Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Размеры обуви были придуманы в 1792 году обувщиком Джеймсом Смитом.

Еще   [X]

 0 

Битвы, изменившие историю (Прэтт Флетчер)

Флетчер Прэтт – писатель, переводчик и историк, серьезно изучавший период Гражданской войны в США и историю легендарных сражений. Автор книги доказывает, что решающим фактором, позволившим западно-европейской культуре распространиться по всему миру, стали войны. Охватывая многовековой исторический период, он подробно рассматривает основные решающие битвы со времен завоеваний Александра Македонского и до Второй мировой войны. Прэтт детально описывает самые мельчайшие подробности сражений, изменивших ход мировой истории. И варианты развития политики и экономики ведущих держав в случае другого исхода битв.

Год издания: 2010

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Битвы, изменившие историю» также читают:

Предпросмотр книги «Битвы, изменившие историю»

Битвы, изменившие историю

   Флетчер Прэтт – писатель, переводчик и историк, серьезно изучавший период Гражданской войны в США и историю легендарных сражений. Автор книги доказывает, что решающим фактором, позволившим западно-европейской культуре распространиться по всему миру, стали войны. Охватывая многовековой исторический период, он подробно рассматривает основные решающие битвы со времен завоеваний Александра Македонского и до Второй мировой войны. Прэтт детально описывает самые мельчайшие подробности сражений, изменивших ход мировой истории. И варианты развития политики и экономики ведущих держав в случае другого исхода битв.


Флетчер Прэтт Битвы, изменившие историю

Несколько вступительных слов

   Эта книга – это «взгляд прищуренных глаз» на один из аспектов истории Запада. Одной из самых поразительных черт западноевропейской культуры выглядит ее способность добиваться убедительных результатов военными средствами. Возможно, это качество явилось решающим фактором, позволившим этой культуре распространиться по всему миру. Конечно, на Дальнем Востоке и в Африке хватало великих битв и великих побед, но их результаты не оказывали долговременного воздействия на ход мировой истории. Классический случай – завоевания Китая; они привели лишь к ассимиляции победителей, и возникшие в результате культурные модели были усвоены только самым узким кругом окраинных территорий. Постепенное проникновение в Индию через афганские перевалы обошлось без каких-либо военных событий и, что более важно, почти не имело того эффекта, который изменил бы основной образ жизни в Индии или распространил бы его на другие регионы. Подлинно решающие войны стали происходить, когда представители западно-европейской культуры (и те, кто постепенно усвоил ее, подобно арабам) осознали, что на поле битвы возможно изменить ход истории.

   Древний мир

   Предвижу много разных мнений по поводу выбора битв, приведенных в книге в качестве решающих, и потому хочу объяснить, на каком основании делался такой выбор. Первый критерий состоит в том, что война, в ходе которой происходила битва, должна сама по себе привести к какому-либо результату, должна действительно стать одним из тех поворотных пунктов, после которых история могла отправиться совсем по другому пути, если война имела бы другой исход. К примеру, можно взять несколько сражений из Первой мировой войны, рассмотреть с технических оснований то существенное воздействие, которое она оказала на идеологию и тактику сражений; но сама война ничего не решила, так что через двадцать лет пришлось ее повторить. Кроме того, некоторые решения, принятые в битвах Первой мировой, оказались обратимы. Например, Цусима; любой, кому вздумалось бы написать эту книгу в 1930 году, мог назвать ее результативной, и кое-кто так и сделал; но дальнейший ход событий не позволяет нам согласиться с этим мнением.
   Второй критерий выбора заключается в том, что битва, о которой идет речь, должна привести к положительному результату. История полна негативных решений, которые не позволили чему-то произойти. «Пятнадцать решающих битв» Кризи (первая книга из серии, в которую входит и данное издание) говорит о битвах при Шалоне и Туре, произошедших близко друг от друга; обе они стали превентивными решениями. Но особый талант западноевропейской культуры, если она берется за оружие, есть талант решительно изменять ход истории в битве, давая ему новое направление. Это сделали все описанные здесь битвы вопреки субъективным сожалениям, возможным в каждом отдельном случае.
   Кроме того, пришлось ввести определенное ограничение, чтобы этот труд не превратился в общую военную историю западного мира, пространную, как Британская энциклопедия. Для соблюдения такого ограничения были исключены те случаи, когда сражение или военная кампания, хоть и решающие, едва ли могли привести к иному результату. Безусловно, и здесь возникнут разногласия в связи с этим критерием отбора, но я могу проиллюстрировать свою точку зрения битвой при Теночтитлане, в которой Кортес уничтожил империю ацтеков. Принимая во внимание малое число испанцев, участвовавших в битве, в ее исходе существовал некоторый элемент сомнения; к тому же Теночтитлану предшествовала битва, в которой испанцы потерпели безоговорочное поражение. Но европейцы со своей материально-технической подготовкой: кораблями дальнего плавания, лошадьми, мечами, мушкетами, доспехами и умением все это применять настолько превосходили индейцев, что, если бы армия Кортеса была разбита, это явилось бы случайностью в нахлынувшей волне завоевания.
   Победа викингов над Англией была неизбежна не по причине их технического превосходства, а в результате более рациональной социальной организации. Гастингс ничего не решил, кроме имени норманнской династии, которая заняла английский трон, а основная система изменилась весьма незначительно. Напротив, распадавшуюся Византийскую империю могла бы спасти от турок только убедительная победа, которая не произошла; и битва при Манцикерте, как обычно считается, нанесла империи сокрушительный удар и поддержала существовавшую тенденцию.
   Перечисленные здесь битвы можно рассматривать как результативные в антидетерминистском смысле. Не все из них отменили существовавшие тенденции, хотя для отобранных сражений это типичная характеристика. Вполне понятно, что силу древнеперсидской империи, стремившейся поглотить греческую цивилизацию, могли нейтрализовать только военные действия; так и случилось: после победы Александра Македонского при Арбелах поглощение пошло в другом направлении.
   Тогда встал вопрос о том, в какой степени греческая система способна поглотить другие. Часто считается, что самому суровому испытанию римская система подверглась в великом противостоянии с Карфагеном, но я полагаю, что после пристального рассмотрения нельзя прийти к такому выводу. Карфаген был сильным противником, на службе у него находились величайшие гении военной истории, но фундаментальное военно-экономическое устройство Карфагена имело изъяны. Поражения Карфагена во время его войн с Римом всегда были катастрофическими; а поражения римлян заставляли их еще больше собираться с силами: они имели гораздо более мощное и способное к быстрому восстановлению государственное устройство. Опасность этому устройству грозила лишь однажды, при Беневенте, когда оно столкнулось с системой, оставшейся грекам в наследство от Александра и обладавшей элементами прочности, которой никогда не было у карфагенской организации.
   После этого дальнейшее развитие Римской империи стало неизбежно; исход любых сражений, к каким бы последствиям они ни вели, был в большой степени предрешен. Фундаментальная структура западной цивилизации, на поле битвы или вне его, была определена для многих поколений. А неудача римлян, пытавшихся завоевать Германию, была неизбежна; римлянам так и не удалось разработать действенную тактику лесной войны. Восстание Ника, первый настоящий кризис, после которого могли начаться базисные изменения, произошло слишком поздно (в 553 году н. э.) и уже в Константинополе, в центре того, что осталось от Рима.
   После этого утекло немало воды вместе с громадной волной варварских нашествий. Та эпоха была богата переменами и выдающимися личностями, но она не перестроила основы культурной модели. Можно указать на развитие отдельных тенденций, но не на резкую смену направлений, происшедшую за Арбелами. Когда смена все-таки произошла после битвы при Кадисии, она прошла по касательной к прежнему течению, а не в противоположном направлении; нужно уяснить значение Кадисии, чтобы понять, почему едва возникшая сила ислама превратилась в угрозу развивающейся европейской системе. Западная Европа положила конец этой угрозе в Испании, и причины этого объясняются в книге; это было кардинальное изменение характера угрозы в регионе, причем имел значение сам способ изменения.
   Куда более серьезным для Запада оказалось продвижение ислама по Дунаю, когда туркам удалось разработать не только военную систему, превосходившую достижения их мусульманских предшественников, но и военно-политическое устройство, обладавшее способностью к неограниченной экспансии. Вена радикально повернула развитие событий; когда прилив схлынул по Дунаю, вместе с ним ушла последняя возможность того, что иноземцы смогут навязать европейцам чуждую организацию, и с тех пор результаты сражений оказывались в пределах вариаций западноевропейской культуры.
   Чем дальше мы отходим от наивысших точек, тем лучше их видно. После Вены легче проследить тенденцию, и части все лучше соединяются в единое целое. Возможно, главу об освобождении Орлеана следовало поместить не туда, где она находится исходя из хронологии, а в более поздний раздел. Но для этого пришлось бы выхватить из контекста один из ключевых фактов, связанных с Веной: турки представляли более серьезную опасность для Карла V, чем протестантская Реформация.
   Я не приношу извинения за употребление термина «битва» в довольно широком смысле. Не всегда военные решения зависели от исхода одного сражения. Виксбергская кампания лучше всего демонстрирует это положение; она определенно сыграла решающую роль, но ни об одном из пяти ее сражений нельзя сказать, что оно пошло дальше, чем подтверждение характера всей кампании. Непреодолимая сила была в командных решениях и натиске подвижных колонн Гранта, которые располагались таким образом, что при любом столкновении силы северян оказывались на поле битвы в таком количестве, которое предопределяло победу.
   Если кому-то покажется, что значительная часть описанных здесь битв имеет отношение к Америке, на это можно ответить, что появление Соединенных Штатов в качестве мировой державы является одним из выдающихся фактов истории, какой мы знаем ее сейчас. Еще один такой факт – возникновение Советского Союза; но решения в пользу этого государства редко принимались на поле битвы (в конце концов, не все решения принимаются там), и в пропагандистских целях реальные события так часто намеренно искажались, что здесь невозможно дать о них честный отчет.

Глава 1
Арбелы и человек, который хотел быть богом

I

   Демосфен, подобно многим либералам, изолированным в круге собственной правоты, не смог этого понять. Он был гением и проповедовал достойные восхищения идеалы; идеалы демократии, состоящей в том, что государство есть общая воля всех его отдельных элементов и приходит к единому решению посредством свободного обсуждения. Он не смог увидеть, что даже в Афинах такая демократия оставалась недостижимым идеалом, а реальная демократия была ненадежным равновесием, на которое снизу и сверху, изнутри и снаружи напирали разрушительные силы.
   Достижения Афин в искусствах, философии, в любом роде умственной деятельности были великолепны, в них всегда присутствовал демократический идеал, но в самих Афинах было не больше настоящей демократии, чем во Флоренции времен Возрождения, также отличавшейся успехами на интеллектуальном поприще. Демократия сосредоточивалась в руках небольшой кучки граждан, имевших право голоса, словно на островке в безбрежном море рабов, метеков[1] и ненатурализованных жителей иностранного происхождения. Учение Демосфена страдало роковым несоответствием; на его знаменах развевался девиз: «Демократия только для афинян». От Спарты – откровенной олигархии – Афины отличались культивированием духовных ценностей и меньшим ограничением личных склонностей индивидуума. Два государства представляли собой культурные противоположности, но различия между ними не были политическими.

   Арбелы; боевой порядок Александра

   Арбелы; наступление Александра

   Из-за жестких наложенных на себя ограничений афинская демократия была не способна на добровольное сотрудничество с другим государством. Афины вступали в союзы, но лишь на строго оговоренный срок и перед лицом неминуемой угрозы. Они не могли быть участником более крупной организации: для них это значило бы признать чужеземцев равными, а вся афинская демократия стояла на тех идеологических основах, что никто иной не достиг и не способен достичь ее уровня. Когда Афины сформировали союз – Делосскую лигу, его участники подчинились Афинам. Им было позволено войти в священное братство греков (единственного цивилизованного народа в мире) в качестве второсортных участников, таких, как неуклюжие беотийцы или кроткие коринфяне.
   Это был не обычный провинциализм: у афинян была особая гордость за свои достижения, подлинность которых в то время и позднее никем не оспаривалась. Но узость понимания демократии лишила Афины одного из особых ее преимуществ – механизма защиты. Монархия и тирания находятся в удачном положении на первых этапах войны; они обладают объединенным командованием, способностью координировать совместные усилия, направленные к единой цели, и неограниченным контролем над ресурсами. Но опыт веков показал, что тираническому устройству не удается совладать с жизнестойкостью демократии, ее способностью на время принимать любые отклонения от обычной практики для большей эффективности военных действий с той легкостью, с какой талант прокладывает дорогу наверх по демократической структуре, имеющей большую свободу. В закрытом кругу афинской демократии одаренному человеку было не так легко пробиться к вершине и остаться там; тем более никому и в голову не приходило искать таланты у раба или метека. Афинам не хватало упругости; Спарта, организованная для тотальной войны, обладала этим качеством в большей степени.
   Защитный механизм необходим всегда. Система защиты греческих городов-государств создалась на основе явления, которое сделало несовершенной их демократию: общего осознания себя греками, обладающими гомонойей и обязанными поддерживать друг друга против огромного зловещего мира варваров. Благодаря определенным факторам этот механизм какое-то время справлялся со своей задачей. Один из этих факторов психологического характера: преданность каждого грека своему городу, своей группе; отношения взаимного доверия между сообществом и личностью. Два фактора технические: создание эффективных железных доспехов, копий и мечей; а также их изготовление по одному образцу, позволяли организовывать группы вооруженных воинов в боевые единицы. И один тактический фактор: благодаря взаимному доверию, греки научились маршировать в ногу.

   Арбелы; слом персидского строя

   Последнее обстоятельство выступило на первый план в сражении при Марафоне в 490 году до н. э., а в Платеях оно решило дело. В обеих битвах азиаты, сильные и храбрые воины, сражались так, как это характерно для племен: небольшими отрядами по десять – двенадцать человек, поочередно стремительно наступая в разных местах битвы. Но в месте атаки выстроенная в ряд греческая пехота неизменно превосходила их числом, длинные пики не давали им приблизиться, в ближнем бою греческие доспехи оказывались непробиваемы, а доспехов у них не было, лишь маленькие круглые щиты, способные задержать стрелу. При Марафоне персы обратились в бегство; при Платеях они потерпели сокрушительное поражение, и даже конница, бывшая предметом гордости персов, не смогла противостоять частоколу греческих копий.
   И все же битвы при Фермопилах, Саламисе, Марафоне, Платеях не привели к решающим результатам. Они позволили грекам сохранить на время созданную ими цивилизацию и показали их недосягаемое тактическое мастерство. За победами греков не было такого фундаментального преимущества, как технология производства мечей и мушкетов, стоявшая за покорением американских индейцев белыми людьми. Персы могли бы не хуже греков изготавливать железные доспехи и восьмифутовые[2] пики и обучать воинов обращению с ними; персы не меньше греков были способны научиться маршировать в ногу; и когда некоторые из них поняли, в чем хитрость этого фокуса, персы замаршировали.
   Даже преданность не была монополией; в столетие, которое последовало за Платеями, греческий характер стал ощутимо клониться к закату в результате конфликтов, известных под названием Пелопоннесской и Коринфской войн. Воин-гражданин поднялся на защиту своего дома, но от него требовалось почти ежедневное спасение родины в течение нескольких лет, и он в большей степени стал солдатом, чем оставался гражданином; поэтому в промежутках мира между сражениями он постепенно начал осознавать, что потерял дом и превратился в наемника.
   Подробно вдаваться в запутанные перипетии того времени не обязательно. Главная тенденция ясна: Персия мало-помалу подчиняла Грецию не силой оружия, которое терпело поражения, а политическим воздействием системы, которая умела соединять малое в большое. Под предводительством Ксенофона 10 тысяч греков прошли по Малой Азии, и никто не был в силах их остановить, но это были наемники на содержании персов. Когда Спарта установила гегемонию в греческой цивилизации, греческий же флот сверг ее среди островов в битве при Книде в 394 году; но флот получал плату из Персии и находился под командованием персидского сатрапа. По условиям «царского мира» 386 года Персия безоговорочно получила греческие города Малой Азии, и вечное вмешательство персов в греческие дела стало считаться правомерным. Спарта, Фивы и даже Афины друг за другом брали персидские деньги на поддержание проектов, которые в итоге приносили выгоду только Персии.
   Иными словами, несмотря на всю внушительность армий и умелое командование, на уровне государства греки не сумели ничего противопоставить персидской системе управления и персидскому образу жизни. Сначала Персия начала адсорбировать их, затем этот процесс превратился в абсорбцию, когда внутренние конфликты значительно ослабили греков. Механизм коллективной обороны, характерный для греческой культуры, распадался, а по сути уже распался.

II

   В 367 году Филиппа, младшего сына царя Македонии, отправили в Фивы в качестве заложника, гарантирующего «примерное поведение» маленького, но неугомонного царства его отца по отношению к раскинувшимся на побережье греческим полисам. От их имени выступали Фивы, ибо в то время они на краткий период заняли главенствующее положение. За четыре года до Левктр фиванцы нанесли ошеломляющее поражение одной из спартанских армий, дотоле неуязвимых, убив стоявшего во главе армии царя и положив конец лидерству Спарты в континентальной Греции, которое Спарта уже потеряла раньше на островах.
   В то время сам воздух Фив был наэлектризован, и удивительное свершение фиванских земледельцев вызвало немало толков. Говорили, что оно удалось благодаря главнокомандующему (и главе государства) Эпаминонду. Столкнувшись со спартанской армией, известие о приближении которой повергло его родной город в уныние, он решил пойти против обычая и не вывел войска тяжеловооруженных пехотинцев параллельными рядами. Он перестроил своих лучших воинов в массивную колонну глубиной в пятьдесят человек, поставил на левом фланге и выдвинул далеко вперед до того, как столкнулись остальные части двух армий. Этот громадный людской таран пробил насквозь правый фланг спартанцев, и все спартанские воины, не полегшие на землю, вскоре бежали в разные стороны.
   Большинству людей сражение представлялось таким простым. Наверное, пятнадцатилетний македонский мальчик был одним из немногих, кто понял, что все не так просто: прежде чем глыба фиванцев врезалась во вражеские ряды, конница вела ожесточенное сражение с противником на флангах; фиванские всадники, известные своим мастерством, отогнали спартанскую конницу, известную своей слабостью, а затем атаковали фланг вражеского строя в тот момент, когда ударил фиванский таран. Пятнадцатилетнему мальчику было под силу сделать такое наблюдение; он принадлежал к народу, чьи правители сделали войну своим единственным занятием, отчасти под влиянием обстоятельств, отчасти по естественной склонности.
   В большинстве своем греки считали македонцев не совсем частью гомонойи, а варварами, овладевшими верхами греческой культуры и говорившими на диалекте греческого языка. Македонцы были главным образом дорийскими греками, которые остановились на равнине Галиакмона во время великого южного переселения племен и немного смешались с местным населением. Это смешение не было таким глубоким, как смешение отправившихся на юг дорийцев с ахейцами, которые шли перед ними; кроме того, македонцы не участвовали в переселении в период с VIII века по V, когда в городах-государствах развились разнообразные формы правления: аристократии, олигархии и демократии. В политическом смысле Македония была чрезвычайно консервативна; она сохранила старую систему царя и совета, и ее жители считали себя гражданами Македонии, а не Пеллы или Лариссы. Это была одна из тех черт, которые делали их негреками.
   Пребывание Филиппа в Фивах длилось три года. Он вернулся в Македонию, получил в управление небольшую отдаленную провинцию и продолжал взрослеть живым и буйным весельчаком, настоящим женолюбом (он, недолго думая, женился шесть раз) и еще большим охотником до вина. У македонцев есть что-то общее с викингами, в особенности у Филиппа; за кутежами, которыми он привлекал внимание, никто не замечал, что Филипп успел произвести примечательные изменения в армии своей провинции, и, несмотря на похмелье, он с утра выходил муштровать войска.
   В 359 году, когда Филиппу исполнилось двадцать три, его старший брат царь Пердикка погиб в сражении с линкестскими горцами, оставив несовершеннолетнего сына и вдовствующую царицу, сущую мегеру, которая ранее была регентшей и мечтала стать вновь. В македонской истории такое случилось не впервые, и все племена с окружающих гор: иллирийцы с запада, линкесты и пеонийцы с севера, фракийцы с востока – сошлись, чтобы собрать дань с равнинных городов, пока царский род в упадке. Македонский царь, подобно вождю викингов, был военным лидером; совет знатнейших родов обратился к Филиппу с просьбой принять царский венец. Несомненно, этому шагу предшествовала энергичная подготовка со стороны претендента.
   От пеонийцев и фракийцев он откупился деньгами, отогнал линкестов с помощью местных новобранцев и заручился поддержкой Афин (временно занимавших руководящее положение в Греции), уступив им свои права на мятежную колонию Амфиполь; остальное отложил на время. В ту же зиму Филипп начал разрабатывать золотой рудник на горе Пангее, наполнивший царскую казну, что стало ключевым фактором, после чего послал в южную Грецию и греческую Италию за экспертами и принялся за устройство и муштровку своей армии.
   На выполнение этой задачи ушли годы, кое-что Филипп узнал у фиванцев, многое – из других источников; но основные элементы Филипп изобрел сам, и главный состоял в том, что это была первая в мире регулярная армия, сформированная на основе всеобщей воинской повинности, первая армия в мире, в которую рекрутов не только набирали, а сознательно обучали, комбинируя все виды войск.
   Ядром новой модели стала фаланга тяжеловооруженных пехотинцев; их вооружение состояло из длинного меча и копья – сарисы, значительно превышавшего по длине обычные греческие копья; различные источники утверждают, что сариса имела от двенадцати до двадцати футов в длину. Воинов обучали выстраиваться в ряд с интервалом в три фута и смыкать ряды, встречая конницу. Чтобы увеличить подвижность, Филипп отказался от нагрудника, характерного для греческого гоплита, в пользу кожаной куртки, но оставил щит и шлем. Воинов разделили на полки по 1536 человек, особый вес фаланге придавал боевой строй в шестнадцать рядов глубиной вместо восьми или двенадцати рядов, обычных для гоплитов.
   До Филиппа одним из слабых мест пехоты были фланги; для прикрытия флангов своей фаланги Филипп прикрепил к ним войска собственного изобретения – щитоносцев-гипаспистов, которые позже прославились под прозвищем «серебряные щиты». Их вооружение состояло из копий и мечей, но копья были короче и щиты легче, чем у фалангитов; это было маневренное подразделение, которое могло рассыпаться цепью и сосредоточиваться. На случай легкой стычки армия располагала мобильными лучниками и копьеносцами с дротиками; в отряды копьеносцев в основном входили горцы агриане, а лучники главным образом набирались из греческих наемников, поскольку Греция славилась как питомник лучников.
   Но сердцем армии и ее ударной силой была тяжелая конница – гетайры или «царские сотоварищи». У них были шлемы, щиты, нагрудники и копья, но поскольку стремена еще не успели изобрести, копье использовалось не как пика, а для того, чтобы вонзать его во врага. Служить в «сотоварищах» было почетно, а почетнее всего было попасть в эскадрон из двухсот пятидесяти человек, который всегда находился на крайнем правом фланге, в самом опасном месте, и был известен под названием агемы – «царской дружины». Затем Филипп услышал, что в греческих городах Италии появились машины, умевшие разбивать каменные и бревенчатые стены, под защитой которых преимущественно находились города; он привез в страну тамошних инженеров и заставил их создать первый в истории передвижной осадный обоз с тяжелыми средствами прорыва.
   Все рода войск состояли на действительной военной службе, где их тщательно муштровали, заставляя совершать марш-броски на тридцать пять миль в день в полном снаряжении. К весне 358 года у царя было 10 тысяч обученных пехотинцев и 600 конников, с которыми он пошел на племена горцев, которые так ему досаждали. Пеонийцы сдались после первого не очень тяжелого боя; иллирийцы были достаточно сильны, чтобы выстоять в сражении в традиционном греческом стиле, но Филипп показал им нечто новое в военной тактике. По приказу царя левый фланг избегал боя, пока в центре и с правого фланга наступали щитоносцы и фалангиты, но, когда на переднем крае создалась неразбериха, конница на левом фланге бросилась на противника и практически уничтожила его.
   После этого горцы утихли, немало рекрутов из их племен влились в растущий корпус национальной армии, что способствовало объединению Македонии, поскольку новобранцев не распределяли по национальностям, поэтому армия сплачивалась. В последовавшие шесть лет, пока царь совершенствовал свою армию и свой план – не больше и не меньше как нападение на громаду персидской империи, не случилось ничего заметного, кроме нескольких стычек с греческими полисами (например, к возмущению Афин, Филипп штурмом взял Амфиполь). Совершать это нападение он собирался не как царь Македонии, а главнокомандующий лиги всех государств Греции. Словом, он увидел то, что проглядел Демосфен: персидская система вытеснит греческую цивилизацию, если греки не объединятся, а Персия сохранит свои размеры и богатства. Более чем вероятно, что Филипп намеревался создать мощное государство на территории, населенной греками; чтобы не завоевывать, а сосуществовать.
   Демосфен не проглядел значение первых этапов процесса объединения Греции. По его мнению, результатом должно было стать подавление демократии (в том числе лишение демократического государства привилегии воевать с любым другим государством). Когда по тщательно организованной просьбе граждан Филипп вмешался в один из локальных конфликтов и вышел из него официальным главой фессалийской конфедерации, оратор выступил со своей первой филиппикой. И продолжал выступать до конца своих дней.
   Здесь нужно заметить, что Филипп был дипломатичным лжецом крупного калибра, распутником, пьяницей и разбойником, а с гражданскими делами управлялся так же ловко, как с военными. Правление его было эффективно. Золотые рудники, разработка которых началась при нем, позволяли ему за все платить наличными; при дворе у него царила справедливость, и под его руководством народ процветал. Что толку в демократии, если при Филиппе жить лучше? Таким образом, в большинстве городов крепли профилипповские настроения, и задача Демосфена весьма осложнилась. Нет нужды останавливаться на каждом па в этом запутанном танце, но в 338 году союзные армии Афин, Фив и нескольких городов помельче вышли против македонской армии в Херонее. Фиванцы были уничтожены, афиняне потерпели сокрушительное поражение.
   К удивлению побежденных, победитель не занялся ожидаемыми вымогательствами и репрессиями, а созвал греческие города, в том числе Афины и Фивы, на совет в Коринфе. Филипп стал председателем на этом совете; зная, что греки думают своими языками, он разрешил им ораторствовать сколько вздумается. В конце концов было заключено общее соглашение, запретившее междоусобные войны и для верности назначившее Филиппа главнокомандующим коринфской лиги. Кроме полицейской функции, лига полагала целью войну с Персией – войну возмездия, ибо нападения начались за полтора века до того времени и не прекращались, хотя изменили характер. Эта концепция помогла промакедонским партиям; что могло быть популярнее, чем союз гомонойи против великой державы, которая не признавала греческое единство.

III

   В 357 году Филипп взял седьмую жену, эпирскую принцессу по имени Олимпия, которую он встретил в Самофракии во время празднования мистерий. Она была орфическая жрица и вакханка, утверждавшая, что ведет свой род от Ахилла, участвовавшая в странных ритуалах и дружившая со змеями. В каком-то смысле она стала его единственной женой, женщиной, способной соответствовать ему. В брачную ночь ей приснилось, будто в ее лоно ударила молния, и в положенное время она родила сына, которого назвали Александром.
   Первым наставником Александра был человек необычайной строгости, который заставлял его маршировать до полуночи, чтобы нагулять аппетит к завтраку, и не давал есть досыта за завтраком, чтобы нагулять аппетит к обеду. Когда Александр вышел из возраста начальной школы, его перепоручили заботам Аристотеля. Обучение шло как в философском, так и в военном духе; Александр с ранних лет отличался такой силой, такой ловкостью, такой необычайной привлекательностью, такой находчивостью и сообразительностью, что ввиду тесных связей его матери с таинственными божествами поползли слухи о его возможном сверхъестественном происхождении. Мужая при дворе, он, бывало, выпивал за компанию глоток-другой вина, но не больше. Он проявлял необыкновенное воздержание и выходил из спальни с презрительной усмешкой, когда отец посылал куртизанку к нему в постель; он был равнодушен и к азартным играм. В восемнадцатилетнем возрасте он командовал отрядом гетайров, когда началось решительное наступление на Херонею. Когда Александру исполнилось двадцать, передовые войска под командованием Пармениона заняли позицию на Дарданеллах для нападения на Персию, Филиппа убили, и Александр стал царем Македонии.
   Главные города оппозиции, Афины и Фивы, пришли в восторг от известия о смерти чудовища, но он быстро охладел, стоило только Александру перейти через перевалы во главе своей армии. В покоях отца молодого царя избрали главнокомандующим лиги, и он вернулся в Северную Македонию, где провел две стремительные кампании на Дунае и в Иллирии, чтобы укрепиться на передовых позициях, прежде чем предпринять великий поход против Персии. Источники мало сообщают об этих кампаниях, но они стали ключевыми событиями. Дело было не только в том, что Александру удалось так обуздать племена, что они в течение целого поколения не причиняли ему беспокойства, но и в том, как он это сделал. Он еще жестче, чем Филипп, вел войска в поход; он был в середине каждой битвы и всегда с тем отрядом, который предназначал для решающего удара: то с фалангой, то с гетайрами, то с гипаспистами, а порой с легкими лучниками. Иными словами, он принял новую тактическую концепцию. Маневры Александра приводили бывалых военачальников, прослуживших Филиппу по два десятка лет, в изумление и даже некоторое возмущение; но они должны были признать, что все шло как задумано, и между молодым полководцем и его войском наладились отношения прочного доверия.
   Пока Александр был в походе, персидский царь Дарий III Кодоман, который полностью представлял себе намерения македонцев, испробовал старый безотказный трюк – подкупил греков, вынудив их сражаться друг с другом. Спарта, не входившая в члены Коринфской лиги, взяла у него деньги; так же поступил и Демосфен от имени Афин, хотя официально город отказался; Фивы, наверное, тоже не упустили своего. Поползли слухи о том, что в северных землях Александра убили, для доказательства были сфабрикованы улики. Фиванцы восстали и напали на македонский гарнизон, расположенный в городской цитадели; Афины решали, не следует ли предпринять какие-либо серьезные шаги, когда как гром среди ясного неба свалился Александр со своей армией, взял штурмом Фивы (при этом погибли 6 тысяч жителей в уличных боях) и приказал сровнять город с землей. К Афинам он отнесся с величайшим вниманием не только под влиянием эмоций, так как считал их сердцем греческой культуры, но и по практическим соображениям: Афины обладали могущественным флотом. Как правило, для любого поступка у Александра находилось не меньше двух причин.
   Теперь свой опорный пункт в Греции царь мог считать надежным. Зимой 335 года Александр направился к проливу, отозвал Пармениона с занятого плацдарма и начал готовиться к вторжению. Можно быть уверенным, что с самого начала он отказался от отцовской концепции ведения ограниченной войны ради сохранения Греции и нацелился на завоевание Персидской империи и структуры, на которую она опиралась. Ожидалось, что его долго не будет в Греции; управлять македонско-греческими делами он оставил Антипатра, наделив его военными полномочиями и 9 тысячами македонских солдат. В ведении Олимпии, королевы-матери, находилось управление гражданскими делами, хотя зоны влияния королевы и полководца в некоторой степени перекрывались. Эти двое ненавидели друг друга, и можно было надеяться, что им удастся достичь определенного динамического равновесия.
   Армия вторжения насчитывала 30 тысяч пехоты и 5 тысяч конницы. Кроме македонской регулярной армии, в нее вошел сильный контингент войск Лиги из традиционных греческих гоплитов и отряда фессалийской конницы. Во всех предыдущих войнах основной целью было обнаружить армию врага, разбить ее и после этого захватить вражеские города; Александр внес в свои действия такое же невиданное, как введенное Филиппом объединение родов войск, – стратегический план. Для двадцатиоднолетнего юноши, который от нетерпения не мог усидеть на месте, это был удивительный план: очистить все западное побережье Азии и лишить баз находящиеся на службе у Персии флоты, предотвратить таким образом контрнаступление на македонские коммуникации или в глубь Греции. Александру была прекрасно известна слабость уз, связывавших персидские провинции с центром, причиной которой была система местной автономии; он полагал, что провинции с готовностью перейдут на сторону сильного, а также что Дарию понадобится немалое время, чтобы собрать армию на борьбу с Александром.
   Он отправился вдоль побережья Малой Азии и у реки Граник с крутыми берегами встретил первое сопротивление в виде 20 тысяч азиатских всадников и 20 тысяч греческих наемников-пехотинцев под командованием Мемнона Родосского, персидского военачальника. Мемнон совершил ошибку, попытавшись удержать берег реки с помощью конницы, пока греческие копьеносцы были в арьергарде. Атака гетайров Александра прорвала оборону, фаланга захватила брод и разметала наемников во все стороны. Потом под пятой царя пала большая часть Фригии, на защиту которой персы оставили слишком мало сил. Потом Александр двинулся на юг Малой Азии, захватывая города, затем вернулся в Гордий и Анкиру, расположенные на центральном нагорье, и отправился через горы на юг, на берег Ликии.
   Тем временем Дарий собрал армию в несколько раз больше македонской и, продумав стратегию, внезапно привел ее в арьергард Александра на равнине Исса (стоял октябрь 333 года). Там персы оказались зажаты в тисках между горами и морем, поэтому численное превосходство не принесло им никакой выгоды; в сражении македонцы вели решительные атаки, и армия Дария была разгромлена; те солдаты, что остались живы, поспешили унести ноги, пока Александр продолжал поход вдоль побережья. Из городов выстоял только Тир; понадобилась восьмимесячная осада, чтобы взять город, но, когда Александр все-таки занял его, вместе с городом он получил весь финикийский флот и воды восточного Средиземноморья.
   Газу тоже пришлось брать осадой, но Египет почти не сопротивлялся, и Александр продвинулся по нему до знаменитого оракула Зевса-Амона в оазисе Сива. Это сыграло ключевую роль; дежурный жрец приветствовал его как сына Зевса, хотя не знал, кто перед ним, и они вместе прошли к божественному жертвеннику, где Александру было откровение, которое он потом никогда не обсуждал. Но начиная с того времени легенда о его божественном происхождении стала распространяться все шире. Люди той эпохи не находили в таком утверждении ничего глупого; все, включая, вероятно, самого Александра, верили, что он происходит от Ахилла по материнской линии и от Геракла по отцовской. Вдобавок он часто имел дело с уроженцами Востока, где божественность царского сана считалась традиционным, вполне обычным установлением; царя не признавали царем, если он не был особым образом связан с богами, даже в Израиле. В Греции же сверхъестественное происхождение царя имело специфический смысл; в городах-государствах была очень сильна антимонархическая традиция, ставшая одним из основных поводов возникновения оппозиции, недовольной Филиппом. Но совсем другое дело, если вами распоряжается не царь, а полубог.
   В Мемфисе Александр произвел реорганизацию системы управления, оставив гражданскую администрацию в руках местного таланта, который должен был править в соответствии с местными обычаями, а ведение военными делами и командование гарнизоном передав македонским военачальникам. Впоследствии он устанавливал такую систему везде. Наступила весна 331 года; у Мемфиса армия соединилась с подкреплениями из Греции, в основном состоящими из наемников, и Александр повернул назад на север, встретил свой флот в Тире и отправил сильную эскадру в Грецию, чтобы присматривать за спартанцами. Он ударил в глубь страны, мимо Дамаска, перешел Евфрат у Тапсака и пошел к верховьям Тигра (на север от руин Ниневии), откуда македонцы двинулись вниз по левому берегу реки. Разведка, как и все вспомогательные службы в армии Александра, была отлично налажена; он узнал о приближении Дария, который собрал всех людей, которых смог найти, намереваясь сразиться на открытой равнине к востоку от Тигра. Захватчик не собирался отказывать ему в этом сражении.

IV

   Сам Дарий Кодоман, видимо, не имел большого полководческого таланта, но обладал даром находить опытных людей и с их помощью наилучшим образом использовал громадный потенциал империи. Два года, пока продолжался поход Александра по восточному Средиземноморью, прошли в собирании огромного войска; кроме персов, в него влились бедуины с Красного моря, армяне, парфяне, гиркане и даже пумтуны из далекой Индии. Некоторые древние авторы оценивают эту армию в миллион человек, что, безусловно, является преувеличением и означает «очень многочисленное войско», но едва ли размер армии был меньше меньшего из приведенных чисел: 45 тысяч конницы и 200 тысяч пехоты против 40 тысяч пехоты и 7 тысяч конницы в распоряжении у Александра.
   Свою передовую позицию персы установили в Арбелах, откуда Дарий перешел на тридцать пять миль западнее. Там обширную равнину подготовили для планируемых военных действий: выровняли пригорки и убрали все препятствия. У Дария было двести серпоносных колесниц, неизвестных македонцам и обладавших разрушительной силой. Колесницы он поставил впереди, намереваясь с их помощью дезорганизовать фалангу. В середине ряда колесниц перед тем местом, где должен был находиться Дарий, встали пятнадцать боевых слонов, пригнанных с Инда. Можно было не сомневаться, что Александр ударит в направлении персидского царя, как это было в Иссе, и самолично возглавит конницу гетайров; слоны должны были прорвать его боевой порядок.
   Точная картина расположения остального войска Дария не так ясна по той причине, что в дальнейшем его боевой порядок был смят. Слева далеко вперед были выдвинуты бактрианские и скифские лучники на лошадях и в доспехах во главе с восточным сатрапом Бессом, одним из наемных военачальников; рядом с ними встал крупный отряд конной гвардии персидского царя. На крайнем правом фланге под командованием опытного полководца по имени Мазей расположились армянская и каппадокийская тяжелые конницы. Центр второй линии занял монолитный блок персидских пеших копьеносцев, прозванных «сородичами» и обученных по греческому образцу, на рукоятях их копий изображались золотые яблоки; с обоих флангов их поддерживали соединения греческих наемников, это был единственный род войск, который должен был встретиться с фалангой пешим, но ожидалось, что столкновение произойдет после того, как передний край фаланги сломят колесницы, а с флангов ее атакует конница. Слева от твердого пешего центра расположились еще несколько конных соединений бактриан и персов; справа еще всадники: персы, индийцы, гиркане, парфяне; в основном степняки. Сзади по племенам, названия которых не имеют значения, выстроились пешие новобранцы, имевшие отсталое вооружение и неопытных командиров, они даже не знали языков друг друга и присутствовали скорее для того, чтобы подчеркнуть власть и славу великого царя, всерьез на них никто не рассчитывал.
   Этот боевой порядок в ожидании немедленной атаки увидел Александр, когда 30 сентября с отрядом отборных всадников отправился вперед. Вместо нападения он стал лагерем, чтобы дать отдых людям после дневного броска, подумать и совершить несколько ритуалов, которым его научили египетские жрецы. По окончании уединенных заклинаний в царскую палатку вошел Парменион, старый полководец Александра, и высказал предположение о том, что ночная атака сможет дезорганизовать даже такое громадное войско, как персидское. Александр отказался, а его слова стали достоянием истории: «Я не стану красть победу». Однако, как это бывало со многими возвышенными изречениями Александра, под его отказом скрывалось ясное понимание того, что преимущества македонцев состоят в дисциплине и координации, а в ночных условиях они пропадут даром. Странно то, что ни одному из царей не пришло в голову провести операцию против коммуникаций противника; по всей вероятности, снабжение гигантской армии Дария было затруднено, а снабжение войска Александра – рискованно из-за удаления от основных баз. Скорее всего, объясняется это тем, что обе армии имели проблемы со снабжением, их можно было решить только убедительной победой в сражении.
   Когда утром Александр развернул армию, ее боевой строй соответствовал тому, что он увидел вчера. Царь был уверен, что персидское войско слишком громоздко, чтобы существенно поменять построение. Весь правый фланг македонцев состоял из конницы «сотоварищей», половина агриан, лучников и метателей дротиков выстроилась вдоль передовой линии для защиты от слонов и серпоносных колесниц. Слева к «сотоварищам» примыкали гипасписты, затем шла фаланга со своими монолитными рядами и, наконец, греческие, фессалийские и фарсалийские конники. Командовал этим флангом старый Парменион.
   Передовая линия была так коротка, что македонский левый фланг не доходил до правого фланга персов, а Александр с крайним правым флангом гетайров стоял почти напротив Дария. Таким образом, персидские войска с обеих сторон перекрывали армию Александра, справа в большей степени; и Александр мог быть уверен, что противник обязательно попытается ударить с боков. На этот случай он принял меры, сформировав две летучие ударные группы и временно поместив их в центре позади передовой линии. Справа под началом Филота находились остальные легковооруженные войска и отряд легкой конницы во главе с Аретом, греческие конные наемники и полк ветеранов-пехотинцев для усиления. Слева под командой Кратера стояли отряды одриссиев и союзной греческой конницы, полк наемников и несколько отрядов пехоты из Фракии. Обе ударные группы обладали большой подвижностью и получили приказ сражаться перевернутым фронтом при необходимости, отражать удары противника с боков и окружать тех, кто попытается зайти с тыла. В укрепленном лагере остались только несколько подразделений фракийских горцев, которые умели биться двумя мечами, но плохая выучка не позволяла им точно выполнять маневры. Боевой строй армии Александра имеет большое значение; он объясняет весь дальнейший ход событий.
   Вместо наступления, Александр развернул фронт на 45 градусов направо (налево со стороны персов), под его личным руководством тяжелая конница передвигалась быстрее обычного. Дарий, видя, что они подходят к границе выровненной местности, где могли оперировать колесницы, приказал коннице левого края приостановить этот маневр. Александр ответил тем, что выдвинул вперед греческих конных наемников под началом Филота; но персы отогнали их назад. Когда следом в бой вступила легкая конница Арета, Бесс пустил в ход бактрианских и скифских всадников. Последовало ожесточенное сражение между всадниками с участием гетайров; вокруг поднялось такое густое облако пыли, что трудно было что-нибудь разглядеть. Доспехи у бактриан были лучше, и сначала македонцы несли тяжелые потери; но воины Александра умели наносить резкие и частые удары сплоченными отрядами, тогда как азиаты бились беспорядочной кучей. Они не справлялись с пехотой, поддерживавшей фланг, и в конце концов были вынуждены отступить.
   Тем временем Дарий направил свои серпоносные колесницы против фаланги, которая после длительного маневра оказалась перед конницей гетайров. Легковооруженные воины в передних рядах обрушили на возничих и лошадей град стрел и копий, перебегая от одной колесницы к другой, перерезали упряжь и хватали вожжи; нескольким колесницам, которым удалось выбраться из этой свалки, не осталось ничего другого, как ехать дальше в тыл фаланги, где их захватывали конюхи.
   Конница персов слева от пехотного центра (по приказу или без него) оставила свое место и последовала за бактрианами и скифами Бесса вокруг правого фланга македонцев. Александр приказал Арету атаковать их фланги легкой конницей, оправившейся после начального удара; сам царь построил гетайров в громадный клин и направил их в широкий прорыв, оставленный персидской конницей, прямо к пехотному центру, где стоял Дарий, издалека заметный на своей высокой колеснице. Гетайры вместе с монолитными рядами фаланги набросились на греческих наемников и копьеносцев с золотыми яблоками; персидское войско было смято. Возничий Дария упал мертвым к его ногам; Дарий вскочил на лихого скакуна и обратился в бегство.
   Александр послал гипаспистов в гущу пеших варваров позади персидского центра и готовился броситься в погоню, когда до него дошли сведения о том, что Пармениону и Кратеру на левом фланге приходится туго. Персы, индийцы и степная конница вражеского правого фланга напали на левофланговый летучий отряд Кратера, сильно отставший от наступающей фаланги, и окружили его. У Пармениона было слишком мало конных воинов, и он мог только обороняться от вражеских войск; эскадроны противника окружили его и хлынули в образовавшийся между ним и фалангой коридор. Многие персидские всадники бросились к обозу Александра; остальные взяли Пармениона в кольцо.
   Но отряд фаланги, еще не занятый в центре, развернулся и с тыла атаковал персов и индийцев, грабивших лагерь. Вражеские отряды не могли выстоять против напора македонцев и начали пятиться, и в этот момент гетайры во главе с Александром ударили по ним с тыла. Тогда разразилась самая отчаянная битва дня, в которой Александр потерял шестьдесят гетайров из двух сотен своих лучших «сотоварищей», прежде чем последние боевые отряды врага были уничтожены. Перед тем как расположиться на ночную стоянку, армия Александра предприняла тридцатипятимильный форсированный марш, преследуя теперь уже бывшего царя Персии.

V

   Результативность битвы при Ар белах заключается не в том, что Александр добился победы, а в том, как он распорядился ею. Исходя из поверхностной исторической оценки, в этом сражении и следующих военных кампаниях, которые увели его за Окс к берегам Инда, он разрушил силу, угрожавшую греческой культуре. В военном смысле это событие продемонстрировало, что дисциплинированная и правильно вооруженная армия не имела преград на своем пути, что присущий цивилизации военный механизм состоит в совместном разумном использовании средств, доступных каждому.
   Здесь следует отметить воспитание Александра. Аристотель внушал ему превосходство греков над варварами, которых не считали полноценными людьми. Но Александр пошел дальше и предпочел делить людей на хороших и плохих, независимо от их национальности. Венчающим актом, следующим за его походами и сражениями, стал брак 7 тысяч македонцев с персиянками в Вавилоне по местным обычаям. Основная идея состояла в том, что гомонойя – «единство в согласии» должно существовать не только между греками, но и людьми разных народов. Собственный жизненный путь Александра едва ли мог внушить ему иной образ мыслей; греки зачастую не признавали его соотечественником, и он всегда сознавал, что в его жилах течет доля иллирийской крови; но ради сохранения греческой культуры он поверг врагов Греции и завоевал весь мир, как можно говорить о мире того времени. Зевс-Амон был богом солнца; каждый человек имел право на его свет, и Александр почел своим долгом принести этот свет всем.
   От этой идеи идет прямой путь к изречению Павла о том, что «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного». Александр проповедовал эту идею, подкрепляя ее практическими средствами и поддерживая греческим разумом и македонским оружием. Если в последующее время созданное им государство перестало быть великой державой, это случилось, скорее всего, из-за того, что лучшие умы этой державы и самой Греции хотели эллинизировать остальной мир. Биограф полководца Ульрих Вилькен говорит: «Весь дальнейший ход истории, всю политическую, экономическую и культурную жизнь нового времени невозможно понять в отрыве от судьбы Александра».

Глава 2
Рыжеволосый царь в Беневенте

I

   Крючконосый посол от северных племен был до нелепости напыщен в своей длинной не по росту тоге. Его ломаный греческий язык вызывал смех, и собравшиеся на агоре граждане расхохотались, когда он потребовал репараций за четыре корабля, разгромленные местной чернью. Всем было известно, говорили ораторы, что эти корабли не имели права входить в гавань, и толпа совершила неофициальный акт правосудия в соответствии с законом. Поэтому под общий хохот посла закидали комьями грязи. Через некоторое время он прекратил попытки объясниться, подобрал грязную тогу, невразумительно буркнул о том, как долго придется ее отстирывать, и гордо удалился прочь.
   После его ухода отцов города осенило, что отправившие посла племена довольно многочисленны и могут сильно навредить крестьянам в отдаленных землях. Тогда было решено отправить по Адриатике посольство в Эпир к царю Пирру и попросить у него помощи им во имя гомонойи, союза греков против варваров, обещая ему право забрать себе все, что захватит у племен. Царь Пирр был рад подходящей возможности. Близилось его сорокалетие; всю жизнь в нем проявлялись черты авантюриста, начиная с раннего детства, когда однажды ночью иллирийцы забрали Пирра и бежали от тех, кто узурпировал трон его отца. Повзрослев, юношей он вольнонаемником участвовал в великой битве при Ипсе, которая решила, что наследие Александра не останется единым, а будет разделено на отдельные владения. Он встал не на ту сторону и оказался среди заложников в Египте.
   Там он встретил Беренику, одну из царских жен, и произвел такое впечатление на эту волевую женщину, что она отдала ему в жены свою дочь, затем позаботилась о том, чтобы Пирр получил достаточно денег, собрал армию и отправился на родину. Это был хороший политический ход, поскольку египетский фараон Птолемей вел борьбу с унаследовавшим Македонию родом, и все, что могло ослабить старое царство, шло ему на пользу.
   По боковой линии Пирр был родственником великого Александра и потомком Ахилла, о чем свидетельствовали рыжие волосы, которые он носил подобно легендарному герою гомеровского цикла. Прибыв в Эпир, он доказал, что является тем человеком, которого в нем видел Птолемей. Очень быстро он собрал армию у границ Македонии и занял половину страны, чье население признавало его солдат такими же греками, как они сами. Его военное искусство изумляло; подобно Филиппу, его правление отличалось разумностью и справедливостью. Считали, что люди из его рода более выносливы в войне, чем умны, но он во всех отношениях опровергал это суждение.
   Нельзя сказать, чтобы ему не хватало военных талантов. Из своей армии он выковал инструмент, не уступающий армии Филиппа Македонского; у него было даже то преимущество, что Пирр находился в дружественных отношениях с Селевком Никатором, перед которым пал греческий Восток после распада империи Александра. От этого властителя Пирр получил слонов, в то время одно из самых внушительных боевых средств. В Индии они показали, что способны оказать сопротивление любой коннице, даже гетайрам Александра.
   Но Пирру с таким же безграничным честолюбием, как у Александра, и доведенной до совершенства армией некуда было идти. Перспектива была одна: война против другого эллинского государства, но опыт показал, что такая агрессия вызовет к жизни альянс против общего врага; в обычае среди городов-государств было объединяться против сильнейшего. По этой причине Пирра так обрадовало послание из Тарента о том, что городу угрожают племена варваров. На варварском Западе были те же широкие возможности, какие нашел Александр Македонский на варварском Востоке; и рыжеволосый царь Эпира немедля откликнулся на обращение тарентинцев.
   Весной 280 года до н. э. он прибыл в Тарент, преодолев яростный шторм, угнавший несколько кораблей Пирра к берегам самой Ливии. Дельфийская пифия посулила ему победу. Киней, его доверенное лицо, оратор и философ, отправился в город немного раньше с 3 тысячами человек и уже был готов отчитаться. Что касается жителей Тарента, они встретили царя не слишком благосклонно, поскольку имели склонность к демократическому правлению. Кроме того, они заключили альянс с городом Фурии; а находясь на противоположном берегу Тарентского залива, Фурии представляли собой превосходный опорный пункт, откуда можно было грозить варварским шайкам, делавшим вылазки на восток вдоль побережья.
   Относительно варваров Киней сообщил, что о них говорят как о довольно опытных воинах. Несколько их племен составили одну из тех конфедераций, что быстро создаются и быстро распадаются у варваров. Недавно они приняли участие в войне с самнитами, крепкими горцами центрального полуострова, у которых, вероятно, можно будет получить наемников. Пирр решил отправить послов к самнитам и стал дожидаться подхода остальных войск, имея при себе всего 2 тысячи воинов и двух слонов.
   Когда все войска были в сборе, они насчитывали 20 тысяч пехотинцев, 3 тысячи всадников, 2 тысячи лучников, 500 пращников и 20 слонов. Царь немедленно закрыл гимнасии и прогулочные портики, запретил все празднества и гуляния как неуместные в военное время.
   Это не прибавило ему популярности у жителей Тарента, но они вышли на учения, и местные гоплиты составили подразделение, которое заменило гарнизон, который царь оставил в цитадели.
   Можно предположить, что на подготовку ушло несколько месяцев. По ее окончании Пирр выступил из города с армией, которая, за исключением слонов, практически копировала армию Александра Великого, набранную для азиатского похода. Подобно македонской армии, сердцевину войска составляли сплоченные шеренги выученных фалангитов, на флангах рядом с конницей располагались гипасписты. В личной гвардии Пирра было меньше воинов, чем гетайров, поскольку эпироты не были очень хорошими всадниками, но он взял за образец обычай Александра набирать в элитные войска лучших людей отовсюду, невзирая на происхождение, и гвардия росла. А пока основную часть его конницы составляли фессалийцы, отличные воины. Киней договорился с несколькими городами греческой Италии о снаряжении союзного контингента гоплитов, хотя варваров, по сообщениям, было больше, чем воинов у Пирра.
   После этого рыжеволосый царь выступил в поход и, как того требовали общепринятые нормы вежливости, послал вперед гонца, предлагая свою кандидатуру в качестве третейского судьи в разногласиях между тарентинцами и варварами. Некоторое время спустя посланец вернулся с гордым ответом: Пирра не принимают как арбитра и не боятся как врага. Царь продолжил путь, стал лагерем на вершине холма у реки Лирис неподалеку от Гераклеи и верхом отправился на разведку, желая рассмотреть варварский лагерь на противоположном берегу.
   Его глазам открылась римская консульская армия.

   Беневент

II

   Больше он не успел ничего сказать. Узнав о его приближении, римляне хлынули из лагеря к бродам, вспенивая реку легковооруженными воинами. Было бесстыдством не ответить на вызов; больше того, в те времена по соображениям не тактики, но обычаев и чести считалось желательным начинать сражение после перехода на противоположный берег реки, как поступил Александр на Гранике. Пирр приказал Мегаклу вывести и построить фалангу, а сам встал во главе конницы, намереваясь остановить дерзкое наступление римлян.
   Тогда завязался главный бой его жизни. Всадников у римлян было меньше, чем царь полагал, но они оказались куда лучшими воинами, чем он ожидал; за конницей войска Пирра наткнулись на легионеров, с которыми грекам дотоле не приходилось иметь дело. Вооружение легионеров состояло из больших полуцилиндрических щитов, которые они смыкали, обороняясь, коротких копий и тяжелых коротких мечей. Они разделились на небольшие отряды – манипулы и выстроились в шахматном порядке в отличие от обычной для греков сплошной линии. Манипулы проявили удивительную подвижность. Стоило только ударить во фланг одной из них, как противника тут же с фланга атаковала другая. Лошадь Пирра была убита под ним, его конная гвардия отброшена, сам он еле успел укрыться за фалангитами, прежде чем две передние линии сошлись в схватке.
   Столкновение было оглушительное; когда конница врезалась во фланги, началось одно из самых ожесточенных сражений в истории. Фалангитам пришлось сомкнуть ряды, поскольку на открытых местах римским отрядам, расположенным в шахматном порядке, удавалось дробить фалангу на отдельные части, после чего римляне бросались в разрывы, вонзая в неприятелей свои короткие мечи и ударяя их под подбородки верхними краями больших щитов. Римляне не могли пробиться сквозь крепкие ряды фаланги, но и та могла лишь обороняться, не больше. Семь раз противники расходились и сталкивались снова. Обе стороны несли ужасные потери; римская линия была длиннее греческой, хотя не такой глубокой; гипасписты на флангах терпели поражение. Мегакл погиб, и фаланга дрогнула, но Пирру наконец удалось вывести из арьергарда неторопливых слонов, направив их против конницы на правом фланге римлян.
   До той поры ни один римлянин не видел и не слышал о громадных чудовищах; лошади, как обычно, не вынесли их вида. Римская конница обратилась в бегство и смяла боевые порядки легионов, а Пирр напал во главе фессалийской конницы на пришедших в замешательство врагов, и битва была выиграна.
   Это была не Александрова победа. Римляне потеряли 7 тысяч убитыми и 2 тысячи пленными, а у Пирра только погибли 4 тысячи человек – 16 процентов от всего войска. Пришлось вырубить целый лес, чтобы сжечь мертвые тела, о погоне не могло быть и речи. Римляне удерживали свои переправы и лагерь, пока не подготовились к уходу.
   По заведенному Александром обычаю греческие монархии предлагали пленникам перейти на службу к победителям, и Пирр сделал захваченным римлянам традиционное предложение. К его удивлению, те единодушно отвергли предложение; царь не получил ни одного воина.
   Не считая самой битвы, это обстоятельство должно было заставить его понять, что он столкнулся с необычным явлением; некоторые данные свидетельствуют о том, что он в какой-то степени осознал это, но продолжал поступать в соответствии с принятым стереотипом. Поскольку теперь все греческие города южной Италии с энтузиазмом присоединились к нему, у него появились причины действовать именно так. Лучший способ покончить с конфедерацией варварских племен – ударить по ее связям, как это сделал Александр сначала в Бактрии и потом в Индии; рыжий царь отправился в поход на Рим.
   Там его ждал еще один сюрприз: конфедерация не показывала ни единого признака распада. Неаполь и Капуя отказались впустить его, под покровом ночи местные жители с деревьев стреляли по его кострам; а когда Пирр подошел к стенам города, оказалось, что там стоит еще одна консульская армия, причем крупнее той, которую он разгромил. Римляне даже изыскали ресурсы, чтобы прислать в подкрепление отступившим силам два дополнительных гарнизона.
   Разумеется, варвары с такой военной организацией могли бы стать полезными союзниками, не хуже фессалийцев. Кроме того, Пирр уже получил несколько предложений, открывавших ему дорогу в сказочно богатую Сицилию, с которой прибыль будет куда больше, чем с упрямых горцев. Пирр отправил в Рим Кинея с дарами для сенаторов и жен высокопоставленных лиц и предложением мира и дружбы. Он обещал отпустить пленников в обмен на то, что римляне обязуются соблюдать неприкосновенность греческих городов, оставить самнитов в покое и покинуть свои южноиталийские колонии, в том числе в Лукании. Иными словами, Пирр предлагал римлянам заключить союз и определить границы, по которым южное и западное Средиземноморье будет открыто для имперских притязаний Пирра.
   Появление Кинея в Риме было отмечено с подобающей торжественностью как первый невраждебный контакт двух разных цивилизаций. Дары оратора с достоинством отклонили, но самого его с уважением выслушали, и некоторые сенаторы уже подавали голоса, склоняясь принять предложения. В этот миг в зал на руках внесли патриция Аппия Клавдия, слепого старца, который произнес первую воинственную речь, зафиксированную в римских летописях. «Теперь, – сказал он, – я слепой; жалею, что не оглох, ибо тогда я не слышал бы из уст римлян постыдных советов»; неужели они не понимают, что мир с Пирром, заключенный после поражения, откроет путь для других посягателей со всего мира и конца этому не будет? Рим ни с кем не заключит мира на своей земле.
   Старец убедил сенаторов; Кинея отправили восвояси, велев передать, что Рим уже собрал войск больше, чем потерял в битве. В римскую армию вошли не только римские граждане, но и жители всех союзных территорий центральной Италии; воевать с ними – все равно что сражаться с лернейской гидрой. К тому же римляне назначили двух новых военачальников П. Сульпиция и Деция Муса; возможно, они неплохо себя проявят.
   Казалось, это не произвело особого впечатления на Пирра. В конце концов, Геракл нашел способ победить гидру, а Пирр считал себя почти военным гением и доказал свой талант. Однако теперь он выбрал более осторожную стратегию: отступил к своим базам в южной Италии, собрал значительные союзные войска и двинулся в северном направлении вдоль побережья Адриатического моря; зону его коммуникаций защищали антиримски настроенные южные самниты. Удалившись от Рима на север и ожидая подхода новых антиримских сил, он создал передовую базу для нападения на город, затем отправился в глубь страны, намереваясь перейти через Апеннинский хребет…
   Здесь Пирр натолкнулся на консульскую армию примерно в 40 тысяч солдат, равную по численности его войску с учетом контингента союзников. Среди народностей, населявших ту местность, было столько же настроенных за римлян, сколько и настроенных против них, а консулы наладили превосходную разведывательную службу. Чтобы остановить Пирра, римляне выбрали место на реке Ауфид близ города Аускула, в крае непролазном и лесистом, где заболоченные берега реки мешали передвижениям Пирровой конницы и слонов. Римляне перешли через быстрый поток и построились параллельными боевыми порядками, разместив фланги на болотах, и в апреле 278 года сражение началось.
   В центре Пирр поставил фалангу; чтобы не дать охватить себя с флангов, что едва не погубило его в Гераклее, расширил передовую линию в обоих направлениях греческими гоплитами и самнитами, разделив их на отдельные отряды, подобные манипулам. Обе армии вели детально спланированные военные операции, перевеса не было ни на той ни на другой стороне, как часто случалось в сражениях древности, пока одна сторона не начинала слабеть. Ночью как бы по взаимному согласию битва была приостановлена. И тут Пирра озарило: что делает этих варваров такими опасными? Они применяют против пехоты общепринятую тактику конницы, то есть попеременно атакуют сплоченными ударными группами, которые затем отходят, уступая место для атаки второй линии манипул, затем третьей. Он должен взять их в тиски, не дать им свободно маневрировать. С этой целью царь выставил на фланги легковооруженных воинов, укрепив свои уязвимые позиции на болотах и обеспечив себе больший простор для передвижений. Он хотел пустить в ход слонов, но в первый день не смог это сделать так, чтобы в рядах его войска не образовался гибельный разрыв.
   Утром римляне снова атаковали, и Пирр двинул слонов вперед по низине, расставив между ними легковооруженных воинов. Римляне подготовились к встрече с чудовищами, укрепив на своих колесницах длинные острые копья, но местность была слишком неровная, и слоны прорвали вражеские ряды. Им удалось обратить в бегство римскую конницу и добраться до легионеров, хотя с большим трудом; отряды союзников на флангах фаланги готовы были отступить, сам Пирр был тяжело ранен. Римляне потеряли 6 тысяч человек, но не отдали переправы и лагерь.
   Пиррова победа при Аускуле вошла в крылатую фразу, которую произнес царь в ответ на поздравления: «Еще одна такая победа, и я погиб». Погибли три с половиной тысячи человек, в том числе многие его военачальники и ближайшие друзья, настоящий цвет армии; гвардия гетайров была практически уничтожена, и Пирр не больше приблизился к окончанию войны, чем до Гераклеи. Римляне собирали новые легионы.

III

   С этого времени рыжеволосый царь начал осознавать недостатки своей стратегии. Подкреплений, прибывших к нему из-за Адриатики, не хватило, чтобы восполнить его потери, особенно в командном составе, а италийские города, где он мог бы набрать новые войска, все явственнее проявляли нежелание идти против римлян. Поэтому, приняв разумное стратегическое решение, он приостановил военные действия, расширяя тем временем свои базы и приняв предложение, поступившее к нему из Сицилии.
   Сицилийцы обратились к нему, предложив занять Акрагант, Сиракузы и Леонтины и попросив изгнать карфагенян, захвативших большую часть острова и угрожавших захватить его весь целиком. К Карфагену Пирр чувствовал только презрение, с которого он начал свои отношения с римлянами. Овладев главными эллинскими городами Сицилии – а Сиракузы были одним из крупнейших городов греческого мира, – он получил бы доступ к огромному резервуару людских ресурсов, которым не хватало вождя, выучки и дисциплины; рыжеволосый царь, как никто другой, мог дать им это. Больше того, он был уверен, что в двух битвах римляне понесли тяжелые потери. Чтобы оправиться, им понадобится время, а он восстановится быстрее их и вернется, имея за собой все сицилийские богатства.
   Итак, он отправился на Сицилию и прогнал карфагенян с острова, оправдав свои расчеты, за исключением единственного города – Лилибея. Эта кампания продолжалась немногим более двух лет, и ее подробности не имеют значения для нашего рассказа. Однако Сицилия отчасти обманула его ожидания, не став для него крепкой опорой, и в основном из-за того, что ему не хватало качества, которое было в избытке у Александра, – мудрости в управлении государством. А может быть, из-за утраты в битвах с Римом его помощников и опытных управителей – Мегакла, Леонната и других. Где-то у верхушки его властной структуры образовался разрыв. Сицилия оставалась в его руках, но была уже на грани восстания, когда осенью 276 года до н. э. Пирр вернулся в Италию. Однако он пополнил свое войско, надеясь, что италийские победы снова заставят Сицилию покориться, а к весне 275 года он будет готов закрыть римский вопрос.
   Тем временем Рим систематически побеждал племена южных самнитов и лукан, наступал на мелкие греческие города. Бывшие союзники Пирра среди племен покинули его, только Тарент и Регий были категорически настроены против Рима.
   Оппонентами рыжего царя стали консулы Маний Курий Дентат и Корнелий Лентул. Последний не оставил значительного следа в истории, но не так обстояло дело с Манием Курием. Начнем с того, что это был один из самых уродливых римских граждан, особым его украшением были выступающие вперед зубы. Ему уже приходилось командовать армиями, и его дважды награждали официальными триумфами, которые в то время было гораздо труднее заслужить, чем потом. Когда до Мания Курия дошли вести о том, что Пирр снова явился в Италию, он понял, что эта война – не простое столкновение с галлами или самнитами, но настоящее дело. Ежегодный призыв он провел с беспримерной строгостью, распорядившись продавать с публичных торгов имущество тех, кто не явился на службу, что потрясло современников.
   Оба консула командовали армиями. Армия Лентула двинулась в Луканию, чтобы перекрыть дорогу, которая проходила по центральной Италии между Тарентом и Римом. Маний Курий, открывший военные действия против нескольких племен южной Самнии, пошел западнее, получив известие о приближении Пирра, и стал лагерем у Беневента. Это был главный рыночный город самнитов, попавший в руки римлян за то время, пока Пирр находился в Сицилии. Таким образом, консул получил стратегическое преимущество обладания центром, откуда он мог помешать эпирскому царю поднять мятеж в Самнии, пока римляне удерживали дорогу. Уроки Гераклеи и Аускула не прошли даром для Мания Курия; он выбрал лесистую местность, труднопроходимую для конницы и слонов, и разбил лагерь у ручья перед равниной, ограниченной справа лесом, а слева заросшими оврагами.
   Видимо, Пирр планировал разгромить Мания Курия, затем развернуться и захватить Лентула, двигаясь вдоль его путей сообщения. Отправив часть своих солдат навстречу Лентулу, чтобы не дать ему заскучать (это прекрасно удалось), Пирр предпринял стремительный бросок в направлении Беневента, имея в распоряжении 20 тысяч пеших, 3 тысячи конных воинов и, как обычно, слонов. Римляне наладили превосходные разведывательные и дозорные службы; Маний Курий владел полной информацией о приближении врага, но боги не приняли жертвоприношения (не без намека главнокомандующего), и Маний Курий остался в лагере, отправив гонцов к Лентулу.
   Пирр располагал почти такими же полными сведениями о позициях Мания и решил действовать в соответствии с мнением Александра Македонского, полагавшего, что самый смелый путь, как правило, и самый безопасный. Едва ли обычному военачальнику понравилась бы мысль о нападении на квадратный римский лагерь, укрепленный частоколом и окопами, но задача казалась легче, если сделать это неожиданно ночью. И войско Пирра отправилось цепью через ночной лес, намереваясь захватить римлян врасплох перед самым рассветом.
   Но видимо, вдохновение Пирра подвело его. Трудно представить менее подходящую вещь для прогулки по темной чащобе, чем двадцатифутовая сариса; должно быть, воины разбились на колонны, а скорость продвижения оказалась слишком медленной. Из-за этого пришлось зажечь факелы, проводники сбивались с пути, и уже занимался день, когда первая колонна Пиррова войска показалась на опушке леса сбоку от лагеря.
   А в лагере исход жертвоприношений сразу стал благоприятен. Римляне выскочили за частокол, словно рой шершней, и атаковали вражеский авангард на границе леса. Завязался ближний бой с противником, и передовые греческие части (неясно, были это гипасписты или фалангиты) жестоко пострадали, потеряв несколько слонов и часть людей пленными. Пирр уже глубоко ввязался в бой, чтобы выйти из него, и отступать ему было некуда; против воли он был вынужден вывести армию из леса с правой стороны и принять бой на равнине. Пирр с большим искусством произвел этот трудный маневр, поместив слонов справа и большую часть конницы сзади, и едва успел закончить построение, прежде чем ряды греков сомкнулись с неприятелем.
   В Гераклее римляне столкнулись с боевым строем, который им еще не доводилось встречать; на второй день сражения при Аускуле они попали в тиски на местности, где использовалась тактика сражения сплоченными блоками, которая лучше удавалась фаланге. Но теперь римлянам хватало места для действия, и место было не очень гладкое; что мешало грекам сохранять строй и создавало преимущества для манипул с их тактикой быстрых атак и отходов. На правом фланге и в центре римляне сметали все перед собой; боевые порядки Пирра терпели жестокое поражение и начали выбиваться из сил.
   Но на левом фланге римлян (правом со стороны Пирра) атака слонов произвела свое обычное действие; ни конница, ни пехота римлян не могли устоять против них. Воины Мания Курия отступили к лагерю. И тут обнаружилось нечто неожиданное, что застало бы врасплох не только Пирра, но и любого полководца той эпохи. В лагере Маний Курий придержал большой резерв легионеров; когда бой приблизился к частоколу, резервные легионы вышли из боковых ворот в идеальном порядке и атаковали врага с фланга. Толпа римских копьеносцев разметала конницу и заставила ее отступить; пехотные подкрепления пали; слоны, атакованные с боков и тыла, бросились в лесистый овраг, где два животных были убиты, а остальные восемь захвачены. Рим побеждал по всей линии фронта.
   Пирру удалось сохранить лишь несколько конных отрядов; когда он возвратился в Тарент и разместил там небольшой гарнизон под началом Милона, одного из своих военачальников, у него осталось не более 8 тысяч пехоты и 500 всадников, чтобы вернуться в Грецию. Тремя годами позже рыжий царь погиб от удара ночным горшком, брошенным одной старухой с крыши в Аргосе и попавшим ему в голову; тарентский гарнизон сдался, и Рим овладел Италией.

IV

   Битва при Беневенте решила, что будущее Средиземноморья будет принадлежать Риму и римская политическая система станет проводником того, чему суждено остаться от греческой культуры. Гераклея, Аускул и Беневент, вместе взятые, обосновали этот результат. Его подготовили характерные качества римского солдата и создавшая его государственная организация. Но все могло бы сложиться по-другому, если бы Риму в подходящий момент не подвернулся зубастый Маний Курий.
   Пройдет много лет, прежде чем результаты этих битв войдут в летописи; предстояла долгая отчаянная борьба с Карфагеном, который выставит против Рима своего военного гения. Но ко времени появления Ганнибала Рим уже прекрасно понял, как следует обращаться с гениями; Пирр научил их. Потуже затянуть пояс, набрать новую армию и найти полководца, если и не гения, то такого, который сможет удержать гения, пока тот не лишится опоры под непрерывным натиском римской системы. В битве при Беневенте проявились важные элементы будущего, и результат был достигнут там.
   Этот результат состоял в том, что эллинские государства, даже если ими управляют самые талантливые военачальники, были не способны создать военную организацию, которая превзошла бы римскую с обычными людьми во главе. Когда у римлян появились командиры, не уступавшие солдатам, которыми командовали, их превосходство стало подавляющим. Римляне испытывали настоятельную необходимость найти такого командира, и появился Маний Курий. Пирр мог бы навязать Риму войну на истощение с целой вереницей Аускулов, у римлян всегда находился подходящий человек.
   Позже вошло в обычай называть Пирра простым авантюристом и брать под сомнение его полководческое искусство, но по тщательном размышлении нельзя согласиться с этим мнением. В Гераклее он был поражен внушительным характером встреченного сопротивления; но все сведения о римлянах пришли к нему от других греков. Никто до той поры не слышал о варварах, которые могли бы сравниться с цивилизованной армией в решительном сражении. Пирр хотя бы сразу понял, с чем столкнулся, и принял верные меры. Аускулская кампания, как она планировалась, должна была обеспечить ему надежные коммуникации и максимальные результаты в случае победы. Ему почти удалось прогнать карфагенян с Сицилии; и если бы он одержал победу в Беневенте, Рим, возможно, оказался бы в затруднительном положении.
   Единственное, чего недоставало первым двум битвам, – преследования; именно преследованием Александр всегда превращал победу в решительную. Победам Пирра над римлянами недоставало сдачи побежденных и вступления их в альянс на правах подчиненной стороны; так Александр объединил свою империю. Но римляне бились так хорошо, что хотя Пирр разбивал их, но не мог сломить; невозможно было преследовать врага, у которого осталось несколько тысяч воинов в сильно укрепленном лагере. А с дипломатическими вопросами разобрался Аппий Клавдий. Римляне разработали военно-политическую систему, несравнимо более жизнестойкую, чем любая греческая или восточная система. Это было видно даже в способе вербовки в армию, который так удивил Кинея. Универсальные принципы обучения солдат, изобретенные Филиппом Македонским, действовали очень хорошо, пока не появилась необходимость в регулярной армии, сохраняющей боеспособность в течение нескольких лет; потом встал вопрос о том, кого могли уговорить или захватить вербовщики. Римский способ вербовки по жребию на каждую военную кампанию пополнял ряды по мере надобности и обеспечивал постоянный резерв обученных солдат. Была ли римская система «лучше» в культурном или моральном аспекте – это другой вопрос. Вопрос о выживании, о том, какая система эффективнее, не решается соображениями культуры или морали; решение принимается на поле битвы с помощью насилия.
   Также стоит заметить, что политический фактор сыграл главную роль в результатах Беневента. Ничто так сильно не удивило Кинея, Пирра и других греков, как то, что после разгрома римской армии, когда Пирр дошел до самого сердца страны, ни один из римских граждан не перешел на сторону победителя; даже северные самниты, которые покорились Риму уже после вступления Пирра в войну. Греки еще не встречали такую готовность побежденных оставаться побежденными; многие произведения более поздней греческой литературы донесли до наших дней мысль о том, что Рим каким-то образом сумел поработить как тело, так и ум народов, лишил их физической и умственной свободы.
   Это мнение смешивает поздний Рим с Римом эпохи Пирра и Пунических войн. Дело в том, что в ранний период Рим не порабощал, не завоевывал, не покорял народы; их принимали в сообщество. По тем древним временам Александр Великий проявил почти невероятное великодушие, оставив управление гражданскими делами на завоеванных территориях в руках местных жителей, но там в каждой цитадели располагался македонский гарнизон. После взятия Ардеи, Неаполя, Фрегелл римляне не размещали там своих гарнизонов; у них были гарнизоны ардейцев, неаполитанцев, фрегеллцев, участвовавших в небольшой мере в управлении делами Римского государства, частью которого они стали и верили, что под римскими знаменами им будет лучше, чем под любыми другими.

Глава 3
Уличные бои и будущий порядок

I

   Не зная всей подоплеки, нельзя понять характер и значение этих беспорядков. «Зеленые» составляли одну из четырех политических групп (остальные были «синие», «белые» и «красные»), представлявших собой подобие национальной гвардии. В случае нападения они встали бы на защиту страны рядом с армией. Появились они как спортивные ассоциации на ипподроме. Возницы беговых колесниц носили одежду четырех цветов: зеленого, синего, белого и красного, и между ними существовало такое сильное соперничество, что оно выходило за границы бегов. Вокруг возничих каждого цвета образовались партии сторонников, которые одевались как гунны, брили головы, оставляя пучок волос на затылке, и носили одежду с мешковатыми рукавами, в которых прятали кинжалы, применяя их без зазрения совести. К 532 году н. э. партии «зеленых» и «синих» приобрели такой вес, что о «красных» и «белых» почти никто не упоминал.
   Кроме приверженцев «зеленых» и «синих», у Константинополя был еще один известный источник волнений – букелларии, личные телохранители магнатов. Закон не разрешал их; но по мере того, как увеличивались поместья в приграничных местностях, где в любой момент можно было ожидать нападения диких племен, личные охранники становились необходимостью, они приобретали все более важное значение. Поэтому когда магнат отправлялся в столицу по делам или развлечься, он брал с собой своих громил, которые часто ввязывались в драки.
   Силы правопорядка, пытавшиеся укротить зачинщиков смуты, были представлены двумя видами византийской гвардии – доместиками и экскубиторами. Первые относились к людям, которые толпятся у трона любой империи или царства, когда везде неспокойно; наемные вояки со всех концов света, понявшие, что лучше стоять по стойке «смирно» за начищенным щитом, чем скитаться по миру и ввязываться в войны. Экскубиторы были особенным явлением. Своим появлением они обязаны событиям, которые произошли примерно за тридцать лет до спора, с которого мы начали рассказ. Тогда готы едва не захватили Восточную империю, как до того захватили Западную. Готов было так много и они имели репутацию таких грозных воинов, что ни одна императорская армия не обходилась без готского войска или гота-главнокомандующего, иначе magister militium. Один из таких главнокомандующих, которого звали Аспар, приобрел привычку выбирать императоров по своему усмотрению и усадил на трон своего управляющего – дакийца по имени Лев. Сам Аспар не взял на себя эту почетную обязанность главным образом потому, что готы исповедовали арианство, а еретик-арианин, какова ни была бы его воинская доблесть, ни при каких обстоятельствах не смог бы выстоять против империи, считавшей его веру не лучше языческих.
   Кроме того, Аспара полностью удовлетворяло такое положение дел, при котором он держал в руках все рычаги власти и практически ни за что не отвечал. Однако скоро Аспар понял, что задумка не так хороша, как он воображал. Новый император приступил к созданию личной гвардии телохранителей – экскубиторов из племени необычайно стойких горцев, жившего в Исаврии на юге Малой Азии, и начал проявлять признаки независимого мышления. Готы прекрасно умели вести военные действия на поле битвы, но очень плохо разбирались в столичной политике; когда события перешли в решающую стадию, голова Аспара скатилась с его плеч. С тех пор исавры обосновались во дворце в качестве противоготской силы.
   Таков фон, на котором развивались упомянутые выше беспорядки, на него повлияли и религиозные противоречия. В V – VI веках византийцы обожали заниматься религиозной казуистикой, и всякий политический раскол (иногда личная ссора) порождали новую ересь, или кто-то объявлялся еретиком. На тот момент самым значительным из неортодоксальных вероучений было монофизитство. Нам не важны его религиозные догматы, тем более что дальнейший раскол внес в него такие изменения, что временами его невозможно было отличить от православия. Главное, на что нужно обратить внимание, – монофизитство по своей сути было политическим движением, принявшим религиозную форму, ибо в ту эпоху интеллектуальные противоречия в основном выражались через вопросы веры. Монофизиты хотя и считались еретиками, но не такими опасными, чтобы не разрешить им поселиться рядом с паствой апостолической церкви и приобщаться святым тайнам у того же священника. Монофизитство представляло собой националистическое сиро-египетское движение, не принимавшее растущей духовной власти римского епископа и противостоявшее даже власти императора Константинопольского, если тот не был монофизитом.
   Таков был Анастасий, предпоследний император, царствовавший до описываемых волнений. Такова была партия «зеленых»; это тоже повлияло на обстановку. Но Анастасий умер, не оставив прямого наследника, и после его смерти в Византии начался специфический процесс выборов. Кандидатами были три племянника Анастасия – Пров, Помпей, Ипатий и Феокрит, ставленник великого казначея. За воротами слоновой кости, которые вели от дворца к ипподрому, совещались сенаторы и высшие иерархи церкви. На ипподроме собрались четыре группировки – доместики, экскубиторы и вооруженные отряды «синих» и «зеленых». По обе стороны от ворот выдвигались свои кандидатуры; и если кого-то выбирали на ипподроме, то его посылали к воротам, чтобы потребовать инсигнии – императорские знаки отличия. Но группировкам на ипподроме никак не удавалось прийти к общему мнению; экскубиторы, «синие» и доместики друг за другом называли претендентов на трон, но их встречало такое оглушительное улюлюканье, сопровождаемое разбиванием голов, что ворота оставались заперты.
   Наконец они отворились, и в императорскую ложу вошел человек, уже облаченный в инсигнии. Это был Юстин, командир экскубиторов и один из руководителей партии «синих». Все, кроме «зеленых», встретили его приветственными криками, и выбор был сделан. То обстоятельство, что великий казначей вручил ему средства на поддержку Феокрита (эти средства, видимо, были употреблены с пользой, но не по назначению), не отменило результата выборов.
   Юстин был старым солдатом, македонским крестьянином латинского происхождения, он не умел читать и без чужой помощи не мог даже написать собственное имя, но это ни о чем не говорит. Когда много лет назад Юстин прибыл в Константинополь в поисках богатства, он, не имея детей, привез с собой юного племянника Юстиниана и позаботился о том, чтобы мальчик получил образование, которое дядя упустил. Учение не прошло для мальчика даром; взрослея, Юстиниан проявлял удивительное внимание к мельчайшим деталям и способность увидеть всю картину в целом; кроме того, дар самообладания, приветливость и исключительную трудоспособность. Никто не видел его спящим; в любое время суток его можно было застать за писанием или беседой. Поскольку в обстановке, сложившейся к тому времени, ему неизбежно приходилось вести интриги, то можно сделать предположение, что он в большой степени приложил руку к избранию Юстина императором.
   Это случилось в 518 году, когда Юстиниану было около тридцати шести лет; по существу, он сам правил империей, пока старый Юстин по трафарету подписывал официальные документы и, если была необходимость, появлялся на публике. Через девять лет, когда здоровье старика сильно пошатнулось, он сделал Юстиниана своим соправителем и спустя четыре месяца тихо скончался. Вопроса о наследнике не возникло.
   Юстиниан вел политику, направленную против монофизитов. Он не прибегал к насилию, которое зачастую бывало аргументом в религиозных диспутах тех времен, но монофизитские монастыри постепенно закрывались, а вместо монофизитских епископов назначались другие. Юстиниан полностью примирился с римской церковью на таких условиях, которые не оставляли сомнений в его приверженности православию, а имя еретика Анастасия было стерто из императорских хроник. Но процесс шел исподволь, малозаметными шажками; монофизитская схизма слишком укоренилась на большей части Сирии, Палестины и Египта для решительных мер, которые могли бы спровоцировать гражданскую войну. К тому же его жена была монофизиткой.

II

   В 526 году, за год до того, как Юстиниан официально стал императором, персы пошли войной на Византию. Их армии значительно превышали силы, которые мог выставить на восточных границах Рим, а протяженная пограничная линия была настолько не защищена, что в любой момент можно было ожидать жестокого набега. Командовать войсками в Персоармении Юстиниан послал двух молодых человек: дальнего родственника по имени Ситта и никому не известного командира из императорской гвардии Велизария.
   Это назначение со всей очевидностью продемонстрировало феноменальное качество нового императора: его способность судить о людях. Велизарий происходил из фракийских крестьян, не имел ни влияния, ни большого боевого опыта, ни богатства; но он обладал выдающимся талантом. Чтобы упрочить свое положение, ему понадобилось принять участие в двух военных кампаниях; затем в грандиозном сражении при Дарасе он разбил войско персов в два раза больше собственного, и победу принесло ему не только умелое руководство, но и вдохновенная тактика. После этого он занялся реорганизацией армии.
   К тому времени она ничем не походила на римскую армию, которая билась при Беневенте. Последний легион был уничтожен в Адрианополе за полтора века до того. Даже если Велизарий пожелал бы возродить пешие войска легионеров, он не мог не понимать, что на обучение солдат ему не хватит времени. Война продолжалась; полководцу нужны были солдаты, готовые вступить в бой на следующий день, а на подготовку сильной пехоты ушли бы годы. Больше того, после Адрианополя традиция была утеряна; пехотинцы византийской армии были немногим лучше маркитантов или ополченцев. Из них могли бы выйти добрые солдаты для обороны на неподвижных позициях и неплохие лучники, но неспособные противостоять уверенной кавалерийской атаке, да и за флангами приходилось приглядывать. Ударной силой византийской армии (как и всех остальных в то время) была конница, составленная из различных родов.
   В нее входили, во-первых, федераты, набранные частично из варварских племен, частично из византийских граждан. Они составляли основную часть имперской регулярной армии (если не считать дворцовой стражи – экскубиторов); они отлично проявляли себя на поле боя, но их всегда не хватало; вербовка производилась под конкретную военную кампанию, поэтому состав армии постоянно менялся, не давая кадрам командиров возможность проявить себя и выдвинуться.
   Во-вторых, букелларии, их тоже было не очень много; они имели самую разную подготовку и снаряжение, чем ведали их начальники. И наконец, «союзники», варварские племена во главе с вождями. Лучшими и самыми многочисленными во времена Велизария были гунны, превосходные всадники и люди, которых оклеветали. Еще следует упомянуть контингент герулов, имевших репутацию великолепных бойцов, и легкую конницу сарацин.
   Отряды варваров были почти так же многочисленны, как византийские войска, а главной их проблемой был вспыльчивый характер. Гунны поголовно считали себя героями и никогда не соглашались отступить, даже чтобы заманить неприятеля в ловушку. Герулы непременно желали сами выбирать позицию в боевом построении, а сарацины часто отправлялись по домам в разгар военной кампании, решив, что добыча того не стоит.
   Таким образом, армия, унаследованная Велизарием, не могла похвастаться таким прочным и надежным орудием, как фаланга; ее структура командования была такова, что военачальнику нередко приходилось подчинять стратегию и тактику странностям «союзников», а не поступать так, как он сам считает нужным. Однако именно с этой бесформенной массой Велизарий встретил у Дараса однородную персидскую армию и вышел победителем в битве, где полегло 8 тысяч врагов. Она стала единственным сражением за несколько сотен лет, в котором можно говорить о достойной упоминания тактике. Мысль о том, что воин может совершать маневры, дерясь за двоих, показалась современникам Велизария такой необычной, что он сразу заработал себе славу. После этого к нему начали прислушиваться.
   Для реорганизации византийской армии он взял за основу концепцию букеллариев, личных телохранителей больших вельмож. Поскольку Велизарий занимал пост главнокомандующего, ему полагалось больше букеллариев, чем другим, и он набрал из них войско внушительного размера. Вскоре после Дараса оно насчитывало уже полторы тысячи, что в то время было немало. Их набирали отовсюду: у гуннов, готов, римлян, герулов; от федератов их отличало стандартное вооружение, состоявшее из доспехов, копья, меча, мощного лука. Они проходили специальную подготовку по применению оружия. Это была настоящая профессиональная армия в полном смысле слова, и никому, кроме Велизария, ее воины не приносили присягу на верность. Он называл их своим комитатом[4]. Но не только из-за комитата армия Велизария была так хороша; дело в том, что, имея такую сердцевину, он мог сочетать в армии все рода войск, как это сделал Филипп Македонский, который сумел бы извлечь пользу даже из выродившейся пехоты. А если приказы отдавал человек, у которого под началом было полторы тысячи умелых воинов, им подчинились бы даже «союзники».
   Конечно, личная присяга была опасным делом и, безусловно, осложнила отношения военачальника с его императором, став позже причиной разногласий между ними. А пока императору нужны были победы, и он получил их. Когда осенью 531 года персидский царь умер, Юстиниан отправил в Ктесифон своих лучших дипломатов, вызвал Велизария с его комитатом в Константинополь и устроил свадьбу своего полководца с женщиной по имени Антонина.
   Этот брак свидетельствует о первой попытке Юстиниана снять напряжение, возникшее между ним и его подданным, у которого в распоряжении была более мощная армия, чем у самого императора. Антонина была ближайшей подругой императрицы, и можно было рассчитывать на ее содействие в случае, если бы понадобилось приструнить Велизария из-за чрезмерного честолюбия. Это была дама довольно легкого поведения (не такая редкость в Константинополе того времени), но она поладила с мужем и обладала именно теми качествами, которые хотел видеть в ней Юстиниан.

III

   Судя по описанию, этот план равносилен отправке армии из Европы в Китай вокруг мыса Горн; учитывая тогдашнюю технику и средства сообщения, так оно и было. Больше того, незадолго до Юстиниана такую попытку предпринимал император Лев, который создал экскубиторов. Ему удалось собрать стотысячное войско и флот, но вандалы показали ему, почем фунт лиха. У Юстиниана государство было победнее и армия поменьше. Вдобавок ему недоставало объединенной поддержки, особенно в Константинополе.
   Наибольшее неприятие новый замысел императора вызвал в среде монофизитов. Их оппозиция носила преимущественно политической характер, отражая противостояние между националистическими интересами и имперскими притязаниями, между Сиро-Египтом и Константинополем, который в качестве столицы обширной империи будет реже прислушиваться к Александрии. Кроме того, оппозиция подпитывалась ненавистью заинтересованных кругов к деятельности Иоанна Каппадокийского, ближайшего соратника и казначея Юстиниана, – он с таким рвением взялся за уклоняющихся от уплаты налогов богачей, которого не упомнило целое поколение. По причинам, о которых будет сказано ниже, мы не можем назвать конкретные имена участников движения инакомыслия или описать, каким образом объединились диссиденты. Но не приходится сомневаться в существовании согласованного подпольного движения, поставившего своей целью свержение Юстиниана через народное восстание, и в том, что главными его зачинщиками были сенаторы и магнаты. Эти методы уже прошли апробацию в истории Византии и обычно оказывались успешными.
   Таковы были предпосылки ссоры на ипподроме и демонстративного ухода «зеленых». Она произошла в воскресенье 11 января 532 года. Той ночью повесили семерых боевиков из «зеленых» и «синих», приговоренных к смертной казни за мятеж. Из-за чьей-то оплошности двоим преступникам – одному из «зеленых», другому из «синих» – удалось спастись и укрыться в церкви Святого Лаврентия. Городской префект, он же начальник полиции, выставил вокруг церкви кордон, и понедельник прошел спокойно. Тем временем в подполье шла подготовка.
   На следующий день, 13 января, был назначен финал скачек, открывшихся в воскресенье, и в праздничный вторник ипподром заполонили людские толпы. С самого начала стало понятно настроение собравшихся: народ принялся взывать к императору в ложе, прося о милости для двух мятежников в церкви Святого Лаврентия. Поскольку Юстиниан промолчал в ответ, крики становились все яростнее. Во время двадцать второго забега кто-то выкрикнул: «Да здравствуют милосердные «сине-зеленые»!» Собравшиеся как один подхватили клич с таким энтузиазмом, что к последней скачке милосердные «сине-зеленые» толпой повалили из ипподрома.
   Тот, кто стоял за этим, обладал превосходными тактическими способностями. Вместо того чтобы отправиться к церкви Святого Лаврентия, как можно было ожидать, чернь хлынула к преторию – центральному полицейскому участку. Громилы вломились в него, освободили преступников, перебили часть стражей, а остальных избили и отвели в тайное место, в том числе префекта Эвдемона; подожгли преторий. Разогнав силы правопорядка и лишив их руководства, толпа вылилась на главную улицу Меса, увеличиваясь в размерах и ярости. Восставшие разгромили и подожгли Августей, большой форум с колоннами, вскоре уже пылали главный вход в императорский дворец, здание сената за Августеем и константиновская базилика Святой Софии.
   Пожар не унимался почти всю ночь. Утром толпа взялась за бани Зевксиппа, расположенные в углу между ипподромом и Августеем. Бани уже полыхали вовсю, когда разнесся слух, что три высших чиновника государства находятся в императорской ложе на ипподроме. Чернь хлынула на ипподром; между чиновниками и мятежниками завязалась перебранка, во время которой восставшие представили свои требования: сместить Иоанна Каппадокийского, префекта Эвдемона и Трибониана, главу судебного ведомства.
   Прошла молва, что Юстиниан согласился пойти на уступку; не обратив на это внимания, толпа покинула ипподром, чтобы устроить еще несколько поджогов и отыскать племянников Анастасия, потерпевших неудачу на выборах императора, когда был избран Юстин. К всеобщему разочарованию, обнаружилось, что двое из них, Ипатий и Помпей, находятся в императорском дворце вместе с Юстинианом, поэтому восставшие направились к дому третьего брата Прова, желая сообщить ему, что он будет новым императором. У Прова хватило ума догадаться о том, что его ждет, и он предпочел скрыться в неизвестном направлении, в ярости толпа спалила его дом.

   Константинополь; центральный район

   Уже наступила ночь среды, и дела приняли такой оборот, что обычными способами нельзя было подавить восстание. Тем более, что обычные способы подразумевают использование доместиков и экскубиторов для очистки улиц, но в городе у них было много родных и близких, и они скорее присоединились бы к восстанию, чем стали бы его подавлять. Однако у Юстиниана оставался Мунд с его герулами и Велизарий с его комитатом. Утром в четверг 15 января они предприняли вылазку через сожженные ворота к руинам Августея и там увидели нечто, открывшее подоплеку и цель мятежа.
   Оказалось, что они дерутся не с беспорядочной толпой с ее «сине-зеленой» накипью, а с хорошо вооруженными людьми – букеллариями, телохранителями вельмож. Не больше чем эпизодом оказалась попытка священников, прошедших крестным ходом между сражающимися сторонами, остановить побоище; их прогнали с глаз долой: разгорелись страсти, неподвластные таким средствам убеждения. Весь день шли жестокие уличные бои, солдаты Велизария были не очень хорошо снаряжены для этой работы, но с помощью герулов ему удалось очистить большую часть выжженных районов. Он поставил мощную охрану вокруг отвоеванной зоны и пятничным утром возобновил дело к северу от Святой Софии. Бунтовщики ответили тем, что подожгли северную часть города, ветер переносил пламя от дома к дому, бросая в лицо солдатам Велизария, и оно разрушило значительную площадь, уничтожив и больницу Святого Самсона со всеми пациентами.
   Видимо, база бунтовщиков находилась в северной части города, около Медного рынка. В субботу 18 января Велизарий попытался добраться до нее, пройдя по улицам на восток от линии наступления предыдущего дня. Повстанцы забаррикадировались в большом здании, называвшемся Восьмиугольником, и оттуда их никак нельзя было выгнать, пока солдаты не подожгли его. Огонь распространился практически по всей главной улице и уничтожил множество важных зданий.
   В ту ночь произошли два события. Велизарий доложил, что не достиг никакого успеха, если не считать пожара в Константинополе, и ввиду растущей нехватки еды и воды во дворце Юстиниан приказал удалиться всем, у кого не было там неотложных дел, включая нескольких сенаторов и племянников Анастасия Ипатия и Помпея. Оба клялись в преданности императору, но маловероятно, что клятвы были искренни (раньше Ипатий участвовал в другом заговоре).
   Братьев выпроводили из дворца, и, увидев их в воскресенье утром 19 января, мятежники поняли, что им нужно. Ипатия с триумфом пронесли по дымящимся улицам к Форуму Константина и там увенчали золотой цепью, единственной подходящей вещью, которая оказалась под рукой. После этого у Юстиниана пропала последняя надежда убедить мятежников словами, а насильственные методы ни к чему не привели. Он вошел в императорскую ложу ипподрома с Евангелием в руке и пообещал заключить добросовестный мир и объявить полную амнистию. Его встретили криками «Клятвопреступник!», и после возвращения императора во дворец в ложу вошел Ипатий, встреченный ликованием. Немного погодя перед ним предстал перебежчик из дворца по имени Ефраим и сообщил, что Юстиниан со всеми приближенными сбежал, направляясь в Азию, и переворот свершился. У ложи собрались многие сенаторы, которые на тайном совещании решили напасть на дворец сразу, как только окончатся торжества в честь Ипатия.

IV

   Насчет этой женщины тогдашние летописцы пришли к совершенно определенному мнению. Они называют ее куртизанкой, так оно и было на самом деле; она воспитывалась для этого занятия. Они соглашаются в том, что она была необычайно одаренной актрисой и красавицей, грациозной и бойкой. Если почитать старых сплетников внимательнее, можно понять, почему она оказалась самым замечательным примером способности Юстиниана выбирать нужных людей.
   Когда он увлекся ею, она бросила сцену и свое ремесло, завела ткацкий станок и открыла небольшое дело. Безусловно, ее физическая привлекательность сыграла не последнюю роль в их связи, но далеко не первую; ведь Юстиниана окружали десятки прекрасных женщин, желающих очаровать императора. Их отношения стали союзом разума, характера и духа, большим, чем обыкновенный брак.
   Юстиниан дал ей право на владение семейной собственностью, какого никогда не имела женщина в Византии, где, как правило, все имущество жены переходило в руки мужа. Она так умело распоряжалась полученным достоянием, что вызвала восхищение даже Иоанна Каппадокийского. Императрица могла вести теологический диспут с епископом и обсуждать международные дела с дипломатом и часто делала и то и другое. Без ее участия не принимался ни один значительный государственный закон. Союз Юстиниана и Феодоры действовал как единое целое, их сферы власти, различаясь, проникали друг в друга; она, конечно, повлияла на то, что ее муж с такой деликатностью обратился к вопросу монофизитства.
   И вот Феодора обратилась к собранию в императорском дворце после того, как осведомитель Ефраима покинул его. Она сказала: «В эту тяжкую пору нет времени спорить, где место женщины и следует ли ей в присутствии мужчин вести себя с кротостью и смирением. Действовать нужно быстро. Я думаю, что время для побега не пришло, даже если это самый легкий путь. Человеку, появившемуся на свет, должно умереть; но не всякий, ставший императором, будет свергнут с трона. Пусть никогда не наступит день, когда произойдет это! Если ты, государь, хочешь спастись, это не трудно, у нас много средств: вот море, вот корабли. Однако подумай, как бы после бегства ты не предпочел смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царское достоинство есть прекрасный погребальный наряд».
   Речь убедила императора, и при виде решимости жены решимость Юстиниана воспряла. Он вручил евнуху Нарсесу большую сумму денег, чтобы тот выяснил, кто верховодит «синими», и уговорил их прекратить безобразия из соображений партийной верности. Они уже возвели на трон собственного ставленника; с какой стати им стараться дальше – неужели ради того, чтобы поставить на его место «зеленого»? Деньги Нарсеса оказались не менее веским аргументом, чем его слова. Восстание продолжалось уже слишком долго, чтобы ожидать от него еще что-то полезное; поэтому перед началом следующего действия вожди «синих» сумели увести с ипподрома большинство своих сторонников.
   А следующее действие было ужасно. Одновременно с Нарсесом Юстиниан отправил в императорскую ложу Велизария во главе его комитата, чтобы арестовать новоявленного императора. Велизарий не мог пройти по коридору, а перспектива прокладывать себе путь сквозь тяжелые двери и караульные помещения, занятые экскубиторами и доместиками, считавшими Ипатия законным императором, казалась ему неподходящей. Поэтому Велизарий сделал крюк вокруг руин Августея и терм Зевксиппа, по пути подбирая караульне наряды, и подошел к сводчатой галерее, называвшейся Портиком «синих», где находился главный вход на ипподром. Мунд и его герулы решительной атакой взломали второстепенные ворота, обычно запертые.
   Две группы облаченных в стальные доспехи воинов увидели перед собой не только зачинщиков мятежа, но и самих мятежников, застигнутых в таком месте, откуда они не могли убежать под прикрытием горящей больницы. Солдаты Мунда и Велизария методично расправились со всеми, кто там находился. По самым скромным подсчетам, всего было убито 30 тысяч человек (часть из них не во время резни на ипподроме, а в ожесточенных уличных боях предыдущих дней). Ипатия, несчастное ничтожество, выволокли из ложи и казнили вместе с братом Помпеем, чтобы не оставить причины для будущих беспорядков, и на этом месть Юстиниана кончилась. Он отправил в изгнание восемнадцать человек, которые избежали гибели на ипподроме, но через несколько месяцев без лишнего шума отменил этот приговор. Он мог позволить себе быть великодушным, ибо добился окончательной победы.

V

   События были названы восстанием Ника, хотя это была настоящая военная операция со штабом, планом и организованными войсками, милосердные «сине-зеленые» стали внештатными помощниками, а пожары действовали как фактор внезапности. Если бы Феодора не разогнала уныние, царившее на совете, если бы Юстиниан и Велизарий после ее речей не стали действовать со стремительностью молнии, то последовала бы и осада. Мы не знаем, кто спланировал операцию; вероятно, он погиб на ипподроме; но она была хорошо спланирована и близко подошла к успеху.
   Проблемы, которые пытались решить вожди восстания, были серьезнее, чем вопрос: быть империи монофизитской или католической, националистической или империалистической. Этот вопрос имел важное значение, хотя ничто не могло объединить римскую и константинопольскую церкви, они сблизились гораздо больше, чем в случае, если бы Восточная империя стала полностью монофизитской. Но императором обязательно должен был остаться Юстиниан, человек широких взглядов и грандиозных замыслов. Восстание Ника было направлено против одного его проекта – африканского вторжения; но в том смысле против всех проектов, поскольку это была попытка переворота в пользу провинциализма, узости мышления и раздробленности.
   Завоевания Юстиниана в Италии и Африке не смогли объединить империю, и его военные авантюры на Западе обычно считают непродуктивными актами агрессии. Но посмотрим, чего они достигли. Войны Юстиниана уничтожили царство вандалов в Африке и нанесли смертельный удар королевству готов в Италии. Сентиментальные сожаления об упадке этих благородных варварских племен не могут изменить того факта, что это были ариане, решительно желавшие победы своей секты. Арианство распространялось, будучи официальным вероисповеданием царского двора и высших классов; но это не была соборная церковь, оно не имело центра. В религиозном смысле ариане, как монофизиты в политическом, являлись силой, заслон которой поставили действия Юстиниана, Велизария и Феодоры во время восстания Ника.
   И это не все. Возможно, не так важно, что одним из главных проектов Юстиниана было строительство нового храма Святой Софии, который по сию пору остается чудом света. Но существенно то, что один из чиновников, чьей отставки требовали мятежники, был Трибониан, и его отставка была бы равносильна смерти. Ибо Трибониан стоял во главе самого монументального и живучего из всех проектов Юстиниана – кодификации римского гражданского права.
   Незадолго до восстания была опубликована первая часть свода гражданского права – «Кодекс». Юстиниан изучил «Кодекс» и пришел к выводу, что он еще не совершенен и не достаточен; по его распоряжению Трибониан и составленная из юристов комиссия заново принялись за составление свода. (Юстиниану ничто не казалось совершенным, его проекты всегда требовали нечеловеческих усилий; отчасти по этой причине начатое им оставалось жить в веках.) Можно представить себе, какой объем работы проделал Трибониан, принимая во внимание, что его комиссии пришлось прочесть около двух тысяч трактатов (более трех миллионов строк), сделать из них извлечения, устранить разногласия, обобщить и систематизировать собранный материал. К тому времени в римском праве царил полный беспорядок, и ему противоречили обычаи варваров, населявших различные области государства. Но свод Юстиниана, подготовленный Трибонианом, сохранил нам римское право, оказав влияние на всю западную цивилизацию, сделав ее лучше и справедливее. Вот что было брошено на чашу весов во время восстания Ника.

Глава 4
Кадисия и завоеванный берег

I

   Недостаток второй Персидской империи состоял в том, что она не была империей. Ее правители носили титул Ахеменидов «царь царей», но эти цари, среди которых верховный правитель был вроде председателя комитета, были так многочисленны, в их руках сосредоточилось столько личной власти, что глава государства даже не смел продвигать способного человека, если он не родился в одном из княжеских домов. Там были великие феодалы, называвшиеся «повелителями болот», феодалы поменьше – «повелители деревень» и «рыцари», владевшие частью города или мелким поселением. И вдобавок еще волхвы или маздейские жрецы, которые в любой момент могли обвинить человека в ереси и любой проступок назвать еретическим.
   Жесткое сцепление частей системы, закованной в железо, не давало возможности внести в нее изменения. Заменявшая конституцию традиция требовала, чтобы «царь царей» непременно происходил из царского рода, но не уточняла, из какого именно, поэтому в конце каждого царствования, а иногда и в середине разгоралась война за наследство. Можно удивляться, что политический талант, видимо свойственный индоевропейской расе, оказался способен преодолеть такие препятствия и создать относительно упорядоченное административное устройство и относительно справедливую налоговую систему.
   Этот талант создал военную систему, одну из наиболее эффективных в раннем Средневековье. Благородство от высшей знати до простых «рыцарей» определялось благородством службы, в особенности военной. Подобно многим обычаям доалександровской империи, ахеменидская традиция, в соответствии с которой благородному человеку достаточно уметь скакать на лошади, метко стрелять и говорить правду, была с тщанием восстановлена и даже улучшена. Знать ничем не умела заниматься, кроме войны, хотя не в той мере, чтобы ее можно было спутать с феодализмом, распространившимся позднее на Западе. Представители военной касты Сасанидской империи не отгораживались от мира в изолированных замках и клялись в верности непосредственно «царю царей», минуя лестницу вассальной зависимости.
   В отношении своей подготовки они отличались от западных рыцарей и от всех предшественников. Все воины были опытными всадниками; упадок пехоты, уже замеченный во времена Юстиниана и Велизария, достиг низшей точки, и единственными пехотными частями, входившими в сасанидскую армию, были обозные отряды, вооруженные небольшими копьями и обшитыми шкурами плетеными щитами. Конное войско стало продолжением комитата эпохи Юстиниана. У всадников были чешуйчатые кольчуги, стальные шлемы и легкие щиты, они имели при себе все мыслимые виды оружия: шестифутовое копье, лук, короткий прямой меч, булаву, ручную секиру, приспособление вроде лассо из двух веревок, чтобы сбрасывать неприятеля с лошади. Учитывая длительность подготовки, чтобы научиться владеть всем этим вооружением, неудивительно, что война стала их профессией. Персидские воины были хороши для тяжелых ударов при построении сомкнутыми рядами под звук трубы; немало варваров-степняков служило у них рядовыми легкой конницы; кроме того, у византийцев они переняли технику осады и научились обращаться с осадными орудиями. Как правило, персидская армия использовала облаченных в броню слонов, но только в качестве резерва.
   Персидская армия имела две уникальные особенности, игравшие значительную роль в психологической войне. Во-первых, в центре передней линии всегда присутствовал громадный трон, который во время военных действий занимал шахиншах или заменявший его главнокомандующий. Вокруг повелителя выстраивались избранные телохранители, называемые «бессмертными», как это было в дни старой империи почти за тысячу лет до того, далее следовал внешний круг пеших лучников. А впереди неизменно несли другой уникальный предмет – Дирайш-и-кавьяни, якобы кожаный передник легендарного кузнеца, который в незапамятные времена основал государство, возглавив мятеж против семитов, тогдашних правителей. Передник с тех пор превратился в знамя размером пятнадцать футов на двадцать два, богато украшенный драгоценными камнями, так как почитался священным, и каждый новый царь добавлял к нему новые украшения с одобрения маздейских жрецов. Если персидской армии грозил разгром, то первейшей заботой было сохранение священной реликвии; воины отдавали за нее свою жизнь.
   Самым большим недостатком этой армии было то, что во время борьбы за престол она часто оставалась без главнокомандующего. Но на рубеже VI и VII веков Хосров II навел порядок в борьбе за наследство и начал задумываться о других вещах. При таком государственном устройстве, каким отличалась Персия Сасанидов, мог существовать только один образ мыслей; прочная, неподатливая система не допускала никаких серьезных занятий, кроме войны. Талантливый дед Хосрова II отодвинул восточную границу государства вплоть до Окса и Гималаев, и продвижение в этом направлении не имело большого смысла. Единственное, что мог предпринять новый «царь царей», – продолжить войну с Византийской империей, которая шла в течение почти века: с тех самых пор, как его прадедушка напал на Юстиниана.
   Обычными действиями на войне были осады и сражения в Месопотамии и Армении, набеги персов на Сирию и ответные набеги византийцев на персидский Иран. В тот момент Византийская империя испытывала династические трудности, в балканские провинции хлынули волны славянских авар, а у персов появились еще несколько хороших полководцев, кроме самого Хосрова. Он провел несколько эффективных завоеваний и заслуженно получил в награду прозвище Хосров Парвез (Хосров Завоеватель). Армения покорилась так основательно, что армянская церковь отделилась от Константинополя; Киликия и Каппадокия были подчинены. В 614 году персы взяли Иерусалим, тогда погибли 57 тысяч человек и 35 тысяч были взяты в плен, оккупировали Дамаск, Тарс, Антиохию. Александрия была захвачена, и весь северный Египет перешел в руки персов. В Малой Азии персидским войскам не было преград, они даже пытались напасть на сам Константинополь.
   Все это продолжалось в течение нескольких лет, а в 619 году летописцам стало ясно, что Византийской империи пришел конец. С потерей Египта прекратились обычные поставки зерна, столицу поразили голод и чума. Казна опустела, налоги не поступали. Положение близкое к анархии воцарилось даже за пределами городов, к радости персов, которым на руку были греческие междоусобицы. Византийские армии терпели поражения на полях битв и разваливались на части. А так как Иллирия находилась в руках авар, Армения, Анатолия и горные районы на юге Малой Азии были захвачены персами, то не осталось мест, поставлявших рекрутов, где византийцы могли бы набрать новые силы.
   Однако персидские завоевания не тронули африканских провинций, присоединенных Велизарием к государству Юстиниана после подавления восстания Ника. Император Ираклий происходил из тех мест, туда он и обратился за людьми. Обладание африканскими провинциями делало необходимым содержание флота; пришедшая в упадок Византия еще удерживала море и водные пути. Ираклий обратился к церкви с просьбой о финансовой помощи, и, поскольку христиане подвергались гонениям нетерпимых волхвов-огнепоклонников, вдохновивших евреев на участие в иерусалимской расправе над христианами, он легко получил эту помощь. Военачальники все как один оказались неудачниками или пытались прибрать к рукам умирающую империю. Идя против обычаев и традиций, Ираклий устроил торжественную литургию, потом созвал на ипподроме большой совет сената, знати и народа, оставил империю под присмотром патриарха Сергия и отправился на поле битвы.
   Случилось это 5 апреля 622 года; через пять месяцев одному арабу, который звал себя пророком и всем прожужжал уши своими проповедями, пришлось покинуть город Мекку, находившийся на средоточии торговых путей пустыни.

II

   Дошедшие до нас летописи мало говорят об Ираклии и его военных достижениях, но ясно то, что в отношении тактики ему удалось возродить утерянное искусство пехоты, а в стратегии он был знатоком. Он сумел выбить персов из Малой Азии, разбив их в бою и почти уничтожив вражескую армию. Он не стал пытаться отвоевать захваченные территории на юге, а выступил на северо-восток к подножию Кавказа. В следующие шесть лет он сторицей заплатил за разрушенный Запад. Каждый раз, когда персы выставляли войско против Ираклия, император выходил победителем, нанося тяжелые потери неприятелю; каждый город, взятый Ираклием, подвергался разграблению. Император дошел до Каспийского моря и оттуда повернул на юг; нанес смертельный удар боевому духу персов, захватив и превратив в развалины величайший храм страны – святыню огнепоклонников; а его посланники уговорили степные хазарские племена участвовать в разгроме персов. В 628 году персам стало ясно, что Хосров Завоеватель потерял былую хватку. Один из сыновей Хосрова бросил его в «Колодец тьмы», где шах нашел свой конец.
   Этот сын Хосрова заключил с Ираклием перемирие, но больше почти ничего не добился; тогда из-за разлива Тигра и Евфрата началось наводнение, сравнимое с великим потопом, потом страну поразила чума, и новый «царь царей» умер от заразы. После него остался единственный сын, тогда еще ребенок, и началась вполне предсказуемая цепная реакция войн за престол, в которых «цари» поддерживали своих кандидатов. За четыре года не менее двенадцати человек, включая двух женщин, надевали великий царский венец, и никто из них не продержался в нем больше года и не смог заручиться поддержкой большей части населения, чтобы добиться подчинения от остальных. Наконец резерв претендентов на шахский трон начал иссякать даже у такого плодовитого царского рода, как персидский; в 632 году общее одобрение получила кандидатура одного отпрыска, названного Иездигердом III. Военачальник Рустам стал при нем, по нашей терминологии, регентом.
   Следующие несколько лет арабы совершали набеги на Хиру, город на границе Ирака; ее выкупили за абсурдно низкую цену в 60 тысяч дирхемов, и Рустам двинулся на арабскую землю, желая напомнить дикарям, что не следует вести себя подобным образом.

III

   Некоторые темпераментные историки нередко высказывают удивление по поводу «сарацинского взрыва». Дело в том, что их одурачили мусульманские летописцы, неизменно описывающие доисламский период как «пору невежества», намекая, что Мухаммед был не только религиозным вождем, но и человеком, принесшим арабам цивилизацию. Кроме того, они полностью упускают из виду природу материала, о взрыве которого рассуждают. На самом деле в то время на всей территории Аравийского полуострова царило общественное устройство, если не отвечающее всем требованиям цивилизации, то значительно более продвинутое, чем варварство. Да, его населяли племена, сгруппированные в кланы, которые вели между собой кровные войны; основная часть населения вела кочевую жизнь. Но там процветали искусства, особенно поэзия, уверенно велась торговля (значение Мекки состояло в том, что как торговый город она получила статус неприкосновенности, и никому не дозволялось нарушать его), а женщины занимали более высокое положение, чем на большей части Западной Европы. Существенную роль играло сельское хозяйство, опиравшееся на выращивание персиков и гранатов (которые плохо переносили транспортировку) и продажу фиников и ароматических веществ, которые легко перевозились, и на них всегда существовал большой спрос.
   Во времена Мухаммеда эта нарождающаяся цивилизация страдала серьезным недомоганием, и главным образом по двум причинам. Одна заключалась в постоянном рождении чрезмерного количества детей, несмотря на общепринятую практику женского детоубийства. Вследствие этого не прекращался постоянный поток переселенцев; арабские племена распространились по всей территории Сирии, Палестины и даже Египта, где легко смешивались с родственными кланами, у которых языки были близки. К VI веку даже образовались два арабо-эмигрантских царства – Гассан на северо-западной границе пустыни и Хира на северо-восточной. Гассан был захвачен византийцами и разделен на области, а Хира стала персидским владением. Но главным следствием распространения арабов стало то, что на большей части Сирии, Ирака и Месопотамии население в основном было арабским, сохранившим с родиной родственные связи.
   Вторая причина носила экономический характер. Как на Красном море, так и в Персидском заливе общепринятым средством передвижения были корабли. Поскольку водный транспорт неизменно дешевле и эффективнее сухопутного, старые караванные пути, дававшие средства к существованию большому количеству арабов, пришли в упадок. На перенаселенном полуострове началась безработица, и любая мелочь могла привести к взрыву.
   Есть несколько причин того, что энергия взрыва была направлена вне, а не внутрь. Одна из них – характер учения Мухаммеда, которое провозглашало безусловными добродетелями определенные качества, без которых невозможно жить в пустыне: умеренность, уклонение от роскоши, закон гостеприимства. Поэтому придерживаться мусульманского вероисповедания было очень легко. Оно запрещало детоубийство, противоречащее всем человеческим инстинктам, и предлагало реальный заменитель в виде многоженства. Оно превращало нападения и грабежи в религиозные акты, если их жертвами были неверные; оно стало общей платформой, на которой все арабы могли общаться между собой без различия племени и кланов. Конечно, нельзя упускать из внимания привлекательность ислама и в чисто духовном аспекте, но стоит заметить, что если бы это вероучение создавалось с точки зрения хладнокровного рационализма для решения конкретных проблем того времени и места, то оно едва ли могло быть задумано лучше.
   Мухаммеду повезло, что среди первых новообращенных оказались весьма одаренный администратор Омар и талантливый полководец Халид ибн ал-Валид. Сам пророк, безусловно, обладал исключительными способностями к управлению, но как военачальник был скорее энергичен, чем одарен. Особой заслугой Халида в качестве полководца было то, что он смог превратить тактическую доктрину в стратегическую систему. Сарацинские войска состояли из легковооруженных всадников, лучников и копьеносцев; ввиду недостатка природных материалов их луки были ненамного лучше персидских, но хуже византийских. Вооружение легкой конницы диктовало тактику; она сражалась стрелковой цепью. Так Халид перестрелял всех врагов. После смерти пророка Халид провел несколько сражений, добиваясь скорой победы своей неистовой энергией; но позднее судьба свела его с византийцами, и битвы стали длиться днями, а одна не кончалась целую неделю.
   Любой военачальник вплоть до введения уравнявшего всех огнестрельного оружия сталкивался со следующей проблемой: механизм ведения войны, разработанный и предназначенный для использования в условиях одного региона, нужно было применять в другой стране с другими географическими условиями. Непобедимая татарская конница оказывалась совершенно беспомощной, пытаясь напасть на Японию с моря, а в бирманских джунглях ей пришлось отступить перед военной системой гораздо более низкого уровня. Владевшие Западной Европой рыцари-латники оказались в весьма неприятном положении, встретившись с пикинерами в швейцарских долинах. Халид внес изменения в тактику перестрелок, сделав ее эффективной в любом регионе. Он выводил свою армию перед лицом врага и выжидал; выжидал не бездействуя, но атакуя все, что двигалось вне сомкнутого боевого строя. Так он выжидал момента, когда битва превращалась в серию мелких перестрелок и стычек, в такой битве он чувствовал себя как рыба в воде. В огромной степени ему помогали превосходная маневренность и отлично налаженное снабжение; его воины свободно обходили любой боевой порядок, они не нуждались ни в чем, кроме сумки с финиками и источника воды, тогда как неприятель не мог обойтись без обозов с провиантом.
   Такой техникой он за четыре года, прошедших после смерти пророка, завоевал всю Сирию и Палестину при активном содействии этнических и религиозных сил. Арабы Гассана и южной Палестины, из которых могло получиться буферное государство, обратились в христианство. Но именно в тот момент, когда на арену действия вышел Халид, император Ираклий был вынужден прекратить финансовую помощь палестинским арабам, потому что после освобождения от персидской угрозы церковь поспешила вернуть свои деньги. Кроме того, в Египте и Сирии в христианстве сохранился сильный уклон в сторону монофизитства. Ираклий и византийский патриарх пытались найти компромисс в монофелитстве, но те, кому они поручили распространение этой доктрины, занялись не проповедями, а преследованиями.
   Когда появился Халид со своими арабами, его встретили с радостью как освободителя люди его же крови, многие из которых стремились принять новую веру. Христиане несемитского происхождения и евреи обнаружили, что им разрешено исповедовать любую религию в какой угодно форме, при условии уплаты подушного налога, который был куда как меньше, чем разнообразные подати, взимаемые Константинополем. Епископ Дамаска содействовал сдаче города арабам, и только полностью греческие города Иерусалим и Кесария какое-то время держались в надежде на помощь. Но помощь не пришла. Ираклий был слишком стар, чтобы самому выходить на поле битвы, и после того, как две армии, доверенные не понявшим тактику Халида полководцам, были стерты с лица земли, он уже не смог собрать третью. Все территории к югу от Антиохии и Эдессы навечно стали мусульманскими. Старый друг пророка Омар, ставший халифом, или «наследником», начал готовиться к вторжению в Египет. По своим условиям он почти не отличался от Сирии.

IV

   Хира, подобно Гассану, этнически была арабской, но правили в ней не арабы. Топи нижнего Евфрата отделяли ее от места обитания клана кочевников под названием «бакр». Во главе клана стоял некий Мусанна, он сопровождал Халида во время его похода в Сирию. Хотя клан не принял ислам и даже не собирался, он предложил осуществить совместный набег на Хиру, поскольку это предприятие обещало солидную выгоду. Халид согласился; набег состоялся в 633 году и обошелся в 60 тысяч дирхемов, что заставило Рустама принять контрмеры. Перспектива в одиночку столкнуться с персидской армией Мусанну не привлекала, он обратился в Медину за помощью. Еще он мог намекнуть Омару о том, что намерен принять новую религию.

   Сарацинские земли

   Нужно заметить, что на том этапе мусульманство, вопреки утверждению пророка о его всеобщности, было этническим движением. Целью Медины было обращать в новую веру лишь арабов, исповедовавших язычество, христианство или иудаизм (последних было великое множество), разрешив иноверцам неарабской крови платить подушный налог. В Сирии не было сделано ни единой попытки преодолеть этнический предел. Но когда поступила просьба Мусанны о помощи, сирийская военная кампания была в самом разгаре, Халиду предстояла схватка с первой из византийских армий, и Омар стремился мобилизовать все доступные ресурсы. Халиф не был заинтересован в войне с Персией. В отличие от разбухшей византийской империи, это был сплоченный союз неарабской крови, который претендовал на власть над полуостровом, и не было смысла тормошить этого спящего льва. Потому небольшой контингент, отправленный на помощь Мусанне, имел исключительно оборонительный характер.
   По вине неумелого руководства он потерпел полное поражение в «битве на мосту» 26 ноября 634 года, главным образом в результате нападения слонов, вида которых не могли вынести арабские лошади. После разгрома Мусанна едва собрал треть своего войска, а мединский командир Абу Обайд был схвачен и растоптан громадным белым слоном.
   В то время Рустам не больше интересовался арабами, чем Омар персами; он по-прежнему разбирался с внутренними проблемами и в следующие полтора года ничего не предпринимал, кроме небольшого набега. Но к осени 636 года стратегическая ситуация изменилась: последняя из великих византийских армий понесла жестокое поражение в Сирии; Дамаск и Антиохия перешли в руки сарацин, Иерусалим и Кесария находились в осаде. Чтобы положить конец нависшей угрозе, Рустам начал собирать войска.
   Как обычно, вести оказались проворнее солдат, и Омар приступил к мобилизации не только для того, чтобы защитить братьев арабов, но и не дать врагу отрезать пути к новым сирийским владениям. Командующим был назначен старый товарищ пророка Са'ад ибн Абу Ваккас, страдавший нарывами. Вскоре после его прибытия на место умер Мусанна, и по арабской традиции Са'ад заручился преданностью бакров, женившись на его вдове. Собрать армию оказалось не так просто; по всему полуострову стали говорить о плодородных полях Сирии как о земном рае, и первая волна переселенцев уже омывала ее берега. Безусловно, высокий религиозный долг призывал разгромить неверных во имя пророка, но надо было позаботиться и о семье; семейные ценности тоже были записаны в Коране. Са'ад, вероятно, собрал не больше 6 тысяч человек (хотя в летописях назывались заоблачные цифры). К тому времени, как Рустам перешел Евфрат и стал лагерем на севере от болот близ Кадисии, на самой границе возделанной земли, наступил май (или июнь ) 637 года.
   Арабы повествуют о том, как мусульмане отправили четырнадцать послов, дошедших до царя Иездигерда и потребовавших, чтобы персы либо приняли их религию, либо заплатили подушную подать. Жители Ктесифона презрительно посмеялись над потрепанными и незатейливыми одеяниями послов. Иездигерд заметил, что приказал бы обезглавить их, не будь они послами, и с чувством высказался насчет арабских обычаев.
   Глава посольства сказал: «Истинно ты говоришь, правитель. Что бы ты ни говорил о прежней жизни арабов – правда. Они питались зелеными ящерицами и живьем хоронили своих новорожденных дочерей. Но Господь в своей милости послал нам святого пророка и святую книгу, что учит нас истинной вере. И теперь нас послали предложить тебе принять либо нашу веру, либо сражение».
   Персы дали послам по мешку грязи на человека; те положили свою ношу перед Са'адом как предзнаменование: «Ибо земля есть ключ к империи».
   Войско Рустама насчитывало гораздо больше воинов, чем арабское, и Са'ад, по-видимому, не желал сражаться до прибытия из Сирии обещанных подкреплений. Но в сарацинской армии провизия начала подходить к концу, отряд фуражиров отправился наловить в реке рыбы, персы атаковали, и Са'ад понял, что пора построиться для боя. Потеха началась с того, что несколько персидских воинов выехали вперед с криками: «Один на один!», вызывая мусульман на поединок в соответствии со своим обычаем. Поскольку единоборство не противоречило тактической системе Халида, у арабов не было недостатка в желающих помериться силами, но исход поединков, как правило, решался в пользу лучше снаряженных персов. Стычкам не было конца, и Рустам понял, что так никогда не начнется общий ближний бой по всей передней линии, которого он добивался. Помня о «битве на мосту», он приказал вывести слонов. Арабские скакуны снова пришли в ужас; последовало сражение, продолжавшееся до вечера, силы Са'ада были отброшены назад и рассеяны, от полного уничтожения их спасло только то, что слонов задержали несколько пеших лучников.
   Армия, которую не вдохновлял мусульманский фанатизм, могла бы сломаться, но за ночь Са'аду удалось собрать своих людей воедино не без уверений в том, что помощь из Сирии уже близка. Забрезжил рассвет; арабы вновь вышли на поле свободным строем, и весь день шла битва, состоявшая из перестрелок и стычек согласно излюбленной тактике Халида. В этом бою легкая конница получила преимущество над тяжелой; утверждается, что персы понесли в пять раз больше потерь, чем мусульмане, но ни та ни другая сторона не добилась существенного перевеса, когда спустилась ночь второго дня.
   Той ночью в обоих лагерях царила тревога. Са'ада так беспокоили его нарывы, что весь предыдущий день он еле оставался на коне и был не способен сохранять присутствие духа, незаменимое в арабской армии, где личность предводителя имеет первостепенное значение. Основной сирийский контингент так и не прибыл, и до его подхода неприятель будет сохранять численное превосходство. Состоялся мрачный совет; Са'ад передал командование полевыми силами Ка'ке ибн Амру, командиру сирийцев; можно представить себе, как от бивака к биваку побежали во тьме гонцы с вестью о перемене.
   В персидском лагере Рустам по-прежнему рассчитывал на победу, но его очень волновало то, что в этой хаотической пустынной стычке он не может сосредоточиться на каком-нибудь надежном плане действий. У врага не было ни порядочного лагеря, на который можно было бы напасть, ни коммуникаций, от которых его можно было бы отрезать. За ночь к нему подошли подкрепления, в том числе прибавились слоны, что, безусловно, явилось результатом его доклада о первом дне сражения. Утром слонам предстояло стать главной ударной силой в битве с путаным сарацинским построением; когда персы вышли на поле, к которому в облаках пыли приближались мусульмане, животных поставили впереди и в центре.
   Но теперь персам пришлось иметь дело не только с пустынными арабами, никогда не видевшими слонов, но и с сирийскими воинами, многим из которых довелось послужить в византийской армии и досконально изучить науку обращения со слонами. Они стали пугать и раздражать громадных тварей уколами стрел и копий, сирийцы даже отважились напасть на них пешими с копьями и мечами, метя в глаза и хоботы. Слоны – обоюдоострое оружие; в паническом бегстве они понеслись по шеренгам персов, сметая все на своем пути; в оставленные ими разрывы Ка'ка бросает свои отряды.
   Но персы не сдались сразу. Рустам покинул официальное место на троне, чтобы сесть на коня и лично повести в новое наступление свои шеренги. Персы были отброшены к широкому каналу, где битва продолжалась и с наступлением темноты, ибо арабы, уже уверенные в победе, продолжали наступать малыми группами то в одном, то в другом месте. Битва во мраке получила название «Ночи лязга» или «Ночи бреда», «потому что все хватали друг друга за бороду». Наверное, под непроницаемым покровом темноты разыгралась беспорядочная рукопашная, в которой достоинства персидского вооружения оказались бесполезны, и сарацины получили преимущества.
   С рассветом началась песчаная буря, песок летел в лица персов. Рустам укрылся от нее среди верблюдов вещевого обоза; с одного верблюда на него упал мешок с деньгами и поранил спину; Рустам нырнул в канал, надеясь спастись вплавь. В этот миг появился араб по имени Хиллал ибн Алкама. Он за ногу вытащил персидского военачальника из канала и отрезал ему голову, потом подбежал к трону, который к тому времени уже был в руках мусульман, и взобрался на него с криком: «Во имя Господа я убил Рустама!»
   Это был последний удар; остатки персидской армии обуял панический страх. Но им некуда было бежать; сотни персов в тяжелом вооружении утонули в канале, тысячи полегли с перерезанным горлом вдоль его берегов на открытой местности, где арабы не имели желания щадить жизни сдавшихся на милость победителя.

V

   Добыча превзошла все ожидания, поскольку каждый персидский воин брал с собой все ценности, которые мог увезти, и армия Рустама везла немалую казну. Когда до Медины начали доходить известия о трофеях, а затем сами трофеи, которые можно было пощупать руками, Омар и его советники решили, что все-таки стоит заняться Персией. Са'ада, чья армия отдыхала после победы, отправили на обустройство военной колонии в Куфе, недалеко от места битвы, для дальнейшего продвижения.
   Хира сдалась почти без боя; когда мусульмане продвинулись в глубь страны между Тигром и Евфратом, оказалось, что местные условия очень похожи на Сирию – население из арамейских крестьян, находившихся под экономическим и религиозным гнетом владык-ариан и обрадовавшихся вторжению родственного народа. Завоевателям удалось занять Ирак без особого сопротивления; затем они продолжали наступление в сторону Тигра. Когда Иездигерд предложил провести новую границу вдоль русла реки и получил отказ, он перенес столицу из Ктесифона и удалился в горы.
   Второй персидской империи пришел конец. Потерянный трон главнокомандующего можно заменить, но нельзя возродить священный символ Дирайш-и-Кавьяни, отправленный в Медину и там разрезанный на куски. С его утратой национальному духу персов был нанесен удар не менее сокрушительный, чем уничтожением Ираклием великого огненного храма. Невозможно было найти замену воинам, погибшим при Кадисии в огромном количестве. Эту потерю, как и утрату священного символа, нужно прибавить к тем, что Персия понесла в войне с Византией и последовавших за ней общественных беспорядках. Высшее сословие было еще более ослаблено, чем английская знать после Войны Алой и Белой розы, а в государстве не существовало класса, подобного свободным фермерам, из которого могла бы вырасти новая элита.
   Иездигерду, уже достаточно взрослому, чтобы не нуждаться в регенте, удалось собрать силы, которые встретили мусульман в Джалуле у подножия гор, но вскоре после взятия Ктесифона Са'адом были разбиты. Через четыре года последняя армия Персидской империи была рассеяна в Нихавенде, и Персия стала сарацинской провинцией.
   На это ушло целых четыре года, так как продвижение по Персии представляло собой нечто новое в сарацинской политике. Месопотамию арабы заняли вскоре после Джалулы, но ее в основном населяли семиты, сохранившие племенные связи с югом; чтобы покорить ее, достаточно было взять несколько укрепленных городов. Сама Персия была другое дело; ее населял чужой народ, исповедовавший свою могущественную религию. Никакому правящему классу сарацин не удалось бы превзойти этот народ числом.
   Все это стало ясно уже в то время, и потому завершение начатой в Кадисии работы задерживалось. Но иного пути не было, учитывая результаты войны, в том числе захват Ктесифона. Ибо если трофеи, взятые в лагере Рустама, казались бесчисленными, то добычи, награбленной в персидской столице, должно было хватить, чтобы купить весь мир. В руках арабов, питавшихся одними финиками и верблюжьим молоком, вдруг оказались сокровища, которых им было никогда не заработать, проживи они хоть несколько жизней.
   Так Персия стала землей обетованной, где богатство само идет в руки, и вслед за армией туда хлынула волна арабской эмиграции. Но кроме тех всегда одинаковых следствий, к которым приводит внезапное богатство, захват Персии внес изменения в мусульманскую политику – изменения, не учтенные откровениями пророка.
   Уже отмечалось, что первые халифы разрешали иудеям и христианам неарабского происхождения исповедовать свою религию и делали из них источник дохода, взимая подушный налог. Эти иноверцы были в таком незначительном меньшинстве, что едва ли стоило ожидать от них осложнений; арабское государство, словно моллюск песчинку, легко могло переработать их в жемчужину. Но подобный образ действий не годился в деле с огнепоклонниками. В их верованиях мусульмане не находили ни единого элемента, согласующегося с исламом, который мог бы дать основание для терпимости. Волхвы не признавали ни Соломона, ни Моисея, ни Иисуса, занимающих почетные места в мусульманском пантеоне. Но что еще важнее, после овладения Персией в подчинении у арабского государства оказался колоссальный этнически и религиозно чужеродный блок с абсолютно другими обычаями и культурой.
   Позднее в Западной Европе удалось разработать структуру управления колониями на случай такого положения дел. Но сарацины VII века не имели ни давней политической и административной традиции, ни опыта управления, кроме патриархального под политико-религиозным присмотром из Медины. С их точки зрения, единственным способом поддержания политического контроля над новыми владениями был религиозный контроль; нужно было искоренить маздейскую религию и обратить персов в истинную веру силой меча, иначе ислам никогда не восторжествует в Иране.
   Действенность религиозных гонений часто недооценивается. Маздаизм был стерт с лица земли в прямом смысле слова; но это далось с большим трудом. По тому, с каким отвращением огнепоклонники упоминаются в сказках «Тысячи и одной ночи», видно, что даже сотню лет спустя этот вопрос еще не был полностью решен. Однако насильственное обращение Персии совершенно изменило сам ислам. Он больше не был народным движением; он неизбежно стал более воинственным, более экспансионистским. Если удалось переварить такую громаду, как Персия, и сделать ее источником новой силы, то почему не поглотить другие, более крупные организмы. Повеление пророка обратить неверного или убить понималось не как фигура речи, а как приказ для буквального исполнения.
   Конечно, попытка полного поглощения удалась лишь отчасти. Персов было слишком много, и у них был свой богатый политический опыт. В конце концов под властью абассидских халифов персы-мусульмане стали во главе всего движения. Они отказались от патриархальной системы, которую знал Мухаммед и на которой основал свои принципы управления, в пользу новой, монархической и завоевательской, не имевшей ничего общего с демократией, на идее которой зиждилось учение пророка.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →