Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

При чихании поток воздуха из вашего рта выходит со скоростью более 100 миль/ч

Еще   [X]

 0 

Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940-1945 (Керстен Феликс)

Эта книга воспоминаний известного мануального терапевта, который успешно лечил Гиммлера и пользовался полным доверием второго по значимости руководителя Третьего рейха. Керстен рассказывает о постоянных встречах с главой СС, об откровениях кровавого палача, виновного в гибели миллионов и в то же время считавшего негуманной охоту на фазанов. Автор в своей поразительной книге дает всесторонний портрет руководителя карательного аппарата Германии.

Год издания: 2004

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940-1945»

Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940-1945

   Эта книга воспоминаний известного мануального терапевта, который успешно лечил Гиммлера и пользовался полным доверием второго по значимости руководителя Третьего рейха. Керстен рассказывает о постоянных встречах с главой СС, об откровениях кровавого палача, виновного в гибели миллионов и в то же время считавшего негуманной охоту на фазанов. Автор в своей поразительной книге дает всесторонний портрет руководителя карательного аппарата Германии.


Феликс Керстен Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940—1945 гг

Предисловие

   Эта книга дает общественности возможность ознакомиться с заметками о моих беседах с ведущими деятелями национал-социалистической Германии, в первую очередь с Генрихом Гиммлером, министром рейха и главой СС. Записывая в военные годы эти впечатления сразу же после встреч с вышеназванными людьми, я не представлял себе, что веду исторические исследования, считал их скорее дневником моей борьбы с сильными мира сего ради страдающего человечества. Я ощущал необходимость зафиксировать самую суть моих впечатлений и опыта и описывать то, что видел и слышал.
   Я встречался с людьми, которым тогда принадлежала власть в Германии, как врач и в такой атмосфере, которая обычно преобладает в отношениях врача и пациента – то есть отношения были свободными и непринужденными, зачастую без тех масок, с помощью которых люди стараются скрывать свои глубинные чувства. Мои непрерывные и страстные усилия служить человечеству и спасать тех, чье положение было безнадежно, обычно вызывали полное непонимание у моих собеседников. И все же порой они выказывали расположение к моим просьбам за людей, подвергавшихся притеснениям и гонениям, – исключительно из-за того, что я был нужен им как врач, и потому, что наши встречи были личными, находились за пределами их мрачного мира с жестко заданными правилами.
   Многое из того, что я описывал, может показаться сегодня обыденным, но я пережил все это в то тревожное время, когда каждый разговор и каждая встреча имели глубинный смысл. В таком широком контексте каждый факт приобретал для меня особое значение. С тех пор мои наблюдения не подвергались никакой редакции, если не считать того, что отдельные фрагменты собраны в главы, объединенные общей темой. Возможно, эти страницы моего дневника имеют какую-то историческую ценность. Они написаны под непосредственным впечатлением от пережитого, в неустанных поисках истины.
   Феликс Керстен

Введение

   Феликс Керстен, автор этой книги, во время Второй мировой войны был личным врачом Генриха Гиммлера. В тот же период он получил награды за выдающиеся заслуги перед человечеством. Такое сочетание может показаться парадоксальным, а поскольку парадоксы обычно будоражат общество, Керстен после окончания войны оказался в центре весьма оживленной полемики – из которой, однако, вышел победителем. Вследствие того что по воле случая я оказался участником этих дискуссий, а человеческое любопытство мешало оставить их, пока не оказалось полностью удовлетворенным по всем пунктам, я могу претендовать на близкое знакомство с данным вопросом и с большим удовольствием публикую известные мне факты в форме введения к этой книге. Ее содержание, безусловно, столь необычно, что читатели имеют право потребовать, чтобы кто-либо гарантировал им честность ее автора.
   Во-первых, каким образом Керстен оказался в странном положении врача Гиммлера – и даже больше чем врача, поскольку, по его собственному признанию, он был почти что «отцом исповедником» этого жуткого изверга Третьего рейха? Керстен был космополитом – по крайней мере, в масштабах Северной Европы. Будучи прибалтийским немцем, родившимся в Эстонии в 1898 году, и, следовательно, изначально российским подданным, он в 1918 году вступил волонтером в финскую армию, ведущую освободительную войну против России. В 1920 году Керстен получил финское подданство, а затем изучал в Берлине мануальную терапию под руководством знаменитого китайского специалиста доктора Ко и вскоре сам стал одним из наиболее успешных представителей этого неортодоксального, но очень ценного искусства. Первые его профессиональные успехи связаны с Германией, где к его услугам обращалась и аристократия, и плутократия 1920-х годов; но поскольку оба этих класса интернациональны, благодаря их покровительству Керстен получил международную известность. Так, герцог Адольф-Фридрих Мекленбургский порекомендовал его своему брату, принцу Хендрику, мужу нидерландской королевы Вильгельмины. Это был один из самых важных моментов в карьере Керстена, поскольку на какое-то время он вошел в круг приближенных принца и поселился в Голландии. Но он практиковал и в Германии, где еще одна рекомендация имела гораздо более важные последствия. На этот раз ее источником послужила плутократия. В марте 1939 года пациент Керстена доктор Август Диен, президент Германского калийного синдиката, обратился к Керстену с чрезвычайно настойчивой просьбой.
   – Господин Керстен, – сказал он, – я никогда не просил вас об одолжении, теперь же вынужден попросить. Не осмотрите ли вы Генриха Гиммлера? Думаю, он станет для вас интересным пациентом. Кроме того, успешно вылечив его, вы окажете нам огромную услугу. Может быть, вам удастся убедить его не национализировать частную промышленность.
   Керстен осмотрел Гиммлера и обнаружил, что тот страдает от кишечных спазмов, вызывающих сильные боли, порой даже приводящих к потере сознания. Прежде врачи лечили Гиммлера наркотиками, но безуспешно. Керстен воспользовался мануальными методами, и результат оказался поразительным: боль прошла через пять минут. Обрадованный Гиммлер умолял Керстена стать его личным медиком, но Керстен отказался. Пока война не разразилась, Гиммлер еще не мог ему приказывать и был вынужден остаться всего лишь одним из тех немецких пациентов, которых Керстен лечил в ходе регулярных профессиональных визитов в Германию из Голландии, где постоянно жил и работал.
   По крайней мере, такие у Керстена были планы, результат же оказался другим: уже через год, когда весной 1940 года Керстен приехал в Германию, та вела войну, и за время, что Керстен находился в Берлине, немецкие армии неожиданно вторглись в Голландию. Возвращаться ему было некуда. Голландская королевская семья бежала в Англию. Пользуясь всеми преимуществами своей позиции, которая подкреплялась угрозами, Гиммлер повторил Керстену свое предложение. Столкнувшись с альтернативой суда или концентрационного лагеря, Керстен выбрал свободу: он стал личным медицинским советником Великого инквизитора Третьего рейха, и началась самая необычная часть его биографии.
   Для нас, людей либерального общества, положение придворных врачей в Третьем рейхе всегда будет казаться крайне необычным. Какой властью обладали при дворе Гитлера его медики, в каком водовороте политики они вращались, какие губительные интриги их разделяли! В другой книге я уже описывал эти странные события, столь ярко отображенные в письмах Бормана, который находился в самом центре этого двора. Окружение Гиммлера едва ли сильно отличалось от гитлеровского, и этот факт вряд ли нуждается в объяснениях. Все тираны, оказавшись в изоляции среди опасностей – особенно если они, подобно Гиммлеру, в принципе были малодушными людьми, – нуждаются в конфидентах, которых (возможно, ошибочно) считают стоящими вне хитросплетений политических интриг. Придворные шуты, астрологи, жрецы, любовницы – всем им доводилось играть эту классическую роль в прошлом. Современные мнительные деспоты отводят ту же роль своим врачам. Гитлер доверялся Мореллю и Брандту (до тех пор, пока последнего не погубил Морелль); Гиммлер – Гебхарду и Керстену. Для него Керстен, от которого он все сильнее и сильнее зависел, всегда оставался «моим добрым доктором Керстеном», «волшебником Буддой (как Гиммлер отзывался о нем графу Чиано), который что угодно вылечит массажем»; Гиммлер обращался к нему едва ли не с нежностью, многое позволял ему, спокойно выслушивал его самые смелые требования; и Керстен, держа в руках ключи от физического здоровья Гиммлера, превратился для него во всемогущего исповедника, который мог по своей воле манипулировать как телом, так и сознанием этого ужасного, холодного, бесчеловечного, но в то же время наивного, мистически настроенного, доверчивого тирана нового порядка.
   Как же Керстен воспользовался этими чрезвычайными возможностями? Следующие факты не вызывают сомнения: тысячи голландцев, немцев, евреев и других людей обязаны своим спасением вмешательству Керстена. Все, кто искал спасения для обреченных людей, со временем узнали, к кому полезнее всего обращаться. Финская дипмиссия в Германии с помощью Керстена спасала норвежских и датских военнопленных[1], Всемирный еврейский конгресс записывает на его счет спасение 60 тысяч евреев[2], но в первую очередь Керстен посвятил себя интересам Голландии, которая до войны фактически успела стать его родиной. Так, в 1941 году Гитлер предложил переселить до трех миллионов «непримиримых» голландцев в польскую Галицию и на Украину и поручил Гиммлеру исполнить это предложение. К счастью, в то время Гиммлер был крайне нездоров и особенно сильно зависел от Керстена. Керстен убедил его, что исполнение такой обширной операции вызовет сильное перенапряжение, которое может оказаться фатальным. Поэтому операция была отложена до окончания войны. Впоследствии Гиммлер жалел, что проявил слабость в этом вопросе. Он с досадой отмечал, что решение фюрера было правильным; отсрочка «произошла по вине моего слабого здоровья и доброго доктора Керстена»[3].
   Разумеется, такая дыра в системе террора не осталась незамеченной при дворе Гиммлера. Некоторые, более либеральные люди – ибо даже при дворе Гиммлера нашлось несколько относительно либеральных личностей, чиновников, которые исполняли приказы без особых угрызений совести, но и без всякой кровожадности, – пользовались ею: например, это были секретарь Гиммлера Рудольф Брандт и начальник его разведки Вальтер Шелленберг. Эти люди постоянно сообщали об осужденных людях Керстену, как единственному человеку, который мог добиться отмены или отсрочки приговора. Другие, разумеется, придерживались противоположной точки зрения – особенно Эрнст Кальтенбруннер, австрийский головорез, который при Гиммлере контролировал все вопросы безопасности рейха. Кальтенбруннер с удовольствием ликвидировал бы Керстена, но положение того при Гиммлере было слишком сильным. Как однажды заявил Гиммлер Кальтенбруннеру, «если Керстен умрет, ты переживешь его не больше чем на сутки». Поэтому через дыру продолжались утечки; газовые камеры и расстрельные команды потихоньку теряли своих жертв, и сам Гиммлер прекрасно понимал, что происходит, но не мог ничего поделать. «Керстен каждым своим массажем выжимает из меня по одной жизни», – сказал он однажды[4].
   К 1943 году власть Керстена над душой Гиммлера была так безгранична, что первый решил избавиться от этих чересчур тесных связей, к которым его вынудила война. Поскольку Голландия больше не существовала, он нашел другое нейтральное государство в Северной Европе и сказал Гиммлеру, что хочет перебраться с семьей в Швецию и поселиться там. Гиммлер был расстроен: он не хотел терять Керстена. Но теперь угрозы исходили уже не от Гиммлера: личные отношения между ними с 1940 года изменились, и, когда Гиммлер встал перед выбором – либо он никогда больше не увидит Керстена, либо тот время от времени будет наносить ему визиты из Швеции, – он неохотно согласился на второй вариант. Поэтому в 1943 году Керстен, оставив в своем владении имение Гут-Харцвальде, купленное недавно на арестованные в Германии сбережения, перебрался в Стокгольм. Этот переезд ознаменовал еще один важный этап в его карьере: Керстен стал агентом шведского правительства в гуманитарной работе последних лет войны, и косвенно это привело к неоднократным попыткам приписать честь его трудов другим людям.
   Первая важная работа Керстена на Швецию[5] состояла в длительной и в конечном счете успешной битве по спасению жизни семи шведских бизнесменов, представителей Шведской спичечной компании, которых немцы арестовали в Варшаве по обвинению в шпионаже. Доктор Лангбен, берлинский юрист, позже казненный как антифашист, первым заявил представителям компании в Берлине, что Керстену, «возможно, удастся вытащить этих людей»; и верно, в конце концов Керстен добился освобождения шведов, включая четверых приговоренных к смерти, а в декабре 1944 года ему было позволено забрать последних троих вместе с собой в Швецию в качестве личного «рождественского подарка» от Гиммлера[6]. На ранних этапах этих переговоров Керстен лично познакомился с тогдашним шведским министром иностранных дел Кристианом Гюнтером и с того времени стал агентом Гюнтера в гуманитарной работе, которую Швеция вела в Германии. Зимой 1944/45 года, когда поражение Германии казалось уже неминуемым, шведское вмешательство приобрело международное значение.
   Каким образом последние конвульсии нацистской Германии могли бы отразиться на оккупированных скандинавских странах – Дании и Норвегии? Гитлер приказал немецким войскам повсюду сражаться до конца. Могла ли Швеция, единственная нейтральная скандинавская страна, спокойно смотреть на то, как бессмысленно уничтожаются ее соседи? И какая судьба ожидала бы сотни тысяч военнопленных – включая датчан и норвежцев – в немецких концлагерях? Гитлер отдал приказ, чтобы при приближении союзных армий все концентрационные лагеря взрывали, а заключенных уничтожали. И политические, и гуманитарные соображения требовали шведского вмешательства для предотвращения такого бессмысленного разрушения, такого безумного кровопролития. Но где было возможно такое вмешательство? Разумеется, только при дворе Гиммлера, представлявшем собой единственную альтернативу двору Гитлера. Гитлер приказывал – но Гиммлер исполнял приказы или откладывал их исполнение; Гюнтер же получил непосредственный доступ к Гиммлеру в лице Феликса Керстена.
   Такой план составили в Стокгольме Гюнтер и Керстен, и после длительной подготовки Керстен явился в Германию к Гиммлеру, чтобы выяснить, прислушается ли тиран на краю гибели к голосу благоразумия и здравого смысла. Позволит ли он, – спросил Керстен, – переправить всех скандинавских военнопленных в Швецию, чтобы они были там интернированы? Нет, – ответил Гиммлер, – это слишком сложно. Тогда разрешит ли он, – спросил Керстен, – собрать всех скандинавских пленных в одном лагере, откуда при необходимости их можно будет переправить в Швецию? На это Гиммлер согласился – при условии, что транспорт для их перевозки предоставит не Германия, а Швеция. Он позволил доставить в Германию – разумеется, тайно – полторы сотни автобусов для перевозки пленных в Швецию. Кроме датских и норвежских военнопленных, Гиммлер прибавил к ним в качестве личного подарка Керстену 1000 голландских женщин, 1500 француженок, 500 полячек и 400 бельгийцев при условии, что Керстен получит для них убежище в Швеции, а также 2700 евреев, которых следовало переправить в Швейцарию. Узников для перевозки в Швецию следовало собрать в лагере Нойенгамме. Это соглашение между Гиммлером и Керстеном было заключено 8 декабря 1944 года и письменно подтверждено 21 декабря. 22 декабря Керстен вернулся в Швецию и сообщил Гюнтеру о неожиданном успехе своей миссии.
   Теперь оставалось только прислать автобусы. К февралю 1945 года все было организовано. Колонна в 100 автобусов Шведского Красного Креста была собрана и отправлена в Германию. Они получили известность как «белые автобусы» и находились под начальством полковника Готтфрида Бьорка, которого сопровождал вице-президент Шведского Красного Креста, известный общественный деятель, которого Керстен по просьбе Гюнтера представил по телефону Гиммлеру, – граф Фольке Бернадот.
   Фольке Бернадот играл такую важную и, как покажется некоторым, поразительную роль в оставшейся части истории, что необходимо сделать паузу и предупредить все возможные недоразумения. Поскольку он уже мертв и не может дать ответа, важно не допустить поспешных обвинений в его адрес и превратного истолкования его мотивов. Тем не менее факты благодаря обилию документальных свидетельств совершенно ясны. Бернадот первый пытался приписать себе более важную роль, чем в действительности сыграл, а впоследствии, в неразумном стремлении монополизировать всю славу свершившегося подвига, стал претендовать на позицию, которую можно было защитить лишь неприличной саморекламой и клеветой в адрес противников. Остается только удивляться, каким образом в принципе благородный человек дошел до таких глубин падения. Возможно, этому энергичному, пусть и не слишком умному деятелю позиция простого посланника казалась недостаточной. Возможно, наивный, довольно тщеславный человек, непривычный к тонким и сложным переговорам, искренне считал свою роль более серьезной, чем она была в реальности. Возможно, в Швеции нашлось достаточно людей, которые, с досадой вспоминая свой бесславный нейтралитет во время войны, поспешили превратить шведского принца в защитника гуманизма. И еще следует помнить, что многие при дворе Гиммлера, понимая, что возмездие не за горами, постарались вцепиться в посетившего их Фольке Бернадота, находившегося в родстве с королем нейтральной Швеции, как в будущего патрона и покровителя, в своем тщеславии вполне податливого к их лести, а от лести было недалеко и до обмана. Так или иначе, какие бы мотивы ни подвигли впоследствии графа Бернадота на неуместные притязания, он дорого заплатил за них. Ведь если бы не сфабрикованный им миф о своих подвигах, его едва ли бы избрали посредником ООН в арабо-израильской войне 1948 года и он бы не принял в Палестине безвременную смерть от пули убийцы.
   Я назвал Бернадота «простым посланником», имея в виду, что, хотя он имел полномочия обсуждать детали операции с Гиммлером, не в его власти было инициировать или вести политические переговоры. Собственно, ему было нечего инициировать или вести, так как все уже инициировал Гюнтер, а переговоры провел Керстен. Тем не менее, вследствие политического невежества Бернадота, а может быть, из-за того, что он получил недостаточно четкие объяснения, вскоре начались недоразумения. Они связаны с тем, что после заключения 8 декабря договора с Гиммлером Керстен в сотрудничестве с Гюнтером добился новых успехов. В частности, он пообещал Хилелю Шторьху, главе Шведского отделения Всемирного еврейского конгресса, по возможности добиться переправки в Швецию еще 3500 еврейских заключенных. Гиммлер согласился на это, но неожиданно Бернадот (к удивлению Гиммлера и досаде Керстена) отказался брать заключенных нескандинавского происхождения. Однако в итоге, после визита Керстена к Гюнтеру в Стокгольм, эти затруднения были улажены[7], и 21 апреля кульминацией трудов Керстена по спасению евреев стал один из самых ироничных эпизодов всей войны: тайная встреча в имении Керстена Харцвальде Гиммлера, главного палача евреев, и Норберта Мазура, члена совета Стокгольмского отделения Всемирного еврейского конгресса, которого Керстен лично привез из Швеции для этой цели[8]. Этот поразительный разговор описан самим Мазуром[9]; в его ходе были улажены последние детали, и два часа спустя Гиммлер сообщил Бернадоту, что евреи могут отправляться в Швецию: «Я обещал это моему доброму доктору Керстену и должен держать обещание; кроме того, я уладил все детали с господином Мазуром». Бернадот забрал евреев и получил от стокгольмского раввина похвальную грамоту[10].
   Важно заметить: хотя Гиммлер, по всей видимости, решил, что Бернадот пользуется языком антисемитизма – вполне возможно, по тактической необходимости, – нет никаких причин предполагать, что отказ Бернадота брать евреев был вызван антисемитскими мотивами. Наоборот, свидетельства говорят об обратном, так как Бернадот также отказался брать французских и польских заключенных. Судя по всему, полученные им инструкции позволяли ему забрать только скандинавских пленных; но 27 марта, благодаря успеху других переговоров, эти инструкции были расширены и включали уже всех жертв фашистского притеснения.
   Тем временем 12 марта Керстен выполнил программу Гюнтера, подписав еще один договор с Гиммлером. Согласно этому договору[11], Гиммлер обязался не выполнять приказ Гитлера взрывать концлагеря при приближении союзных армий, а, наоборот, сдавать их под белым флагом вместе со всеми заключенными и прекратить все казни евреев. Наконец, в ночь с 21 на 22 апреля Гиммлер попросил Керстена передать союзникам предложение о капитуляции. Керстен не стал вмешиваться в политику и перепоручил Гиммлера Бернадоту, который добросовестно передал его послание в Стокгольм.
   Таким образом, в последние недели Третьего рейха политика шведского правительства спасла жизни многих людей; за этой политикой стоял неутомимый в своей настойчивости норвежец господин Дитлефф, возглавлявший шведскую организацию по помощи военнопленным, которого справедливо называют движущей силой предварительных переговоров. Фактически переговоры вел Феликс Керстен, и лишь благодаря его влиянию стало возможным претворить эту политику в действие; евреи многим обязаны вмешательству господина Шторьха и господина Мазура; граф Бернадот может претендовать на почетную роль орудия, избранного для решения технических, но от этого не менее важных, задач проекта. К несчастью, Бернадот не удовлетворился своей ролью. Едва война закончилась, как он неожиданно предстал перед публикой в роли человека, который по своей собственной инициативе задумал и осуществил весь план. Он якобы в одиночку встретился с доселе неумолимым Гиммлером в его логове, переубедил тирана и благодаря этому спас множество евреев и неевреев от смерти в концлагерях. Утверждалось даже, что именно он покончил с войной. Бернадота прославляли как Князя Мира, спасителя человечества, а после его смерти – и как мученика. За большую часть этой неприличной шумихи Бернадот не несет никакой ответственности.
   Например, было бы несправедливо возлагать на него вину за появившиеся после его смерти панегирики, которые лишь выставляют его в глупом свете; но он не может отречься от лично написанных им трех книг, первая из которых стала главным зародышем, из которого выросла вся легенда.
   Эта книга называлась по-шведски «Slutet» – а в английском переводе «Падение занавеса», – и едва ли не самое интересное в ней – скорость, с какой она была создана. Несмотря на миролюбивое предисловие, в котором Бернадот заявляет, что с большой неохотой поддался уговорам друзей и согласился написать этот отчет о своей деятельности, реально книга появилась в магазинах через шесть недель после описанных в ней событий. Более того, многие ее части в реальности были поспешно написаны бывшим начальником разведки Гиммлера, Вальтером Шелленбергом, который под конец войны нашел убежище в стокгольмском доме Бернадота и который (поскольку на его совести имелись военные преступления[12]) торопился заслужить шведское покровительство. К чести Шелленберга, надо отметить, что в его черновике (копия которого находилась при нем, когда он в конце концов сдался союзникам) отдавалось должное работе Керстена и Мазура в последние дни войны, и лишь из окончательной версии Бернадота оба имени полностью исчезли. Даже Гюнтер, министр, задумавший всю операцию, никак не упоминается в книге Бернадота. В этой книге вся операция изображается как задумка и достижение одного великого гуманиста, Фольке Бернадота[13].
   Похоже, что граф Бернадот ожидал некоей оппозиции своим претензиям, потому что, по словам Керстена, за день или два до выхода книги Бернадот позвонил ему и достаточно откровенно посоветовал не выступать с критикой книги, если Керстен не хочет, чтобы его как финского подданного выслали в Финляндию, где в тот момент правил коммунистический режим. Я бы не упоминал этой подробности, тем более что она исходит от самого Керстена, который, возможно, неверно понял намеки Бернадота, если бы она не была частично подтверждена Шелленбергом, которому Бернадот заявил в тот же день, что нанес Керстену «нокаут» по телефону, и показаниями бывшего голландского посла в Стокгольме, барона ван Нагеля, к которому Керстен незамедлительно обратился за поддержкой. Барон ван Нагель сразу же получил от Гюнтера уверения, что Керстену нечего бояться. Он также обратился лично к Бернадоту. «Мне была позволена лишь пятиминутная встреча с ним в представительстве Шведского Красного Креста, – пишет он, – но и этого хватило. Я сразу же напомнил ему, что доктор Керстен сделал всю работу и что он [Бернадот] всего лишь исполнял поручение шведского правительства по транспортировке освобожденных узников в Швецию. В итоге граф Бернадот был вынужден признать, что спасение, приписываемое ему одному, реально проходило в два этапа: во-первых, освобождение заключенных из германских лагерей, что осуществил доктор Керстен в одиночку; и, во-вторых, перевозка им [Бернадотом] освобожденных заключенных»[14]. К сожалению, частное устное признание, какое бы удовлетворение у нас оно ни вызывало, не может полностью покончить с публичной и письменной претензией, которая содержится в популярной книге, переведенной на десяток языков. И к сожалению следует добавить, что это не единственный случай, когда Бернадот пытался препятствовать публикации какой-либо версии событий, противоречившей его собственной.
   Керстен не только лишился заслуженной славы за свои тайные услуги; вскоре последовал и более серьезный удар. Для того чтобы защититься от возможной экстрадиции (угрозу которой он, вероятно, переоценивал), Керстен вскоре подал прошение о предоставлении ему шведского гражданства, и это прошение всеми силами поддерживал господин Гюнтер, единственный человек, реально знавший о его секретной работе на Швецию. Как писал Гюнтер, важно правильно оценить гуманитарную деятельность Керстена, «поскольку в ряде ранних описаний, особенно в связи с освобождением заключенных концентрационных лагерей, неверно оценивается – разумеется, без злого умысла – вклад различных лиц в достигнутый результат». К несчастью для Керстена, в июле 1945 года коалиционное правительство Швеции, в которое входил и Гюнтер, лишилось власти, а новые хозяева министерства иностранных дел по-иному относились к неудобному иностранному агенту своих предшественников. Согласно более поздним сообщениям шведской прессы, Керстену даже отказались возмещать расходы на поездки в Германию, совершенные по просьбе шведского правительства, и он был вынужден прибегнуть к сбору средств по подписке. Несмотря на поддержку Гюнтера, Керстену в последний момент было неожиданно отказано в получении шведского гражданства[15]. Очевидно, – как вскоре после смены правительства писал из Швеции голландский дипломат в свое ведомство, – «что шведы потерпят присутствие Керстена лишь в том случае, если он будет держаться в тени»[16].
   Так имя неудобного Керстена было придано забвению, а истинные заслуги графа Бернадота оказались совершенно погребены под романтическим мифом о национальном герое, который навязала миру несокрушимая машина печатного слова. Создавалось впечатление, что истина никогда не станет известна. Ведь кто знал истину? Немногие шведы – но как они могли пойти против великого Бернадота, в которого вложено столько национального капитала? Немногие немцы – но зачем им разглашать тот факт, что они были советниками Гиммлера? Немногие евреи – но в сентябре 1948 года Бернадот был жестоко убит еврейскими экстремистами, и чувство вины помешало этому народу выступить с заявлениями, которые даже самой умеренной и непредвзятой критикой могли бы быть истолкованы как попытка задним числом оправдать преступление. К счастью, имелась четвертая категория людей, знакомых с фактами. В Голландии не существовало подобных причин для молчания, и поэтому именно в Голландии впервые начала всплывать истина.
   В 1948 году слухи о несправедливости в отношении Керстена дошли до голландского правительства, и по настоянию профессора Н.У. Постхумуса, выдающегося историка экономики, который в то время был директором Голландского института военной документации, была создана специальная комиссия в составе одного историка и двух членов голландского министерства иностранных дел[17] для выяснения подробностей работы Керстена во время войны. Собрав, проверив и изучив множество свидетельств и сотни документов, комиссия выступила в 1949 году с докладом. Этот доклад, ставший бесценным подспорьем в моих собственных изысканиях по той же теме, доказал, что все обвинения, выдвигавшиеся против Керстена – в том, что он был нацистом или что занимался спасением людей небезвозмездно, – являются злобной клеветой, и установил тот факт, что Керстен неоднократно спасал тысячи людей всех национальностей ценой большого личного риска и денежных расходов. Кроме того, он спас многих голландцев от депортации, сокровища голландского искусства от конфискации, а голландские города и сооружения (город Гаагу и дамбу Зейдер-Зе) от разрушения. Первоначально доклад был секретным, но впоследствии его издали. В результате Керстен стал гросс-офицером ордена Ораниен-Нассау, получив знак ордена от принца Бернарда Нидерландского в августе 1950 года.
   В Швеции, привыкшей к противоположному истолкованию фактов, признание заслуг Керстена иностранной державой поначалу не произвело особого эффекта. Голландский доклад не получил там известности. Его копия была отправлена вместе с личным письмом новому шведскому министру иностранных дел Эстену Ундену, но не вызвала положительной реакции. В 1952 году прошение Керстена о гражданстве было снова отвергнуто. Поэтому в том же году, успев провести обширное независимое расследование, я решил опубликовать все факты и сделал это в статье, вышедшей в январе 1953 года в американском журнале «Атлантик мансли». Эта статья, в которой впервые предавались гласности попытки Бернадота монополизировать славу, произвела в Швеции известный фурор, и шведское министерство иностранных дел было вынуждено издать по этому поводу официальное коммюнике. В нем отрицались некоторые из моих выводов, но, поскольку не цитировалось никаких свидетельств, лишь слегка намекалось на бумаги из архивов шведского МИДа, я не считаю его убедительным[18]. Однако чуть позже был опубликован документ годичной давности, который вполне мог послужить основой для этого коммюнике, так как, судя по всему, стал поводом для отказа Керстену в гражданстве в 1952 году. Это была памятная записка по поводу доктора Керстена, которую написал доктор Уно Виллерс, в то время возглавлявший архив шведского МИДа; в этом странном документе просто повторяются без всяких доказательств все старые обвинения, уже детально опровергнутые голландской парламентской комиссией. Интеллектуальный уровень этого документа ясно виден из заявления, что «фашистские наклонности» Керстена доказываются его участием в финской освободительной войне 1918 года. Профессор Постхумус в ответе доктору Виллерсу без труда опроверг подобную чепуху[19]. Он пункт за пунктом перечисляет ссылки доктора Виллерса на источники, доказывает их ложность и даже демонстрирует, что шведский архивист в своем стремлении дискредитировать некоторые документы не сумел отличить подлинники от их копий под копирку. Даже в Швеции этот безумный документ вызвал лишь презрение к министерству. Пять депутатов риксдага бросили вызов правительству, открыто обвинив его в том, что оно отказало в гражданстве выдающемуся деятелю гуманизма на основе никчемных и клеветнических измышлений. 29 апреля 1953 года в риксдаге разразились бурные дебаты, в ходе которых отношение шведского правительства к Керстену подверглось осуждению как недалекое и неблагодарное. Через полгода правительство уступило. 30 октября 1953 года Феликс Керстен получил шведское гражданство. Истина взяла верх над клеветой и в Швеции[20].
   Такова вкратце история Феликса Керстена и его работы на благо человечества, которую он сумел провести как иностранец, не имеющий никакой власти, кроме власти над телом и духом Гиммлера. На первый взгляд эта история кажется совершенно невероятной, и большинство из тех, кто слышал ее впервые – включая самого профессора Постхумуса, вдохновителя голландской комиссии, – принимали ее со скептицизмом, но она выдержала самые тщательные проверки. Ее изучали ученые, юристы и враждебно настроенные политики, и истина всякий раз торжествовала над скептиками. Человеческая память и человеческие суждения всегда подвержены ошибкам, но в том, что касается чистоты намерений и подлинности документов, я с удовольствием подтверждаю всем имеющимся у меня авторитетом точность мемуаров Феликса Керстена.
   Г.Р. Тревор-Ропер

I
Разговоры о масонах

Визит в масонский музей

   7 февраля 1940 года
   Несколько дней назад Гиммлер спросил меня, не хочу ли я посетить масонский департамент при Главном управлении имперской безопасности. Он считал, что я имею совершенно неправильные представления об истинной природе масонства и мне следовало бы ознакомиться с этим явлением поближе. Я согласился.
   Сегодня я побывал в департаменте. Во-первых, там есть огромная картотека, включающая все имена из списков, конфискованных в распущенных ложах. На каждой карточке указана ложа и звание конкретного лица, его политическое и экономическое положение; на важные фигуры, как в Германии, так и за границей, имеются специальные документы. Мне разрешили выбрать несколько карточек, и, чтобы проверить их точность, я взял карточки тех, про кого знал наверняка, что они масоны. Сведения оказались верными.
   Затем меня привели в настоящий масонский храм, где объяснили масонский ритуал и прочли лекцию о мнимой опасности этого движения, его международных связях, о его силе и влиянии. Мне показали документы, иллюстрирующие дела и методы масонов с целью доказать, что они пользуются ядом для устранения предателей из своих рядов. В храме были гроб с масонскими знаками, множество черепов, фартуки и регалии – не слишком-то приятное зрелище. Могу свидетельствовать, что все это вместе с достаточно умело оформленными стендами о деятельности масонов производит известное впечатление на посетителя. До того как разразилась война, в департаменте ежедневно проводились экскурсии. Здесь побывали тысячи лидеров партии, гитлерюгенда, офицеров армии и гражданских служащих. Меня уверяли, что офицерские курсы в Берлине обычно завершаются визитом в масонский музей. В целом это очень продуманный метод демонстрации той опасности, которую якобы представляет эта «наднациональная сила».
   Под конец мне показали колоссальную библиотеку, в которой собрано все написанное о масонской деятельности, как самими масонами, так и их врагами. Ее источником послужили книжные богатства из закрытых масонских храмов, свезенные в одну большую масонскую библиотеку. Для библиофила это, безусловно, уникальная коллекция; в нее включены материалы об оккультных методах лечения, особенно о китайских и индийских, которые представляют для меня громадный интерес. Я разговаривал с одним из специалистов, интеллигентным молодым ученым, который полагал, что участвует в жестокой борьбе с вторыми после евреев самыми опасными врагами мира; и он собирался внести свой вклад в победу над этим «бичом человечества».
   Я узнал, что идея создать подобный масонский музей исходила от Гейдриха, главы полиции безопасности. Одновременно он создал информационный центр для всех государственных и партийных структур. Когда какого-нибудь человека называли масоном, это ставило крест на его партийной, гражданской или военной карьере. Ряд видных лиц уже лишились своих должностей по этой причине. В частности, Гейдрих возглавил кампанию против доктора Шахта, президента Рейхсбанка, на том основании, что тот – «высокопоставленный масон».
   Я покинул департамент с твердым решением получить от Гиммлера более полную и всеобъемлющую информацию.

Идеи Гиммлера о масонстве

   15 февраля 1940 года
   Случай выпал сегодня, когда я сообщил Гиммлеру, что воспользовался его предложением и посетил масонский департамент.
   – И какое у вас впечатление о масонах? – спросил он.
   Я ответил, что ушел оттуда с впечатлением, будто все выдающиеся люди последних двух столетий были масонами. Я никогда не знал этого раньше: должно быть, за масонством стоит большая интеллектуальная сила, раз оно обладает такой притягательностью. К несчастью, об этом ничего не было сказано в лекции; она свелась к изображению ужасного наднационального тайного общества, раскинувшего над многими странами свою сеть, в центре которой, как пауки, сидят немногочисленные вожди, отдающие приказы. Если верить тому, что мне показали, то это в принципе те же самые люди, которые возглавляют международные еврейские организации.
   – Так вот вы до чего дошли, – засмеялся Гиммлер. – Конечно, за масонством лежит определенная идея, идея Французской революции с ее требованиями свободы, равенства и братства, с ее гуманистическими идеалами и правами человека. Но это только камуфляж, чтобы привлечь к масонству широкие массы, навязать им свое мышление, склонить их на свою сторону или по крайней мере нейтрализовать. Благодаря этому дьявольски хитроумному трюку под влиянием масонов оказались тысячи людей, сами по себе достойные и респектабельные: как государственные чиновники, так и специалисты из деловой сферы и промышленности. Эти несчастные обманутые верят, что служат великому гуманитарному идеалу, не осознавая, как их используют. Это особенно верно в отношении наших добрых немцев, которые всегда были податливы к любым идеологическим махинациям.
   Насколько точно это совпадает, подумал я, с тем, что думают о национал-социализме его враги, особенно за границей. Сколько раз я слышал аналогичные умозаключения! И я спросил Гиммлера:
   – А что бы вы сказали, господин рейхсфюрер, если бы услышали такое мнение о национал-социалистической партии: «Маленькая группа, состоящая из Адольфа Гитлера, Гиммлера, Геринга, Геббельса, Розенберга, Лея и нескольких других, пользующаяся национал-социалистическими идеями, особенно расовым и пангерманским учениями, чтобы обманом подчинить себе широкие массы и использовать их в собственных планах всемирного господства. Простой добрый национал-социалист доверчиво идет за ними и верит, что служит великому идеалу, в то время как, будучи немцем и, следовательно, податливым к любым идеологическим махинациям, он не замечает стоящей за ними реальности»?
   – Вы иезуит, господин Керстен, – рассмеялся Гиммлер, – но не можете же вы всерьез сравнивать нашу работу на благо народа с идеологическими фантазиями масонов и Французской революции. Мы занимаемся совершенно конкретными вопросами, настолько очевидными, что любой человек легко может сам в них разобраться.
   – Сторонники Французской революции утверждали то же самое, – возразил я. – Тогда тоже стояли совершенно конкретные вопросы, из которых я назову лишь несколько: освобождение крестьян из-под власти землевладельцев, а ремесленников и купцов – от тягостных корпоративных уз; освобождение личности от знаменитых lettres de cachet – ордеров на арест, покупавшихся за деньги и позволявших их владельцам посадить в тюрьму любого несчастного, который окажется вписан в такой ордер. Далее, тогда стоял вопрос свободы научных исследований и свободы совести от принуждения, налагаемого церковью. Все это были исключительно реальные и конкретные требования. Они и стали движущей силой Французской революции, придав ей столь взрывной характер и, прежде всего, столь потрясающий эффект, который она произвела на широкие массы. Вы же не думаете всерьез, господин рейхсфюрер, что обычный человек питал бы энтузиазм к абстрактным идеям свободы, равенства и братства, если бы они не имели конкретного применения к его повседневной жизни? Ведь для крестьян свобода означала избавление от вооруженной борьбы, для торговых городов – эффективный свободный бизнес, а для ученых – свободное проведение научных исследований, свободу совести и свободу деятельности в любых сферах жизни.
   Более того, индивидуализм, на который вы так решительно нападаете в интересах сообщества, по-прежнему имеет откровенных приверженцев в широких кругах европейской культуры. Когда эти люди говорят о свободе личности или свободе совести и мнений, они не ограничиваются умозрительными вопросами. Мне не нужно говорить вам, кого они считают своими конкретными врагами. Неудивительно, что они видят в масонстве защитника своих идей и чувствуют влечение к нему. Среди сторонников национал-социализма наблюдаются аналогичные признаки психологического интереса.
   – Но почему нас поддерживают массы? Может быть, вы скажете мне, раз так много знаете об этом?
   – Охотно, господин Гиммлер, но не обижайтесь, если я выскажусь откровенно. Вы всерьез полагаете, что массы идут за вами из-за особого уважения к национал-социалистической идеологии? Это происходит лишь потому, что они кое-что получают от нее. Рабочий, имеющий хороший заработок, вдовы, сравнивающие свою нынешнюю пенсию с той, что получали в предыдущую войну, приходят к выводу, что национал-социализм – вещь хорошая. Промышленники получают огромную прибыль от производства вооружения и полагают, что могут отлично поладить с вами. Родителям больше не надо волноваться за судьбу своих умных детей, поскольку государство платит за их специальное обучение в «Наполас» и очень довольно, когда они решают стать офицерами в армии или в ваффен-СС, разрешая им в этом случае продолжать обучение, что очень приятно для родителей. Вы обещали землю на востоке для младших сыновей крестьян, которым прежде приходилось своим потом зарабатывать на кусок хлеба. Они облегченно вздыхают и с энтузиазмом поют: «Мы шагаем на восток».
   Гиммлер просиял и сказал:
   – Ну, разве это не чудесно, господин Керстен? Реальный практический национал-социализм – и это опять же демонстрирует влияние национал-социалистической идеологии.
   – Можно назвать это и так, но уверяю вас, что идеологически можно обосновать величайшую чепуху, – парировал я. – Если вы будете продолжать и расширять эти меры, то получите поддержку масс не благодаря вашим идеям, а даже несмотря на них. Если лишь чуть-чуть изменить точку зрения, то легко указать, что национал-социалисты, как знатоки народной психологии, точно знают, как овладеть массами – достаточно, чтобы внутренний круг бросал им подачки, убаюкивал их, обманывал, уговаривал, – и мы снова возвращаемся к вашей идее о масонской идеологии.
   Но больше всего меня интересует кое-что совсем другое. Господин Гиммлер, вы действительно верите в существование небольшой группы высокопоставленных масонов, стоящей за каждым политическим и экономическим событием и регулярно проводящей тайные встречи, на которых принимаются решения о войне и мире – решения, влияющие на историю народов и правительств? Ваши люди в масонском департаменте говорили мне что-то в этом роде и, кажется, даже сами в это верили.
   – Я не только верю этому, господин Керстен, – ответил Гиммлер, – я это знаю. Вы забыли добавить, что эти высокопоставленные масоны идентичны с внутренним кругом сионских мудрецов. Так еврейские правители мира пользуются масонством для камуфляжа собственной интернациональной власти. С масонской помощью сионские мудрецы намереваются сокрушить сопротивление интеллектуального и духовного правящего класса германского мира. Ведь они интересуются обращением в свою веру лишь интеллектуалов – юристов, врачей, протестантских священников, промышленников и политиков, но не ремесленников и торговцев и тем более не рабочих. Их усыпляет другая наднациональная сила – Международный союз рабочих, который управляется масонами и их еврейскими вождями.
   – Господин рейхсфюрер, это фантастика, – возразил я. – Масоны окружают себя тайной с целью оказания особого влияния на своих сторонников. Вполне естественно, что по этой причине на них возводится много напраслины, но где же реальные доказательства ваших утверждений?
   – Господин Керстен, разумеется, я не могу положить перед вами на стол признание преступника с его собственной подписью. Чтобы ясно увидеть всю картину, вы должны изучить под микроскопом деятельность масонов за последние два века. Тогда сможете подтвердить: ведущие масоны принимали участие в свержении любого правительства. Они приложили руку ко всем тяжелым финансовым кризисам, которые привели экономику нашей страны на край пропасти. Масоны играют важную роль в экономической и интеллектуальной жизни страны и ведут за собой других масонов. Те решительные люди, которые вели против нас Первую мировую войну, – масоны. Во Второй мировой войне всемирное масонство снова объединилось против нас. В некоторых англосаксонских странах практически невозможно занять какое-либо положение в промышленности или политике, если только вы не масон. Разве это не достаточные доказательства, господин Керстен?
   – Только не для меня, господин рейхсфюрер. Масонство привлекает многих людей благодаря своей гуманитарной программе и той помощи и поддержке, которую оказывает своим членам. Они знают, что получат возможность для новых достижений, найдут полезных друзей и улучшат свое положение. Неудивительно, что инициативные люди пользуются этим источником влияния. Учитель становится масоном, потому что его директор – масон, и бизнесмен – по той же самой причине. По-человечески вполне понятно, что люди стараются поддерживать контакты со своими знакомыми. Людей гонит в масоны нечто вроде естественного отбора. Точно так же естественно, что одни и те же люди снова и снова проявляют себя в экономической и политической жизни. Вы принимаете это за доказательство своей теории и торжествуете, когда можете продемонстрировать, что масоны принимали участие в любой экономической или политической катастрофе. Из этого вы делаете вывод, что перед нами – заговор наднациональных сил, которые ответственны практически за все. Но точно так же можно доказать, что за каждой экономической или политической катастрофой стоят юристы. Меня лишь удивляет, что вы с вашей ненавистью к юридической профессии еще этого не сделали.
   – Что вы имеете в виду? – спросил Гиммлер.
   – Все очень просто, – стал объяснять я. – Вам лишь нужно собрать данные по профессии ведущих людей в какой бы то ни было сфере, и вы получите доказательство, что тридцать—сорок процентов от их числа – юристы. В вашей власти, господин Гиммлер, прийти к определенным выводам относительно этой группы заговорщиков и преследовать их так же, как вы уже преследуете масонов. Аргументов у вас будет в избытке. Вы можете заявить, что все юристы получили одинаковое образование, говорят на одном жаргоне, ревностно хранят при себе свои взгляды и приемы; один юрист приводит за собой следующего и радуется, когда находит на другой стороне кого-нибудь, с кем может достичь понимания. Они играют по своим правилам и, в частности, сплочаются против политиков, которые не обладают их специальными знаниями; они создали международные ассоциации и понимают друг друга посредством языка и образования, которое носит не менее интернациональный характер. Этого вполне достаточно, чтобы прийти к логическим выводам. Я думаю, господин Гиммлер, что вы стали жертвой идеологии.

Борьба против всех анонимных сил

   – Только не пытайтесь объяснять это рейхсфюреру, – посоветовал он, – поскольку его убежденность непоколебима. Крайним примитивизмом он называет как раз противоположную школу мысли, которая видит за всеми политическими и экономическими событиями действие неких имманентных законов; он говорит, что это лишь прикрытие для истинных мотивов, придуманное махинаторами для того, чтобы обмануть интеллектуалов, которые, разучившись пользоваться своими инстинктами, быстро становятся жертвами лжи. Он ненавидит какую-либо анонимность. Он – как те крестьяне, которые никогда не говорят о «правительстве», но считают тех или иных чиновников, каких-нибудь Мейеров или Мюллеров, личными друзьями или врагами. Например, если рейхсфюреру говорят: «Это организовало министерство внутренних дел», он спрашивает: «Какое министерство?», имея в виду – какое конкретно должностное лицо. Вы должны это знать, если собираетесь говорить с ним на подобные темы. Он всегда пытается найти контролирующую силу.
   Для него нет такой вещи, как «экономика». Он приходит в ярость, если кто-то говорит ему о неизменных законах экономики. Для него «экономика» – это господин Флик, господин Штиннес, господин Крупп или господин Тиссен. Он всегда сразу же отвечает: «Очень хорошо, так чего же хочет господин Крупп или господин Штиннес?» Он считает, что почти каждым важным человеком управляют некие анонимные силы, представителем которых тот является. Его разум и все поведение целиком настроены на то, чтобы выяснить, кто в данном случае дергает за ниточки. К этой задаче он привлек свою информационную службу, заставляя ее чертить большие диаграммы, на которых графически изображаются различные влияния. Он может часами изучать эти диаграммы с Гейдрихом, обсуждая и обдумывая их. Сфера промышленности со всеми ее хитросплетениями и рыночными соглашениями представляет для этого большие возможности.
   Гейдрих поощряет эту важнейшую черту рейхсфюрера. В его промышленном департаменте есть чертежники, которые с величайшей тщательностью прослеживают эти запутанные связи. Таким образом Гейдрих оказывает большое влияние на рейхсфюрера, который всегда прислушивается к нему, когда он таким хитроумным образом разъясняет систему контролирующих сил. Теперь рейхсфюрер рассматривает промышленность и ведущих промышленников лишь с этой точки зрения. Гейдрих называет этот метод «раскрытием маскировки» и считает его шедевром своей информационной службы.
   Более того, рейхсфюрер взял на вооружение то, что считает методом своих врагов и основой их власти, и, логично используя его, сделал основой доминирующей позиции, которую занимают в государстве СС. С этой точки зрения СС – не что иное, как антимасонство, – хотя рейхсфюрер этого не признает, – с помощью которого он хочет потихоньку занять ведущие позиции в правительстве и в партии. Всю систему награждения так называемых «почетных вождей» специальной формой и званиями можно оценить лишь с этой точки зрения.
   – И как же работают эти ложи СС? – прервал я его.
   – В целом на удивление удачно, – был ответ. – И этот факт лишь укрепляет рейхсфюрера в его взглядах. Недавно он выразился так: «Поскольку мы имеем счастье наблюдать, как эта система преобразует крохотную шлюпку, которой были СС, в большой вооруженный крейсер, которым они являются сегодня, мы можем получить представление, чего могли достигнуть и достигли враги, пока наш народ спал. В то же время это служит для нас большим стимулом к логичному и методичному наступлению по лежащему перед нами пути.
   Я был потрясен этим первоклассным объяснением. Теперь я куда более ясно понимал слепое и предвзятое отношение Гиммлера к масонству и всем похожим на него организациям. Во время посещения Масонского музея я узнал, каким гонениям Гиммлер подвергал все подобные объединения, даже так называемый «Тевтонский орден» и «Германскую лигу», в целом считавшиеся безвредными, но прежде я не был способен оценить подобные события в рамках общей проблемы.

Борьба с национальным масонством

   20 февраля 1940 года
   Сегодня я говорил об этом с Гиммлером, пока проводил сеанс лечения, и спросил, какова была истинная причина полного запрета национальных масонских лож. Он немедленно ответил:
   – В каждой ложе есть тайные вожди, которые управляют теми вождями, что появляются открыто. Пусть председатель ложи – какой-нибудь достойный врач, но откуда мне знать, кому он в действительности повинуется? Мы должны последовательно действовать в этом отношении и безжалостно искоренять любые слабые места, где может прорваться враг. По этой причине мы не допустили малодушия и не позволили ни снять запрет на так называемые три национальные великие ложи Пруссии, ни дать их членам возможность альтернативной организации, хотя они утверждают, что среди их представителей были прусские короли и принцы королевской крови. Перед вами – характерный пример тех тонких методов, к которым прибегают вожди масонов. Они основывают национальные ложи, те приобретают большую независимость, провозглашают принципы, совершенно противоположные тем, которых обычно придерживаются масоны, и в итоге короли и принцы, обычно не наделенные большой проницательностью, вступают в эти ложи, достигают больших чинов и появляются на людях в масонских фартуках.
   – И чего же таким образом достигают масоны? – спросил я.
   – Вам еще не ясно? – удивился Гиммлер. – Во-первых, это замечательная пропаганда масонской идеи. Если в ложу входит королевская семья, то масонство становится респектабельным в глазах широких масс, владельцев собственности и образованных людей. Все сомневающиеся голоса мгновенно умолкают. Масонам больше не приходится защищаться – им достаточно лишь указать на короля, их собрата масона. Неужели кто-то считает себя умнее короля? После этого членство в ложе автоматически привлекает всех тех, кого масоны особенно хотят заполучить в свои ряды – влиятельных чиновников и политиков. Им не нужно никаких дальнейших действий, чтобы перетянуть на свою сторону ведущих политических деятелей и промышленников. После этого масонская ложа становится центром общественной жизни, проводя пышные пиршества и празднества в честь дня рождения короля или принца. Масонство превращается в нечто вроде большого национального и социального клуба; бесплатная выпивка и закуска делают его еще более привлекательным для чиновников, обделенных дарами этого мира.
   Однако масоны тем временем тихо и незаметно расширяют свое влияние: читаются лекции на темы, дорогие масонам; обеспечивается поддержка выдающихся ученых, налаживаются связи с другими ложами, и желаемый результат налицо – сперва нейтралитет, а затем и союз со всемирным масонством. Вероятно, вы удивитесь, узнав, что все высшие должности этой ложи дублируются. Помимо Великого магистра, необходимого как публичная фигура, есть и никому не известный человек, в действительности занимающий куда более высокое положение во всемирном масонстве, мастерски пользующийся и руководящий этой «теневой системой».
   Одна-единственная сила, не позволившая себя обмануть, – это католическая церковь. Она остается безжалостным врагом масонства. Конечно, вы знаете, что любой католик автоматически отлучается от церкви в тот момент, когда он становится масоном. И церковь прекрасно понимает причину такой безжалостности. Она сама работает по масонским принципам: ее религиозные ордена, в частности иезуиты, – нечто иное, чем могущественные ложи католической церкви. Церковь знает, чего добилась этой системой, и не потерпит ни одной оппозиционной ложи, пользуясь любыми средствами, чтобы не позволить своим овцам вступать в нее. Не следует обманываться объяснением, что церковь выступает против масонов, потому что они – приверженцы либеральных идей. Сейчас эти идеи получили такое распространение даже в самой католической церкви, что запреты и предупреждения на этот счет совершенно неуместны. Неумолимое отношение католической церкви к масонству – лучшее доказательство того, как точно мы оцениваем ситуацию. Лишь глупые протестантские священники еще не поняли, что поставлено на карту. Они вступают в ряды масонов, не зная, что сами роют себе могилу.
   – Но не являются ли ваши СС тоже своего рода масонской ложей, господин рейхсфюрер? – спросил я Гиммлера.
   – Как вы можете такое говорить? – возмутился он. – У нас же нет ни тайных вождей, ни системы масонских званий. СС – это орден с хорошо известными руководителями и открыто провозглашенными целями. Это германская форма объединения людей, преданных высшей цели. Если вам нужно сравнение с кем-то, то сравнивайте СС с немецкими рыцарями, целью которых была защита от Востока. Но любые сравнения будут ложными. СС специально созданы для национал-социалистического государства и исключительно для его целей, и не могут быть перенесены в другие государства, так же как и сам национал-социализм.
   – Я не вполне вас понимаю, господин Гиммлер, – сказал я. – Тогда зачем вы создаете части СС, состоящие из норвежцев, датчан, голландцев и фламандцев?
   – Это совсем другое дело. Это боевые части, единственная задача которых – обеспечить жизненное пространство для германских народов на востоке. Они не имеют никакого отношения к другой сфере, в которой действуют СС.
   – Если все то, что вы и ваши люди рассказывали мне о масонстве, действительно выражает ваши твердые убеждения, – сказал я, завершая разговор, – то есть одно, чего я не понимаю. Почему вы ведете непримиримую борьбу с евреями и масонами, с одной стороны, и их заклятым врагом – католической церковью, с другой, вместо того чтобы заключить союз по крайней мере с одной из сторон и использовать ее против другой стороны? Зачем вы начали Вторую мировую войну, имея в тылу обоих этих врагов?
   – К сожалению, мой дорогой господин Керстен, я не могу вам дать ответ, – сказал Гиммлер, сразу же приняв суровый вид. – Решения в такого рода делах принимает лично фюрер. Теперь, когда жребий уже брошен, говорить об этом бессмысленно.
   – Вы почитаете Фридриха Великого и считаете его примером для подражания? – спросил я под конец лечебного сеанса.
   – Конечно, – ответил Гиммлер.
   – Но он был масоном и не позволял никому себя обманывать.
   – Это был особый случай, – сказал Гиммлер.

II
Разговоры о евреях

   3 марта 1940 года
   Мне представился случай заметить Гиммлеру, что я никогда не понимал антисемитизма; евреи по меньшей мере оказали большое влияние почти на все сферы жизни. У каждого народа есть определенное количество представителей, которыми нельзя гордиться, – но следует проявлять осторожность и не допускать широких обобщений. С той же легкостью можно заявить, что все немцы – педанты, фанатики и империалисты, лишь потому, что так можно описать некоторых из их числа.
   Тогда Гиммлер завелся:
   – Всюду, где появляется еврей, он пытается вести дела. Я не имею ничего против инстинкта накопительства, как такового, но имею очень многое против его еврейского варианта. Границы нации и присущие ей промышленные интересы безразличны для евреев, если только процветает торговля. Они протянули паутину связей со своими соотечественниками-евреями во всех странах мира.
   – Стремление к бизнесу присуще всем, – заметил я. – Бизнесмены-неевреи также трудятся ради своего процветания.
   Гиммлер сказал:
   – Конечно, немцам следует торговать со всем миром, но ради Германии в целом, не только ради своего личного обогащения, не учитывающего интересы общества. Есть промышленные вожди, действующие в этом смысле, стоит вспомнить лишь о таком человеке, как Рехлинг. Но так называемые немецкие евреи трудятся не ради Германии, а ради самих евреев. Евреи разбросаны по всему миру и поэтому интернационалисты по своим взглядам. Еврейская империя, – подчеркнул Гиммлер, – властвует над всеми остальными, она высасывает из них сырье, силу, богатство, влияние, чтобы употребить все это лишь себе на благо.
   Мой ответ был таким:
   – Эти фантастические идеи почерпнуты из антисемитских сочинений. Есть много примеров евреев, снова и снова рисковавших жизнью ради страны, которая была их родиной.
   – Это были редкие исключения, – констатировал Гиммлер. – Встречаются и случаи предательства среди неевреев, в то время как подавляющее большинство народа хранит верность родине. Те евреи, которые сражались за страну, в которой они жили, с еврейской точки зрения были отступниками и предателями, отщепенцами. Агенты еврейской империи часто встречаются среди тех евреев, которые заняты в военной промышленности дома или в тылу.
   Я возразил, что не могу представить себе такую фантастическую страну, как еврейская империя.
   – Эта фантастическая страна, – продолжил развивать свою мысль Гиммлер, – держится на всем еврейском народе. Евреи могут перенести любой климат. Они умудряются селиться там, где не проживет ни один нееврей, заводят процветающий бизнес и живут счастливо. Этот климатический вопрос – также причина того, почему еврейская кровь и еврейские черты всегда доминируют при смешении рас.
   Протоколы сионских мудрецов и масонские документы наделяют еврейскую империю выдающейся ролью. Это своего рода интеллектуальное гетто – но в таком виде, что даже неевреи могут служить ей на благо, не осознавая этого. Основой и кодексом этой империи является Ветхий Завет – вера, созданная столетия назад для еврейской расы. Частично он представляет собой учебник хороших манер, но только по отношению к другим евреям, частично – дутый мистицизм с изрядной долей жестокости, мстительности, а также сексуальной непристойности. Таким образом, в этой книге каждый что-нибудь найдет для себя, и она сохраняет привлекательность в глазах людей.
   Я ответил, что знаю немало евреев, перешедших в христианство, и спросил, не кажется ли Гиммлеру подобный альянс невозможным?
   Гиммлер сказал в ответ, что знал немало немцев, которые были либо католиками, либо протестантами, либо магометанами, либо вообще никакой религии не исповедовали, но тем не менее оставались добропорядочными немцами.
   – Если вам нужно еще одно доказательство, подумайте о балканских народах, которые столетиями жили под властью турок, нередко переходили в магометанство, однако за все это время нисколько не изменили своего национального характера. Еврей может перейти в христианство, но он остается евреем, и другие евреи говорят о нем как об одном из своих. Он не может выйти из того круга, который оставил на нем отпечаток. Он даже становится особенно полезной пешкой в их игре, потому что отчасти замаскировался, и люди, среди которых он живет, воспринимают его как своего человека.
   – Но сам Бисмарк говорил, что вливание еврейской крови было бы полезно для немецкого народа, или что-то в этом роде, – возразил я.
   – Вы можете себе представить, чтобы Бисмарк женился на еврейке? – ответил Гиммлер. – Я не могу. Высказывание Бисмарка следует понимать в переносном смысле. Он имел в виду, что немцы должны проявлять больше реализма при укреплении места Германии в мире. Они же занимают позицию, точно противоположную еврейской – переселяются за моря, но сразу же забывают свою национальность и свою родину. Более того, вам следует знать, что говорил и писал о евреях Лютер. Ничье суждение о них не было более резким. – После паузы он добавил: – И раз мы затронули историю, то папа Григорий VII был другом евреев. Они финансировали его избрание. Его сын тоже стал папой. Внук этого папы, также юдофил, в свою очередь стал папой. Таково было состояние дел в так называемой святой церкви. Этот Григорий VII заявил, что никто не может приказывать папе, поскольку он свят; что он может смещать князей и императоров; что Бог вложил всю власть в его руки; он даже может освобождать подданных от их клятвы верности. Вот что делал этот друг евреев, и немецкому императору пришлось три дня стоять перед ним босым на снегу, вымаливая прощение. Какую святотатственную надменность и какое неуважение к немецкой идее верности этот человек принес в мир! Это произошло в 1077 году и, по словам Бисмарка, до сих пор ожесточает душу.
   – Но это случилось очень давно. С тех пор многое изменилось. Не следует делать из этих событий выводы для нынешней эпохи.
   – Ничего не изменилось. Содеянное этим еврейским папой продолжает оказывать влияние столетия спустя, а современные евреи со своими сионскими мудрецами ведут ту же политику. Тогда это был папский престол, теперь – промышленный престол, который служит еще лучшим камуфляжем. Но мы частенько получаем возможность заглянуть за занавес. Послушайте-ка: когда после Первой мировой войны в Германию устремились восточноевропейские евреи, кто их принимал? Так называемые лояльные немецкие евреи. Они симпатизировали этим пришельцам, а не нам. И чего же достигли восточноевропейские евреи? Все они достигли богатства и процветания. Благодаря помощи нашего народа? Нет, благодаря помощи так называемых лояльных евреев. Они помогали сородичам, в то время как уровень самоубийств, вызванных голодом, поднимался среди немцев все выше и выше. Почему же лояльные евреи помогали этим беженцам? Потому что те принадлежали к их общине, а не к нашей. Театр, музыка, кино, искусство, журналистика – все было поставлено с ног на голову, чтобы служить еврейским целям. Все заражено их ветхозаветным духом.
   Я заявил Гиммлеру, что его доказательства – надуманные. Невозможно же предположить, что все немцы – поэты и мыслители, лишь потому, что в определенные эпохи поэтов и мыслителей было больше, чем в другие?
   Гиммлер по-прежнему приводил доказательства из туманного и далекого прошлого: германский народ, обладая решающей силой, всегда строил государства; Гиммлер называл это «героизмом меча» и «героизмом труда». Они ни на что другое были не способны, это было просто заложено в их расе, сформировавшейся в течение столетий в результате конкретных обстоятельств и влияний. Евреев же совершенно другие обстоятельства превратили совсем в другую расу, которая жила не войной, не тяжелым трудом, а особым видом предпринимательства, методы которого даже в его самых респектабельных проявлениях сохраняют нечто от торга и восточного базара. Этот торг никогда не ценил интеллектуальных ценностей и культуры других наций. Все шло на продажу, все обесценивалось и подвергалось интернационализации. Еврейская империя извлекала рабочий капитал и материальные богатства из банкротства национального характера. В этом состоит ее сила. Наша же сила заключается в нашей национальной, культурной и социальной структуре. Сам по себе еврей – не хуже и не лучше, чем представитель любого другого народа. Но каждый народ должен быть связан своей собственной формой существования и культуры. Иначе останется лишь борьба не на жизнь, а на смерть. Сумели ли мы онемечить евреев? Нет, зато они превратили нас в евреев.
   – Вы берете свои аргументы из эпохи, отстоящей от нас на семьсот лет. Наука и всемирная торговля уже давно превратили ваше идейное поле в нечто совсем иное. Живая реальность разоблачила всякий научный догматизм.
   – Я дам вам очень простой ответ, – сказал Гиммлер. – Несмотря на всемирную науку и торговлю, мне противно видеть евреев, разгуливающих по Баварским горам в кожаных шортах. Я же не разгуливаю в кафтане и с пейсами. С точки зрения расовых чувств мы принадлежим к двум различным мирам.
   – Но еще вас раздражает, – ответил я, смеясь, – когда в кожаных шортах разгуливает так называемый типичный пруссак. Это – баварский регионализм, который нельзя запретить даже в Великой Германии, и сейчас свойственный даже евреям. Но как вы, человек, знающий историю, можете пользоваться протоколами сионских мудрецов в качестве аргументов в походе против евреев?! Вы же должны знать, что они осуждены как безусловная фальшивка.
   – Таково мнение лишь евреев и тех, кто ими подкуплен. Вам следовало бы это знать.
   Я ответил на это лишь то, что подобными методами можно опровергнуть любые исторические доказательства и выбить почву из-под ног у кого угодно. Дискуссия становится невозможной, если вы считаете, что все свидетельства измышлены и что все документы – фальшивки. Подобное оружие опасно и может быть обращено против того, кто им пользуется. Что бы сказал Гиммлер, если бы вся история национал-социализма рассматривалась с такой точки зрения?
   Гиммлер промолчал. Но я чувствовал, что дал ему пищу для размышлений.

III
Медицина и целительство

   Помимо истории Гиммлер чрезвычайно интересовался медицинским искусством. Это довольно характерно для нездоровых людей, которые не могут найти правильное лечение. Они полностью отдаются поиску средств, которые облегчили бы их страдания, входя в сферу, прежде им совершенно неизвестную, и обнаружив, что она вызывает широкий интерес и сочувственное отношение. В случае с Гиммлером было не совсем так, хотя и такие мотивы сыграли свою роль. Можно сказать, что интерес к медицине он унаследовал от своей семьи. Он любил вспоминать, что его прадед прославился травяными настойками и микстурами, которыми лечил соседей; его бабка также знала секреты трав. Гиммлер гордился этими предками и сожалел лишь о том, что они унесли свои знания в могилу, не передав их потомкам.
   Собственное знакомство с больницами и врачами, выдающийся дар метких наблюдений и верный инстинкт убеждали Гиммлера в необходимости медицинской реформы. Педагогическая сторона характера, постоянно побуждавшая его поучать и реформировать, в данном случае выходила на первый план и очень рано превратила его в едкого критика врачей и их деятельности. Но его критические замечания дополнялись и позитивными предложениями. Неограниченным уважением Гиммлера пользовалась одна лишь хирургия.
   Благодаря опыту сельскохозяйственной работы Гиммлер прекрасно осознавал проблему питания и ее значение. Он размышлял над ее гуманитарным аспектом, видел всю неосведомленность людей о правильном питании, понимал, как ничтожно планирование в этой области, и занялся этим вопросом, решение которого стало для него чрезвычайно важным. Кроме того, он задумывался о реформе терапии. Гиммлер решительно выступал против «инъекций» и «патентованных лекарств»; он стоял за возвращение к простым средствам, которые предлагает сама природа. Травы и их соки он считал неисчерпаемым богатством, называя их «божественными лекарствами», так как Бог положил их прямо у нас под дверью. То, что люди пренебрегали этими травами, которые росли на горных склонах его родной Баварии, было для него ясным свидетельством того, насколько далеко зашла деградация цивилизации.
   Гиммлер был знаком с важнейшими средневековыми травниками. Он часто рассказывал мне о Хильдегарде из Бингена, об удачных примерах ее целительства путем купания в соломе и об Альберте Великом, выдающемся средневековом ботанике. В распоряжении самого Гиммлера находился важный травник XVI века, написанный Иеронимусом Боком; Гиммлер гордился, что Теофраст из Гогенхайма – знаменитый Парацельс – был уроженцем Южной Германии. Кнейппа он считал реинкарнацией Парацельса. «Разве не поразительно, – часто слышал я от него, – что в этой области работали две столь крупные личности, одна из которых (то есть Кнейпп) возродила труды второй, к тому времени уже забытые?»
   Гиммлер был хорошо знаком с медицинской литературой. Естественно, он интересовался «профилактикой», как ее называют сегодня. Но он обладал и широкими общими знаниями, которые приобрел благодаря докладам своих служб, особенно службы безопасности, а позже министерства внутренних дел, – эти доклады он читал очень внимательно.
   Когда я однажды спросил его, зачем он так глубоко вникает в эти вопросы, Гиммлер объяснил:
   – Во всех интересующих меня областях жизни врачу принадлежит важная роль, и я должен позаботиться, чтобы он исполнял свое дело.
   В другой раз он сказал:
   – Врачам доверены многие стороны жизни, где особенно требуется руководство, которому с достаточной готовностью следуют. Врач не только возвращает людям здоровье; помимо того, он обязан учить их, как стать настоящими хозяевами своей жизни. Но за немногими исключениями врачи стараются лишь подлатать людей и вылечить их травмы. Почему? Потому что их учат лишь штопать людей, а не руководить ими. Поэтому мы сами должны этим заняться.
   В этом отношении он также хотел сперва испробовать свои методы в рамках СС, а лишь затем заняться их широким применением.
   Мои беседы с Гиммлером на медицинские темы были бесчисленными. Я приведу лишь некоторые, которые кажутся мне особенно важными и особенно характерными для него.

Признание хирургии и естественных лечебных средств

   15 августа 1940 года
   Сегодня у Гиммлера был профессор Гебхард из Хохенлихена. Гиммлер ценит Гебхарда, которого знает со школьных дней, как за его человеческие качества, так и за хирургический талант. Во время моего лечебного сеанса Гиммлер все еще находился под глубоким впечатлением от этого визита; его живой интерес ко всем медицинским вопросам получил новый импульс.
   – Работа хирурга очень важна, – начал он. – Это точная наука, и, если у него еще есть немного воображения, а не только стремление к деньгам, он обычно является вполне состоявшимся человеком. Такие люди, как Гебхард и Зауэрбрух, кое-чего стоят; перед ними надо снимать шляпу. Нельзя не похвалить и врачей, которые занимаются научной работой в лаборатории, нередко экспериментируя на себе и рискуя при этом жизнью. Они – настоящие герои в белых халатах. Когда-нибудь Великая Германия воздаст им величайшие почести. В этом отношении я полностью согласен с фюрером. Но в целом я придерживаюсь невысокого мнения о так называемой медицинской науке. Те, кто занимается ею, делают одну ошибку за другой и знают, как скрыть свои оплошности за видимостью наукообразия.
   Я заметил, что человеку свойственно ошибаться и что представители других наук тоже небезгрешны; стоит вспомнить лишь кеплеровскую астрономию или коренные перемены в химии и физике за последние сто лет.
   – Вполне, вполне может быть, – кивнул Гиммлер, – но нет никого надменнее врачей, чьи претензии на непогрешимость порой бывают просто невыносимыми. Это идет от университетских профессоров до последнего сельского врача в Нижней Померании. Бывали ли вы когда-нибудь в Веришофене, господин Керстен?
   Когда я сказал, что бывал, Гиммлер продолжил:
   – Значит, вы никогда прежде не видели столько знахарей в одном месте. И знаете почему? Просто потому, что это прибыльное занятие. Как они смеялись над Кнейппом, обращаясь с ним как с жалким шарлатаном и устроив на него такие гонения, что его имя перестало упоминаться в научных кругах, хотя он лечил всю Европу! Его лечение состояло лишь в применении воды и естественных средств, а не дорогих химических микстур и процедур. Однако вскоре все изменилось, едва люди увидели, сколько здесь крутится денег и как пациенты спешат отдаться в руки подобных врачей. Но прежде учение Кнейппа должно было получить научное обоснование – то есть быть пересказанным на секретном медицинском языке, который бы сильно затруднил понимание того, что Кнейпп говорил с великой простотой. И лишь после этого медицинские школы готовы были им воспользоваться.
   Естественные методы лечения теперь исследуются во многих академиях, но какая же жалкая роль им отводится! Вы сами знаете, с каким презрением ортодоксальный врач смотрит на людей, которые лечат водой и травами, и как он презирает природных целителей. И все же каждый врач должен быть природным целителем и направить всю свою энергию на то, чтобы помогать людям простыми природными средствами.
   – Значит, католическая церковь сделала хоть одно хорошее дело, поддерживая такого человека, как Кнейпп.
   – Вы ошибаетесь, господин Керстен. Кнейпп, по сути, не был священником. Любой человек, так внимательно прислушивающийся к природе и известный столь благородными речами о целительной силе трав и воды, должен быть далек от того неестественного, воплощением которого является церковь. Естественно, церковь прибрала его к рукам, и вы через несколько десятков лет увидите, что его канонизируют. Но если люди едут в Веришофен и получают исцеление, то им помогают вода и травы, а не святой Себастьян, в честь которого получил свое имя Кнейпп. Все омовения колена и бедра, все частичные и полные омовения, которые предписывает отец Кнейпп, станут благочестивыми ритуалами. Вы смеетесь, господин Керстен, но может быть, вы доживете до того времени, когда сами увидите это своими глазами. Ведь для простых людей, которые живут по законам церкви, омовение колена, осуществляемое «святым» Кнейппом, будет более эффективным, чем лечение, принятое из рук простого Себастьяна Кнейппа. Церковь уже сделала первый шаг, сделав Кнейппа прелатом. Что и требовалось доказать.
   Я спросил Гиммлера, почему же он не испробовал средства Кнейппа для излечения своих желудочных болей, если придерживается о нем такого высокого мнения.
   – Я пробовал, – заверил меня Гиммлер, – но они мне не помогли. Я не выношу холодной воды. Я часто размышлял об этом. В системе Кнейппа что-то неправильно, раз он назначает одно и то же всем. Так всегда с пророками: каждый человек сам должен искать, что ему полезно. Больше пользы мне принесли чередующиеся теплые и холодные ванны, еще больше – одни теплые, а особенно помогли горячие. Но это противоречит догме, и значит, я согрешил против нашего святого. Однако в других отношениях я полностью следую его рекомендациям. Как вы знаете, я ем простую пищу, и мой обычный стакан красного вина также дозволен мне отцом Кнейппом, который оценил мою диету как вполне подходящую.
   Лечебный сеанс и беседу пришлось прервать из-за появления Гейдриха. Гиммлер посылал его к Герингу, и он пришел за инструкциями. Очевидно, Гейдрих сказал Гиммлеру что-то приятное, потому что Гиммлер вернулся ко мне в отличном настроении.
   – Я хотел у вас спросить – вы знаете Приссница?
   – Только лишь по его статьям, господин Гиммлер.
   – Приссниц был очень уважаемым человеком. В расовом отношении он куда более симпатичен мне, чем мой соотечественник-баварец Кнейпп, который выглядит как пивовар. Вы бы видели, какие у Приссница прекрасные крестьянские черты лица! Я читал книгу о Присснице, как и сочинение Кнейппа, хотя оно почти никому не известно. Исключительно оригинальные мысли! Особенно поразило меня то, как Приссниц пришел к своему водолечению. Еще будучи мальчишкой-пастухом, он заметил, как косуля, подстреленная охотником, лечила раненую ногу, каждый день приходя к источнику и окуная ногу в холодную воду. Приссниц своими глазами видел, как от недели к неделе нога исцелялась и через какое-то время животное полностью выздоровело. Приссниц стал подражать этому методу. Это самое настоящее природное лечение. Я с большой радостью узнал, что место, где этот человек провел свои первые исцеления в самых примитивных условиях и где теперь находится санаторий, Приссницна-Грефенберге под Фрейвальдау, снова вошло в состав Германского рейха. О Присснице мало кто знает, поскольку у него не было такой рекламы, которую способна дать католическая церковь. Она видит в нем конкурента – для католической церкви есть лишь один святой, исцеляющий водой, то есть Кнейпп. Протестанта же она терпеть не может и молчит о нем; некоторые даже заявляют, причем совершенно всерьез, и я сам слышал это неоднократно, будто бы Приссниц позаимствовал все свои методы у Кнейппа, хотя он жил раньше Кнейппа.
   С тем он и ушел, все еще улыбаясь и сказав напоследок:
   – Прочтите эту книгу о Присснице. Напомните мне, чтобы я дал ее вам. Мне интересно узнать ваше мнение о ней, а несколько холодных омовений не принесут вашему жирку никакого вреда.
   Еще я говорил на эту тему с Брандтом и спросил его, правда ли Гиммлер внимательно читал эти книги.
   – Конечно, – подтвердил Брандт, – он нередко сам воображает себя Кнейппом и дает людям советы. Например, он заявил, что единственное возможное средство против моей головной боли – холодные мокрые носки. Я один раз испробовал, чтобы не пришлось ему лгать. Ужасное, крайне неприятное средство, но оно действительно мне помогло. Но несмотря на это, я предпочитаю таблетки от головной боли; это проще и тоже помогает.
   – Теперь, мой дорогой Брандт, – сказал я, – вы в моей власти, потому что я все расскажу Гиммлеру.
   – Не делайте этого, иначе мне каждый день придется подписываться под свидетельством, что я пользовался холодными припарками. Сам он их не выносит и очень об этом жалеет. Если бы не это, то все СС испытывали бы на себе методы Кнейппа и Приссница, а успешное лечение в Веришофене стало бы первым шагом на пути к повышению. Вы смеетесь, но Гейдрих уже предпринял кое-что в своем департаменте – он начал кампанию против толстяков. Им запрещено служить в СС. Вам повезло, что вы не в СС, господин Керстен, иначе вам пришлось бы несладко. Под надзором берлинского врача тщательно выясняются возможности каждого человека, затем ему предписывается, что он может, а чего не может есть, далее его взвешивают и подвергают новым тестам. Во главе всего этого стоит Гейдрих, а Гиммлер благожелательно следит за его действиями. Безусловно, это стало бы всеобщей практикой в СС, если бы не вмешалась война и не началось рационирование продовольствия. Недавно я в шутку спросил диетолога, как он относится к карточной системе. Он очень серьезно ответил, что благодаря ей завершено дело его жизни: военные рационы своим содержанием полностью соответствуют диете, подходящей и необходимой для здорового человека. Видите, даже от войны иногда бывает польза.

Невежество среди врачей. Борьба за пищевую промышленность

   20 августа 1940 года
   – Как вы думаете, господин Керстен, – спросил Гиммлер вместо приветствия, – действительно ли натуральный мед лучше искусственного? Вы и любой разумный человек, естественно, отдадите предпочтение натуральному меду. Но послушайте-ка: поскольку точный химический состав меда известен, то его можно производить синтетически, так подобрав его компоненты, что он станет гораздо лучше того меда, который делают глупые пчелы. Вам достаточно лишь сходить на такие-то и такие-то фабрики, которые осуществили подобное чудо. Это подтверждает дипломированный химик-пищевик Мюллер, а главные врачи некоторых больниц описывают хорошие результаты, которые они получают при помощи искусственного меда. Теперь осталось лишь, чтобы печать разнесла эту новость, и публика, утратившая свои инстинкты, почувствует, что употребление искусственного меда вместо натурального оказывает особенно благотворное влияние на ее здоровье. К тому же искусственный мед дешевле. Видите, как делаются деньги, – и даже мои врачи СС, которых я считал чуть более здравомыслящими, тоже попались на эту удочку. Один из них всерьез предложил мне, чтобы я на основе этих открытий заказал большую партию искусственного меда для ваффен-СС. Искусственное везде. Продовольствие повсеместно фальсифицируется, в него добавляются ингредиенты, которые якобы удлиняют срок его годности, или улучшают его внешний вид, или обогащают его, или делают что-нибудь другое, что только придет в голову рекламщикам из пищевой промышленности.
   – Причина этого в том, – вставил я, – что пирога, который приходится делить, не хватает на всех, вот люди и пытаются его увеличить.
   – Может быть, это верно для военного времени, но только не для мирного. Корень зла в том, что мы стали рабами пищевой промышленности, которая благодаря крупным капиталам и рекламе может предписывать нам, что мы можем есть, а чего не можем. Люди в городах, которые зимой живут в основном на консервах, уже находятся в полной зависимости от нее, а теперь она захватывает деревню посредством очищенной муки, рафинированного сахара и белого хлеба. Война прервала этот процесс; после войны мы должны принять крайне энергичные меры, чтобы предотвратить принесение нашего народа в жертву интересам пищевой промышленности.
   – Но как вы этого добьетесь? Нельзя же предписывать людям, что им есть и пить, так же как нельзя запретить им употреблять в пищу белый хлеб, специальную муку и консервы. Это никому не понравится.
   – Нет нужды действовать так прямолинейно. Во-первых, многого можно достигнуть благодаря умелой работе правительства. Например, достаточно лишь объявить, что хлеб должен содержать фиксированный процент непросеянной муки. Это уже имеет ключевое значение для питания немецкого народа, особенно для растущих детей. Мы даем им хлеб, который не лишен самых ценных компонентов как результат процесса очистки при помоле.
   – А что, если люди предпочитают белый хлеб, как в Англии и Франции?
   – Тогда мы должны влиять на них пропагандой, демонстрируя вред очищенных продуктов. Примеров более чем достаточно. Неправильная диета всегда играет решающую роль во всех бедах цивилизации, начиная от выпадения зубов и кончая хроническими запорами и болезнями пищеварения, а также затруднениями при усвоении пищи, плохими нервами и расстройствами кровообращения.
   Я спросил Гиммлера, откуда он так хорошо все это знает, и он ответил, что знакомство с правильным питанием – неотъемлемая часть крестьянской работы. Если в стойле все нормально, но скот все равно нездоров, то крестьянин должен понимать, что с фуражом что-то не в порядке. Он обращает на это внимание, потому что от этого напрямую зависят его доходы; но что касается людей, они идут избитыми путями, безразлично относясь к лучшим достижениям современной диетологии, образцами которых служат работы Бирхера-Беннера, Рагнара Берга и Хиндеде. Гиммлер, в частности, чрезвычайно внимательно изучил многочисленные труды Бирхера-Беннера и Рагнара Берга и многое почерпнул из них. Эти ученые подтверждают те истины, до которых он сам дошел посредством интуиции. Кое-что, особенно у Бирхера-Беннера, преувеличено, но его основные выводы, безусловно, верны, и с ними следует согласиться, даже если вы не вегетарианец и не приверженец сырой пищи. После войны он позаботится о широком распространении таких знаний. В первую очередь следует обратиться к домохозяйкам и матерям. На их плечах лежит колоссальная ответственность, и нужно лишь продемонстрировать им и ее, и все ее последствия. Гиммлер был уверен, что таким образом можно достичь поразительных успехов. Безрассудство и невежество всегда наносили величайший вред общественному здоровью. Он собирался снимать фильмы о правильном и неправильном питании, чтобы наглядно показать его результаты, и вообще был серьезно настроен выиграть эту битву: «В рядах ваффен-СС я проведу эксперименты с различными видами диеты и проверю, как они отразятся на способностях моих людей. О результатах будут сняты фильмы, которые мы покажем широкой публике».
   – А как отнесутся ваши врачи к таким начинаниям? – спросил я Гиммлера, поскольку знал, что те скептически относятся к его реформаторскому пылу.
   – В этом-то и состоит трудность, – ответил Гиммлер с полной откровенностью. – Они воспитаны старой школой и до сих пор находятся под ее влиянием; они более или менее настроены против моих идей и в глубине души сопротивляются им. Я не сержусь на них за это, но требую, чтобы они занялись этим вопросом и серьезно исследовали его, не пытаясь избегать его лишь потому, что их этому не учили в университетах. Они должны быть терпеливыми, как и я, и идти вперед шаг за шагом. Я начну работу с растущим поколением врачей. Разве это не безумие, что большинство врачей страны не имеют ни малейшего представления о диете? Для них белок – это просто белок, жир – просто жир; они учитывают лишь калории и не знают, что растительные белки воздействуют на человека совершенно по-иному, чем на животных. Вдобавок они игнорируют тот факт, что лихорадка прекрасно излечивается фруктами и что в тяжелых случаях ревматизма и подагры голодание может творить чудеса.
   Они же позволяют пациентам придерживаться старых жизненных привычек, вместо того чтобы первым делом спросить: «Как вы питаетесь?» – и отталкиваться от этого. «Нашим лекарством должна быть диета, и наша диета должна быть лекарством», – сказал великий врач древности. Вам известно это изречение. Сегодня наше лекарство – уколы, наша диета – консервы, и большинство врачей принимают этот факт, не задумываясь над ним. Я начну с того, что дам соответствующие указания моим ваффен-СС и не назначу ни одного врача, не имеющего базовых знаний по этой теме, полученных на специальных лекциях, какими бы обширными ни были его общие медицинские познания. Эта задача слишком важна. – Не ожидая ответа, Гиммлер продолжал: – С этой точки зрения далее следует заняться больницами. Просто скандально, что, хотя при больнице может быть специальная диетическая кухня, общее питание больных никогда не организуется по принципу «наша диета должна быть лекарством». Больных ревматизмом спокойно кормят свининой и квашеной капустой; сердечники получают ливерную колбасу с хлебом и маслом, соленые огурцы и черный чай. При нервных расстройствах диета из сырых овощей и фруктов нередко творит чудеса, но такие больные питаются точно так же, как в принципе здоровые люди, лежащие в гипсе со сломанной ногой. В больницах принята единственная система питания, основанная на соображениях финансовой экономии. С этими несчастными пациентами так ужасно обходятся; если у них не работают кишки, им дают слабительное, которое окончательно подрывает их здоровье; с другими поступают аналогично. Сколько людей могли бы спасти больницы, если бы они действительно превратились в центры здоровья! Я знаю, о чем говорю, я бывал в больницах. Но там и сегодня все по-прежнему. Вот с чего мы начнем – со строительства образцовых больниц, значение которых будет заключаться не в их оборудовании, а в высоких стандартах диеты.
   – Но вам не обойтись без оборудования в современных больницах, – возразил я.
   – Естественно, там будет кое-какое оборудование, но вы действительно верите, что со всем этим оборудованием мы лечим больных лучше, чем врачи прошлого – Парацельс и Гиппократ, Кнейпп и Приссниц? Я знаю лишь то, что число больных растет, что претензии больниц лишь увеличиваются, что специалисты плодятся как мухи, а результаты становятся все хуже. Что-то в этой системе неправильно. Мы должны все обдумать и вернуться к природному лечению, которое основано на правильной диете.

Медицина и химики-фармацевты

   Несколько дней Гиммлер страдал от головных болей и недостаточности мозгового кровообращения; у него ухудшилось зрение, и он прервал работу. Я смог облегчить его страдания. Перед началом сегодняшнего лечебного сеанса он достал из своего сейфа коробку и вручил ее мне:
   – Посмотрите, это все лекарства от головной боли, которыми я пользовался до вас. Я принимал их, но головные боли только усиливались, и мне предписывали все большие и большие дозы. Когда лекарства перестали оказывать действие, врачи лишь качали головой и заявляли, что больше ничего не могут сделать. Никому не приходило в голову взять меня в свои руки и лечить мануальной терапией, как делаете вы, господин Керстен. А вот еще один склад лекарств от головной боли.
   Гиммлер показал мне вторую коробку, больше первой, в которой находилось около тридцати различных препаратов, образцы которых он получал из медицинских центров ваффен-СС.
   – Смотрите, как полезна головная боль для химика-фармацевта. Та же самая ситуация – с лекарствами от болезней желудка, ревматизма и подагры. Можно было бы посмеяться, если бы вопрос не стоял так серьезно. Нашу диету диктует пищевая промышленность, а лекарства предписываются нам производителями фармацевтики. Доктор вынужден служить продавцом у этих промышленников, химик – их клерком. В былые времена делом чести фармацевта было готовить лекарство для каждого пациента по индивидуальному рецепту врача. Это была действительно важная социальная задача. Но сегодня лишь немногие врачи выписывают индивидуальные рецепты. Эта сфера отдана на откуп химикам; их ответ – промышленное производство лекарств.
   Можно ли винить заваленного делами терапевта за то, что он идет по самому легкому пути вместо того, чтобы выписывать отдельные рецепты? Осмотр пациента превратился в фарс. В скольких случаях он совершается как положено? У врача на все пять минут: три, чтобы заполнить бланки, две – чтобы выслушать пациента и назначить лекарство. В большинстве случаев врачу даже не нужно видеть пациента. Ему достаточно сидеть у телефона в ожидании звонка, выписывать рецепты и отправлять их фармацевту, у которого пациент может сам забрать лекарство. По крайней мере, так можно сэкономить много времени, которое иначе будет потрачено на бессмысленные разговоры.
   Я засмеялся и сказал, что это уже преувеличение; опытный врач даже за то недолгое время, что есть в его распоряжении, может понять, надуманная ли болезнь у пациента или серьезная, и в последнем случае отправить больного к специалисту. Терапевт для того и нужен, чтобы отсеивать пациентов.
   – Вот именно – отсеивать, – сказал Гиммлер. – Терапевты до того доотсеивались, что многие люди отворачиваются от официальной медицины. Эти врачи не понимают, насколько они подрывают доверие к себе и как широко дискредитируют свою профессию. Я смотрю на это с глубоким сожалением. Доктор играет очень важную роль в общественном здравоохранении; мы не можем позволить, чтобы медицинская профессия постепенно теряла почву под ногами вследствие цепочки самых разнообразных обстоятельств.
   – Но как вы это измените? – спросил я Гиммлера. – Вы действительно хотите, как я уже слышал от господина Лея, после войны национализировать медицину?
   – Как вы можете так думать, господин Керстен? Это воистину самое глупое, что мы могли бы сделать. Я могу понять, почему Лея привлекают подобные проекты; они вполне соответствуют его склонности к коллективизму, против которой мы выступаем. Кроме того, такая мера ничего не улучшит. К нашим нынешним бедам добавится лишь то, что врач станет чиновником. Это приведет к полному упадку медицинской профессии, гибели всякой инициативы и всех тех положительных, творческих элементов, в которых мы крайне нуждаемся для перестройки медицины в целом. Если господин Лей снова заговорит с вами об этом, можете потихоньку передать ему мои слова; для меня это нешуточный вопрос.
   – Очень рад слышать это, господин рейхсфюрер, – ответил я. – Я с удовольствием передам это Лею. Но я по-прежнему не знаю, в чем состоят ваши планы реформ.
   Но тут нас прервали, и Гиммлер пригласил меня как-нибудь на неделе пообедать с ним. Мне было любопытно услышать, с какими предложениями он может выступить.

Планы Гиммлера по медицинской реформе

   Вечер получился чрезвычайно интересным. Мы не успели покончить с едой, как Гиммлер вернулся к теме наших предыдущих разговоров.
   – Бессмысленно применять новые схемы к университетскому образованию, господин Керстен, – оно уже стало массовым. Подобными схемами развлекается одно поколение врачей за другим, но ничего так и не было сделано, потому что люди старой школы сидят повсюду и они достаточно хитроумны, чтобы саботировать даже самые лучшие планы. Бороться с ними – сизифов труд. Но если мы назначим нескольких человек, которые приняли бы нашу сторону в этом столкновении, то вокруг них могли бы сплотиться сторонники реформы.
   Здесь, как и повсюду, гораздо лучше начать с самого низа. Поскольку массы невежественных людей доверчиво принимают любые прописанные лекарства, врачи никогда не задумываются, прежде чем выписать медикаменты промышленного производства. Мы должны поколебать эту доверчивость. Когда мы четко объясним народу, особенно матерям, что эти лекарства в лучшем случае снимают симптомы, но не лечат больных и что самые лучшие и самые полезные лекарства – те простые средства, которые предлагает нам природа, божественные средства, – публика начнет требовать их от своих врачей. Хотелось бы мне увидеть мать, которая не желает для своих детей самого лучшего! Сейчас бедная женщина верит, что лучшие препараты – самые дорогие; через двадцать лет она будет думать по-другому. И врачи добровольно изменят своим привычкам, едва увидят, что иначе растеряют всю свою клиентуру.
   Почему мы видим вокруг столько врачей-гомеопатов? Потому что существует движение за естественные средства, требующее подобного лечения. Почему у нас есть, помимо Веришофена и Кнейпповских вод, так называемые кнейпповские врачи? Потому что за ними стоит Кнейпповская ассоциация. Однажды департамент здравоохранения службы безопасности предоставил мне цифры членства в биохимической ассоциации. Поразительно, сколько человек в ней состоит и сколько людей требует биохимического лечения, вне зависимости от того, верим ли мы в него или нет. Закон спроса и предложения применим не только к экономике. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы пробудить спрос на лечение естественными методами; а тогда и сами врачи найдут способ удовлетворить его.
   Улыбаясь, Гиммлер продолжал:
   – Мы сделаем еще кое-что для исправления ситуации, можете быть уверены. Мы привлечем в СС самых непредвзятых молодых врачей и благодаря этому заложим основы подлинной, всеобщей реформы; как только они получат диплом, мы проведем для них специальные курсы по природным лекарствам, а затем научим их, как претворять эти знания на практике. Почти невероятно, как плохо молодые врачи знают терапию. Если бы я был врачом, мне было бы крайне тяжело в подобных обстоятельствах начинать практиковаться на живых людях. Современный врач набит теоретическими знаниями и тонкостями клинической диагностики, но не в состоянии воспользоваться простыми средствами, чтобы вылечить больную ногу, экзему или ревматизм. Любая старуха в деревне со своими травами справится лучше его. Парацельс достаточно ясно выразился по этому поводу, сказав: «Человек, который разбирается в болезнях, – философ от медицины; врач – лишь тот, кто лечит».
   Мы удовлетворим эту потребность, и, когда у этих врачей дойдет дело до практики, я верю, они будут благодарны нам за глубокое знакомство с этими простыми средствами, которые зачастую дают наилучшие результаты. Еще им расскажут, как врачи прошлого лечили своих пациентов. Они ознакомятся со всеми теми бесценными терапевтическими искусствами, которые современная медицина в своем высокомерии и извращенном чувстве истории бессмысленно отбросила в сторону. Они узнают, как удалить камни из почек и желчного пузыря без операции, как справиться с зобом, как правильно вылечить ревматизм и подагру, как бороться с атеросклерозом – современная медицина более или менее беспомощна во всех этих вопросах, но врачи прошлого в них разбирались. Помимо учения Кнейппа и Приссница мы привлечем также первоклассных специалистов, которые обучат их применению финских саун, дающих превосходные результаты. После войны мы заведем такие бани в каждом городишке; и поскольку наши солдаты уже ознакомятся с их чудесным эффектом, народ тем более охотно станет ими пользоваться.
   Я охотно оплачу такое специальное обучение из фондов СС. Затем мы продуманно назначим этих людей на стратегические позиции по всему рейху и одновременно вменим им в обязанность создавать местные ассоциации естественного лечения и рекомендовать специальные бани. Вы увидите, какой размах примет движение, вдохновленное этими мерами! Я обсуждал все это с Гебхардом, который превосходно понимает мои намерения. Мы начнем, как только закончится война. Очень скоро химической промышленности придется развернуться и приспособиться к изменившемуся спросу. Все это произойдет тихо, без всякой шумихи, и никто не сможет встать у нас на пути. Мы не оставим им ни одной возможности перейти в наступление. Рано или поздно к нам придет успех и наши труды воплотятся в такой реформе, которую невозможно провести путем дискуссий. Последующее законодательство просто утвердит наши достижения. Это называется естественным процессом, господин Керстен, и то же самое происходит в любых других сферах жизни. Закон должен служить выражением жизни и лишь закреплять то, к чему уже пришла жизнь. Именно так я сделал со своими СС – сперва заложил основы власти, после чего власть упала мне в руки. Тем временем, – продолжал Гиммлер, – мы уже кое-что делаем в этом направлении. Возможно, вы слышали о моем предложении, чтобы люди всюду, где возможно, занялись разведением трав – в деревне и даже в городах. Я знаю, что из-за этого надо мной смеются, но это не важно, я знаю, что делаю. Благодаря этим мерам мы сохраняем и обновляем древнее знание. Мы стремимся к тому, чтобы люди сами облегчали естественными средствами свои небольшие повседневные недомогания; тем самым они приобретут привычку к такому типу лечения. Если оно поможет им, они потребуют от своего врача аналогичных средств и при более серьезных болезнях.
   – Иными словами, – заметил я, – вы добиваетесь, чтобы люди занимались самолечением.
   – Не скатывайтесь до таких типичных докторских аргументов. Любой нормальный человек сперва сам пытается себе помочь. Либо он ничего не делает, надеясь, что его здоровый организм справится с недомоганием, либо поступает так, как ему советует сосед, либо – как в старые времена – обращается к какому-нибудь проверенному средству, действие которого ему известно. Посмотрите на баварских крестьян. Вы думаете, они бегут к ветеринару всякий раз, когда с их скотом что-то случается? Конечно нет – и тем более, когда речь идет об их собственном здоровье. Например, они лечат порезы подорожником и ждут, какой эффект произведет это средство. Больным лошадям они ставят припарки. В качестве болеутоляющего они используют настойку полыни и горечавки. Рядом с домом они сажают бузину, зная ее полезные свойства, и, если кто-нибудь ее срубит, считают это преступлением. Занозив руку или ногу, они по старинному рецепту ставят компресс из смолы, вместо того чтобы выковыривать занозу. Они все знают о благородных травах – хвоще, арнике, горечавке, одуванчике и подорожнике, – собирают их сами, причем в нужное время, когда целебная сила этих растений максимальна. Кнейпп тоже был сыном баварского крестьянина и отталкивался от того, что узнал в юности. Но спросите кого-нибудь в городе об этих травах – ни у кого нет ни малейшего представления ни о них, ни об их целебных свойствах. К несчастью, это ужасное невежество сейчас поражает младшее поколение даже в деревне. Чем дальше заходит этот процесс, тем сильнее мы попадаем в зависимость от фармацевтической промышленности. Теперь вы поймете, почему я так стремлюсь к тому, чтобы это позабытое знание помогало нашему народу. Это великое начинание.
   Гиммлер снял с полки знаменитый травник Иеронимуса Бока в немецком переводе Мельхиора Себизия, изданный в 1554 году и переплетенный в тончайшую свиную кожу. Раскрыл книгу и стал показывать мне красивые гравюры. Он подробно изучил эту книгу, делая подчеркивания и примечания. Мне стало ясно, что он хорошо знает свою тему. В завершение он прочел мне лекцию о силе некоторых трав, особенно золототысячника и популярной мяты, настойку которой пил сам. Он говорил о чудесной целебной силе плюща и о том, как высоко ценится в Баварии можжевельник.
   Большая часть того, что говорил Гиммлер, разумеется, было преувеличением. Тем не менее для дилетанта он обладал поразительными познаниями в этой области.

IV
Гражданская служба и почести

   23 августа 1940 года
   Когда сегодня утром я собирался приступить к лечению Гиммлера, в дверь вошел Гейдрих с документом, который дал прочесть Гиммлеру.
   – А что еще можно было ожидать от этого человека? – сказал Гиммлер. – Не волнуйтесь. Я не принимаю это близко к сердцу – в конце концов, он гражданский служащий и не может изменить себя. Я поговорю с Фриком об этом деле.
   С этими словами он вернул бумагу расстроенному Гейдриху.
   Но проблема не выходила из головы у Гиммлера. Он ходил взад и вперед, затем, остановившись передо мной, начал один из своих монологов. Они всегда были чрезвычайно содержательны, и мне оставалось только время от времени вставлять слово-другое, чтобы узнать его самые глубинные мысли.
   – Это настоящий скандал, – сказал он. – Гейдриху на крючок попался чиновник из министерства внутренних дел, вполне благополучный с точки зрения расы и достойный доверия. Гейдрих беседовал с ним часами, ознакомил его с нашим образом мыслей и надеялся, что тот станет надежным информатором, поскольку мы должны знать, что происходит в тамошних кабинетах. Чиновник согласился, Гейдрих договорился, чтобы я его принял, – и что же? Чиновник подает своему министру изящную докладную записку обо всем случившемся, и мне остается расхлебывать последствия. Я могу не бояться Фрика – он почти не имеет доступа к фюреру, но только представьте себе, что на его месте был бы Геббельс!
   Такие вещи происходят из-за того, что в расчет не берется менталитет гражданских служащих. Как такой человек может понять идеи СС? Он учитывает лишь то, что может способствовать его карьере и принести ему почести и повышение в должности. Чиновник всегда подхалим; он смиренно принимает все, что приходит к нему сверху, – а почему бы нет? – и спокойно переправляет своим подчиненным. Одновременно он сделает все, что в его силах, чтобы показать начальнику, от расположения которого зависит, какой он лояльный, честный и достойный сотрудник, какой трудолюбивый и сознательный. Он ведет себя так не потому, что ему это нравится, а ради своей карьеры. И если бы Гейдрих понимал это, он действовал бы чуть тоньше: постарался бы расположить к себе, убедив его: то, что от него просят, – это простой и удобный способ сделать карьеру. А теперь смотрите, что произойдет дальше. Этот честный служащий окажется в очередном юбилейном наградном списке фюрера. Но если бы Гейдрих только сказал этому человеку, что тот благодаря нам попадет в рейхсканцелярию или же мы организуем его назначение председателем какого-нибудь комитета, он бы стал нашим послушным орудием.
   – Но значит, вы придерживаетесь невысокого мнения о кодексе гражданской службы? Прусская гражданская служба пользовалась высокой репутацией по всему миру, – сказал я.
   – Разумеется – пока существовала монархия, которая отдавала прямые приказы гражданским служащим, удовлетворяя их карьерные устремления, но одновременно не давая им воли. Прусские короли, такие как Фридрих-Вильгельм I, разбирались в образе мыслей своих чиновников и обращались с ними так, как те того заслуживали. Почитайте их историю – и узнаете много нового. Так называемые гражданские служащие были просто слугами своего повелителя, который относился к ним без особого уважения. Кроме того, он ловко пользовался их человеческими слабостями для осуществления своих планов. Как удобно, когда государство не платит своим чиновникам большого жалованья, но держит их на надежном поводке, который не стоит практически ничего, – какая экономия! Как умно дать чиновнику награду третьей степени, которая побудит его трудиться день и ночь, чтобы еще через пять лет получить вторую, а может быть, и первую степень! Чиновник согласен прожить всю жизнь на ничтожное жалованье лишь потому, что под конец получит полное право называться тайным советником.
   Когда-то мне доставляло величайшее наслаждение изучать списки чиновников в старых прусских государствах и в моей родной Баварии. Какие сокровища государственной мысли в них скрыты! Во время нашей борьбы за власть, когда чиновники притесняли нас так, как умеют только они, я нередко клялся, что положу конец всей этой системе в тот момент, когда мы придем к власти. Теперь, зная историю Прусского государства, я изменил свое мнение. Чиновники необходимы. Но нужно проникнуть в их образ мысли перед тем, как использовать их.
   Управлять ими можно посредством орденов, званий, повышений и грамот за пять, пятнадцать или двадцать лет верной службы, которые низшие чиновники могут повесить у себя в комнате – а высшие, конечно, тоже в глубине души не прочь это сделать. Веймарское правительство поступило очень глупо, что отменило ордена и тем самым лишило себя дешевого и очень важного орудия.
   Однако вы только представьте презрение промышленника к таким наградам. Он видит, что за ними стоит на самом деле. После войны мы введем совершенно новую систему поощрений и званий; мы сделаем все возможное, чтобы справиться с тщеславием и комплексом неполноценности у гражданских служащих, пока не воспитаем человека нового типа, которому больше не понадобятся подобные уступки человеческому тщеславию. Он станет воплощением девиза СС: «Жизнь глубже, чем она кажется». Но на это понадобится время.
   – Значит, вы считаете все награды ничего не стоящими?
   – Ни в коем случае, – запротестовал Гиммлер. – Например, медаль за спасение жизни или Железный крест обладают истинной ценностью, хотя и влекут к себе массу подлецов. Лучшая из всех наград – Материнский крест; когда-нибудь она станет самой почетной в Великой Германии. Часовые будут брать на караул при виде женщины с золотым Материнским крестом; она получит право на аудиенцию фюрера и на бесчисленные почести по всей стране. Вы улыбаетесь, господин Керстен, – вероятно, думаете, что у меня романтическое воображение. Но вы еще увидите, как делегация женщин – кавалеров Материнского креста на парадах будет идти впереди гвардии фюрера, – и подумайте только, какой это произведет эффект!
   – А что, если матери будут рожать по десять детей только для того, чтобы получить золотой Материнский крест?
   Гиммлер засмеялся:
   – Не хотите же вы сравнивать матерей с чиновниками, Керстен! Я бы только приветствовал такое стремление, поскольку женщины идут на него, рискуя жизнью. Слава богу, у нас много таких матерей.
   Сегодня я много думал об этом разговоре. Что же за человек Гиммлер? Суровый рационалист, знакомый с человеческими инстинктами и расчетливо пользующийся ими для достижения своих целей? И в то же время романтик? Он с глубоким чувством говорил мне о том, как немецкие женщины с золотым Материнским крестом будут идти на парадах перед внутренними войсками; и он планирует, чтобы СС салютовали любой женщине с Материнским крестом, даже с ординарным. Но все его высказывания колеблются между двумя этими полюсами и мешают ему видеть реальность.
   При случае я спрошу Гиммлера, каковы его критерии продвижения по службе в СС. Насколько я могу видеть, здесь он играет на человеческих слабостях не меньше, чем в случае с гражданскими служащими, которых так глубоко презирает. Он открыто признался мне, что людям нравится красивая униформа, она льстит их самолюбию и превращает их в верных слуг Гиммлера. Воплощением этой идеи служит форма, придуманная им для так называемых почетных вождей, которые получают звание, соответствующее их административному положению.

V
Гомосексуализм

   10 ноября 1940 года
   В конце сегодняшнего сеанса Гиммлер рассказал мне о случае, который глубоко его тревожит: около года назад он узнал, что один из вождей СС, человек с хорошим послужным списком, обладает гомосексуальными наклонностями, временами приобретающими активный характер. Гиммлер приказал расследовать этот случай, и факты подтвердились. Этот человек был понижен до чина рядового в СС и дал слово чести, что откажется от этой склонности; ему позволили восстановить свое доброе имя активной службой на фронте.
   Я не мог сдержать смеха, столь гротескной показалась мне эта ситуация. Гиммлер заметил это и злобно спросил:
   – Чему вы смеетесь? Для меня это невероятно серьезная проблема. Она касается существования одного из моих людей.
   – Меня позабавило, – ответил я, – что вы и ваши люди верите, будто гомосексуалистов можно излечить, взяв с них слово чести. Если бы этот метод работал, как упростилась бы жизнь! Только попробуйте изменить сексуальную жизнь тридцатилетнего человека посредством его честного слова: вскоре вы обнаружите, что природа намного сильнее, чем любые обещания.
   – Нормальный секс – это совсем другое дело, господин Керстен, – возразил Гиммлер. – А перед нами ненормальный случай.
   – С вашей точки зрения, господин Гиммлер, но не с точки зрения гомосексуалиста. Согласно его психологии, нормален он, а мы ненормальны. Могу представить, что произошло в данном случае. Этот человек конечно же нарушил данное слово, и это послужило для вас поводом дальнейших гонений на него. Но винить-то надо вас, господин Гиммлер, потому что у вас нет права требовать обещаний от такого человека.
   Гиммлер признал, что я прав, и рассказал мне, что этот человек успел отличиться и получил назначение на еще более высокий пост, а теперь имеются свежие доказательства его извращенного сексуального поведения. Ответ на это лишь один: дальнейшее падение, изгнание из СС, тюремное заключение и, наконец, концентрационный лагерь. Ужасно так поступать, но выхода нет; следует быть логичным. Гиммлер спросил меня, не могут ли что-нибудь сделать врачи, чтобы дать этому человеку еще один шанс.
   Я сказал, что смогу ответить, лишь когда увижу его протеже и обследую его лично. Психотерапевты изучили данную проблему с такой основательностью, на какую я не могу претендовать. Но я в целом знаком с их исследованиями, по этому вопросу издавалась обширная литература. Гомосексуализм иногда связывают с ненормальным развитием желез; но, если конкретный человек являет собой просто случай замедленного развития, речь всегда идет о расстройстве всей личности. Проблема гомосексуализма носит преимущественно медицинский, а не нравственный характер. Очень сомнительно, что государство должно наказывать за гомосексуализм. То, что Гиммлеру не нужны гомосексуалисты в СС, вполне понятно; но не так легко понять в свете упомянутых мной исследований, почему этот человек должен расплачиваться за свои склонности заключением в концлагере.
   – Я могу сказать вам почему, господин Керстен, – ответил Гиммлер. – Потому что мы хотим полностью искоренить гомосексуализм. Он представляет собой угрозу для здоровья нации. Подумайте только, сколько детей никогда не родится из-за этого явления и что происходит с душой и телом человека, когда им овладевает эта чума. Если человек вступает в связь с хорошенькой секретаршей, в крайнем случае она получит некоторое влияние на него, но его работоспособность останется незатронутой. При некоторых обстоятельствах у них даже будут дети. Но когда человек из службы безопасности, СС или правительства имеет гомосексуальные наклонности, он отказывается от нормального порядка вещей ради извращенного мира гомосексуалистов. Такой человек всегда увлекает за собой еще десятерых, иначе он просто не выживет. Мы не можем допустить, чтобы стране грозила такая опасность; гомосексуализм должен быть совершенно уничтожен.
   Наши предки знали, что делали, когда топили гомосексуалистов в омуте, но, когда те принадлежали к покоренным народам – например к римлянам, – не трогали их и даже поощряли. В политическом смысле это были разумные меры, которые нам стоит взять на вооружение. Гомосексуалист – предатель своего народа и поэтому должен быть искоренен.
   – А если у него есть дети? – возразил я. – Есть немало людей с бисексуальными тенденциями. Они ведут нормальную семейную жизнь и заводят детей в немалых количествах.
   – Тем хуже, – был ответ Гиммлера, – потому что те унаследуют гомосексуальные наклонности. Я долго размышлял над тем, не будет ли уместно сразу же кастрировать любого гомосексуалиста. Это помогло бы и ему, и нам.
   – Это лишь принесет вам новые проблемы и совершенно погубит личность данного человека. Кроме того, он никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Однако в ряде случаев удается продолжить прерванное развитие. Умный психиатр может устранить те коренные причины, которые искажают личность.
   Очевидно, Гиммлер слышал об этом впервые.
   – Не собираетесь же вы сказать, что психиатры могут излечить гомосексуализм? Они – просто банда, растаскивающая человеческую душу по кусочкам, а во главе их стоит Фрейд, почетный президент-еврей, хотя они могут потихоньку отречься или избавиться от него, если это будет им выгодно.
   В данном случае Гиммлер, как с ним часто случалось, цеплялся за свои предрассудки, не желая рассмотреть проблему со всех сторон. То, каким образом его предки-германцы обращались с гомосексуалистами, играло большую роль в его собственном психологическом настрое. Я указал ему, что к проблеме гомосексуализма в современном государстве следует подходить совсем не так, как с ней разбирались варвары-германцы 2000 лет назад. Кроме того, среди гомосексуалистов нередко попадаются выдающиеся умы. Попытка посадить в тюрьмы и ликвидировать гомосексуалистов приведет к большому кровопролитию. Если Гиммлер хочет увидеть вопрос в правильной перспективе, то следует рассматривать гомосексуализм с медицинской точки зрения.
   – Я убежден, – подчеркнул я, – что гомосексуализм так же малопривлекателен для врача, который его исследует, как и для меня. Но вы же не можете упрекать зеркало за то, что оно показывает правду. Следует принимать во внимание ключевые причины и обстоятельства. Только в этом случае можно найти решение или по крайней мере прийти к верному суждению. Вы же просто видите симптомы и хотите с ними бороться, не зная причин или не принимая их в расчет.
   – Достаточно, господин Керстен, – раздраженно ответил Гиммлер. – Я не хочу ничего знать об этих людях и их мнимых добродетелях. Они отвратительны мне своими женоподобными повадками, и вам бы тоже следовало поостеречься! Попробуйте поговорить о них с женщинами. Те видят в них соперников и так их ненавидят, что с удовольствием бы их всех сожгли.
   Отношение женщин к мужской гомосексуальности Гиммлер, несомненно, оценивал верно.

   11 ноября 1940 года
   Сегодня Гиммлер спросил меня:
   – И что же вы предлагаете? Те исследования, о которых вы говорили, должны иметь какое-то отношение к проблеме.
   – Вы хотите от меня слишком многого, – ответил я. – Я лишь укажу несколько моментов, которые приходят мне в голову. В первую очередь родители, учителя и все те, кто занимается воспитанием молодежи, должны быть хорошо осведомлены в вопросах гомосексуализма. Пусть они внимательно отслеживают эти тенденции и имеют возможность воспользоваться своим влиянием и знаниями, пока молодежь находится под их присмотром. Не следует ограничивать мальчиков в период их взросления однополыми компаниями. Поощряйте совместное обучение; важно, чтобы мальчики общались с девочками одного с ними возраста. Благодаря этому возникает юношеская дружба, «романы», усиливается индивидуальность и развивается подспудная необходимость мужчины в женщине. В то же время мальчики не будут оставаться без присмотра и всегда можно увидеть, кому из них грозит гомосексуализм. Такие нуждаются в особом отношении.
   – Это блестяще, господин Керстен, – перебил меня Гиммлер, – я назначу вас своим советником в гомосексуальных вопросах. В гитлерюгенде уже предпринимается нечто подобное, но еще ничего не было сделано для коренного решения проблемы.
   – Ради бога, господин Гиммлер, не делайте этого, – взмолился я, сам напуганный результатом своих предложений. – Я буду избегать подобного назначения при любых обстоятельствах. Вы думаете, я смогу выступить против господина Гейдриха и постоянно защищать от него гомосексуалистов? Гейдрих будет в восторге! Нет, господин Гиммлер, пожалуйста, никому не говорите о самой этой идее.
   – Но почему, господин Керстен? – удивился Гиммлер.
   – Вы и сами знаете, что с тех пор, как стало известно, насколько сурово вы расправляетесь с гомосексуалистами, принадлежность к ним стала источником самых злобных обвинений. Раньше, желая избавиться от кого-нибудь, говорили, что он колдун, заключил союз с дьяволом. Сегодня вы обвиняете таких людей в гомосексуализме, и они автоматически становятся объектом гонений. Я не желаю иметь с этим ничего общего, даже в качестве врача.
   – Но вы, по крайней мере, обследуете того руководителя СС, о котором мы говорили?
   – Это я охотно сделаю и доложу вам о результатах обследования, но, разумеется, ничего сверх того.

   Гут-Харцвальде
   17 ноября 1940 года
   Сегодня я исполнил желание Гиммлера. Этот человек оказался приятным голубоглазым блондином; я не мог не думать, как, должно быть, расстраивало Гиммлера то, что нечто подобное случилось со столь выдающимся представителем нордической расы. Темноволосого представителя низших раз он заподозрил бы сразу и утопил бы в омуте не раздумывая.
   В восемнадцать лет этот человек еще ничего не знал о противоположном поле; его первым сексуальным опытом была мастурбация. Затем он прочел какую-то глупость о грязных привычках и прекратил это занятие, считая себя страшным грешником. Он испытывал все последствия, о которых читал, – от слабоволия до болей в спине, которые принял за начало болезни позвоночника. Но каким образом вырваться из этого состояния? Он не знал, как подойти к женщинам; его поведение казалось ему столь омерзительным, что он не осмеливался к ним приближаться. Но поскольку это объявлялось единственным способом преодолеть привычку к мастурбации, он пошел к проститутке. Все закончилось полным фиаско и так потрясло его, что он приобрел непреодолимое отвращение к женщинам.
   Затем его соблазнил очень умный интеллектуал, который первым делом заставил его посмотреть на гомосексуализм с интеллектуальной точки зрения, вместе с ним прочел «Пир» Платона и рассказал ему, что многие выдающиеся люди были гомосексуалистами. Вскоре он убедил юношу в том, что женские объятия хороши для простых мужчин с примитивным мировоззрением, а для их интеллектуальных вождей больше подходит гомосексуализм – его следует рассматривать как высшую форму развития. Так мой пациент нашел идеологическую основу для своей неприязни к женщинам. Он стал ревностным сторонником идеи мужских клубов, объединенных в сообщество, преданное «телу и духу». Он во множестве читал современные работы о значении мужских клубов в политическом возрождении страны. Но если эти клубы призваны выполнить функции единственного правящего класса, то они должны избегать какого-либо женского вмешательства. Он посвятил себя этой идее. Ему казалось логичным шагом перейти от гомоэротизма к гомосексуализму. Он совершенно серьезно сообщил мне, что если СС хотят выполнить свою задачу и стать «орденом жертвенности», то они должны пойти по тому же пути; но этот путь не для большинства, а только для избранного внутреннего круга.
   Когда я заметил, что сам рейхсфюрер СС выступает против этого и ставит своей важнейшей целью увеличение численности детей, доходя до того, что защищает бигамию и незаконнорожденных, мой пациент лишь снисходительно улыбнулся и заявил, что рейхсфюрер не может ничего поделать против имманентных законов движения. Я спросил его, зачем он дал слово отказаться от своих гомосексуальных наклонностей, и он поначалу уклонялся от ответа, а затем признался, что в этом был элемент трусости; он заранее знал, что не сможет сдержать слово – он презирал женщин и всех мужчин, которые заводят с ними связи. Я спросил его, даст ли он слово чести еще раз, если Гиммлер потребует этого. Он ответил, что откажется и что готов пострадать как мученик за веру.
   Мне стало ясно, что ни один врач не сможет для него ничего сделать. Коренное нарушение его развития в юном возрасте – отказ получить нормальный сексуальный опыт – привело к тому, что он придумал для себя двустороннюю компенсацию. С одной стороны, он взял на вооружение идею, что гомосексуализм – это высший образ жизни; с другой – что в форме мужских клубов он необходим для правящего класса. Итак, выходило, что защитник этих идей ни в коем случае не был обычным гомосексуалистом с притупившимися инстинктами; здесь налицо выраженная тенденция к гомосексуализму, пробуждающаяся лишь временами, причем все более слабо. Даже в своих заблуждениях он не был искренним.
   Иными словами, он проявил себя чрезвычайно храбрым и решительным солдатом и офицером, завоевав особое расположение своего начальства. Он с гордостью носил полученные от него награды.
   Оставалась проблема, как помочь этому человеку, как уберечь его от неизбежной последовательности событий, как их описал мне Гиммлер: ареста, нового понижения в чине, приговора и концентрационного лагеря. Было бы лучше, если бы он уехал за границу, чтобы автоматически выпасть из того круга, где всегда оставался под наблюдением. С этой целью я спросил его, не хочет ли он отправиться с каким-либо поручением за рубеж, поскольку, может быть, мне удастся достать для него такое поручение. Сияя от радости, он сказал: – Да.
   Я заставил его пообещать, что в случае судебного процесса он не станет приводить таких подробных объяснений, которые сообщил мне, а просто даст показания, оставив решение на усмотрение суда.

   Гут-Харцвальде
   20 ноября 1940 года
   Во время сегодняшнего сеанса лечения мне выпала возможность поговорить с Гиммлером об этом случае. Было бы совершенно бесполезно объяснять ему реальное положение вещей; это бы привело лишь к неизбежной гибели человека, который вовсе не был совершенно испорченным. Поэтому пришлось действовать очень осторожно и тонко.
   Гиммлер сразу же спросил меня:
   – Ну и что вы выяснили? Он излечим? Можно дать ему еще один шанс? Я уже думал о том, чтобы поручить ему особенно тяжелую задачу, где бы он снова мог проявить себя. Что вы о нем думаете?
   – Он уже в достаточной степени проявил себя, господин Гиммлер, – ответил я. – Вам бы стоило отправить этого человека куда-нибудь, чтобы он дышал другим воздухом и больше не жил в кругу, где за ним всегда следят, где каждое его слово и каждый поступок рассматриваются под определенным углом зрения. Вы не сумеете проникнуть в суть данного случая, и это наверняка. Ваши полицейские инспекторы с их психологически невежественными методами не смогут предложить ничего лучшего, чем я. Я бы посоветовал вам, в качестве окончательного апелляционного суда СС, сделать то, что я предлагаю. Я готов ознакомить вас с подробностями проведенного мной обследования, на основе которых вы сможете вынести решение.
   Я увидел, что Гиммлер испытал заметное облегчение. Он немедленно запросил подробности, позвонил и продиктовал свое решение. Мне, разумеется, не приходило в голову, что я так быстро достигну своей цели.

   Харцвальде
   21 ноября 1940 года
   Я воспользовался доброжелательным настроением Гиммлера и предложил ему отправить этого человека, доказавшего свою преданность, с той или иной миссией за границу.
   – Ни в коем случае, господин Керстен! – возразил Гиммлер. – Разве вы не знаете, что вражеская разведка активно использует гомосексуалистов и, найдя подходящий объект, начинает систематически его обрабатывать? Я бы только подверг этого человека новым опасностям, и, если он не устоит перед ними, рейху грозит неизмеримый ущерб.
   Я громко засмеялся и спросил Гиммлера, кто ему это сказал, прибавив, что в будущем ему стоило бы использовать на заграничной службе лишь евнухов, поскольку наверняка доказано, что любая разведслужба особенно охотно использует женщин, и история знает немало примеров их успешной работы.
   Гиммлер совершенно серьезно сообщил мне, что Гейдрих собрал множество фактов о политических последствиях гомосексуализма. Отныне служащие министерства иностранных дел и все те, кто по долгу службы бывает за границей, подвергаются особому надзору и проверке в этом отношении.
   Я не мог сдержать смеха: в самом деле, какой удобный способ контроля над ведомством Риббентропа, ведь всегда можно добиться устранения любого нежелательного человека на том основании, что он гомосексуалист. Я понял, что больше ничего не смогу здесь сделать, и хотел оставить эту тему, но Гиммлер – искренне обрадованный тем, что нашелся способ избавить его от неприятного решения, – вернулся к ней и сказал мне, что откомандирует этого человека в свой норвежский штаб; если эта мера окажется успешной, то будет время подумать о том, чтобы дать ему новую полевую работу.
   Итак, данный случай получил практическое решение. Но я не мог удержаться, чтобы не сказать Гиммлеру:
   – Наверно, вам будет интересно узнать, господин Гиммлер, что ваш протеже избрал для себя образцом Фридриха II.
   – Что вы хотите этим сказать? – спросил Гиммлер. – Не допускаете же вы мысли, что великий монарх имел ненормальные склонности? Я знаю, такие вещи выдумывают гнусные евреи, чтобы вывалять наших героев в грязи. Любой великий человек, совершавший чудеса для своего народа, так или иначе выходит у них ненормальным, в лучшем случае умалишенным. Но при всем желании никто в мире не посмеет утверждать, что Фридриха Великого можно хотя бы заподозрить в гомосексуализме. Лишь посредственность нормальна и удобна, потому что она не порождает величия и, следовательно, политически и экономически «безопасна». Изображать Фридриха Великого извращенцем может лишь злонамеренный и больной мозг. Я знаю, что в качестве доказательства называют его холодность к жене. Но только представьте себе это жалкое существо; неудивительно, что он считал ее своим кошмаром и отказывался жить с ней. Почему бы не взглянуть с такой точки зрения: поскольку Фридрих не мог жить с законной женой, он вел жизнь короля-аскета, вполне соответствующую его великим начинаниям. А вместо этого на него льют грязь, приписывая ему гомосексуальные склонности – для чего, вдобавок, нет никаких фактических оснований. Присмотревшись, вы найдете только намеки, но ни одного четкого и бесспорного доказательства.
   – Подобные вещи довольно трудно доказать, господин Гиммлер, – заметил я.
   – Тогда люди должны закрыть рот, – ответил Гиммлер, – и молча склониться перед его величием.
   Я могу сказать им лишь одно: если даже мне представят дюжину так называемых доказательств, я отмахнусь от них и заявлю, что они придуманы задним числом, поскольку чутье говорит мне, что человек, завоевавший для Пруссии место под солнцем, не мог обладать качествами, присущими этим слабакам-гомосексуалистам.
   Этот разговор надолго застрял в моей памяти. Гиммлер признает лишь богов и дьяволов. Его герои подобны богам. Мысль о том, что они могут быть людьми со всеми человеческими чертами – и по этой самой причине выглядеть гораздо более убедительно, чем их общепринятые портреты, – совершенно чужда ему, и он бы воспринял ее как оскорбление своих героев. Для Гиммлера очевидный патриотический долг состоит в том, чтобы подтверждать все пропагандистские измышления о героях. Сперва он не понял меня, когда я заметил, что такое отношение фактически налагает запрет на свободные научные исследования, которым он придает большое значение; кроме того, это путь к созданию науки более или менее зависимой от полиции, так как каждый ученый будет знать, что ему можно писать, а чего нельзя, и действовать соответственно. Что-либо, отличающееся от такого изображения героев, к которому привык Гиммлер, кажется ему либо выдумкой ничтожных умов, слишком жалких, чтобы постичь такого величия, либо измышлениями зловредных врагов – евреев, масонов и священников. В итоге он признал, что даже национал-социалистические ученые, непревзойденные в его глазах, могут прийти к неверным выводам. Тогда он будет вынужден принести их в жертву. Церковь тоже требует этого от своих приверженцев, поскольку потребность народа в героях и в уважении к ним превыше любой истины.

VI
Обновление правящего класса

Основной биологический закон

   18 декабря 1940 года
   В последние несколько дней Гиммлер почти не выходил на улицу. Я выразил свое удивление этим и спросил, в чем причина.
   – Смотрите, господин Керстен, – сказал он, – дело вот в чем: в эти зимние недели, когда сама природа уходит в себя, человек должен поступать точно так же. Ему следует сбросить с себя всякое бремя и расслабиться, приобщиться к ритму природы, чтобы на себе самом ощутить великое событие зимнего солнцестояния, после которого начинается возрождение всех жизненных сил и соков. Я всегда делаю в эти дни паузу и вдыхаю их благословение. Крестьяне прекрасно это понимают; они лежат у очагов и «предаются лени», как называют это горожане, которые ничего об этом не знают, – для них один день ничем не отличается от другого, и они продолжают свои дела, не замечая ни цветения природы, ни ее плодоношения, ни ее зимнего сна. Однако отдых крестьянина нельзя назвать бездельем; это скорее накопление новых сил. Лишь по этой причине он способен трудиться летом с такой поразительной энергией – выходя в поле на рассвете и не прекращая работы до позднего вечера. Тот же самый закон управляет жизнью других существ. Необходимое условие всех великих свершений – работать и отдыхать в ритме, заданном биологическими законами.
   После этих слов Гиммлера я вспомнил о тех грудах документов, которые он просматривает каждый день, о его трудолюбии, о том бремени, что лежит на его секретаре Брандте, – все это оставляет немного возможностей для расслабления в соответствии с ритмами жизни. И я сказал:
   – Прекрасная теория, господин Гиммлер, но ни вы, ни те, кто вас окружает, ни правящий класс Германии в целом не следуют ей и никогда не следовали. Именно поэтому в Германии так неуютно иностранцам. То, о чем вы только что рассказали мне, вам бы следовало сделать законом своей жизни и устраивать себе длинный уик-энд каждую неделю или – как делают шведы – в пятницу вечером уезжать в деревню и не возвращаться до понедельника. Вы увидите, как это скажется на ваших решениях и на ваших мыслях.
   – Очевидно, мы не можем делать ничего подобного в военное время, – посетовал Гиммлер. – Даже фюрер не отдыхает. Но впоследствии мы обязательно примем решения на этот счет. Длинный уик-энд устроить относительно несложно, так как все готовы к нему. Всеобщее согласие также вызовет еще один вариант: фюрер намеревается устроить места для совещаний в самых привлекательных уголках рейха. Там вожди рейха будут встречаться для принятия важных решений – в мире и спокойствии, вдали от повседневных забот они смогут прийти к наиболее взвешенным заключениям. Каждое министерство получит в свое владение подобное легкодоступное место. Успех этого предприятия более чем оправдает затраты. Наши вожди уже привыкли, что процесс идет и в их отсутствие, когда всем руководят заместители.
   Но нам придется решать еще более важную проблему. Те же законы, которые управляют природой и личностью, обязательны и для нации в целом, и для ее правящего класса. Взгляните на ведущие семейства: они приходят к власти, удерживают ее на протяжении нескольких поколений и вымирают в результате полного истощения. Такого не могло быть предусмотрено в плане Создателя.
   – Напротив, это кажется мне законом жизни, господин рейхсфюрер, – ответил я. – Человек, становящийся вождем, втягивается в борьбу, из которой не может выйти. Она поглощает все его жизненные силы. Более того, народы в этом отношении похожи на леса, как вы сами любите замечать. Старые деревья еще стоят, но лес непрерывно обновляется, порождая из накопленных им бесчисленных богатств все новые и новые деревья. У нации должна быть возможность влить свежую кровь в свое руководство.
   – Вы правы, но это только одна сторона проблемы, – ответил Гиммлер. – Я восхищаюсь тем, как ее решили англичане. Они так устроили свою жизнь, что их правящий класс все время рекрутируется из рядов растущего класса. Особо заслуженные и выдающиеся люди становятся пэрами, и таким образом старая родовая аристократия укрепляется и преобразуется под влиянием новой аристократии действия.
   Я испортил эту красивую картинку, заметив, что подобные почести были оказаны выдающимся британским евреям: Бенджамин Дизраэли стал лордом Биконсфильдом, Руфус Айзекс – лордом Редингом, Альфред Монд – лордом Мелчеттом; и все они трудились на благо Англии. Гиммлеру мои слова, естественно, не понравились, и он сказал, что это можно понять лишь в свете близорукого безразличия англичан к расовым законам.
   – Англия не знает евреев, они попадают туда из вторых рук, в то время как мы получаем их сразу с Востока.

Английский правящий класс как образец

   Сегодня Гиммлер вернулся к теме английского правящего класса. Он сказал:
   – Нам следовало бы осторожно взять на вооружение английскую систему укрепления знати; тогда наша знать сегодня наверняка бы не настолько выродилась.
   Англия послужила примером для указа фюрера, по которому только часть детей лидеров СС могла занять места отцов; оставшиеся должности в верхних эшелонах оставались доступными для тех, кто проявит себя как лучшие представители нации. Благодаря этому начнется систематическое производство новой аристократии действия. На фюрера произвел сильное впечатление еще один английский обычай. В Англии только старший сын наследует титул и имение; остальные сыновья и дочери включаются в жизнь нации и вливают в нее свою добрую кровь. Можно назвать это сознательной расовой селекцией. С другой стороны, в Германии каждый пятый или шестой человек называется графом или бароном, что не означает ровно ничего, а графы, бароны и князья кишат на каждом шагу. Обычно у них нет денег и так мало самоуважения, что они пытаются извлечь капитал из своих титулов и пользуются ими как дешевой рекламой для страховых компаний, банков или придворных портных. Публика же настолько глупа, что клюет на такие приманки и предпочитает пользоваться услугами графа фон Танненфельса вместо простого господина Фрица Танненфельса.
   После войны следует принять энергичные меры. Только фактический владелец поместья в будущем сохранит за собой титул. О бывшем правящем классе следует судить по его надежности и тому, как он проявляет себя во время войны. Более того, старший сын вступит во владение наследством точно на тех же условиях, которые уже действуют в отношении наследования собственности. Те представители аристократии, которые неэффективно управляют своими поместьями, будут отстранены точно так же, как некомпетентные фермеры, и владельцем поместья станет ближайший наследник. Другим наследникам будут предоставляться наделы. В будущем останется лишь один граф фон Танненфельс для поддержания традиций фамильного имени. Другие ветви семьи станут простыми Танненфельсами; но они могут называться по своему поместью, как принято у фермеров в Восточной Германии. Бывший граф фон Танненфельс, которому принадлежит поместье в Блуменау, получит имя Фриц Танненфельс цу Блуменау.
   – Это звучит очень неплохо, и самое главное, люди знают, что это означает.
   – Значит, вы хотите создать на востоке новый правящий класс, господин рейхсфюрер? – спросил я.
   – Вот именно, мой дорогой господин Керстен, настоящую земледельческую аристократию, в которой старая знать займет место рядом с нашими тамошними фермерами. Они смогут проявить там себя, обеспечить вливание новой крови и спокойно жить в течение нескольких поколений, пока их снова не призовут под знамена. Доселе знать начинала разлагаться, как только теряла связь с землей, на которой была взращена. Тот же самый ритм труда и отдыха присущ семьям в той же степени, как отдельным людям и временам года. Мы должны жить по законам природы.

Государственные фермы

   Мы продолжали разговор. Гиммлер сказал:
   – Этому принципу также подчиняется правящий класс страны. Наши ученые и промышленники обычно происходят из деревни, из семей мелких фермеров или ремесленников. Они работают, процветают в продолжение двух или трех поколений, затем вырождаются или вымирают. Если семья существует более долгое время, то вы обычно обнаружите после соответствующего исследования, что здесь вмешались особенно благоприятные обстоятельства. Например, дома протестантских священников в биологическом смысле слова оказываются просто фонтанами молодости. Хотя я не желаю иметь никаких дел с ограниченным духовенством, должен признаться, что они творят чудеса в этой области: у них есть досуг, обычно они выбирают таких жен, которые им подходят, и сидят в своих приходах подобно юнкерству.
   Мы не можем позволить, чтобы ценная кровь иссякала после сравнительно короткого периода активности. Представьте себе, что бы случилось, если бы все ведущие политики и промышленники умирали, не дожив до сорока лет. Какой бы шум поднялся! Вся медицина была бы мобилизована, чтобы найти причину и исправить такое положение дел; но никто не обращает внимания, когда происходит почти то же самое, просто растянувшись на два или три поколения и оттого не бросаясь в глаза.
   – Значит, вы хотите сажать правящий класс обратно на землю через каждые два или три поколения? – спросил я Гиммлера. – Не станет ли это чисто механическим процессом?
   – Конечно нет, – ответил Гиммлер. – Но мне очевидно, что их каким-то образом следует снова приобщить к земле, чтобы они обновились от этого постоянного источника силы. Вопрос лишь в способе. Первый шаг – наделить интеллектуальный, промышленный и политический правящий класс имениями в размере, пропорциональном их заслугам. Эти имения будет запрещено продавать, и таким образом восстановится контакт их владельцев с землей. Если политик или ученый владеет имением, то он, естественно, будет жить там, а его дети станут проводить там выходные. Для детей деревня окажется тем же, чем для лошадей – пастбище; и это чудесное знакомство с землей оставит на них отпечаток до конца жизни.
   Но мы этим не ограничимся. Мы устроим так, что фермы запрещено будет продавать как частную собственность, но небольшие участки станут передаваться в аренду членам правящего класса как государственные фермы. Некоторые должности будут автоматически включать право владения такой фермой, которая должна находиться не слишком далеко от места, где человек работает, чтобы он мог добираться до нее на машине. Если работа потребует от него переезда в другую часть Германии, то он сдаст эту ферму и получит другую. Но ферма не должна мешать его работе. Таким способом мы создадим еще одну крупную группу людей, находящихся в прямом контакте с землей.

   23 декабря 1940 года, вечер
   Желая разъяснить Гиммлеру психологические ошибки, кроющиеся за его рассуждениями, я сказал:
   – А вы принимаете во внимание, что эти люди – не земледельцы? Очень скоро ваши государственные фермы придут в такое состояние, что вы их не узнаете. Каждый их владелец будет предаваться своим хобби, а его эксперименты вызовут презрение и насмешки настоящих фермеров. После того как первый энтузиазм улетучится, горожанин увидит, во что он вляпался, и ферма настолько ему осточертеет, что он проклянет тот день и час, когда впервые увидел ее.
   – Естественно, мы думали об этом. Урбанизированный гражданский служащий, конечно, ничего не знает о том, как управлять фермой. За этими фермами будут присматривать как за государственной собственностью управляющие, назначенные правительством. Они будут обслуживать сразу несколько ферм, став кем-то вроде местного старосты.
   – Значит, вы просто обеспечите ваш правящий класс дешевым сельским жильем, господин Гиммлер. Староста, не получая указаний от так называемого владельца, не будет обращать на него внимания; а владелец, не имея права голоса, почувствует, что он здесь человек лишний. Будут и другие источники трений: его жене-горожанке покажется скучным постоянно жить в деревне, и она предпочтет ездить вместе с мужем в город, вместо того чтобы убивать время в Нижней Померании. Он же будет стараться уезжать в деревню как можно чаще, чтобы не раздражать свое начальство; и время, проведенное в деревне, станет для него обузой. Так вы придете к полной противоположности того, чего добивались. За очень короткое время вы наверняка уничтожите то инстинктивное желание и стремление жить в деревне, которое характерно для большинства горожан.
   – Естественно, мы предвидим все эти опасности, господин Керстен, и нам потребуется вся наша изобретательность, чтобы научиться их обходить. Но что еще нам остается делать? Мы не можем отдать ферму на откуп неопытному человеку. Он должен сперва научиться управлять ею. Безусловно, наша цель – ответственность за свое владение. На первых шагах мы в первую очередь будем смотреть, кому можно доверить ферму, а кому следует отказать.

Преодоление бед цивилизации

   Через несколько дней разговор о государственных фермах получил продолжение. Гиммлер, который всегда настойчиво преследовал цель, пока не добивался желательного решения, объявил:
   – Те возражения, которые вы выдвинули, не убедили меня. Они выглядят логичными, но не выдерживают критики. Вспомните, какая важная роль отведена старостам. Они будут отбираться крайне тщательно. Им не только предстоит наблюдать за полевыми работами; они должны руководить владельцами ферм и приучать их, а особенно их детей, к управлению фермой, к деревенскому образу жизни и обычаям. В первую очередь старостами будут назначаться получившие ранения вожди СС – выходцы из того же социального класса, что и владельцы ферм; мы будем специально готовить их к этой задаче и организуем для них курсы по сельскому хозяйству. Если вы хотите чему-либо научиться, то у вас это получится. Вскоре владелец сможет со знанием дела говорить со старостой о том, какие меры необходимо принять. Староста со временем станет не более чем советником, а владелец фермы превратится в ее истинного хозяина.
   Естественно, все это требует много времени, терпения и доброй воли, но дело того стоит. Если нам действительно удастся вернуть на землю хотя бы одного сына или дочь в семье каждого гражданского служащего, по той простой причине, что они родились на этой земле, то это уже будет громадным достижением. Затем мы дадим им высшее образование в наших сельскохозяйственных институтах и выделим фермы на востоке. Тем самым мы дадим возможность нашим ведущим семьям избежать «бед цивилизации» в городах. Ведя здоровую жизнь на лоне матери-земли, они станут прародителями новых германских семей.
   Благоприятные условия жизни для правящего класса, связь с деревней, возвращение некоторых сыновей и дочерей на землю – вот путь к обновлению. Что рядом с этим значат первоначальные трудности! Рано или поздно станет непреложным фактом то, что каждый ведущий человек страны – в то же время земледелец. Люди больше не будут тратить время на пустые сплетни, а вместо этого, подобно фермерам, станут беседовать об управлении своими поместьями, и здравое деревенское мышление ляжет в основу всех наших политических и экономических решений. – Гиммлер с энтузиазмом продолжал: – Тогда начнется новый расцвет германской расы, и ее существование будет обеспечено на тысячу лет вперед. Мы должны заложить его основы, не позволяя себе опускать руки перед трудностями, которые многочисленны в начале любого великого предприятия. Прежде всего мы должны, как в этом, так и в других делах, начать, а затем следить, как идет процесс, продвигаясь шаг за шагом, делать то, что должны, исправлять ошибки и не переходить к новым целям, пока не будем вполне убеждены, что нашли верный путь.

   5 января 1941 года
   Сегодня разговор продолжился. Я заметил:
   – Однако, господин Гиммлер, вы же не будете просить промышленника вести сельскую жизнь, забыв о том факте, что Германия – в первую очередь индустриальная держава и именно в этом ее сила.
   – А вы забываете, что наши командиры промышленности – достаточно вспомнить одного Роберта Боша – зачастую обладают более сельским мировоззрением, чем наш урбанизированный правящий класс. Эти промышленники обычно сами владеют поместьями и знакомы со всеми соответствующими проблемами. И я только рад этому. С политической точки зрения это имеет первостепенную важность. Сельский образ мышления значит куда больше, чем обычно подразумевается под этой фразой. Он означает, что ваши мысли и решения черпают силу из корней земли и из внутренних резервов нации. К несчастью, наш правящий класс забыл такой образ мышления.
   – Но что станет с подавляющим большинством ваших гражданских служащих и чиновников? Вы бросите их на произвол «бед цивилизации»? И как насчет рабочих? – спросил я Гиммлера.
   – Это совершенно иная проблема, – ответил он. – Ее относительно легко решить как в деревне, так и в городах малого и среднего размера. Здесь нам нужно только поощрять движение за владение землей и недвижимостью. Оно приведет к революции в здравоохранении, которая будет распространяться на все более широкие круги. За образец здесь также нужно взять Вюртемберг. Это самый здоровый регион рейха, совершенно свободный от экономических проблем благодаря присущему ему особому сочетанию промышленности с мелкой земельной собственностью.
   – В городе, – продолжал Гиммлер, – необходимы далеко идущие изменения и новое устройство, к чему фюрер приложит всю свою энергию после войны. Планы уже разрабатываются. Вместо огромных многоквартирных домов для рабочих мы будем строить дома, пригодные для проживания не менее четырех детей и сконструированные так, что освободят домашнюю хозяйку от многих ее обязанностей. Разумеется, дома будут снабжены ванными комнатами и туалетами. При каждом таком доме будет обширный сад.
   Всюду, где только возможно, официальные должности будут подразумевать обладание землей в размере, сопоставимом с окладом данного чиновника, как раньше было у учителей. Это приобретет особое значение при выборе жены, так как служащий, зная, что ему придется управлять фермой, не станет выбирать настолько урбанизированную девушку или женщину, что она не способна справиться с таким делом. Дети из обузы превратятся в необходимость. Вы не объясните служащему, что он должен завести много детей, когда против этого выступают все обстоятельства его жизни – маленькое жалованье, отсутствие удобств и стесненные жилищные условия. Мы должны создавать условия, которые бы отвечали потребностям людей, иначе все превратится в поход за утопией. А вы всегда обвиняете меня в том, что мои планы утопичны, – закончил Гиммлер с ироничной улыбкой.

   5 января 1941 года, вечер
   Этим вечером я был в небольшом обществе коллег Гиммлера и для завершения картины поднял ту же самую тему, которую в течение нескольких недавних дней обсуждал с Гиммлером. Я пересказал все, что услышал от него, и получил в ответ единодушное согласие и подтверждение, выраженное в радостном и преданном духе. Эти суровые люди с большим энтузиазмом высказывались по данному вопросу, их глаза сияли, и пользовались они почти теми же самыми формулировками.
   Я спрашивал себя, в чем причина такого поразительного проявления чувств, свидетелем которого я стал? Очевидно, я прикоснулся к их святая святых. Некоторые слова оказывали на них такой же эффект, как магические заклинания: «Назад к земле», «Новый фермер», «Будем владеть землей как свободные люди», «Так мы решим все проблемы», «Новый правящий класс», «Лучшее будущее», «Расовая селекция» – но в первую очередь идея о том, что «СС за все в ответе».
   – Да, доктор, – сказал один из этих господ с величайшей серьезностью, – нам известно, за что мы без отдыха сражаемся день и ночь. Уже через одно поколение Германия совершенно изменится, а через два вы не отыщете в ней никаких признаков современной Германии. Это будет рай для германской расы.
   Я задумался: не потому ли так спокойно все это воспринимаю, что слишком урбанизировался? Видя, какие сильные побуждения движут этими людьми, можно назвать это романтизмом, но в чем его источник? Гораздо более важно разобраться в причинах такого крестового похода против городской жизни и «бед цивилизации», найти источники, из которых черпают силу эти убеждения.
   Возможно, причиной тому самые разные обстоятельства: ужасная скученность, в которой живут немцы и о которой красноречиво говорит эта неприязнь к городской жизни; дополняющий ее немецкий романтизм, рассматривающий деревню как осуществление своих мечтаний, как рай в противоположность городу, как цветение юности в противоположность старости и смерти. Гиммлер апеллирует к этим глубинным чувствам и демонстрирует своим людям силу СС, которые могут реализовать их чаяния. Нужно лишь выполнять свой долг, напрягать все свои силы, и каждый день будет еще на шаг приближать их к желанной цели. Каждый из тех, с кем я говорил, уже видел себя в роли аристократа-земледельца на востоке, главы типично немецкой семьи не менее чем с семью детьми.
   Они видят в своем «короле Генрихе» одновременно и гаранта этого рая, и человека, который приведет их туда. Пытается ли Гиммлер подражать Мухаммеду, которого он так любит приводить в пример? В самом ли деле он обещает своим храбрым людям рай – с усадьбами, в которых живут гурии?

VII
Избранные женщины

   15 – 17 января 1941 года
   Сегодня мне пришлось прождать час, прежде чем я смог приступить к сеансу лечения Гиммлера. У него был с докладом Гейдрих, и все время горел красный свет: никому нельзя входить. Наконец в полдень я начал сеанс. Гиммлер был в великолепном настроении и очень разговорчив. Он сообщил мне, что планируется принять совершенно новые законы о браке; их детали он только что обсуждал с Гейдрихом. Поскольку война скоро закончится, они хотят, чтобы все было готово к этому.
   Среди прочего эти новые законы о браке включают новые условия развода. Он будет законным, если супруги прожили в браке пять лет без детей. Такой брак можно и нужно разорвать, поскольку государству требуется как можно больше детей и оно нисколько не заинтересовано в бездетных браках.
   Я возразил, что это вопрос не только государственных интересов, но и чувств супружеской пары. Я знаю немало бездетных, но чрезвычайно счастливых браков. Такие люди сочли бы за трагедию, если бы государство заставило их расстаться.
   Гиммлер не принял этих возражений. Благо рейха для него стояло выше счастья отдельных людей. Не важно, счастливы ли супруги Мюллер, важно то, есть ли у них дети. Если детей нет, им следует дать шанс на другой брак, с детьми. Настоящая семья, по мнению Гиммлера, начинается с трех детей; нельзя ждать от государства, что оно будет одобрять бездетный брак. Существующие брачные законы контролируются церковью и нуждаются в реформе. Их нужно заменить таким брачным законом, который был бы исполнен немецкого духа и открывал дорогу к новому интеллектуальному и духовному возрождению немецкого народа.
   Гиммлер в данный момент был озабочен очень важным аспектом брачного законодательства – вопросом о «Hohen Frauen», то есть избранных женщинах.
   – Кто они такие? – поинтересовался я, когда услышал эти слова. – Некто вроде древнегерманских «премудрых женщин», которые стали бы советницами рейха?
   – Эту идею стоит обдумать, – произнес Гиммлер, – но избранные женщины – совершенно иное понятие. Вы же знаете, господин Керстен, что нам не хватает таких сильных, целеустремленных женщин, которые в Риме были весталками, а у древних германцев – теми самыми «премудрыми женщинами», которых вы только что упомянули. Женщина такого типа исчезла, однако она занимала определенное место в жизни государства. Конечно, у нас нет недостатка в отличных представительницах германской расы, но они с головой погружены в повседневную жизнь или становятся жалкими рабынями труда, совершенно неподходящего для них. Они лишились какого-либо очевидного положения в государстве; их ничто не привлекает и не стимулирует к великим свершениям.
   Мне по-прежнему оставалось неясно, к чему клонит Гиммлер, и я сказал:
   – Вы хотите дать женщинам больше прав и приличное положение в государстве, как требует движение за женскую эмансипацию? Женщины, безусловно, будут считать это большим шагом вперед. Кроме того, это будет умный политический ход, который привлечет женщин на вашу сторону.
   – Пока что мы не заходим так далеко, – стал объяснять Гиммлер. – Мы хотим понемногу начать с самого низа и таким образом решить одну из проблем, которая сильно задевает наши души. Мы собираемся основать женские академии мудрости и культуры, в которых будут обучаться специально отобранные немецкие женщины. Помимо полной политической лояльности и искреннего одобрения национал-социалистических идей, условия для приема будут следующие: высокая интеллектуальная одаренность, телесная и духовная привлекательность и абсолютно немецкий облик.
   – Вы хотите сказать, что в эти школы будут допускаться лишь светловолосые, голубоглазые женщины? – вставил я.
   – Естественно. Разумеется, я знаю, что некоторые брюнетки обладают выдающимися интеллектуальными качествами и большим шармом, но мы должны действовать по логике и не намереваемся отступать от нее. Эти избранные женщины получат наилучшее возможное образование. Они должны хорошо разбираться в истории; они выучат языки и пройдут такую же базовую подготовку, как чиновники внешнеполитического ведомства; они должны быть сообразительными и знать, как действовать в деликатных ситуациях. В их ежедневное воспитание будет включена игра в шахматы для развития ума, а также все виды спорта, особенно фехтование, которое тоже является интеллектуальным упражнением, так как требует мгновенной реакции на каждое движение противника; они будут ездить верхом, водить машину, плавать и стрелять из пистолета. Естественно, пройдут они и специальные курсы кулинарии и домоводства. Сдав исчерпывающие экзамены, эти женщины получат звание избранных, которое станет величайшей почестью, какой только смогут достигнуть женщины в Великом Германском рейхе. Избранные женщины встанут рядом с теми, кто заслужил серебряные и золотые Материнские кресты.
   – К тому времени, как женщина всему этому научится, – возразил я Гиммлеру, – она постареет. И что вы будете делать с этими пожилыми женщинами, которые в конце концов получат звание избранных?
   – С пожилыми женщинами! – рассмеялся Гиммлер. – О чем вы думаете, господин Керстен? Эти женщины завершат свое образование к тому моменту, как им исполнится двадцать шесть или двадцать восемь лет.
   Я вообразил себе, что эти избранные женщины станут советниками во внешнеполитическом ведомстве или в посольствах и из них получатся чрезвычайно впечатляющие представители рейха. На это указывали идеи об обучении, аналогичном подготовке дипломатов и сотрудников разведки. Я спросил об этом Гиммлера.
   – Верно, – подтвердил Гиммлер, – такую их службу мы тоже имели в виду. Я убежден, что в данной области они окажутся исключительно полезными. Большая ошибка, что женщин так редко используют на зарубежной службе; их дар интуиции и привлекательность делают их более эффективными работниками, чем мужчины, которые полагаются только на разум.
   То же самое верно для их пригодности в разведке, где их образование, ум и очарование позволят им добиться выдающихся успехов. Но такая работа оставлена для более поздних поколений. Сперва избранных женщин следует использовать совершенно по-иному; они крайне нужны нам для того, чтобы исправить положение, сложившееся в наших собственных рядах. Только взгляните, господин Керстен, на большинство жен наших национал-социалистических вождей! Они хорошие и достойные домохозяйки, будучи вполне на своем месте во время борьбы за власть, но неспособны подняться в этом мире и поэтому больше не подходят своим мужьям. Они все время ссорятся. Мужья находят других женщин; жены чувствуют, что они с мужьями расходятся в разные стороны. На публичных церемониях они представляют собой жалкое зрелище. Мы должны что-то делать с зловредными сплетнями, которые настойчиво очерняют частную жизнь наших вождей, потому что эти люди – не частные граждане, они все время в центре общественного внимания. Фюрер видит это и хочет коренным образом изменить ситуацию.
   Значит, мы должны найти способ достойным образом разлучить людей, которые так нужны нашей стране, с их женами. Те получат пенсию, на которую смогут вести вполне респектабельную жизнь. Но их мужьям придется найти себе жену среди избранных женщин, готовых к своему будущему положению. Подобные браки станут образцом для всех национал-социалистических браков. В случае скандала фюрер собирается действовать безжалостно; виновный человек будет объявлен недостойным для брака с избранной женщиной и исключен из партии. Я лично буду руководить этими процедурами в СС.
   Вот другие замечания Гиммлера по этой теме:
   – В настоящее время женщины в основном отличаются по тому, что одни могут тратить на такие вещи, как одежда и произведения искусства, больше денег, чем другие. Но истинно способные женщины не имеют возможности развивать свои великие дарования иначе, чем в пределах семьи. Известные исключения можно пересчитать по пальцам обеих рук. Вспомните таких женщин прошлого, как хотя бы Елизавета Английская, мадам Помпадур во Франции, Мария-Терезия в Австрии. Очарование и женское чутье сочетались в них с дипломатическим умением и способностью к активным действиям; и благодаря такому приятному сочетанию они встали выше большинства выдающихся мужчин. Мы хотим дать избранным женщинам, в распоряжении которых нет наследственного трона, возможность проявить таланты, важные для страны. Этот путь будет открыт для любой женщины, удовлетворяющей нашим требованиям и находящейся в наиболее привлекательном возрасте. Атлетическое изящество, культурность и интеллигентность, тонкость чувств и изысканность выражений – всем этим будут обладать избранные женщины. Они заполнят провал в нашем руководстве; их качества уравновесят серость мужчин.
   Прежде чем я мог вставить замечание, Гиммлер продолжал:
   – Теперь вы понимаете, почему я уделяю такое значение тому, чтобы в избранные женщины попадали лишь голубоглазые блондинки? Они станут вечным идеалом для всей нации; другие будут смотреть на них и следовать их примеру. Поэтому они должны обладать и идеальными физическими чертами – никакой компромисс здесь невозможен.

   Берлин
   18—19 января 1941 года
   Вчера нас прервали во время нашего интересного разговора об избранных женщинах. Во время сегодняшнего сеанса лечения Гиммлер моментально вернулся к теме беседы. У меня же было время поразмыслить над этой проблемой и подготовить несколько вопросов.
   Первый был таким:
   – Значит, избранная женщина будет обязана выйти за мужчину, который предъявит на нее права?
   – В принципе да. Вы должны понимать, что таким образом она исполнит великую обязанность, к которой ее и готовили. Личные предпочтения должны отойти на второй план, как в случае с королевскими браками. Однако у женщин будет ограниченное право отказа. Отказ допускается, если избранная женщина уже нашла себе подходящего мужа в соответствующем кругу; она получит возможность самостоятельного выбора, однако ограниченного во времени, после истечения которого право выбора вернется к мужчинам. Фюрер постановил, что право окончательного решения будет принадлежать рейхсфюреру СС, который не должен никому его делегировать, а пользоваться им сам.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

   Доктор Керстен и господин Мазур впоследствии придерживались разного мнения об относительном значении обещаний Гиммлера Керстену, данных до 21 апреля по поводу освобождения евреев, и его соглашения с Мазуром, заключенного в этот день. После тщательного изучения доступных шведских, еврейских и голландских источников и интересной дискуссии с господином Мазуром я пришел к выводу, что Гиммлер, безусловно, дал Керстену общие обещания в марте 1945 г., но потребовался смелый личный визит Мазура, чтобы эти обещания оказались облечены в четкую практическую форму.

10

   То, что Бернадот первоначально отказывался брать нескандинавских узников, подтверждает показание Готтлоба Бергера, начальника штаба Гиммлера, от 26.05.1952 г. Я видел сделанную Рудольфом Брандтом, секретарем Гиммлера, копию очень откровенного частного письма Бернадота к Гиммлеру от 10.03.1945 г. по этой самой теме; но, не имея возможности доказать подлинность копии, я хотел бы пока к ней не обращаться. Согласно Бергеру, Бернадот отправил Гиммлеру несколько частных писем (то есть не на бланках Красного Креста и, вероятно, не учтенных в его архивах), и эти письма не были в числе тех, которые уничтожены Гиммлером. Если так, то их оригиналы могут обнаружиться среди бумаг Гиммлера, попавших в Америку.

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

   С тех пор как это введение было впервые опубликовано в январе 1956 г., шведский МИД издал Белую книгу, в которой приводятся некоторые подробности спасательной экспедиции из правительственных источников. Издание Белой книги непосредственно спровоцировали мои публикации, которые критикуются в ней с достаточным пылом. Мой развернутый ответ вышел в «Дагенс нюхетер» от 27.04.1956 г. Здесь достаточно заметить, что, хотя шведская Белая книга указывает на некоторые мелкие ошибки, зачастую весьма педантично (я внес соответствующие поправки в данное, американское издание книги), она в конечном счете заявляет, что услуги Керстена (факт которых ранее отрицался) были «бесспорными», «явными и значительными» и что Бернадот в своем рассказе «безусловно, не сумел отдать должного» своим сотрудникам.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →