить, да он и не хотел… Собственно, это был даже не побег, а скорее форма самоубийства…
   Я швырнул окурок в печку и направился в большую комнату. Гриша сидел напротив матери и сматывал шерсть в клубок. Глаза – ясные, голос – ровный.
   – О чем это вы тут разговариваете?
   – А это мне Гришенька фантазию рассказывает, – с добрым вздохом отвечала мать. – В книжке прочел…

* * *
   Вечером, дождавшись, когда Григорий ляжет спать, я снова подошел к матери.
   – Слушай, мать… Я, конечно, понимаю: квартирант у нас хороший, лучше не бывает… Но скажи мне честно, мать: тебя в нем ничего не беспокоит?
   Она отложила вязанье, сняла очки и долго молчала.
   – Ну, странный он, конечно… – нехотя согласилась она. – Но ведь в детдоме рос – без матери, без отца…
   – Детдом – ладно, – сказал я. – А вот насчет других планет – это он как? Часто?
   – Да пусть его… – мягко сказала она.

Глава 6

   – А что это нашего квартиранта не видать?
   Швейная машинка ответила мне длинной яростной речью, мать же ограничилась тем, что оделила меня сердитым взглядом искоса.
   – Не понял, – уже тревожась, сказал я. – Где Гриша?
   За окнами было черным-черно. Часы на серванте показывали половину двенадцатого.
   – Да не стучи ты, мать, своей машинкой! Он что, не приходил еще?
   – Почему… – сухо и не сразу ответила она. – Приходил. Потом снова ушел. Да он уж третий вечер так…
   – Третий вечер? – изумился я. – Гриша? Вот не знал…
   – Откуда ж тебе знать? – вспылила она. – Ты сам-то в последнее время дома вечерами бываешь?
   Я смущенно почесал в затылке и, прихватив сигареты, вышел из дому.

* * *
   Наш переулок, опыленный светом желтеньких безмозглых лампочек на далеко разнесенных друг от друга столбах, был весь розово-бел от цветущих деревьев. Я постоял, прислушиваясь.
   Минуты две было тихо. И вдруг где-то возле новостройки взвыли собаки. Лай начал приближаться, откочевал вправо, причем из него все явственней проступали выкрики и топот бегущих ног.
   – Что-то слышится родное… – озадаченно пробормотал я.
   В частном секторе теперь было шумно, и ядро этого шума катилось прямиком ко мне. Первым из-за угла выскочил высокий широкоплечий парень и припустился наискосок к нашей калитке. Увидев огонек моей сигареты, шарахнулся и принял оборонительную позу.
   – А ну быстро в дом! – негромко скомандовал я. – Быстро в дом, я сказал. Без тебя разберемся…
   И растерянный Гриша Прахов молча скользнул мимо меня во двор. Навстречу ему, угрожающе клокоча горлом, двинулся спущенный на ночь с цепи Мухтар, но Гриша был настолько взволнован, что просто перешагнул через пса и заторопился по кирпичной дорожке к дому. Ошарашенный таким пренебрежением, Мухтар сел на хвост и, до отказа вывернув голову, уставился вслед. Я прикрыл калитку.
   Тут из-за угла выскочили еще двое. Точно так же метнулись на огонек моей сигареты, а потом с ними произошло то же, что и с Гришей, – только узнали они меня быстрее и шарахнулись не так далеко.
   – Да это же Минька! – растерянно сказал тот, что повыше. Зовут Славкой, фамилии не знаю, живет в Нижнем поселке.
   А кто второй? Второму фонарь светил в спину, лица не разглядишь. Выдал оскал – широкий, наглый, в тридцать два зуба… Бехтерь.
   Со стороны котлована под собачий аккомпанемент подбежал третий. Задохнулся и перешел на тяжелую трусцу… А намного их Гриша обставил. Молодец, бегать умеет. Хотя с чего ему не уметь – ноги длинные, голова легкая…
   – Что, чижики? – ласково спросил я, дождавшись, когда они соберутся вместе. – Детство вспомнили? В догонялки поиграть захотелось? А если мне сейчас тоже поиграть захочется?
   Я сделал шаг, и они попятились. Бехтерь перестал улыбаться.
   – Нет, Минька… – И я удивился, сколько в его скрипучем голосе было ненависти. – С тобой мы в догонялки играть не будем. А вот с квартирантом твоим еще сыграем. Так ему и передай.
   Я выслушал его и не спеша затянулся.
   – Бехтерь, – прищурясь, сказал я. – А помнишь, ты лет пять назад этот переулок спичкой мерил? Сколько у тебя тогда спичек вышло?
   Вместо ответа Бехтерь издал какой-то змеиный шип.
   – Так вот, Бехтерь, – продолжал я. – Если я тебя еще раз поймаю в нашем районе – заставлю мерить по новой. Только уже не поперек, а вдоль. Славка!
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →