Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Дикдик – миниатюрная антилопа. Она может месяцами обходиться без воды, зато без соли погибает через неделю.

Еще   [X]

 0 

Ни страха, ни надежды. Хроника Второй мировой войны глазами немецкого генерала. 1940-1945 (фон Зенгер Фридо)

Мемуары Фридо фон Зенгера унд Эттерлина, почти совершенного солдата, усвоившего все лучшие военные германские традиции, проливают свет на внутренние противоречия между воинским долгом и нравственными принципами офицера на службе у нацистского режима. Представитель Германии при франко-итальянской комиссии о перемирии, одна из ключевых фигур при защите Сицилии, генерал подробно описывает организацию германской обороны на подступах к Кассино и аббатству Монте-Кассино – опорному пункту «линии Густава», расположенному южнее Рима, зимой 1943 – 1944 гг.

Год издания: 2004

Цена: 149 руб.



С книгой «Ни страха, ни надежды. Хроника Второй мировой войны глазами немецкого генерала. 1940-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Ни страха, ни надежды. Хроника Второй мировой войны глазами немецкого генерала. 1940-1945»

Ни страха, ни надежды. Хроника Второй мировой войны глазами немецкого генерала. 1940-1945

   Мемуары Фридо фон Зенгера унд Эттерлина, почти совершенного солдата, усвоившего все лучшие военные германские традиции, проливают свет на внутренние противоречия между воинским долгом и нравственными принципами офицера на службе у нацистского режима. Представитель Германии при франко-итальянской комиссии о перемирии, одна из ключевых фигур при защите Сицилии, генерал подробно описывает организацию германской обороны на подступах к Кассино и аббатству Монте-Кассино – опорному пункту «линии Густава», расположенному южнее Рима, зимой 1943 – 1944 гг.


Фридо фон Зенгер Ни страха, ни надежды. Хроника Второй мировой войны глазами немецкого генерала. 1940 – 1945

Предисловие

   Книга генерала фон Зенгера – одно из наиболее интересных мемуарных произведений командиров Второй мировой войны, а в некоторых, весьма важных, аспектах – и самое впечатляющее из всех. Ни в каких других нет такой поучительной картины боевых условий и тактических проблем этой войны. В то же время она проливает свет на внутренние противоречия и тяжелые размышления солдата, воспитанного на германской культуре и традициях старой армии и оказавшегося на службе у нацистского режима, глубоко противного его чувствам и воспитанию.
   Эта книга подтверждает то, что я понял раньше, в период нашей с ним дружбы и доверительных разговоров. В признании заблуждений и зла он более откровенен, нежели большинство его современников, и при этом, из-за своей осведомленности, он сильнее страдает от раздвоенности положения, в котором оказался, и от невозможности найти хоть какое-то решение, которое могло бы облегчить его ум и совесть.
   Фридо фон Зенгер во многих отношениях отличался от немецкого генерала – «пруссака» в общераспространенном понимании. Он был католиком из Бадена, города на юго-западе Германии. Непосредственно перед Первой мировой войной учился в колледже Роудса в Оксфорде, и этот опыт оставил глубокий след в его душе и расширил его кругозор. По возвращении в Германию в 1914 году вскоре после начала войны он был призван на военную службу как офицер запаса и наблюдал окопную войну на Западном фронте с позиций пехоты, что помогло будущему генералу обрести понимание тактических реалий. Это открыло ему путь к кадровой военной службе, и по окончании войны он вошел в элитную команду, отобранную для нового рейхсвера. Там он предпочел перевестись в кавалерию – решение, порожденное скорее страстной любовью к лошадям, чем верой в их будущее в качестве военного средства. Гораздо примечательнее то, что накануне предстоящей войны фон Зенгер получил высокий пост в штабе Высшего командования сухопутных войск, а затем и еще более высокие назначения, не пройдя при этом обычного генштабовского пути.
   Когда в 1939 году началась война, он командовал одним из немногих оставшихся кавалерийских полков, но в 1940 году стал командовать бригадой, уже моторизованной, которая поддерживала наступление Роммеля на Шербур. После падения Франции его направили в Италию в качестве главного германского офицера связи при франко-итальянской комиссии по перемирию, где он прослужил два года. Его оценка тогдашней обстановки в Италии, существовавших там противоречий и слабых мест весьма впечатляющая. Далее, осенью 1942 года, фон Зенгера отправили командовать 17-й танковой дивизией на русском фронте, где он сыграл главную роль в неудачной попытке спасти окруженную в Сталинграде армию Паулюса. Это обогатило его военный опыт, и он описывает читателю свои яркие впечатления о пережитом. В его дивизии было всего 30 танков, в то время это гораздо больше, чем в других танковых дивизиях, но для пехотных подразделений не хватало необходимых транспортных средств, поэтому, несмотря на название, до настоящей танковой дивизии ей было далеко. При любом реалистичном подсчете германской бронетанковой мощи на тот момент масштабность их успехов в период сражений на Восточном фронте удивляет больше, чем последовавшее ослабление и окончательный крах.
   В июне 1943 года Зенгера вновь направили на Средиземноморский театр военных действий в качестве главного германского офицера связи при итальянской армии на Сицилии. Его задачей было организовать оборону этого острова и управлять действиями находящихся там немецких дивизий ввиду неизбежного вторжения армий союзников из Северной Африки. Фон Зенгер дает самую интересную и впечатляющую оценку этой военной кампании, что называется, «со своей колокольни».
   Там он настолько владел весьма сложной обстановкой, что это произвело хорошее впечатление на командование, и, несмотря на известное всем критическое отношение Зенгера к нацистскому режиму и фашистам, его направили затем на эвакуацию германских войск с Сардинии и Корсики – трудная задача, которую он умело выполнил. В октябре он получил командование 14-м танковым корпусом, удерживавшим западный сектор итальянского «сапога» и ожидавшим наступления 5-й американской армии под командованием Марка Кларка, в которую входили также британский и французский корпуса. Несмотря на значительный перевес сил противника, танковому корпусу Зенгера удавалось в течение шести месяцев отражать многочисленные атаки союзников и удерживать свои позиции в следовавших одно за другим сражениях у Кассино, пока в мае 1944 года фронт не был наконец прорван в результате охватывающего наступления противника и с фронта, и с тыла.
   Рассказ Зенгера об этих сражениях чрезвычайно интересен (и очень хорошо показывает упущенные союзниками возможности), и ценность этого описания велика благодаря многочисленным рассуждениям тактического плана, отличающимся одновременно полнотой и глубиной, что редко встречается в мемуарах боевых командиров. Его оценка весьма объективна не только в отношении боевых действий, но и политических аспектов этой войны, а также в отношении личных качеств главных лиц стран – членов «Оси». Такая объективность делает его свидетельства о неоправданном разрушении аббатства Монте-Кассино массированными бомбардировками еще более впечатляющим и убедительным.
   После прорыва германского фронта южнее Рима Зенгер помогал сдерживать продвижение союзников на реке Арно, а затем их осеннее наступление, когда его корпус удерживал район Болоньи на восточном фланге. Описание генералом заключительных сцен войны в Италии еще более удивительно, и оно является подлинным вкладом в историю. Книгу завершают две особо ценных главы – «Стратегические разногласия союзников» и «Причины поражения гитлеровской Германии» – и, наконец, заключительная глава «Плен» о послевоенной жизни генерала.
   В итоге это книга, которую не может позволить себе пропустить ни один человек, интересующийся военной историей.

Глава 1
КАМПАНИЯ НА ЗАПАДЕ

ПРОЛОГ

   Мир уже закончился, хотя в ту зиму 1939/40 года война для меня еще не началась. Я не принимал участия в Польской кампании. 3-й кавалерийский полк, которым я командовал в мирное время, разбросали по разным частям. Затем мною был сформирован новый, 22-й кавалерийский полк, перед которым стояла задача усилить единственную существующую кавалерийскую дивизию. Несколько недель спустя я стал преемником командира моей бригады генерала фон Вальденфельса, скончавшегося в районе сосредоточения наших частей вблизи голландской границы.
   Я отлично понимал, что в современной войне кавалерия анахронизм, но, тем не менее, оставался верным этому роду войск с тех самых пор, как начал в нем службу после Первой мировой войны. Все это напоминало жизнь на острове. Увеличение численности армии началось при режиме национал-социалистов, а структурные изменения в вермахте вступили в силу 30 июня 1934 года. Но это увеличение не распространялось на кавалерию, которой удалось сохранить своих специально подготовленных офицеров, набранных в основном из старого прусского офицерского корпуса. Поскольку сам я родом из Южного Бадена, у меня не было традиционных связей с этими пруссаками. И все же они мне нравились, возможно, потому, что в нынешних обстоятельствах не представляли какой-то реальной силы, так как прусская идея в Германии явно капитулировала перед национал-социализмом.
   Так получилось, что еще несколько безоблачных месяцев этой суровой и снежной зимы я провел среди своих младших товарищей. Фактически мы все еще пребывали в состоянии мира в тихих сельских домиках в районе Южного Ольденбурга и Вестфалии. Мой денщик, по фамилии Фейрштак, был славным малым. Спокойный светловолосый парень, поздний ребенок сельского жителя из Гарца, он находился при мне с геттингенских дней. Он был предан моей семье и всегда украшал цветами фотографию П. Среди других денщиков он мало чем выделялся, поскольку был тихим и скромным. Не стремился к общению и популярности, и меня это вполне устраивало. Поскольку дел у него было немного, он обычно часами читал Библию или сидел в прострации перед окном.
   Все наши офицеры, как и в мирное время, имели своих лошадей. У меня было три строевых коня, средневеса, и поддержание их в нужной кондиции было для меня одновременно источником радости и здоровья.
   Велись военные приготовления для пока неопределенной, вероятной кампании на Западе. Проводились тактические учения, во время которых в деталях отрабатывался марш в Голландию.
   По воскресеньям мы совершали короткие экскурсии к ближайшему участку границы у Стрине и обозревали эти места с некоторым любопытством, словно там еще были окопы, как во времена позиционных боев Первой мировой войны. Весна усыпала стройные ряды боярышника желтыми цветами, украсившими колючие изгороди. Одна-две снежные метели проводили зиму, и появилось теплое солнце.
   В своем кругу, то есть среди давнишних и наиболее близких друзей-офицеров, я мог обсуждать ситуацию без всяких опасений, или, как говорил мой приятель Бааде, «выражать свои взгляды». Мы как-то неопределенно размышляли о перспективах развития событий на Западе, ибо при нашей инстинктивной неприязни к правительству мы в него не верили, а воспоминания о Первой мировой нас тревожили. В какой-то степени мы доверяли Браухичу и Гальдеру[2], потому что никто не мог назвать их нацистами. Имея основательную военную подготовку, они могли более трезво судить о западном противнике, чем Гитлер со своими советниками. Хотя офицерский корпус кавалерии представлял собой ничтожное меньшинство, его прусское мировоззрение отражалось в некоторой степени на других родах войск. Но от старой прусской системы сохранилось нечто более важное Генеральный штаб с его традиционно реалистичной оценкой перспектив войны против западных держав. Общение со многими офицерами в Берлине, где я несколько лет прослужил в Высшем командовании сухопутных войск, поспособствовало укреплению во мне военного скептицизма, который я уже ощущал и с политической точки зрения. Я вспоминаю сейчас беседу с начальником Высшего командования сухопутных войск генералом фон Гаммерштейном, ушедшим в отставку вскоре после прихода Гитлера к власти. Генерал был уверен, что наша политика превратит нас во врагов Запада и приведет к поражению.
   Теперь, когда над нами нависла угроза войны, я понимал, что личности вроде Гаммерштейна и Бека[3] были лишь немногочисленной элитой внутри Генерального штаба, хотя и занимали такие важные должности, как генерал-квартирмейстер, начальник управления, но Генеральный штаб был огромным.
   В Берлине, как и в провинции, существовал иной тип офицеров, все мысли которых сводились только к военным проблемам. Эти люди не обладали способностью к высокому стратегическому мышлению, не умели мыслить и политически. Постепенно они побеждали числом и влиянием, ибо устраивали правящий режим больше, чем высокообразованные офицеры Генштаба. Такие политически не образованные офицеры тоже пробивались в Генеральный штаб, ОКБ (Верховное главнокомандование вооруженных сил Германии) и ОКХ (Высшее командование сухопутных войск). Некоторые своим чисто военным патриотизмом напоминали служившего для них образцом Людендорфа[4], другие же, в особенности те, кто помладше, были просто сыновьями людей, которые более или менее восторженно принимали новую власть. В такой ситуации мне казалось маловероятным, что Генеральный штаб использует свое влияние для предотвращения новой мировой войны. И все же я не терял надежды.
   Поэтому я испытал шок, когда вечером 9 мая 1940 года поступил секретный приказ о вторжении в нейтральную Голландию. Меня охватила какая-то усталость, вроде той, что я испытывал перед атаками во времена Первой мировой войны, – ощущение, что мне любой ценой необходимо в последний раз как следует выспаться. С наступлением ночи я отправился на командный пункт, расположенный на заранее выбранной передовой позиции, с него я должен был управлять начальными действиями основных сил своей кавалерийской дивизии. В эти последние дремотные часы я испытывал сильную тревогу – нечто похожее на страх или напряжение перед выходом на сцену, или перед трудной скачкой по пересеченной местности, или при столкновении с неизвестностью судьбы. Вероятно, это был просто страх.
   С утра 10 мая сообщения с фронта оказались не более благоприятными, чем в течение прошедшей ночи. У меня складывалось впечатление, что полки остановились перед голландскими укреплениями, которые, по нашим предположениям, должны были быть слабыми. И я немедленно отправился вперед на командные пункты батальонов и рот. Один из ротных командиров подтвердил мои опасения. В цепи пехоты я заметил легкий танк из нашей дивизии, ведущий огонь по ближайшему голландскому блиндажу. Поскольку пулеметы из этого блиндажа заставили пехотинцев залечь, я укрылся за нашим танком. Едва ли это было правильно, ведь танк привлекает огонь противника, но случается делать и так. За ним укрылся и молодой лейтенант фон Кекериц. Его ординарец повернулся ко мне и сказал: «Господин лейтенант ранен, он очень плох». Я ответил: «Сынок, господин лейтенант умирает».
   В этот момент произошло неожиданное. В небольшом голландском бункере подняли белый флаг. Наши войска прорвали оборону и быстро начали продвигаться вперед.
   Моя бригада (согласно плану) должна была из гаваней Леммер и Ставерен форсировать залив Зюйдер-Зе[5] и войти в Северную Голландию. Эскадронам следовало погрузиться на многочисленные мелкие рыболовные суда, которые должны были буксировать более крупные. На последних устанавливались полевые орудия и минометы для обеспечения прикрытия при высадке. Входы в гавани были перекрыты затопленными судами, и сначала надо было их взорвать. Море сильно штормило. Мне представлялось, что не может быть и речи о захвате имеющимися у десанта средствами противоположного берега, в случае если мы встретим там хоть какое-то организованное сопротивление. Успех могла принести только внезапная атака. Я уже говорил об этом во время предварительных тактических учений и теперь был решительно против того, чтобы рисковать успехом операции, пока мы не добьемся господства в воздухе над Зюйдер-Зе.
   В Духов день я приехал в Ставерен, чтобы проверить, как идет подготовка. С моря подошел небольшой боевой корабль и сначала встал на якорь, чтобы понаблюдать за нами. Когда он выпустил первый снаряд, все бросились прятаться в дома. Я нашел некоторое подобие укрытия на улице, где чувствовал себя в большей безопасности. Снаряды рвались в течение часа с равными промежутками. Все это время я просидел скрючившись за грудой кирпича. Ответный огонь из наших легких полевых орудий оказался совершенно неэффективным, хотя корабль находился всего в километре от них. Один снаряд с эсминца попал прямо в наш орудийный расчет. Этот Духов день выдался ужасным. За той кучей кирпичей у меня возникли какие-то грустные мысли. Показалось невыносимым, что придется, возможно, прервать чью-то жизнь в этой беззащитной стране. Передо мной под весенним солнышком лежала маленькая гавань с разноцветными лодками. Я вполне мог бы приехать в это местечко с П., даже посидеть с ней в небольшом кафе за чашечкой утреннего кофе. Но пассажирский пароход, гостеприимно предлагавший такое мирное путешествие, уже был разрушен снарядом.
   Когда Голландия капитулировала, в десантной операции уже не было смысла, и ее отменили. Между 16 и 18 мая бригада вернулась на свои старые квартиры на границе. Местное население радостно приветствовало нас как победителей. Но меня охватывало чувство боли и жалости к невежеству тех, кого ввели в заблуждение. Кальвинисты были замкнуты и, держась настороженно, шли в церкви в своих национальных костюмах.
   Затем нашу кавалерийскую дивизию направили вслед за танковыми дивизиями группы армий Рундштедта по дороге, которая была мне хорошо знакома. Когда-то германские войска осуществили здесь прорыв, и это было самое горячее место. Придется ли нашей последней кавалерийской дивизии вступить в бой еще раз? Это казалось весьма сомнительным.

ДОРОГА (26 – 31 МАЯ 1940 ГОДА)

   Во время выдвижения к югу от Брюсселя бригада впервые оказалась в районе, который покинуло гражданское население. Общее впечатление – хаос и беспорядок. Однако адъютанту удалось найти для меня квартиру на вилле, построенной в английском стиле и окруженной громадным парком с пологими холмами. В парке цвели гортензии. Обычные ассоциации со словом «война» – чужие страны, угроза гибели, неопределенность, враждебно настроенное население, насилие, разлука – грубы и резки. А для меня эта грубость была смягчена тем, что я вернулся в свой «военный дом». Этой же самой дорогой я прошел во время вторжения 1914 года. В 1915-1917 годах это была дорога, по которой осуществлялось снабжение армии, в 1918-м – дорога нашего отступления, и в 1940-м она опять стала нашей дорогой. Волей судьбы она опять превратилась в дорогу войны, спустя одно поколение, дорогу с теми же самыми названиями: Монс-Валансьен-Дуэ-Ланс-Лоретто. В те давние дни я шел по ней лейтенантом, а теперь – бригадным командиром. Я взглянул на хозяйку занятой для меня квартиры. Она смотрела на меня и не верила своим глазам, с трудом узнавая лейтенанта фон З. Неужто это тот самый человек, что стоит сейчас перед ней...
   Пока бригада неспешно продвигалась вперед, мне удалось несколько раз отклониться от маршрута, чтобы воскресить кое-какие воспоминания. Поэтому я легко отыскал дом в Женлене, где впервые встретил П. в последний год Первой мировой войны. В те годы она носила форму медсестры Баварского Красного Креста, из-под шляпки на лоб выбивались завитки волос, своим четким овалом лица с большими глазами и яркими губами она напоминала Марию-Антуанетту.
   Ее личная маленькая комнатка в солдатском центре отдыха, которым она заведовала, отличалась хорошим вкусом. Несколько предметов старины придавали этой комнате атмосферу покоя, а книги свидетельствовали о литературных увлечениях ее обитательницы. Яркими красками пылали цветы, а несколько фотографий в серебряных рамках раскрывали происхождение хозяйки. На них были изображены офицеры в изящных кирасирских шлемах, казавшихся даже в те времена чересчур старомодными, а также красивые женщины в скромных позах с нитями жемчуга на шее.
   Эта комната, в которой судьба моя совершила новый поворот, обрушила на меня поток воспоминаний. Множество несоответствий между нами, казалось, мешали обычному любовному союзу. Веками наши уважаемые семьи жили в разных частях страны: ее – в Бранденбурге, моя – на юге Бадена, но даже не это оказалось для нас препятствием. П. «дебютировала» в Берлине эпохи Вильгельма и часто посещала те большие дома, которые никогда не были в прусской военной касте, к которой принадлежала ее семья. Когда началась Первая мировая война, я только что вернулся после двухлетнего обучения в Оксфорде, где приобрел космополитические взгляды на национальные традиции и условности. Никогда в моем характере не было такого, чтобы судить о людях по месту их происхождения или по их национальности.
   Из задумчивости меня вывел адъютант. Нам надо было возвращаться на основную дорогу, чтобы не упустить какого-нибудь связного. В пути я молчал. Прошлое держало меня в своих тисках, я испытывал смешанное чувство наслаждения и боли. Ныне я был разлучен с П. безвозвратно. В памяти возник ее образ в недавнем прошлом – верхом на ирландской гнедой, моей любимой, она охотилась на лис, сидя в дамском седле английского образца и на английский манер. С многолетним охотничьим опытом она приобрела отличную посадку, и я давал ей резвых и надежных лошадей, которые во время псовой охоты на лис уверенно брали самые крутые препятствия. Что касается верховой езды, П. придерживалась итальянской школы, давним приверженцем которой был и я. Даже в дамском седле она умела сидеть прямо, чтобы облегчить нагрузку на спину лошади. Шея лошади обычно была полностью вытянута и во время прыжка составляла со спиной одну линию от носа до хвоста.
   Видимо, теперь все это ушло навсегда. Три лошади, идущие где-то в колонне штабного эшелона, казались мне дорогостоящими игрушками уходящей эпохи. Я вспоминал их всех поочередно, за много лет, как высовывают они свои головы из больших денников, глаза жаждут движения, уши топорщатся, шкуры блестят: Проглот, Аксель, Странствующий Рыцарь, Гелиотроп, Шутник, Титан, Квартус, Кветта, Королевский Орел. Скоро уже не останется лошадей, делящих невзгоды войны со своими хозяевами.
   Дорога... Она выдернула меня из этого мира грез там, где шли вперед усталые эскадроны. Именно здесь в 1914 году был слышен грохот орудий на проходящем неподалеку фронте. Тогда она выглядела более мирной, чем теперь. Ныне зрелище было ужасное – непрерывный поток беженцев, человеческих существ, связанных общим несчастьем. Одни лежали или сидели на повозках, другие, усталые, со сбитыми ногами, брели пешком, толкая вперед ручные тележки или велосипеды, нагруженные узлами. Переполненные грузовики тащили за собой прицепы со скоростью пешеходов. Однажды я видел людей, облепивших задрапированный катафалк. Самым печальным для меня было смотреть на стариков, которые безнадежно отставали, и на детей, которые не плакали. Они часто стыдливо останавливались у полевых кухонь, эти голодные люди, принадлежащие к среднему классу, в элегантных шляпах и башмаках, матери, в чьих глазах была мольба за своих детей.
   В Эрсене, небольшом городке западнее горы Лоретте, я прождал два дня, пока подойдут все эскадроны. Это та самая гора, где в 1914-1915 годах мы месяц за месяцем вели бои. До Вердена она, как мельничный жернов, висела на наших шеях в той бессмысленной войне на истощение. В те дни на вершине ее стояла разрушенная часовня, а теперь все пространство вокруг превращено в огромное кладбище. Кроме множества крестов, на нем есть и большая братская могила для останков разорванных на куски тел, которые невозможно было собрать воедино. Бесчисленные тысячи солдат пожертвовали здесь своей жизнью, чтобы в результате получить несколько футов земли. Надпись на надгробии гласила:
   «Ты, странник, ступивший на эту Голгофу и эти тропы, некогда затопленные кровью, услышь крик, идущий из гекатомб: «Люди Земли, объединяйтесь. Человечество, будь человечным!»
   И на обратной стороне:
   «Груды костей, оживленные когда-то гордым дыханием жизни, ныне просто разрозненные части тел, безымянные останки, человеческое месиво, священное скопление бесчисленных мощей – Господь узнает тебя, прах героев!»
   Если верить боевым донесениям нашей армии, сейчас войска штурмом взяли эту гору, однако никаких признаков этого мы не заметили, не считая одного подбитого танка и воронки от снаряда, еще раз потревожившего мертвых. Не было ни окопов, ни артиллерийских позиций, ни свежих могил, ни поля боя.
   На скале Вими, некогда месте тяжелейших боев, расположился сейчас колоссальный канадский военный мемориал. После Первой мировой войны какой-то предприимчивый бизнесмен сохранил часть окопов, зацементировав их стены. Противники располагались здесь друг против друга на расстоянии от десяти до двадцати метров, избегая таким образом взаимного артиллерийского обстрела. Для привлечения туристов на месте боев оставили несколько разбросанных предметов вооружения: на одной стороне – «пикельхаубе», 8-миллиметровые пулеметы, а на другой – соответствующие британские реликвии.
   На этот раз война просто пронеслась мимо горы Лоретте, как порыв ветра. В этих окопах, тщательно построенных для предыдущей войны, войска союзников снова оказали короткое сопротивление и снова бросили часть британского вооружения.
   Я провел в Эрсене три дня, но теперь уже «по другую сторону» Нотр-Дам-де-Лоретто, так что смог наконец-то увидеть то, что когда-то мы пытались рассмотреть через стереотрубу. В Камбре была сформирована новая, моторизованная, Зенгерская бригада. Здесь меня тоже охватили грустные воспоминания, но уже другого рода. Я разыскал место, где 1 декабря 1917 года выкопал из общей могилы тело моего брата. Он был летчиком-истребителем, и его самолет сбили накануне первого в истории танкового боя. Под ясным зимним солнцем я долго искал точное место захоронения, пока после бесконечных расспросов не убедился, что нашел его. С парой помощников мы долго копались в общей могиле, а в это время мимо нас мчались в контратаку немецкие танки в этом первом танковом бою у Камбре. Английская артиллерия вела огонь по наступающей пехоте, и нам приходилось прятаться в разрытой могиле. Иногда нас засыпало по пояс. Все-таки нам удалось вытащить тело брата, лежавшее в нижнем из трех слоев трупов. Но санитары категорически отказывались выносить его под шквальным огнем. Тогда я взял ноги покойного под мышки, подтащил к своей машине и впихнул на сиденье рядом с собой.
   Неподалеку от этого поля боя 1917 года и деревень Бурлон и Мевре стоял замок Аврикур, где в качестве адъютанта 14-го резервного корпуса я жил после весеннего наступления 1918 года. Замок был стерт с лица земли. Но после войны его отстроили заново, и теперь в нем располагалась армейская группа фон Бока, из состава которой формировалась моя бригада.

НОВАЯ ВОЙНА (7 – 16 ИЮНЯ 1940 ГОДА)

   К этому времени я уже полностью избавился от чувства «страха перед сценой», охватившего меня в Голландии. Просто хотелось поскорее вступить в схватку. Пока комплектовалась моя бригада, я выезжал все ближе к линии фронта, где шли бои. Мы форсировали Сомму в том же месте – в Перонне, где я провел много месяцев во время прошлой войны. В те дни приходилось заменять орудия каждый вечер, как теннисные ракетки, поскольку они ежедневно изнашивались до непригодного состояния. Теперь же не слышалось ни грохота орудий, по которому можно было определить направление главных ударов, ни каких-либо звуков проходящих боев. Преодолев «линию Вейгана», мы впервые увидели нечто напоминающее поле боя. Боевой целью была высокая стена парка, служившая противнику опорным пунктом. За несколькими рядами тщательно подготовленных земляных укреплений лежало несколько трупов и множество военных трофеев. Как бывало после крупных сражений в 1916 году, так и сейчас мимо тянулась бесконечная колонна пленных, усталых, ко всему безразличных и подавленных. Наша попытка достичь линии фронта провалилась. Деревни были слишком загромождены и разрушены артиллерийским огнем. В одном месте солдаты выкатили на дорогу бочонок вина и наполняли им кружки всех проходящих мимо. Из магазинчика по соседству какой-то человек выкидывал по зонтику в каждую проезжавшую машину.
   Мою бригаду направили действовать совместно с танковым корпусом Гота (который прорвался к Руану), чтобы прикрывать его с левого фланга на юго-восточном направлении, то есть по дороге к Парижу. За двадцать пять часов мы преодолели двести километров, в жуткой пыли, часто по тем дорогам, по которым шли основные колонны. Танковые дивизии совершили прорыв, но брешь оказалась узкой. Пехотные дивизии слева и справа от них не могли двигаться так же быстро. Приходилось окружать населенные пункты и основательно их прочесывать, неся потери. Бомбардировщики противника атаковали место прорыва с воздуха, что тоже вело к потерям людей и техники.
   Мой адъютант, сын генерала Фельдта, наехал в своем гусеничном транспортере на мину, погибли все, кто ехал вместе с ним. Этого молодого офицера я взял в свой штаб и в тот день, чтобы не подвергать опасности, отправил его в тыл. В Польской кампании у него погиб брат. И теперь я должен был выполнить печальный долг – написать их отцу, командиру артиллерийского дивизиона, что у него больше нет сыновей. Прошло всего три дня с тех пор, как я заезжал к нему на позиции и забрал его сына с собой.
   Известие об этой тяжелой лично для меня утрате настигло нас в старом деревенском доме, где я надеялся провести несколько спокойных часов. Справа открывался чудный пейзаж, освещенный ярким июньским солнцем, слева стоял старинный резервуар для воды и еще один дом. На войне всегда выпадали часы, дышащие атмосферой мира, даже здесь. Ничем не запятнанная красота земли излучала какое-то счастье, которое смешивалось в душе со скорбью о судьбах друзей.
   Моя бригада выдвинулась на передовую у самой Сены. Оказалось, что два моста, которые я намеревался захватить, уже взорваны. Подразделения бригады форсировали Сену. Развивающие наступление корпуса Манштейна взяли их с собой, подчинив командованию одного из корпусов, так что временно они вышли из-под моего управления.
   Некоторое время я отдыхал в небольшом увеселительном заведении, уже пахнущем Парижем. Одна часть городка горела, и жар был просто удушающим. Я послал за бутылкой шампанского в подвал разрушенного здания, а пока ждал, наблюдал за шестью пуалю[6], ощипывавшими цыплят у полевой кухни. Двое других копали могилу для убитого местного жителя, лежавшего на мостовой и взиравшего на проходящих мимо людей остекленевшими глазами.
   Потом я добрался до Руана, в котором горели дома по всему левому берегу реки и старая часть города на правом. Все магазины были закрыты. Некоторые хозяева, подчинившись приказу, открыли свои лавки, но ничего, кроме фруктов и печенья, в них не было. С берега реки пулеметчики вели огонь по мародерам и людям, скрытно пробиравшимся по опустевшим улицам. Пожарная команда пыталась укротить огонь. Офицер, старавшийся спасти собор, выстрелил в человека, который якобы хотел на него напасть, шофер держал этого человека за шиворот. На обратном пути я глядел на море дыма от горевших танков. Над дымом возвышалось чудо готики – Руанский собор, языки пламени взлетали по лесам вокруг одной из его башен.
   На следующий день мы совершали марш, не вступая в соприкосновение с противником и держась позади танкового корпуса. Этот день оказался одним из самых подходящих для прекрасного «пикника». Сельская местность в стороне от дороги выглядела совсем мирной, словно один большой парк с высокими живыми изгородями вокруг небольших укромных лужаек. Кое-где пейзаж напоминал английские гравюры XVIII века: сияющий под июньским солнцем цветник, на заднем плане – сельский домик под соломенной крышей, из приоткрытой двери конюшни виднеется круп белой лошади.
   Во время этих эпизодических боев наша повседневная жизнь вошла в определенный ритм. К пяти вечера заканчивался наступательный порыв и боевой пыл охлаждался. Тогда мы выбирали какой-нибудь симпатичный тихий сад, и нам подавали чай. Если никаких приказов не поступало, все продолжали бездельничать и вели себя как счастливые туристы, совершающие романтическое путешествие на авто. Разведчиков высылали вперед, чтобы подыскать место для ночлега. Дни всегда были спокойные.
   Однажды разведчики наткнулись на большой нормандский замок Мотвиль, принадлежащий графу Жермини. Еще ни один солдат не переступал его порог, но он был совершенно необитаем. Цветочные клумбы недавно политы, из открытой двери церкви льется свет. В десятках комнат для гостей мы обнаружили застеленные постели, кладовые были полны шампанского «Редерер», в гостиных лежали свежие номера «Таймс» и «Ревю де де монд». Надев после ванны свежее белье (одолженное мной у одного из офицеров, так как мое пропало вместе с подорвавшимся на мине транспортером), я погрузился в долгий и глубокий сон. На следующее утро я завтракал в одиночестве, наблюдая простиравшиеся вдаль луга. Словно избалованный гость, я засиделся с сигаретой за каким-то чтивом так, будто впереди у меня был долгий тихий день в деревне.
   Иллюзия разрушилась, как только я дошел до гостиной. Меня ожидало множество офицеров: слева стояли пленные французы, справа – немецкие командиры и адъютанты, жаждущие переговорить со мной.
   Моя бригада вела наступление вниз по течению Сены к Гавру, чтобы помешать окруженным войскам противника прорваться через реку в южном направлении. Управление боевыми действиями осложнялось тем, что наши войска продвигались сразу с нескольких направлений. В Сен-Ромене имели место небольшие бои с незначительными потерями. В нашем тылу в руках противника все еще оставалась деревня Больбек. Дорога была довольно опасной: слева – река, справа – крутые обрывы, поэтому колонна не могла защищать свои фланги.
   В тот вечер, когда мы обедали в ресторане в Сен-Ромене, за соседними столиками сидели беженцы. Мы обезопасили себя со всех сторон и выбрали для постоя больницу, сестра-хозяйка которой выразила мне наутро признательность за то, что ее худшие опасения не оправдались.
   Затем бригада продолжила наступление к Гавру, в который мы должны были войти, по возможности, «без тяжелых потерь». Поскольку никакого сопротивления мы больше не встречали, а все прорвавшиеся части были уже за Сеной, нашей бригаде оставалось только убирать мины на дорогах. К девяти часам утра мы вошли в город, последние англичане бежали прямо перед нашим приходом. Я устроил свой командный пункт в мэрии, сам мэр скрылся, но его кабинет сохранил атмосферу роскоши: везде цветы, мебель в силе Людовика XVI.
   Для нас начался период большой тревоги и беспокойства. Ответственность тяжелым грузом легла на мои плечи, царила гнетущая атмосфера неопределенности. Горели топливные резервуары, содержавшие огромные запасы Франции, и ликвидировать пожары только своими силами мы не могли. В городе продолжалось мародерство. Водоснабжение находилось под угрозой. Сотни английских грузовиков, вышедших из строя в последний момент перед уходом британцев, перегородили улицы. Количество захваченного продовольствия не поддавалось учету. На первом этаже городской ратуши лежали пленные. Мое жилье в неповрежденном особняке, стоящем на возвышенном месте, было чрезвычайно комфортабельным, в пышном буржуазном стиле, богатым и даже надменным в своей роскоши. За обедом к нам присоединялся итальянский консул. Он скрывался до прихода наших войск и лишился своего дома.
   По ночам покоя не было. Время от времени я смотрел из окна на отблески от горящих нефтехранилищ на обширной морской глади. Это продолжалось много дней.
   Район порта подвергался бомбардировкам. Нашим зенитным установкам потребовалось длительное время, чтобы уничтожить аэростаты заграждения, оставленные противником. Попутно надо было готовиться к дальнейшему преследованию. Бригаде надлежало переправиться через Сену и наступать по направлению к побережью. Однако в этом месте река была слишком широкая, чтобы сделать это с помощью имеющихся плавсредств. Настоящим испытанием для моих нервов была ответственность за жизнь в городе, спасение продовольственных запасов, поддержание мира и порядка, обеспечение сил, необходимых для дальнейшего наступления.
   Когда я отдавал последние распоряжения перед отъездом, в моем кабинете произошло следующее. Заместитель мэра, пожилой седовласый господин, оказывал мне все эти трудные дни и ночи неоценимую помощь. В момент нашего отъезда он выглядел взволнованным и в присутствии городских советников, запинаясь, сказал: «Я не уверен, полковник, позволяет ли мне мое нынешнее положение произносить слова благодарности, но я очень хочу сделать это, так как в это страшное время я чувствовал, что вы стремились помочь нашему несчастному городу». Бригада вновь двинулась по берегу Сены, проведя несколько вечерних часов в Экюа, где останавливалась во время наступления накануне вечером. В темноте мы прошли по заново отстроенному мосту через Сену в Лез-Андели. На следующее утро, когда все наши части перешли на противоположный берег, штаб въехал в роскошный особняк, который уже был «разграблен». Я отдал последние приказания и от усталости с трудом держался на ногах. Адъютант чуть ли не спал на ходу. Часть утра прошла в освежающем сне – на хороших кроватях с чистым бельем. В полдень мы перебрались из Эльбеф в Вимутье, ни разу не столкнувшись с противником.
   Местность становилась все беднее. Не встречались большие замки, как в Нормандии. В Вимутье наш штаб расположился в очень симпатичном особняке. Во время обеда в ресторане офицеры держались так, будто находились на маневрах, хотя противник стоял всего в десяти километрах от нас. Официантка была одета в черное шелковое платье с белым фартуком. Однако, когда принесли забрызганную кровью полевую сумку французского офицера, убитого нашим дозором на подступах к городу, идиллия нарушилась.

ВОЙНА ПЕРЕРОЖДАЕТСЯ

   Из Вимутье нашу бригаду отправили на запад в направлении к Конде, где ей предстояло овладеть переправами через реку Орн. Южнее дороги, по которой она двигалась, вся территория вроде бы была занята нашими войсками. До Фалеза все шло нормально. На рыночной площади этого города возникали ситуации, которые можно было наблюдать только во время войн XVIII столетия. Туда все прибывали и прибывали пленные. Они мало чем напоминали регулярные войска. Один солдат протестовал против своего пленения, утверждая, что его, отца четверых детей, призвали в армию незаконно.
   Шедший в авангарде батальон встретил на Орне сопротивление, было несколько убитых. Здесь, как и везде, мы встречались с противодействием только на дорогах. Привлекли артиллерию, но так как бригада имела в своем распоряжении только 100-миллиметровые пушки и 150-миллиметровые гаубицы, были сомнения, есть ли смысл их использовать. Повсюду местные жители стояли у дверей своих домов, словно война уже закончилась. Один батальон был направлен за Орн дальше к северу, и его бросок был отмечен рождением тех самых широко известных сводок: «Батальон посредством мощных атак захватил две тысячи пленных, не понеся никаких потерь!»
   Некоторые наши солдаты по собственной инициативе приблизились к противникам, размахивавшим белым флагом, что привело к неположенным переговорам со сторожевым охранением. Несколько французских офицеров, обсуждавших под белым флагом условия сдачи с рядовыми моей бригады, были объявлены пленными, и они запротестовали. Вслед за этим эпизодом вновь разгорелся бой к востоку от Конде, приведший к новым потерям.
   Вечером постоянно требовалось мое присутствие на передовой. Командир французской бригады желал вести переговоры только с офицером в одном с ним чине. Из-за сегодняшнего случая он отказался прийти к нам, но хотел, чтобы я встретился с ним. В конце концов мы оба в сопровождении наших адъютантов вышли с постов охранения, медленно и нерешительно двинулись навстречу друг другу и встретились на середине ничейной полосы.
   Французский полковник утверждал, что у него нет никаких полномочий, поэтому он просит пропуск для своего адъютанта, который позволит ему добраться до штаба его дивизии. На все это ушло полночи. После этого противник эвакуировался из Конде. В тылу бригады был кошмар с охраной и транспортировкой военнопленных: их скопилось несколько тысяч. Позже я узнал, что 7-я танковая дивизия, наступавшая бок о бок с моей бригадой, чтобы не терять времени, совершила весь дневной переход под белым флагом.
   Возник вопрос: было ли это перерождение боевых действий явлением новым или все так и происходило с самого начала? Не пришлось ли нам вырывать наши громадные успехи у армии, которая решила не оказывать сколько-нибудь серьезного сопротивления? Были ли на самом деле хоть какие-нибудь крупные сражения?
   Вероятно, германское превосходство в управлении войсками и в технических средствах преувеличивало заслуги нашей пехоты. Ввиду очевидного разгрома противника все дальнейшие жертвы казались бессмысленными. Наша пехота не имела возможности продемонстрировать, была ли ее наступательная мощь такой же, как в 1914-1918 годах. Тем не менее, на многих участках она сражалась героически.
   Только посредством трезвого, спокойного языка военной истории можно избежать вредоносных последствий хвастливого репортажа, искажающего реальность.
   По статистическим сводкам, общие потери с германской стороны составляют 45 тысяч человек, и если это число разделить по отдельным дивизиям и по дням, то потери окажутся, как пишут газетчики, «неправдоподобно малыми». Противник потерял 1,5 миллиона пленными.
   Когда я анализировал ход этой войны уже в мирные дни, меня поразило предвидение генерала фон Секта, которое в то время другие военные не смогли оценить должным образом. Сект представлял будущую войну как сражения между небольшими профессиональными армиями, в которые войдет элита национальных вооруженных сил: пикирующие бомбардировщики, танковые части, воздушно-десантные войска. Пехота же, сформированная массовым призывом, должна играть по сравнению с ними подчиненную роль. Ход этой войны подтвердил, что Сект был абсолютно прав. Никто не смог предугадать, что разумное сочетание современных видов вооружения так быстро приведет к успеху.
   Я и сам считал, что молниеносный разгром Франции наверняка означает окончание войны, и в это верили многие. Тактика захвата территории не могла быть применима к нашему главному противнику – Великобритании – по трем причинам. Во-первых, она имела превосходство на море, в отличие от держав «Оси». Во-вторых, она была членом содружества, охватывавшего половину мира. И наконец, ментальность англичан отличалась от ментальности населения континентальной Европы. Это способен понять только тот, кто годами внимательно их наблюдал. Германская идея насчет того, что в других странах простые люди воюют всего лишь за правящую плутократию, абсолютно неприменима к англичанам. Они сражались за идеалы, которые невозможно было понять в условиях гитлеровского режима. Гитлер призывал народ избавиться от западной демократии как от всего лишь «парламентских свар, арифметики большинства и коррупции жуликов». На самом деле именно демократия обеспечивает англичанам личную свободу, закон и порядок, а также уважение человеческого достоинства. За это они готовы сражаться вечно.
   18 июня 1940 года казалось, что война заканчивается. Наступление в западном направлении продолжалось без специальных приказов. Некоторое сопротивление местных жителей мы встретили только в Васси. Множество пленных надо было отправлять в тыл. Днем бригада наконец получила радиограмму из 7-й танковой дивизии, которой командовал Роммель и которой мы были приданы: «Дивизия продолжает атаковать Шербур. Бригада Зенгера должна штурмовать Шербур со стороны Валони».
   Нам предстояло выдвигаться в совершенно ином направлении. Несколько часов я ехал на север из Вира с ощущением, что последние выстрелы уже отгремели. Когда мне надо было перебраться через мост в Карантане, местные жители сказали, что англичане его взорвали. Действительно, поблизости виднелись следы от снарядов. Может быть, вновь начинаются бои? В этот вечер до Валони уже было не добраться. Я повел бригаду в направлении на Сен-Ло-Карантан, чтобы с рассветом выступить вдоль восточного побережья полуострова к Шербуру.
   На рассвете 19 июля, добравшись до штаба бригады в Сотевиле, я узнал, что со вчерашнего дня части 7-й танковой дивизии дошли уже до западных пригородов Шербура, не встретив никакого сопротивления. Моя бригада должна была наступать с востока.
   Я не хотел встречаться с Роммелем, чтобы в дальнейшем быть более свободным в своих решениях, поэтому попросил, чтобы его не беспокоили. Мои батареи 100-миллиметровых орудий были переведены на позиции, согласованные с артиллерией дивизии Роммеля, и отвечали на огонь противника, который он вел с внешних укреплений в глубь суши, главным образом по коммуникациям.
   По мере подхода батальоны направлялись на юг в обход Шербура, а затем разворачивались на север к побережью. Обстановка в целом оставалась неясной. Мы видели, как десятки моряков бегут с вещмешками в глубь суши, потому что война для них уже закончилась. Но Шербур все еще оборонялся, до нас доносилась слабая, но непрерывная артиллерийская перестрелка.
   Первый батальон, вступивший в бой, наткнулся на минные заграждения и был вынужден использовать тяжелые орудия. Другой батальон был выделен для охватывающего маневра в восточном направлении. Используя дорогу с высокими изгородями, ему удавалось укрываться от любого противодействия противника. Я решил отправиться на своей машине вместе с этой колонной. Обстановка начала проясняться. Невдалеке слышались приглушенные выстрелы, пули свистели мимо моего уха, и мне показалось, что кто-то пытается меня убить. Когда мы прочесывали прилегающую местность, из укрытия вышли двое моряков с поднятыми руками, но никакого оружия при них не нашли.
   Придерживаясь береговой полосы, на полной скорости я вел батальон по узкой дороге к Шербуру. Несмотря на то что шла война, все вокруг было удивительно прекрасным: справа перекатывались на солнце голубоватые волны, а в гавани до небес вздымались желтые клубы пламени от горящих нефтехранилищ. Орудия на внешних береговых укреплениях молчали. Нам были видны и весь город, и вся гавань. Слева выступала возвышенная часть города и просматривались внутренние укрепления. В целях безопасности мы вели наблюдение за линией берегового уступа, четко прослеживаемой на фоне голубого неба. Слева и с тыла все еще доносились звуки слабой перестрелки – там, где наш первый батальон вступил в бой и попал на минное заграждение.
   Когда моя машина добралась до центра города, на открытой площади перед гаванью я увидел конную статую Наполеона. Корсиканец указывал правой рукой в сторону Англии. Тогда, как и сейчас!
   В полной тишине ко мне подошел начальник шербурского гарнизона и объявил о сдаче территории, гавани и своего гарнизона. Некоторое время мы молча стояли лицом друг к другу, отдавая честь. Затем он пригласил меня в ратушу, где нас в нетерпении ожидал городской совет. Я приветствовал собравшихся краткой речью. Был составлен текст первого плаката-обращения по поводу оккупации. Потом появился генерал Роммель, весьма обеспокоенный тем, что бригада Зенгера опередила его дивизию в окружении города. Местная газета, описывая взятие Шербура, приписала моей бригаде «операцию окружения в традиционной манере германского Генерального штаба».
   Оккупированную территорию предстояло очистить от противника. С полуострова пришлось отправить пешком по этапу 12 тысяч пленных.
   В этот, по всему последний, день боев мне захотелось еще раз хорошо пообедать, и я отправился в отель, который, как оказалось, был реквизирован для расквартирования 120 пленных морских офицеров. Вежливо поприветствовав, их старший офицер пригласил меня в свой отдельный номер и приставил в качестве денщика очень приличного с виду матроса. Таким образом, я пообедал в одиночестве в качестве гостя моих военнопленных. День или два спустя я нанес визиты четырем адмиралам и двум генералам. Встреча была прохладной, краткой и формальной.
   Далее по приказу Роммеля бригада переместилась к Валони. Теперь все хотели мира и спокойствия. В небольшой ратуше я обсуждал с мэром города обращение к населению. Эти переговоры напоминали некую театральную постановку, где я был одновременно и актером и зрителем. По одну сторону стола сидели мэр и двое его советников, а по другую я с двумя офицерами. За окном царило спокойствие жаркого летнего дня, а в помещении было прохладно, и атмосфера маленького городка навевала дремоту. Все это действительно мало отличалось от заседания городского совета в мирное время. Мэр производил впечатление пожилого господина, привыкшего к красивой жизни. Его секретарь был очень почтителен и не проявлял никакой враждебности. Если кто-то из советников выражал несогласие, мэр становился грубым и бесцеремонным. Переводя германский указ на французский язык, он абсолютно не терял своего достоинства. Это был приятный момент канцелярской работы, показавшийся некой идиллией после непрерывного наступления и звуков перестрелки. Я по возможности всячески затягивал переговоры, чтобы продлить происходящий передо мной двойной поединок мэра – с захватчиками, которых он, казалось, считал просто случайным противником, и со своими собственными инакомыслящими сотрудниками, с которыми он все более не соглашался.
   Из-за серьезных проблем с отправкой пленных мы перебрались на короткое время в Сен-Ло. Затем штаб бригады переехал в Мартинсвааст.
   После заключения перемирия появилась наконец возможность отдохнуть. Я уезжал из расположения бригады и медленно ехал по пустынным сельским дорогам с их бесконечными изгибами, подъемами и спусками. Живые изгороди высотой с дом закрывали, как правило, вид на все, что было по сторонам дороги. То и дело мелькали небольшие домишки, старые, как окрестные горы, они были построены из камней, собранных здесь же на полях, и окружены садами, полными цветов. Частенько дом был просто укрыт розами. Цветники перед фасадами выглядели очаровательно. Когда машина оказывалась на вершине очередного подъема, вид вдали являл сверкающие на солнце волны с белыми бурунами, а внизу виднелись бухты с желтыми пляжами и разбивающийся в длинные белые линии прибой. Преодолев еще несколько змееподобных изгибов, машина подъехала к дюнам, и вся раскинувшаяся передо мной бухта принадлежала мне одному. Бухта была настолько пустынной, что даже тени скользящей над ней чайки оказалось достаточно, чтобы я вздрогнул. Шум прибоя усиливал это ощущение одиночества. Набегающие волны заставляли меня подпрыгивать, а убегающие снова прочно ставили меня на ноги, омывая песком и белой пеной.
   Иногда я выезжал на северо-восточную оконечность полуострова в Барфлер. В первый раз, 20 июня, этот город еще не был занят нашими войсками. Жители казались робкими и испуганными. Зачастую они стояли вдоль стен с поднятыми руками. Но когда я непринужденно заговаривал с ними на простом французском, они быстро оттаивали. У входа в гавань расположилась старая, открытая всем ветрам церковь. Бухта оказалась забитой рыболовецкими судами, которым не разрешалось выходить в море. Солнечный свет играл на их разноцветных парусах. Супруга хозяина гостиницы по-женски дружелюбно вела себя со всеми клиентами, будь то французские рыбаки или немецкие офицеры. Там не было идеальной чистоты, а я внутренне уже не ощущал на себе военной формы, в полной мере наслаждаясь радостью быть просто человеком среди других людей.

ДЕПАРТАМЕНТ ИЛЬ-И-ВИЛЕН

   Все казармы были заполнены пленными. С помощью французских офицеров, врачей и городских чиновников все удалось, так или иначе, уладить. В импровизированном палаточном лагере под названием Шам-де-Марс содержалась смешанная группа сенегальцев и алжирцев.
   На железнодорожном вокзале незадолго до прихода немцев авиабомба угодила в поезд, нагруженный взрывчаткой. Там, где он стоял, теперь зияла огромная воронка длиной несколько сотен метров и сто метров шириной. Рядом с ней стояли три или четыре состава, скрученные в бесформенную массу, а некоторые вагоны оказались выброшенными в чистое поле. Говорили, что в этих поездах погибло много английских солдат.
   Силы, которые придавались администрации тыловых частей, были явно недостаточны. Войска и штабы дивизий очень неохотно занимались возникающими проблемами. Моя бригада полностью занималась охраной пленных. Под мое командование перешли чужие полки, которыми командовали люди старше меня.
   Ситуация усугублялась ослаблением дисциплины в войсках, у всех, от рядового до командира батальона, было лишь одно желание – поскорее вернуться домой. Когда они спрашивали меня, как долго им предстоит оставаться здесь, я неизменно отвечал: два или три года. Обычно это вызывало недоумение, потому что все действительно считали, что война закончена или что их немедленно должны отправить в Англию, чтобы завершить ее там. Похоже, после заключения мира никто не предполагал возможности длительной оккупации.
   Власти департамента занимались проблемами возвращения беженцев, обеспечения людей работой, денежного обращения, товарообмена на оккупированной территории, нехватки смазочных материалов и готовились к нормированию продуктов питания.
   Каждое утро я сидел в зале для совещаний в городской ратуше. Слева от меня располагался мэр, справа – немецкий комендант района, напротив – представители городских и районных властей во главе с префектом. Последний был невысокого роста мужчина, весьма смышленый, но не выглядевший представительным. Поначалу он сделал несколько попыток сыграть на публику, возражая против повальных немецких реквизиций. Когда понял, что ничего этим не добьется, начал сотрудничать с нами, и в конце концов между ним и мной установилось тайное согласие против всех ничтожеств по обе стороны стола. Вскоре он уже сам требовал, чтобы обходились без них. Немецкий комендант жаловался, что не в состоянии уследить за ходом заседаний, которые я вел по-французски. Но при таком объеме работы у меня не было времени на этого пожилого офицера, который хотя и имел особые полномочия, но был абсолютно некомпетентен в вопросах экономики. В сопровождении префекта я объезжал также некоторые районы департамента, например промышленный центр в Фужере, где простаивало крупное обувное производство. Кроме регулярных заседаний, бывали и отдельные беседы с промышленниками, с архиепископом, а также с владельцами закрытых заведений с плохой репутацией. Большую часть времени в Рене было много работы и мало отдыха. Но как только привезли лошадей, я смог, по крайней мере, заниматься верховой ездой.
   Однажды в местном кафе во время ужина за соседним столиком оказалась одна дама. Возрастом за пятьдесят, не слишком аристократического вида, но интересная. С ней было трое мужчин, двое старше, один моложе ее. В десять вечера военный патруль предложил гражданским лицам покинуть заведение, офицерам разрешалось оставаться до одиннадцати. Один из пожилых мужчин за соседним столиком заметил мне с улыбкой, что очень тяжело быть гражданским. Я дал ему понять, что он может оставаться здесь дольше, и это явилось как бы сигналом для остальных, потому что вскоре все они уже сидели за столом захватчиков и предлагали выпить с ними по стаканчику вина. До полуночи разговор крутился вокруг политики. Этот господин был врачом-рентгенологом, второй пожилой мужчина – муж той дамы – оказался торговцем и говорил мало. Молодой человек владел дамской парикмахерской, и на нем лежала забота о прическе мадам.
   Когда в суматохе бесконечной переброски войск меня занесло в другие места, началась более спокойная жизнь. И все-таки мне жаль было оставлять управление департаментом, где приходилось заниматься всеми сферами его жизни и вести дела более или менее самостоятельно.
   В Ланьоне моя бригада заняла обширный участок для обороны побережья. Сам Ланьон оказался небольшим симпатичным городком. Личный состав штаба превосходно разместился в больнице, а командный состав устроился в безупречном маленьком отеле. Из моего окна открывался вид на реку и большое здание монастыря, построенное из серого камня, так характерного для этой части страны. На берегу реки сидели, греясь на солнышке, несколько старушек в кудельках. Когда я попытался заговорить с одной из них, она в первую очередь пожелала узнать, англичанин я или немец, и, получив ответ, стала печальной и неразговорчивой.
   Когда, будучи проездом в Сен-Мало, я навестил своего старого друга Икс, владельца «Отель-де-ла-Мер», он не скрывал своей радости. Они с женой расспрашивали меня о П. и просили передать ей самые теплые пожелания. Естественно, был заказан омар. Пока штабные офицеры пили аперитив в небольшом городском кафе, я представлял себе, как месье Пие носится по Сен-Мало в поисках самого большого омара. Перед обедом в отеле, до того как мы поднялись по узкой лестнице в столовую на второй этаж, снова были приветствия. Хозяйка сама приготовила обед и, когда он был завершен, вошла в комнату. Кратко приказав служанке выйти, она объявила, что сейчас будет откупорена бутылка шампанского.
   Кроме хозяина и хозяйки, там присутствовала ее девяностолетняя бабушка. И уже не в первый раз эта старуха рассказывала историю о том, как в 1870 году во время прусской оккупации умер ее первенец. Теперь она, видимо, тоже скоро умрет. Она находила нас «очаровательными» и посылала воздушные поцелуи. Ее беспокоило только, что «мы могли убить ее детей». Месье был более просвещенным. Он хорошо знал Германию и весь вечер провел в разговорах о политике. Мадам, уже поседевшая, была в белом фартуке. Бледность ее лица подчеркивала ярко-красная помада на губах. Она все еще выглядела привлекательной, у нее были очень маленькие руки и ноги. Вела она себя свободно, как гранд-дама, и была полна очарования. Ее волновало, что губную помаду могут запретить, а это положит конец ее легкому кокетству, ради которого и стоило жить.
   Политические разговоры этих буржуа (в отличие от представителей высших слоев общества) почти всегда содержали что-нибудь в таком роде:
   – Теперь вы снова взяли верх, как мы в 1918 году. Сначала побеждаем, потом проигрываем – в этом наша самая большая беда. Вы трудились, а мы бездельничали. У вас было эффективно действующее правительство, а наше – ничтожество. Главный преступник – это тряпка Даладье, который все шесть лет, пока был военным министром, пренебрегал нашим вооружением, его надо расстрелять. Как всегда, за все расплачивается маленький человек, а большие шишки избегают наказания.
   – Эта война была не настоящая. Увидев, что англичане бросили нас в беде, и обнаружив, что мы не имеем ничего равного вашим техническим средствам – вашим пикирующим бомбардировщикам и танкам, мы втайне уже настроились на капитуляцию. С этого момента эта война стала войной без полей сражений, без огневых позиций, без атак пехоты и длящихся целыми днями боев. Как убедились наши беженцы, там не осталось ничего, кроме разрушенных городов и верениц разбитых и сожженных вагонов. А между ними мирная и невредимая сельская местность, по которой вы могли часами напролет гнать свои машины. Для нас это оказалось дорогостоящим поражением, а для вас – полной победой без особых затрат.
   – Нам интересно узнать, что на самом деле представляет собой национал-социализм. Мы знаем только то, что он сделал вашу экономику чрезвычайно эффективной и успешной. И все-таки никто не может объяснить нам его политическую программу.
   – Здесь среди разного рода мелюзги вы не столкнетесь с сильной враждебностью. Но не обманывайтесь на этот счет. Буржуа, в прошлом правящие во Франции, всегда будут настроены к вам враждебно, поскольку ваш режим нанес неизлечимые раны тем слоям общества, с которыми они связаны, – евреям, франкмасонам и католической церкви.
   – Если вы не встречаете здесь особой враждебности, то это главным образом по историческим причинам – в этих местах никогда не любили англичан. Они нас очень сильно подвели. И теперь мы видим весьма заметную разницу между их армией и вашей. Мы часто думаем, уж не грезим ли, когда видим образцовое поведение ваших солдат, о которых мы наслушались ужасов из репортажей во время Польской кампании. Нам трудно свыкнуться с благоприятным впечатлением, которое производит ваша армия, потому что немцы ведут себя лучше, чем британские и даже французские войска, стоявшие в этих местах.
   Так говорили местные жители, и это в основном совпадало с тем, что рассказывали пленные французские солдаты. Но с другой стороны, французские офицеры хранили вежливое молчание, так же как местные аристократы и архиепископ.

ФРАНЦУЗСКИЕ КВАРТИРЫ

   Жена графа П. в Мартинсваасте оказалась немкой, в девичестве она была баронессой Ш., из семьи берлинского банкира с той же фамилией. Уже полвека она считала себя француженкой и разучилась бегло говорить по-немецки. Восьмидесятилетний граф, представитель французской ветви в своей семье, и его седовласая дочь, вдова графа Д., в равной степени свободно владели и французским и немецким. Они никогда не обсуждали политику, были весьма любезны и внимательно относились ко всем нуждам моего штаба. Так, ужин для нас готовили на кухне замка и подавали в великолепном зале, продукты закупались в Шербуре.
   Здесь обитали трое французов, которые с хладнокровием приняли свою участь и никогда ни на что не жаловались. Они не обсуждали попусту ни бомбардировки, ни расквартирование в замке сначала англичан, а затем немцев, что совершенно истощило их запасы постельного белья. Они наняли рабочих, которые заменили разбитые оконные стекла. Все трое обладали врожденной элегантностью истинной аристократии. Их единственная просьба оказалась вполне понятной: предать земле все трупы, беспорядочно валяющиеся в парке.
   Мне сообщили, что один из наших командиров устроился в замке, где была свора гончих. Офицеры рассказали, что хозяйка замка спортсменка. День ее можно было видеть скачущей верхом, другой – занимающейся своим цветником. Это напомнило мне мою жену. Неправильно считать, что женщине не следует заниматься всеми теми видами спорта, которые привлекают мужчин. Понятия о том, что является истинно женственным, у всех разные. Замок этой дамы стоял в стороне от трассы, в конце трехкилометровой дороги, ведущей через луга и заросшей по обе стороны лиственными деревьями. По лугам прокладывала себе путь речка с деревянными мостиками, запрудами и небольшими мельницами по берегам, встречавшимися на пути к этой великолепной усадьбе – к замку из серого камня, в нормандском стиле, с множеством пристроек, конюшен и т. п. Подъехав ближе, можно было заметить в окне кухни кухарку и сверкающие вокруг нее медные сковородки.
   Квартировавший здесь офицер был в отъезде, но слуга доложил о моем прибытии хозяевам, которые в это время сидели за обеденным столом. Небольшой вестибюль был украшен охотничьими трофеями, медными рожками и спортивными фотографиями. Графиня вышла поприветствовать меня. Ей было за пятьдесят, стройная спортивная фигура, несколько грубоватое, английского типа лицо, которое казалось вполне подходящим на фоне лошадей, гончих и охотничьих трофеев. Она прервала свой обед, и мы сразу оказались втянутыми в оживленную дискуссию о воспитании гончих. Мысли графини были заняты исключительно спортивными делами, она была лишена предрассудков, и в ней не чувствовалось ни капли враждебности.
   Попытавшись устроиться на постой в другом таком же привлекательном замке с прекрасным парком, принадлежащем семье графа У., я встретил решительный отказ со стороны хозяйки этого дома. Тремя днями ранее ее сестра, графиня, родила шестнадцатого ребенка. Она ожидала приезда своей внучатой племянницы. Несмотря на все это и желая удовлетворить свое любопытство, я очень вежливо попросил показать мне одну из гостевых комнат в ее огромном замке, хотя и решил уже, что не воспользуюсь столь неохотным гостеприимством. Ведя меня в нерешительности вверх по лестнице, она снова спросила, что ей делать, если внучатая племянница все-таки приедет. Тогда я нахально заметил, что существуют такие вещи, как правила расквартирования.
   Совсем другим человеком оказался маркиз 3. Изучая из любознательности окрестности, а заодно подыскивая квартиру, я случайно набрел на огромный дом с облупившимся фасадом, стоящий за вековыми деревьями. Когда залаяла собака, из дома выскочил сам маркиз, в синем костюме, коричневых ботинках, с несвежим воротничком и сигаретой, зажатой в пожелтевших зубах. Он был сама любезность, представился маркизом, переведя для меня свой титул как «маркграф», и сказал: «Вы, естественно, кавалерист, я это сразу заметил. Я тоже служил офицером в кавалерии. Во всем мире мы все одной породы. Откровенно говоря, кого-нибудь вроде вас я предпочел бы любому другому».
   Щедрым жестом они с женой предоставили в наше распоряжение весь дом. Такой порядок расквартирования напоминал, должно быть, то, что практиковалось среди французских колонистов в Северной Америке в XVIII веке. Корабль доставлял колонистам группу молодых девушек, а потом все зависело от того, чтобы подходящие люди нашли в нужный момент друг друга.
   Отношение к нам прекрасной графини Ф., у которой я жил позднее, было таким же, как у маркиза З. Этот последний мой поиск квартиры во Франции начался как роман Таухница начала века. Я занялся поиском чего-нибудь настолько удаленного, что мне пришлось все время расспрашивать, как туда доехать. Один замок показался на первый взгляд нежилым. Он был совсем новым и напоминал только что нарисованную картинку. Когда дверь наконец открылась, хорошо одетый господин не принял нас и отослал в другие имения, расположенные в еще более удаленных уголках за лугами, разгороженными живыми изгородями. Итак, мы отправились дальше. В окне следующего замка показались две девушки, одна очень симпатичная, но, скорее всего, гостья. Другая, менее привлекательная, жила в этом доме. Она показала мне три комнаты для гостей, но не посоветовала оставаться у них, потому что ее мать болела чахоткой. Тогда та, что симпатичнее, предложила мне остановиться в ее доме. Она относилась к этому как маркиз 3.: поскольку грозит реквизиция, надо постараться выбрать нужного человека в нужное время.
   В некоторой нерешительности она села рядом со мной в машину, и мы двинулись дальше вдоль окаймленных живыми изгородями лугов. По приезде в переговоры вступила ее мать, и в результате практически весь замок оказался в нашем распоряжении.
   Главой этого семейства была старая графиня, вдова полковника кавалерии, живущая на скромный доход и из-за нехватки домашней прислуги занимающая этот замок только на лето. Земли в имении не было. Хозяйка до сих пор не имела известий от двоих своих сыновей – кавалерийских офицеров. Молодая графиня была женой старшего сына и жила там со своим пятилетним ребенком. Они сторонились нас, подчеркивали национальный антагонизм, редко улыбались и избегали здороваться с нами за руку.
   Это было мое последнее военное жилье во Франции. Я выбрал его в расчете задержаться в нем на несколько месяцев вместе с моими адъютантами – капитаном Горенбургом и принцем Гацфельдом. Там было тихо и уединенно, что соответствовало моим требованиям к хорошим квартирам. Правда, дом располагался не у моря. Искушение занять один из тех замков, в которых парк спускается прямо к морю, было велико, но подходящего дома найти не удалось. Отели для меня исключались. Здесь же в моем распоряжении были большая спальня и гостиная с видом на старый неиспользуемый вход в сад, содержавшийся в совершенной дикости, с множеством роз вдоль высокой стены.
   Те несколько дней, проведенных у Г., казались счастливыми, несмотря на неопределенность как ближайшего, так и более отдаленного будущего. Разнородная компания мужчин, разлученных с женами и семьями, создавала некоторые трудности в общении, как это обычно бывает, когда люди случайно собираются вместе. Но все это уходило на второй план. Здесь мы могли отдохнуть после круговерти войны, я радовался тому, что меня непосредственно окружало, – множеству деревьев, мирному сказочному саду. Часто ходил на пляж, слушал, как бьются волны, и наслаждался видом крутых соломенных крыш каменных домиков или маленькой церквушки.
   Видимо, человек способен обнаружить полное счастье только в прошлом, когда все невзгоды стираются из памяти, либо в будущем, к которому он может применить свое безмятежное воображение. Истинно счастливые часы оставляют глубокий и прочный след.
   Начали приходить запоздалые письма. П., никогда не склонная к слезам, писала, как она плакала, когда церковные колокола возвестили о капитуляции Франции. Между строк я смог прочесть причину этих слез. Ее, как и меня, беспокоило дальнейшее укрепление власти Гитлера. Каковы будут последствия жестоких контрибуций, налагаемых победителем на народы оккупированных территорий? Триумф оружия только подстегнет этих необузданных людей на новые крайности и уменьшит перспективы краха существующего режима. Можно ли избавиться от этой постыдной диктатуры, избежав военного разгрома?
   После бешеного темпа прошедшей кампании в тихие часы размышлений все яснее становилась моя личная трагедия. Перед многими гитлеровскими офицерами неизбежно стояла дилемма: им надо было храбро сражаться во имя победы, надеясь при этом на поражение, потому что они любили свою страну.
   Переживал я и вспоминая тех, кто бежал в эти места от своих жестоких палачей. Задолго до пришествия Гитлера я считал варварством все формы антисемитизма. Среди моих друзей было много евреев, но ни одного антисемита. Не могу представить себе ни одного более культурного дома в Германии, чем дом моих друзей и родственников Швабахов – в Берлине и в их сельской усадьбе в Керцендорфе. С уважением вспоминаю моего друга Курта Гана, патриота и выдающегося педагога. Скорблю о друге нашей семьи, сменившем моего отца на посту префекта маленького городка в Бадене, который умер во время войны, потому что ему полагалась лишь половинная норма обычного пайка. Вспоминал я и более бедных евреев, не имевших ни связей, ни средств, бежавших за океан, чтобы спасти свою жизнь. Это были добрые люди, более сердечные и более готовые помочь, чем все прочие. Возможно, извечная опасность существования в положении меньшинства послужила для них чем-то вроде очистительного огня.
   Как удалось повести германский народ таким неверным путем? Вот какой вопрос задавали себе все мои друзья. Это был какой-то жуткий апофеоз политического и морального опьянения. Иллюзия «расы господ» овладела теми, кого любой нормальный человек воспримет как прямую противоположность «хозяев» – не только по их внешнему виду, но и из-за недостатка образования и всегда отталкивающих манер. Ныне эти люди могли использовать свои скудные мозги для эксплуатации беззащитных граждан, ветеранов прошлых войн, стариков, женщин и детей. Миллионы невежественных, весьма заурядных личностей, покорных государственной власти, не смогли избежать этого ужасного помрачения рассудка. Подобно П., не знаешь, по кому проливать слезы – по невинным жертвам или по массе благодушных сограждан, чей рассудок помутился.
   В этой сельской местности я искал именно забвения. С вершины одного из невысоких холмов долина внизу казалась громадным лесом, на самом деле это были тысячи деревьев, разделяющих пастбища и возделанные поля. Меж изгородями петляли узкие тропинки и ручьи. Небольшие домики под соломенными крышами можно было заметить только на огороженных участках, как в Англии. В окнах виднелись лица крестьянок в живописных белых чепцах.
   Однажды я нашел какой-то предлог, чтобы войти вместе с моим другом Рором в один из таких домиков. Под дымовой трубой горел открытый огонь, а над огнем висел большой котел с булькающим в нем супом. Каменные плиты пола были безупречно чистыми, медная утварь на полках сверкала, как на солнце. Множество отделанных медью шкафов, за некоторыми из них располагались семейные кровати. Помещение, служившее одновременно кухней, гостиной и спальней, напоминало шкатулку, в которой крестьянка, не обеспокоенная войной, жила в неизменном ритме своей повседневной жизни: ела, спала, воспитывала детей.
   В замке кухни тоже представляли собой картинку ушедших столетий. Деревянные стены, потемневшая деревянная мебель и внушительных размеров дымоходы, почерневшие от времени и дыма, контрастировали с надраенной медью на стенах. Еду подавали на стол в глиняной посуде, темное вино играло в отблесках огня. На потемневшем фасаде камина висело единственное украшение – распятие из слоновой кости.
   Я стал интересоваться изображениями в камне сцен из Священного Писания, стоявшими под открытым небом на церковном кладбище. Это была гордость деревни. Такие изваяния вокруг низеньких, открытых всем ветрам церквей накладывали свой отпечаток на окрестные сельские земли, так удаленные от суеты внешнего мира, от войны и индустриализации, такие благодатные. Это была особенная местность со своим собственным языком и своими связями с морем.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПАДЕНИИ ФРАНЦИИ

   Французская кампания внесла новую главу в науку о военных действиях. Успешное вторжение и оккупация этой страны произошли благодаря новому тактическому использованию бронетанковых войск. Когда германское Высшее командование сухопутных войск переложило основное бремя наступления с группы армий «Север» (которая первоначально предназначалась для этих целей) на смежную и действующую южнее группу армий «Центр», появились условия для прорыва. На севере быстрому продвижению танковых дивизий помешала бы густая сеть каналов. Французское Верховное командование распылило свои силы, поскольку считало, что вся линия фронта будет занята в соответствии с формулой Мажино. В результате у него не оказалось достаточно мобильных сил, которые можно было бы бросить против тарана германской брони.
   Но это не единственное объяснение. На стратегию оказывали влияние и политические соображения. С одной стороны находился самовластный диктатор, пренебрегавший любыми советами и не совсем ясно представлявший себе возможности этого наступления на западе, которое он в любом случае не собирался продолжать. Но таким образом он завоевал у немецкого народа репутацию весьма одаренного стратега, умелая дипломатия которого устранила необходимость вести войну на два фронта и отомстила за поражение в 1918 году. С другой стороны, армии союзников возглавляли люди, исполненные решимости любой ценой избежать повторения кровавой бойни, подобной той, что была в Первую мировую войну. Следовательно, планы союзников и их осуществление пострадали от нерешительности их лидеров.
   Оказавшись в безнадежном положении, британский экспедиционный корпус действовал в одиночестве и в конце концов бежал. Некоторое время его успешная погрузка на морские суда казалась необъяснимой, но это было всего лишь признаком того, как вяло вели войну сами немцы. Ведь их оперативное превосходство должно было гарантировать недопущение погрузки противника на суда. Они отнеслись к этому как к делу второстепенному, потому что масштаб их победы еще не был полностью оценен, и, кроме того, они боялись возможного поворота событий, как это произошло на Марне в 1914 году. Считалось, что ликвидацию британского экспедиционного корпуса может взять на себя группа армий «Север», пехотные дивизии которой, шедшие на правом фланге вдоль побережья, наступали медленнее. Гудериан, образцовый представитель современной школы танкового боя, решительно выступил против использования своих танков, так как на размокшей от дождей болотистой местности подобная атака оказалась бы бесполезной и привела бы к ненужным потерям. К тому же половина танков нуждалась в срочном ремонте, чтобы «быть пригодными к другим операциям в ближайшее время». В сложившейся обстановке такого же мнения придерживались и другие старшие офицеры, многие из которых были убеждены, что германские ВВС воспрепятствуют эвакуации британского экспедиционного корпуса. В Германии едва ли не каждый понимал, что оккупация Франции может повлечь за собой серьезные оборонительные проблемы, связанные с недостаточными военноморскими силами нашей страны. Немцы оставались слепы в отношении многочисленных ошибок в действиях англичан в Норвежской кампании, потому что игра в рулетку с немецким десантом принесла выигрыш. Это правда, что германское Верховное командование не рассчитывало на длительную войну; было ясно, что в такой войне ВМС Германии не смогут обеспечить защиту французского побережья. Однако такая ситуация вынуждала принять тактику Мажино, включая оборонительные мероприятия вдоль всей береговой линии, привлечение для этого больших сил, с учетом нехватки резервов и риска, что вся эта оборонительная система может быть выведена из строя одним успешным десантом противника под прикрытием его превосходящего военно-морского флота.
   Корейская война 1950 года дала еще один пример тех проблем, которые возникают в ходе операций вторжения, подобных германской оккупации Франции. Северо-корейские бронетанковые силы осуществили неожиданный прорыв на юг и оккупировали почти всю Южную Корею. Но там контрудар последовал еще раньше, чем во Франции, когда войска Макартура под прикрытием около 260 боевых кораблей высадились одновременно в пяти пунктах в тылу агрессора, превратив победу противника в его поражение.
   Поэтому Французская кампания не только дала пример смелого и решительного применения танков для быстрой оккупации страны и разгрома вооруженных сил великой державы, но и породила ряд проблем, оставленных без внимания в 1940 году. Эти проблемы возникли в результате исключительно сухопутного вторжения без средств защиты и удержания завоеванной территории от десанта противника с моря.
   Предположение, что Гитлер сам хотел позволить британскому корпусу эвакуироваться, доказать невозможно, но это вполне вероятно, поскольку он немедленно согласился с соответствующим решением главнокомандующего группой армий «Центр». Гитлер никогда не думал, что Великобритания объявит войну Германии. Когда, несмотря на прогноз Риббентропа, это произошло, Гитлер был растерян и обескуражен. Поэтому вполне возможно, что он надеялся все-таки добиться соглашения с Великобританией. Но диктатор перехитрил самого себя, и теперь было уже слишком поздно. Он не консультировался с нормальным демократическим правительством, которое скрупулезно изучает все обстоятельства дела, а возглавляющий его премьер-министр постоянно совещается со своим кабинетом, и последнее слово всегда остается за парламентом, отражающим волю большинства населения. Диктаторы зачастую слабо разбираются в международной политике, поскольку в своих отношениях с другими народами склонны использовать те же примитивные методы, что и в отношениях с собственным, лишенным всех политических прав населением.
   Французская военная промышленность оказалась вынуждена работать во всю свою мощь на вооружение Германии. Подневольное французское правительство заставили обеспечивать рабочей силой германские предприятия, так как всех немцев, способных держать оружие, призвали в армию. Без промышленного потенциала Франции Гитлер не смог бы продолжать войну так долго. Это было громадным преимуществом, которое он извлек из поражения Франции.

Глава 2
ИТАЛЬЯНСКИЙ СОЮЗНИК

ФАСАД

   В июле 1940 года я получил приказ установить связь между двумя комиссиями – франко-германской и франко-итальянской – в штабе последней, который находился в Турине. Добираясь на машине до своего дома в Геттингене, я неожиданно встретил конный эскадрон моей бригады, который перебрасывали для соединения с основными силами. Я не удержался и вышел из машины, чтобы похлопать по шеям наших прекрасных боевых лошадей. Отныне я разлучаюсь с ними навсегда. Никогда я уже не буду прежним, и больно было осознавать это. Мысленно я проследил взглядом всю свою военную карьеру и ту роль, которую в ней играли лошади. Я стал кадровым офицером по чистой случайности. В начале Первой мировой я был студентом седьмого семестра, но о будущей карьере никогда не задумывался. Два года (1912-1914), проведенные в Оксфорде, полностью изменили мое мышление. Это не было подготовкой к тому, чтобы зарабатывать средства к существованию. Система проживания в колледже привлекала меня еще до того, как я испытал ее на деле. Мне нравилась размеренная жизнь в старинных зданиях. Я жил в атмосфере гуманитарных ценностей, с определенными элементами роскоши, среди прекрасных старинных парков. В великолепных обеденных залах стояли дубовые столы, а на них – серебряные приборы. Дважды в день мы собирались в часовне для молитвы, присутствие на которой было обязательным и для англиканцев, и для лиц, не принадлежащих к государственной церкви.
   Перед войной я прошел короткую военную подготовку. Когда началась война, меня быстро произвели в офицеры запаса в том полку, к которому я был приписан в мирное время, – во Фрайбургском полку полевой артиллерии. Потом я стал кадровым офицером. За поражением в 1918 году последовал двухлетний переходный период, бывший сродни гражданской войне, во время которого, 2 декабря 1919 года, я женился на П. Затем два года учебы в кавалерийском училище в Ганновере, мой перевод в кавалерию и одиннадцать мирных лет службы в Канштаттерском кавалерийском полку. За это время у нас родились сын и дочь. Потом краткая служба в Ганновере, где мне, адъютанту кавалерийской бригады, настолько нечем было занять себя, что мы поселились в деревне под одной крышей с лошадьми в самом центре охотничьего хозяйства. После этого меня перевели в Берлин, там было четыре года напряженной службы в инспекции кавалерии до тех пор, пока в 1938 году я не принял командование кавалерийским полком в Геттингене.
   Таким образом, я ни разу не закончил полностью курса ни одного военного училища. При сдаче необходимого экзамена меня сочли слишком старым, чтобы начинать карьеру офицера Генерального штаба. Я так обрадовался, что расстанусь с трудностями постоянных перемен места жительства и смогу остаться со своими лошадьми! Купив дом в пригороде Канштатта, я год наслаждался там мирной жизнью.
   Среди армейских офицеров редко встретишь хороших наставников. Одним из них был мой командир эскадрона барон Гейр фон Швеппенбург, а другим – мой полковой командир барон Вейкс. Оба были людьми незаурядными. Гейр оказался во всех отношениях современным и неортодоксальным командиром. Многие считали его лучшим специалистом сухопутных войск в области боевой подготовки. У него была привычка проводить даже самые незначительные учения в реальной боевой обстановке; проводил он их в основном по ночам, а после учений главный упор делал на то, чтобы подчиненные высказывали по ним критические замечания. Будучи накануне Второй мировой войны германским военным атташе в Лондоне, он своевременно предостерегал нас от недооценки англичан. Во время Польской кампании Гейр особо отличился в качестве командира танковой дивизии.
   Барон Вейкс был спокойным, вызывающим доверие человеком, которого очень уважали все сослуживцы. Подобно Гейру, он был прирожденным лидером. Оба этих человека презирали окружение Гитлера и полностью осознавали опасность, грозящую нашей стране.
   Созданный Сектом рейхсвер[7] представлял собой хорошо сплоченные войска, почти полностью состоящие из преданных солдат, оставшихся на действительной службе. Ныне офицеры не продвигались по службе за счет своего высокого социального положения, что часто являлось основным критерием во времена монархии. Рейхсвер упрекали в том, что он создал государство в государстве, так же как прусских военных обвиняли в создании собственного государства или, по крайней мере, в господстве над ним. Говорят, что изолированность рейхсвера подорвала демократические основы Веймарской республики. Армия не стала составной частью государства. Многое из этого было правдой. Веймарская республика, подобно рейхсверу, стала объектом давления со стороны как крайне правых, так и левых. Между такими жерновами ни одна подлинная демократия не могла бы стать процветающей. Рейхсвер оставался лояльным к центристским правительственным коалициям. Правда, многие офицеры были реакционерами и склонялись к монархии, но они не одобряли государственный переворот или объединение с партиями и группировками, враждебными государственной власти. Они брали пример с Секта. Он служил образцом, которому не было равных, – аристократ, осмотрительный, образованный, элегантный, состоятельный и, благодаря своему положению, не подвергавшийся критике со стороны военных. Его отношение к явно недалекому, но разумному военному министру Гесслеру было довольно прохладным и нелюбезным, поэтому он не мог дать офицерскому корпусу пример подчинения военных дел политической власти.
   Мой перевод в Высшее командование сухопутных войск – эквивалент прежнего военного министерства – состоялся почти одновременно с приходом Гитлера к власти. 30 июня 1934 года я стоял со своим сыном-школьником у окна нашего славного дома в Далеме. Мальчику хотелось знать, что означают непрерывные взрывы на улицах. Я объяснил, что это истребляют друг друга люди, которые, начав править Германией, не принесут ей ничего хорошего.
   Тем не менее та бойня повлияла на судьбу наших вооруженных сил. Гитлер сделал выбор в пользу рейхсвера, пожертвовав при этом несколькими сотнями человек, большинство которых были невиновны. В ходе предстоящего расширения армии СА[8] требовали для своих штурмовиков офицерских должностей, что было вполне естественно, потому что их лояльность фюреру способствовала созданию нового государства, и, следовательно, они хотели, чтобы их старые боевые товарищи вошли в состав нового вермахта. Гитлер, несомненно, понимал, что если он передаст армию в руки СА, то окажется в зависимости от этой организации. На самом деле никогда не было доказано, что СА намеревались участвовать в этом заговоре. А Гитлер облегчил бы себе захват власти, если бы заставил замолчать или устранил тех оппонентов в партии, которые хотели свести с ним счеты. Дьявол пошел по своей дорожке.
   До сих пор я не жалел, что служу в армии. Только несколько старших офицеров Верховного командования смело переметнулись в лагерь нацистов, то ли потому, что им недоставало политического чутья, то ли из-за личных амбиций. Но оставалась еще значительная часть генералов, людей порядочных, которые понимали никчемность диктатуры как таковой и, особенно, самого Гитлера. Среди них были Бек, Фрич, Генрих фон Штюльпнагель, Эрвин фон Витцлебен, Фелльгибель, Олбрихт и десятки других. Что касается прочих, то они могли оправдываться «ослеплением», что на самом деле и произошло со многими сынами немецкого народа, и никогда их не было так много, как после кампании во Франции. За всю свою историю несчастный германский народ никогда не имел возможности познать суть демократических процессов или действовать в соответствии с ними. Еще во времена Первой мировой войны меня поражала политическая слепота многих офицеров. Вместо того чтобы сопротивляться, немцы видели политическую стабильность в том, что верили существующей власти. Так было во времена монархии, так осталось и теперь, особенно по отношению к роли армии в рамках государства. Политического контроля над Генеральным штабом не было. Эта прославленная структура, по мнению многих, обладала всеми качествами, необходимыми для ведения победоносных войн, и стала спасителем нации в XIX веке. Такая ситуация повторилась и при Гитлере. Настал тот день в Потсдаме, когда произошло примирение между фельдмаршалом фон Гинденбургом, президентом рейха, и Гитлером. Разве не воскресли черный, белый и красный цвета?[9] Разве не утихли «партийные дрязги»? И разве политически безгласные люди не считали их всех едиными – фюрера и монархистов, вермахт и партию?
   Мы, пережившие все это, не строили иллюзий, потому что понимали психопатически криминальный характер этого трибуна. Хотя я был всего лишь начинающим штабным офицером, у меня иногда появлялась возможность откровенно беседовать с Хаммерштайном и Фричем. Традиции Генерального штаба слишком глубоко укоренились в прусскую почву, чтобы многие офицеры из старинных прусских семей могли перестать мыслить самостоятельно. Кроме того, они сохранили христианскую веру и понимали, что это есть новое пришествие Антихриста – с преследованием невинных, пренебрежением законов, деспотизмом, отсутствием личной безопасности граждан и с национал-социалистическими иллюзиями.
   Прибыв в Турин в конце июля 1940 года для обеспечения связи между работающей там франко-итальянской комиссией по перемирию и франко-германской, базирующейся в Висбадене, я не ощущал себя чужаком. Ранее я путешествовал по Италии как частное лицо, а в 1938 году посещал ее с военной миссией. Полученные тогда мимолетные впечатления укреплялись теперь благодаря войне. Италия стала для меня вторым домом.
   Чтобы выработать объективную оценку южного партнера Германии, необходимо учесть множество факторов, а именно политические тенденции, историю и традиции, различия между, так сказать, фасадом итальянского режима и того, что за ним.
   Фасад представлял собой фашистский режим, связанный с монархией. Когда восемнадцать лет назад фашисты захватили власть, они сохранили монархию, зная, что она слишком глубоко укоренилась в умах людей, особенно здесь, в Пьемонте, где правящая династия пребывала на троне на протяжении последних восьми столетий. Монарх мог рассчитывать не только на исторически сложившееся уважение к королевской власти, но и на уважение лично к нему, ведь он правил почти сорок лет. Во время Первой мировой войны он сначала сохранял нейтралитет своей страны, а потом вступил в войну на стороне победителей.
   Внешне фашизм только укрепил позиции монархии. Он сделал свой выбор в ее пользу и мог теперь силой подавлять антимонархические движения, всегда существовавшие в Италии. Таким образом, фашизму удалось заручиться поддержкой различных консервативных кругов, а последовавшая за этим видимость межпартийной борьбы доставляла удовольствие многим гражданам. И все же такое общественное примирение было обманчивым. Не могут во главе государства стоять одновременно монарх и диктатор. Между ними всегда будет соперничество, даже если монарх отречется от всех своих политических позиций и прав. Виктор-Эммануил III поступил наоборот.
   Наиболее трезво мыслящие представители общества давали монарху больше шансов на выживание, поскольку с их помощью обеспечивалась некая преемственность, тогда как власть фашистского диктатора была такова, что рисковала собственным будущим. То же самое было и в Германии. Человек, сумевший захватить власть путем государственного переворота или иных политических потрясений, приобретает на некоторое время такое влияние, что не может быть и речи о нормальном преемнике. Чем дольше правит диктатор, тем моложе должен быть преемник. Однако и в Германии, и в Италии это шло вразрез с традицией награждать «старых сотрудников» и умиротворять оппонентов. Следовательно, если диктатура желает увековечить себя в новом и продолжительном правлении, придется обойти старых соратников и прочих активных политических деятелей в пользу молодого кандидата в преемники. А любой подобный поворот обязательно включает насилие. Таким образом, видимая сила правительства без законодательного базиса оказывается слабостью – реалия, которую мало кто предвидел.
   Многие итальянцы рассматривали монархию как гарантию от каких-либо потрясений в случае смерти или падения диктатора. Они связывали свои надежды с вековой традицией, по которой монархия окажется твердой скалой перед лицом политических бурь, временно утихших или скрывающихся в глубине происходящих событий. Многие считали, что, поддерживая монархию, они делают выбор против фашизма, особенно это было присуще интеллектуалам. В Италии такие люди тоже презирали не только саму диктатуру, основанную на беззаконии, но и тех, кто помогал ее установить или подчинился ей. Интеллектуал, будь он активным деятелем, ученым или просто хорошо образованным и политически сознательным гражданином, может понять исторический феномен диктатуры, но никогда не примирится с толпой раболепных, безликих и ограниченных ее последователей. Состояние рабской преданности диктатору лишает гражданина места в той части общества, которая берет на себя политическую ответственность. Следовательно, диктатура не может рассчитывать на воплощение каких-либо аристократических принципов, которые представляет эта группа избранных людей, способных мыслить независимо и готовых участвовать в политической жизни своей страны.
   В Италии эта часть осознающих ответственность людей была не так радикально настроена, как в Германии. Фашизм стал паразитировать на монархии и использовать тех самых граждан, которые были готовы служить государству в силу своей веры во власть и незыблемость монархии. Такие люди встречались в основном в министерствах, среди дипломатов и офицерского корпуса. Сторонниками режима оказались не только роялисты, но и либералы всех мастей, клерикалы и граждане, не примыкавшие ни к каким партиям. Фашизм был более направлен против своего главного врага – социализма, нежели против простых людей. И он тем паче нуждался в поддержке масс, поскольку не мог полностью положиться на образованную элиту.

ФАШИЗМ

   Параллельно с классической бюрократией государственных чиновников существовала и фашистская партийная бюрократия, на которую возлагались также административные задачи, не связанные с партийным аппаратом. Но ее деятельность касалась в основном проведения митингов, идейного руководства в международных отношениях и поддержания порядка. Ее влияние на политику, управление и дипломатию было меньше, чем в Германии, поскольку все еще в силе оставалась классическая бюрократия. Эту партийную бюрократию признавали, но презирали.
   Фашизм в Италии уже подавал признаки истощения, но не потому, что потерпел крах, а скорее потому, что подтвердилось правило: в отсутствие борьбы политическая жизнь угасает. Единственными стимулами служили закулисные перепалки и зарубежные факторы влияния. В моральном плане фашизм не был там настолько грязным, как нацистский режим в Германии. Там не было своего 30 июня 1934 года. Убийства депутата-социалиста Маттеотти хватило, чтобы спровоцировать серьезный кризис. Следовательно, оппозиция в Италии не оказалась усмиренной до такой же степени, как в Германии.
   Итальянцы, которые не были напрямую вовлечены в партийную деятельность, просто обеспечивали режиму формальную поддержку, но неохотно тратили на это дело свое свободное время. Раз в год они маршировали в черных рубашках, украшенных фашистскими нашивками. Ни партия, ни беспартийные не имели ничего против такого эпизодического участия. Считалось, что членство в партии может способствовать карьере. В принадлежности к ней не было ничего предосудительного, тогда как в Германии высшие слои общества быстро осознали преступность Гитлера.
   Латеранские соглашения[10] более или менее узаконили фашизм для среднего итальянского гражданина. Многих итальянцев беспокоил раскол между Святым престолом и королевским домом, проявившийся по всей стране начиная с 1870 года. Массы людей были в равной степени преданы и королю, и католической церкви. Лишь тот, кто связан с низшими слоями и имеет с ними общий язык, может оценить влияние на них католической церкви влияние, черпающее силу из самой структуры итальянской семьи, которую можно определить как полуматриархат. Для итальянцев мать гораздо более значимый член семьи, чем для жителей северных стран, возможно, потому, что она остается в стороне от политической жизни. Именно она определяет судьбу своих детей, держит их под своим влиянием, правит невестками и тверда в своей вере.
   Большинство мужчин, с другой стороны, заражены антиклерикализмом, что можно объяснить их стремлением к независимости, инстинктивным либерализмом и гарибальдийскими убеждениями. Молодежный национализм 1870 года в Италии содержал также и антирелигиозный элемент – комплекс, который более четко проявился в Германии в виде призыва к «разрыву с Римом». Уничтожив этот комплекс, фашизм приобрел значительную плавучесть, и это отличало его от национал-социализма.
   В 1938 году нас, офицеров миссии в Риме, пригласили в часовню Поминовения «героически павших чернорубашечников». Мы, немцы, были поражены, что эта часовня посвящена Деве Марии. Разница между фашизмом и национал-социализмом стала еще очевиднее, когда мы увидели священников в облачениях с военными знаками различия, которые служили полковыми капелланами у чернорубашечников, а также монахинь, сопровождавших маленьких детей, одетых в униформу «Бал илья».
   Был еще один случай, напомнивший мне о различиях наших режимов. Однажды я охотился с приятелем в Ломбардии и пил чай в его доме в Милане. В изысканно обставленных комнатах я познакомился с кружком женщин из богатой миланской аристократии, одетых в партийную униформу и занимавшихся различного рода партийной благотворительностью. Трудно представить себе нечто подобное в соответствующих общественных кругах Германии. По дороге из сельского имения я стал свидетелем еще одного инцидента, как оказалось типичного. Проезжая по деревне, я услышал шум и выразил желание узнать, в чем дело. Однако мой итальянский шофер предположил, что это «вряд ли стоит внимания, скорее всего, бьют лидера местной партийной ячейки, дело вполне обычное для субботнего вечера».
   Эта независимость является, вероятно, ключом к пониманию положения, которое занял фашизм в Италии, и объясняет причину его приспособляемости вопреки бесконечным переменам. Жажда свободы лежит в основе выбора итальянца в пользу независимости от власти государства и церкви. У него всегда есть потребность поворчать на правительство и священников. Его критическое отношение к власти не влечет за собой серьезного риска. По этой причине в Италии было меньше доносчиков, чем в Германии, где доносительство считалось хорошим поступком на благо партии, а следовательно, и отечества. Кроме того, в Италии, чтобы доносить на всех недовольных, потребовалось бы огромное количество стукачей.
   Разочарование режимом способствовало появлению симптомов усталости у этой старейшей в Европе формы фашизма. На первых порах с помощью молодой и энергичной диктатуры фашизм в этой стране сделал немало хороших дел. Поезда стали ходить по расписанию, общественные места очистили от грязи, заболоченные районы осушили и заселили и т. п. И все-таки нельзя было скрыть, что всего этого недостаточно, чтобы решить реальные проблемы страны. В Южной Италии сохранялся особенно резкий контраст между богатыми землевладельцами-латифундистами и ужасающе бедными сельскохозяйственными рабочими. Нехватка сырья ставила аграрную экономику в зависимость от невидимого экспорта туризма. Пропасть между расходами туристов, даже скромного достатка, и жуткой нуждой южного пролетария едва ли способствовала росту национальной гордости, которую пыталась культивировать тоталитарная система. Так же чувствовали себя и сезонные рабочие из Италии, которые не могли найти работу у себя дома и зарабатывали на жизнь за рубежом, разлучаясь со своими семьями на долгие месяцы, а то и годы. Короче говоря, обещанный рай для многих оказался таким же далеким, каким он был до «похода на Рим»[11].

ИТАЛИЯ И ВОЙНА

   Итальянские солдаты ничуть не хуже и не лучше, чем в любой другой стране. Все люди по природе своей привязаны к семье, любят жизнь и мир. Любить войну, конечно, противоестественно. Она привлекает скорее одинокого, ищущего приключений мужчину, чем отца семейства. А в жизни страны отец, глава самой маленькой ячейки общества, важнее, чем какой-то бесшабашный юнец, который окажется на войне первым принесенным в жертву. Для итальянца, который так много времени проводит в семье, этот фактор был более важен, чем для немца. Если отец большого и молодого семейства погибает на войне, это вызывает только горе и скорбь.
   И до времен Муссолини Италия умела воевать, как иначе она смогла выдержать тяжелые затяжные бои у Исонцо в Первую мировую войну? Пьемонт стал колыбелью итальянской военной доблести. За исключением Пруссии, ни одна династия в Европе не была столь воинственна, как Савойский дом. Именно действия пьемонтских батальонов объединили Италию, осуществив мечту многих поколений. Об этом свидетельствуют многочисленные воинские памятники.
   В Турине и его окрестностях было несколько военных училищ. Пьемонтское дворянство, как и прусское, ставило службу в армии выше, чем любую другую государственную службу. Дисциплина в ней была отличная. В Пьемонте стояло также много альпийских частей. Это было лучшее, что создала итальянская армия. Гордые, невозмутимые, на вид не слишком дисциплинированные, но весьма надежные воины, прошедшие суровую подготовку, привычные к ночевкам среди вечных снегов с самыми простейшими припасами. Это были великолепные солдаты, гордости и скромности которых я всегда отдавал должное, где бы их ни встречал. Итальянский флот тоже был хорош, хотя с ним я сталкивался мало.
   Моя служба в комиссии по перемирию позволила мне изучить менталитет и характер офицеров итальянского Генерального штаба. Особенно в первое время, когда итальянская часть комиссии была укомплектована выдающимися людьми. Ее глава, генерал Пинтор, подчинялся только Бадольо[12]. Военный колледж в Турине вел серьезные исследования в области военной науки, особенно военной истории. Среди итальянских офицеров было много специалистов по отдельным историческим периодам, публиковавших свои труды. Перед повышением в звании им приходилось сдавать экзамены.
   В Турине германская делегация и итальянские офицеры в чине полковника и выше занимали отель «Принчине-ди-Пьемонте», небоскреб в центре города. С одиннадцатого этажа, на котором мы жили, виднелась цепь серебристых вершин, возвышающихся над остальным миром и сверкающих вечными снегами.
   В отличие от германской комиссии по перемирию в Висбадене итальянская комиссия не реквизировала этот отель, и он до сих пор был заполнен обычной публикой, что делало нашу жизнь более интересной. Итальянские офицеры проживали в отеле со своими женами. Германская делегация пользовалась такими же привилегиями размещения в нем, какие были предоставлены итальянской делегации в Висбадене. Однако П. долгое время не удавалось отправиться в столь дальнюю поездку, поскольку, подобно тысячам других немцев, желающих путешествовать, она не могла получить разрешение от партийных чиновников. Ей никак было не доказать, что ее поездка будет «способствовать продвижению национал-социалистических идей в умы других народов». Тем не менее, благодаря вмешательству Высшего командования сухопутных войск осенью 1940 года она приехала ко мне.
   Отношение итальянских генералов и политических деятелей к своему германскому союзнику, несомненно, претерпело изменение за период между временем предвоенным и нынешним, когда кампания во Франции завершилась. Перед войной Италия ощущала себя «на коне». Успешная война в Абиссинии в 1935-1936 годах повысила мнение итальянцев о себе. Эта победа была хорошо подготовлена и сопровождалась лишь незначительными потерями. Кампания не стала настоящим экзаменом для итальянской армии, так как противник был слишком слаб.
   Недостатки итальянских вооруженных сил не укрылись от внимания нашей военной миссии в 1938 году. У них не было современных эффективных танков, а следовательно, они не были оснащены для ведения войны в современных условиях. Поэтому итальянское правительство стремилось избежать войны и внушало эту мысль своему германскому партнеру. Различие между двумя нашими позициями определялось тем, что граф Чиано[13], зять Муссолини, больше всех ратовал за мир. Подобным же образом действовал и Генеральный штаб во главе с Бадольо, но только по той причине, что знал слабые места своей армии. Надежные люди говорили, что фашистский режим даже пренебрегал вооружением, потому что стремился поддерживать свою популярность, ставя на первое место социальные реформы. Люди сведущие сожалели о завоевании Абиссинии, вызвавшем вражду между Италией и Великобританией и внушившем неискушенным массам мысль об итальянской военной мощи.
   Независимо от критического отношения к внешней политике Муссолини, итальянский Генеральный штаб с подозрением смотрел на гитлеровские успехи в Польше, его давно беспокоила перспектива оказаться втянутым в этот конфликт. Но если бы Италия уклонилась от войны, ей оставалось бы рассчитывать на отношение своего партнера как к второстепенной державе.
   Те, кто выступал за сдержанность, какое-то время одерживали верх. Италия сохранила нейтралитет в войне с Польшей. Когда я приехал в Турин, в позиции нашего итальянского партнера просматривалось два различных аспекта. Масса несведущих были в восторге от германского успеха во Франции и одобряли своих фашистских лидеров за то, что в данном случае они оказались «на правильной стороне», то есть на стороне победителей. В Италии, как и в Германии, в армии и МИДе было некоторое число недальновидных приверженцев партии, презиравших скептицизм, как признак слабости и недостаточной уверенности в превосходстве тоталитарных систем. Именно такие люди вместе с партией подтолкнули вступление в войну. Немцы в миссии не могли, естественно, открыто обсуждать подобные вопросы с другими. Но они видели ту пропасть, которая даже в Италии разделяла легковерных оптимистов и специалистов в военной области, судивших об обстановке более серьезно. Любого, кто недостаточно возносил хвалу германской армии, называли скептиком. Таковыми считались глава итальянской комиссии по перемирию генерал Пинтор и его начальник штаба граф Джели.
   Благодаря генералу Генриху фон Штюльпнагелю, возглавлявшему германскую комиссию по перемирию, меня назначили руководителем миссии. К счастью, этот высокоодаренный человек и его компетентный начальник штаба полковник Беме правильно оценивали наши объективные доклады об обстановке. Эти доклады составлялись абсолютно независимо от нашего посольства в Риме.
   Однако генерал фон Штюльпнагель понимал, что не должен получать от нашей миссии связи «политический репортаж», поскольку ему казалось, что это функция посла. Вероятно, германское министерство иностранных дел, имевшее своего представителя в комиссии по перемирию, дало ему указания на этот счет. Очень скоро стало ясно, что «неполитический» доклад по такому политическому вопросу невозможен. Комиссия в Висбадене выражала признательность за все присылаемые нами сообщения и сама решала, какую их часть пересылать в ОКБ, которому она подчинялась.
   Поначалу я раз в месяц посещал наше посольство в Риме, позднее поддерживал связь в основном с военным атташе генералом фон Ринтеленом и время от времени с другими сотрудниками посольства. Таким образом, за двухлетний период я имел возможность быть свидетелем исторических событий огромной важности.

УПАДОК «ОСИ»

   Пришествие Гитлера и национал-социализма стало началом конца фашизма Муссолини. Масса людей в обеих странах, очевидно, считали иначе. Две тоталитарные системы казались им тесно связанными, их победы должны были привести к новому мировому порядку. Однако за кулисами происходил развал «Оси». Италия оказалась замешанной в победе национал-социализма, и ей было поздно отступать. Процесс упадка проявлялся на трех различных уровнях: разгром обеих стран на театрах войны, растущее влияние партии на государство и усиливающаяся зависимость Муссолини от Гитлера.
   Вопреки совету своих военных специалистов Муссолини согласился с тем, что нашептали ему члены фашистской партии, и отверг имевшуюся возможность сохранить нейтралитет во время Французской кампании. А ведь именно итальянское правительство постаралось удержать Гитлера от вступления в войну с Польшей.
   Против политики войны был не только Генеральный штаб, но и король, и наиболее дальновидные фашисты. Вскоре после моего прибытия в Турин один старший итальянский офицер свозил меня посмотреть на бои с французами в Альпах, где я просто пришел в восторг от того, насколько приспособлена итальянская армия к боевым действиям в горах. И все же не стоило говорить об «успехах», ибо едва ли они были впечатляющими в течение этих нескольких дней противостояния. Французы капитулировали, поскольку немцы уже обошли их с тыла. Наиболее ответственные военные отнеслись к этому как к потере престижа. Позднее события подтвердили обоснованность предупреждений Генштаба о том, что Италия недостаточно вооружена для ведения большой войны.
   И все-таки победа Германии затмевала все остальное. Народ предвкушал нападение на Англию и ее поражение. А итальянская пресса начала шумно требовать, чтобы Корсика, Тунис, Джибути и даже Ницца стали итальянскими. Итальянская комиссия по перемирию должна была наблюдать за сложной обстановкой в средиземноморской части, в то время как германская комиссия занималась метрополией – Францией.
   Престиж Италии, потерянный во Франции, был восстановлен завоеванием Британского Сомали. Но коммуникации с Абиссинией можно было сохранить только в том случае, если бы итальянский флот господствовал на Средиземном море и если бы пал Египет. Поэтому войска получили приказ начать наступление из Ливии на Суэцкий канал. Вскоре это наступление было остановлено, что повлекло за собой новые разочарования.
   Осенью 1940 года Италия без предварительной договоренности с Германией напала на Грецию и потерпела там серьезное поражение. Когда в конце года началось отступление под натиском англичан в Египте, итальянцы обратились за помощью к немцам. Это стало для них концом самостоятельного ведения войны.
   Неспособность стран с тоталитарным режимом координировать свои военные планы точно отражает характерные пороки действующих в них режимов. Обычно общая база для планирования требует, чтобы более слабый партнер прислушивался к более сильному, а сильный уважал слабого. Национальные цели войны должны подчиниться общим целям, чего можно достичь только совместными усилиями генеральных штабов, что, в свою очередь, требует демократического подхода к высшему стратегическому планированию. Однако такой метод несовместим с самой природой тоталитарных государств. В результате попытка Италии вести свою собственную войну по-своему привела к постепенной утрате ее независимости. Гитлер вынужден был прийти ей на помощь в Африке и против своего желания исправлять ситуацию на Балканах. Это оказалось тяжким грузом для его собственной военной политики, которая в то время уже готовила народ к нападению на Россию.
   Вскоре стало ясно, что в организации снабжения африканской операции под командованием Роммеля возникнут сложности. Немецкий Генеральный штаб был слишком занят концепцией войны на суше, таковы были его традиции. В отличие от британского он не был подготовлен к тому, чтобы правильно оценить значение морских коммуникаций. Противники не делили Средиземноморский бассейн на восточную и западную зоны, просто существовал маршрут с севера на юг, которым вынуждены были пользоваться страны «Оси», и пересекающий его путь с запада на восток, который в равной степени был жизненно важен для союзников. Противники избегали морских сражений, потому что в их интересах было осуществлять по этим путям снабжение армий посредством конвоев. Маршрут союзников был гораздо длиннее, и они отправляли свои конвои в два этапа из Гибралтара в Александрию и обратно с промежуточной остановкой на Мальте. Итальянцы отказывались захватить этот остров, потому что, по их словам, это было слишком трудно. Однако маршрут участников «Оси» с севера на юг не просто находился под постоянным наблюдением противника с Мальты и из Александрии, но и регулярно подвергался его успешным атакам, поэтому снабжение затруднялось, а потери росли.
   В 1940 году налет британской морской авиации на Таранто вывел из строя итальянские линкоры, а позднее итальянским одноместным торпедам[14] удалось повредить британские корабли в бухтах Гибралтара и Александрии. Однако это было скорее проявлением смелости, чем свидетельством контроля над морскими путями. Оба случая продемонстрировали уязвимость линкоров, значение которых убывало.
   После поражения в Африке в 1940 году и обращения Муссолини за помощью к Гитлеру война в Средиземноморье переросла в конфликт между немцами и коалицией западных держав. Роммель превратился в своего рода кумира не только для германского народа, но и для итальянских солдат. Он часто бывал на линии фронта, что всегда дает благоприятный психологический эффект. В то же время он имел обыкновение вмешиваться в боевые действия через голову своих командиров дивизий, что было ошибкой, хотя и сделало его легендарной личностью как в своих войсках, так и в войсках противника. Его храбрость, инициативность, тактическое чутье были в лучших немецких военных традициях. Часто забывают, что ему, как и Монтгомери, хорошо удавалось командовать фактически собственными театрами военных действий. Там они были свободны от той жесткой взаимозависимости, которая позднее оказывала существенное влияние на командующих групп армий и выше на Восточном и Западном фронтах. Оба командующих в Северной Африке вели операции в своей зоне, не беспокоясь о соседях. С севера у них было море, с юга – пустыня.
   Поскольку для Ливии характерны обширные пустынные пространства, прорыв часто вынуждал противника отступать на тысячу и более километров. Затем он должен был начинать контрнаступление и после успешного прорыва отвоевывать потерянную территорию. Итальянское наступление 1940 года провалилось из-за трудностей с обеспечением войск, что стало также главной причиной неудачных наступлений немцев на Египет. Длительное время сражение Роммеля с англичанами было единственным участием немцев в военных действиях на Западе и, естественно, привлекало общественное внимание.
   Организация управления войсками в Северной Африке оказалась еще одной причиной негативных изменений в партнерстве стран «Оси». Роммель оскорблял высших итальянских военачальников. Вопреки соглашениям, достигнутым державами «Оси», он получал указания напрямую от Верховного командования вермахта, а итальянский главнокомандующий в Африке был в определенной степени стеснен в своих действиях. Только благодаря генералу фон Ринтелену удалось избежать больших сложностей. С 1940 года он получил полномочный статус «германского генерала при главном штабе итальянских вооруженных сил», а посредником он всегда был достаточно тактичным. Итальянские офицеры не скрывали, до какой степени пострадал престиж Италии из-за того, что она не могла больше защищать сама свои колонии – не только в результате собственных поражений, но и по причине германского господства в итальянской зоне Северной Африки. Они предвидели, что, как только они лишатся своих африканских владений, война для них закончится.
   Атмосфера в комиссии по перемирию отражала военное положение стран «Оси». Германская комиссия проявляла больший интерес к Франции, чем к Италии. Державы «Оси» пытались сформулировать принципы своих отношений с Францией. Однако интересы Италии в этой стране, несомненно, пересекались с интересами Германии. Бросалось в глаза несоответствие между претензиями со стороны Италии и той ролью, которую она сыграла в победе. Итальянцы требовали себе некоторые французские территории, тогда как Германия явно не претендовала ни на что, кроме возврата Эльзаса и Лотарингии. У Гитлера были другие цели. В Европе при новом порядке, как он представлял, все прочие государства будут низведены до простого подобия суверенитета. Им будет дано слово на переговорах только в том случае, если их власти станут прислуживать Германии. Французское правительство, возглавляемое престарелым и близким по духу Петеном, доставляло мало хлопот и пользовалось поддержкой известных политиков. В результате Франция установила modus vivendi[15] с Германией. Она не только сохранила свой флот (подлежавший, правда, разоружению), но и получила разрешение создать временную армию численностью 100 тысяч человек. Италия должна была договориться о сокращении французских вооруженных сил в колониях, но для выполнения этой задачи она оказалась слишком слаба.
   Потеря Италией престижа в Средиземноморье заставила Гитлера осознать, что ему нужны новые помощники в Европе. Поэтому были значительно укреплены франко-германские отношения, и Германия сделала несколько несущественных уступок правительству Петена. Разрешено было вооружить заново некоторые французские корабли. Французы обосновывали свою просьбу необходимостью отражать атаки британцев на французские корабли в Оране и наступление де Голля на Дакар. Они указывали также на трудности в защите торгового судоходства, осуществляемого между метрополией и ее североафриканскими колониями.
   Генеральная линия была выработана на встрече Гитлера с Петеном в Монтуаре 24 октября 1940 года. Наделенный всеми полномочиями генерал Вейган отправился в Северную Африку. Временная французская армия там была увеличена до 120 тысяч человек. Германия стала смотреть на Францию как на слабого, но добросовестного партнера. Беспокойство вызывала оборона Северной Африки от возможного десанта союзных войск. Рим и Берлин придерживались различных взглядов на надежность людей, окружавших Петена. Италия считала не особенно надежными генералов Вейгана и Ногеса в Марокко, тогда как Германия относилась к этим людям с гораздо меньшей подозрительностью.
   В таких условиях едва ли кто мог упрекать германское правительство за то, что оно надеялось нормализовать отношения с Францией. Французское правительство обеспечивало эффективную добавку к германской военной экономике. С другой стороны, требовала внимания Италия с ее нехваткой сырья. Она часто жаловалась, что не имеет достаточно топлива для нужд флота.
   В конце мая 1942 года были подписаны так называемые Парижские протоколы. Италии это представили как свершившийся факт. Документы касались не только экономики Франции, но содержали и взаимные политические уступки. Так, поставки французского оружия должны были осуществляться из Сирии в Ирак. Италия сочла особенно оскорбительным для себя то, что оказалась вне этой сделки, поскольку Сирия находилась в зоне итальянского влияния и Франция зарабатывала себе престиж за ее счет. Итальянцы даже начали подозревать, что некоторые статьи Парижских протоколов аннулировали итальянские военные претензии. Но известно было только то, что эти договоренности усиливали французские военно-морские силы и оборону вдоль алжирско-марокканского побережья. Однако Франция делала ставку на более важные для нее вещи, чем скорейшая выработка мирных условий. В большей степени она была заинтересована в освобождении французских военнопленных, в ослаблении барьеров между оккупированной и свободной зонами, а также в снижении расходов, связанных с оккупацией.
   8 июня войска «Свободной Франции» и англичане вступили в Сирию. К середине июля правительству Виши пришлось признать «перемирие», достигнутое там между генералами обоих французских правительств и командующим британскими оккупационными силами генералом Вильсоном.

ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ

   Начало русской кампании сразу же вызвало кризис в Италии. Сперва наступление в глубь России возродило в Италии надежды у введенных в заблуждение народных масс, всегда смотревших в сторону Германии. Они с интересом и сочувствием следили за первыми успехами немцев, связывая их с антибольшевистской политикой фашизма. Однако те, кто был в курсе реальных обстоятельств, подобного оптимизма не проявляли. Они понимали, что германскую мощь, как и итальянскую, сильно переоценивали и что новая затея оставляет мало надежд на помощь немцев на Средиземноморском театре военных действий. Поскольку Италия давно уже не могла справляться со своими проблемами самостоятельно, то поворот в благоприятном направлении мог произойти лишь в том случае, если бы Россия пала очень быстро и таким образом высвободилась бы часть германских войск. Мало кто задумывался, что, даже если это случится, какие большие силы понадобятся для оккупации всей громадной территории России.
   Для меня и моих коллег в составе миссии стало совершенно ясно, что 7 декабря 1941 года явилось поворотным моментом в судьбе германской армии в России (у нас были более надежные и объективные источники информации, чем у читателей немецких газет). В этот день выдохлось наступление немцев на Москву. Под руководством Сталина страна воскресла. Русский Западный фронт получил первые подкрепления с Дальнего Востока. Германская армия не имела зимней экипировки, и поэтому (даже не участвуя в боях) она с каждым часом становилась все слабее. Повторялась трагедия страшной зимы 1812 года.
   К тому же 7 декабря Япония атаковала Перл-Харбор. Она, видимо, еще не знала, что немецкие войска были остановлены на Восточном фронте. Соединенные Штаты вступили в войну на стороне союзников, и только глупцы могли не придавать значения этому событию.
   Незадолго до того в Рим прибыл фельдмаршал Кессельринг. Гитлер намеревался направить в Южную Италию новый воздушный корпус для обеспечения безопасности маршрутов снабжения до Киренаики и подавления Мальты. Немецкий фельдмаршал должен был также принять главнокомандование всеми силами, обеспечивающими охрану конвоев, – то, чем Италия упорно отказывалась заниматься. Действия нового воздушного корпуса оказались настолько успешными, что в 1942 году Роммелю удалось перейти в контрнаступление и без захвата Мальты. В результате ему удалось дойти до самого Эль-Аламейна.
   Британское наступление вынудило Италию обратиться по дипломатическим каналам за разрешением использовать порты Туниса для осуществления поставок в Ливию. Ценность этих портов вызывала сомнения, так как сухопутные дороги между ними и Ливией были плохие. Но Гитлер отверг и эту просьбу по политическим соображениям, поскольку хотел избежать возможного американского вторжения. Францию надо было держать вне военных действий – не важно, за или против Германии. Гитлер любой ценой должен был не допустить расширения войны на Западе.
   Холодок в отношениях между Германией и Францией сразу же привел к сближению Франции с Италией. Уже в ноябре 1941 года Италия на прямых переговорах с Францией предоставила последней безвозвратный кредит в 2,5 миллиона франков. Теперь Италия настаивала на открытии тунисских портов для снабжения своих войск и частей Роммеля в Африке. Она опасалась, что Гитлер может прекратить африканскую операцию. Но этого не произошло, так как вмешательство германских военно-воздушных сил сократило потери в материально-техническом обеспечении наступления Роммеля.
   Тем временем вишистская Франция все больше подпадала под влияние Соединенных Штатов, с которыми она поддерживала дипломатические отношения.
   Немцы сильно увязли на Восточном фронте. В соответствии с желанием Муссолини там были задействованы и итальянские дивизии. Он надеялся таким образом развеять впечатление об итальянской зависимости от Германии, столь очевидной в Африке. Но его подданные все больше уставали от войны. Я счел своим долгом доложить об этом, после того как генерал Кадорна, сын итальянского главнокомандующего в Первую мировую войну, ярко описал мне чувства простых итальянских женщин, расстающихся со своими мужьями и сыновьями, уходящими в ледяные русские степи, для которых они были плохо экипированы.
   Мой доклад вызвал комментарий из ОКБ в том смысле, что Кадорна так разоткровенничался только потому, что я выслушал его без всяких возражений, – весьма неточное предположение!
   Во время краткого периода франко-итальянского «согласия» Дарлан встречался в Турине с Чиано. Перед этой встречей Чиано нанес мне, как главе немецкой миссии, визит и заверил, что не собирается обсуждать с французским министром ничего, что не было бы уже решено с послом Макензеном, а также что о результатах своих переговоров с Дарланом он будет информировать германскую делегацию. Но он этого не сделал.
   Я воспользовался случаем и составил доклад, в котором указал, что можно ожидать сближения Франции и Италии еще и по той причине, что в процессе взлета гитлеровской Германии обе эти страны в значительной степени потеряли свое лицо – Франция как побежденная страна, Италия как союзница Германии. И Дарлан и Чиано представляли тот тип людей, который использует любую возможность – даже переход в лагерь противника, – чтобы улучшить перспективы для своей страны. Слабые и зависимые государства легко идут на союз против более сильного притеснителя. Германский посол в Риме узнал о моем докладе из министерства иностранных дел и пригласил меня к себе, чтобы его обсудить. Мне ясно было сказано, что по причине общей идеологии отношения между Италией и Германией неизменно останутся безоблачными и что Италия никогда не будет действовать самостоятельно.
   Вопреки такой оценке посла я по-прежнему был убежден, что во внешней политике любая страна всегда будет стремиться к собственному могуществу и самостоятельности независимо от сходства идеологии. А как раз существующие в них идеологические системы я считал преходящими. Я чувствовал, что проницательные политики во Франции и Италии уже предвидят их конец.
   Поэтому я не мог отказать членам правительства Виши в некотором уважении, кем бы они ни были. Даже если они вели с Гитлером нечестную игру, они играли роль, предназначенную им судьбой, и действовали на благо родной страны. За время моей двухлетней службы в Турине я начал понимать преимущества, которых может добиться любое правительство для своего народа с помощью расчетливого умолчания, мнимой уступчивости и – обмана. Активное сопротивление не поможет производить хлеб, заставить людей работать или обеспечить власть закона. Печальная история этой войны показывает, сколько невинных людей стали жертвами активного сопротивления.
   То же самое происходило с французским правительством в изгнании – в Лондоне. Его призыв к сопротивлению можно было бы оправдать только при условии независимости метрополии и североафриканских колоний. С иностранной территории невозможно полностью понять состояние несвободы тех, кто остался жить при оккупационном режиме. Французские коллаборационисты не походили на тех квислингов[16], которые готовы были принять идеологию завоевателя в обмен на его милость. За небольшим исключением они оставались верными своим убеждениям и традициям своей страны.
   Итальянский народ мог желать только поскорее освободиться от зависимости от своего союзника, поведение которого часто бывало необдуманным. Да, в Италии существовал такой же тип тоталитарного режима и такие же ограничения. Но поскольку все это было местного происхождения, она, по крайней мере, избежала вырождения, пренебрежения к закону и зверств, которыми гитлеровский режим запятнал себя с самого начала. Чем зависимее становился Муссолини от Гитлера, тем больше он разрушал свое творение. Как бы то ни было, он сделал ставку на Гитлера и отступать было некуда. Трагедия Италии заключалась в том, что отсутствие действующей конституции делало безгласными и беспомощными тех, кто обладал способностями для осуществления руководства и проведения реформ.
   Такое развитие событий я воспринимал очень болезненно, потому что полюбил этот народ, но вынужден был служить в качестве агента его преступного альянса с Гитлером.

Глава 3
ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ

СМЕНА ОБСТАНОВКИ

   Начало Русской кампании ознаменовало собой коренной перелом в моем участии в этой войне. Не стану отрицать, что мне не терпелось «ввязаться в драку». Есть нечто такое, что заставляет военного человека «быть верным своему оружию», нечто влекущее его к военным приключениям, со всеми их опасностями и лишениями. Была у меня и острая потребность проверить, обладаю ли я теми качествами военного командира, необходимость которых я отлично осознавал.
   С связи с кампанией на Востоке неожиданно начали возникать имена, которые уже стали знаменитыми. Кое-какие из них вызвали у меня удивление, поскольку за длительный период между войнами, да еще и до Первой мировой, я привык к довольно высоким стандартам. В мирное время эти стандарты не снижались. Ныне, при встрече лицом к лицу с врагом, очевидно, стали применяться другие критерии. Прежде при любом назначении на высшую должность существенную роль играло как общее, так и специальное образование, полученное в военной академии, возможно даже, что этим ценным качествам придавалось слишком большое значение. В окопной войне на Западе стратегические способности никогда не были столь важны, как в войнах XIX века с их быстрыми оперативными решениями.
   Тем не менее что-то настораживало меня в новых принципах отбора и несколько сдерживало мое стремление к продвижению по службе. Я подозревал, что, несмотря на возвращение мобильной войны – а это стало возможным благодаря моторизации, – слишком мало значения придавали оперативным способностям высшего командного состава. Действительно, уже в первую зиму войны в России появился другой тип офицеров верящих в режим, всегда оптимистичных, полных энергии и свободных от политических размышлений. Такие «беспроблемные» офицеры оказались удачливее остальных, они умели произвести хорошее впечатление и таким образом быстрее достигали высоких званий. Школа Бека пока кое-где котировалась и была представлена в руководстве Генерального штаба. Однако среди дивизионных и корпусных командиров такие люди встречались все реже.
   Прежде чем меня поглотил великий марш на Восток, я получил краткую передышку, проведя несколько дней в училище бронетанковых войск в Берлине. Я заметил некоторую нерешительность, в которой пребывал его преподавательский состав. Те, кто уже поучаствовал в боях, все еще находились под впечатлением от русских танков «Т-34» и отступления на Центральном фронте жуткой зимой 1941/42 года. Однако они уже приободрились ввиду успешного летнего наступления 1942 года. Офицеров-преподавателей, кажется, совсем не тревожило, что странное направление этих наступательных действий, которое диктовалось экономическими соображениями, слабо соотносилось с первоначальными стратегическими планами. Победоносное наступление на Воронеж хорошо знакомой мне танковой дивизии было представлено слушателям как образцово проведенная операция, тогда как (об этом я узнал позднее) она столкнулась с серьезным сопротивлением противника. Меня поразила неоправданная самоуверенность этих офицеров, настолько отличная от скептицизма моего прежнего окружения.
   Совсем другие впечатления сложились у меня, когда я принял командование бригадой, третьей по счету, которая входила в танковую дивизию в Артуа. Командир этой дивизии был вояка с боевым опытом. Мне рассказали, что после дружеских застолий он резко высказывал свои взгляды на власть, которую выбрал для себя немецкий народ. Это обещало более тесное, если не личное взаимопонимание между нами. Оба мы знали, что я был всего лишь залетной птицей, однако времени не теряли. Рано или поздно мне должны были дать танковую дивизию, поскольку я заслужил это право во время кампании на Западе. Но ни в мирное, ни в военное время мне не доводилось командовать танковыми частями, хотя я уделял большое внимание их тактике и дискуссиям по этому поводу в ОКБ. Теперь я проводил учения настоящей танковой дивизии, то есть с двумя сотнями танков. Ход самих учений и последующий их разбор придали мне уверенность в себе, так необходимую на войне.
   Тем не менее авторитетом в бригаде я не пользовался, так как командир дивизии считал мое назначение временным, поэтому множество дней провел в праздности. Первые осенние туманы уже окутывали желтые равнины Артуа. Жил я в небольшом замке. Заботиться о других офицерах штаба не было необходимости. В таких условиях я выбрал отшельническую жизнь, которую предпочитал всегда. Проводил день в прогулках с ружьем по горам и долам и возвращался с фазаном или зайцем.
   Получив наконец назначение в Россию, я экипировался в своем старом гарнизонном городке Геттингене, а затем вместе с П. и верным денщиком Фейрштаком отправился в Берлин. В тот вечер я простился с П. на железнодорожной станции Зоопарк. Когда поезд тронулся, мне показалось, что я лечу в огромную черную пропасть.

17-Я ТАНКОВАЯ ДИВИЗИЯ НА ВОСТОКЕ

   Путешествие через Смоленск в штаб 2-й танковой армии, стоявшей в Орле, заняло почти неделю. Командующий армией генерал-полковник Шмидт пригласил меня на завтрак, где я оказался единственным гостем. Возможно, офицеры его штаба намекнули ему о моих политических взглядах. Если так, то, скорее всего, они их разделяли. Меня удивил и приободрил тот факт, что командир, с которым мы не были знакомы прежде, разговаривает со мной так, словно наша общая неприязнь и критическое отношение к режиму были чем-то само собой разумеющимся. Явно чувствовалось, что его офицеры, даже в высоких чинах, хотя и продолжают храбро сражаться, но, тем не менее, убеждены, что победа недостижима. Многие рассчитывали на скорейшее открытие второго фронта на Западе, ибо только это могло привести бесперспективную для Германии войну к быстрому завершению.
   Когда мы прощались после двухчасового завтрака, командующий попросил меня «забыть все, что он наговорил за это время». Понимая, что он имел в виду, я приступил к выполнению своих обязанностей в более бодром расположении духа.
   Теперь я мог «прощупать обстановку» в 17-й танковой дивизии в тихом месте ее расположения юго-восточнее Орла. Меня удивило, что она находится в хорошем состоянии. В мирное время это была Аугсбургская дивизия, а с началом войны ее преобразовали в танковое соединение. Вскоре служба захватила меня, и мои поездки на фронт заняли несколько недель. Офицеры полкового уровня, кажется, предвидели смену командира дивизии и были к этому готовы. Другое дело – штабные. Некоторые из них прочно застряли в прошлом и противились любым переменам. Новый начальник 1-го отдела Генерального штаба Красс к таковым не относился. Это был профессионал с отличной подготовкой, полученной в мирное время, прибывший сюда из австрийского бундесвера.
   Незадолго до войны я проделал путешествие на Дальний Восток поездом, когда шла китайско-японская война. Трудно тогда было охватить взором огромные просторы этой страны с ее бесконечными заснеженными лесами и редким человеческим жильем. Закутанные в шубы странники подъезжали к станциям на санях в ожидании транссибирского экспресса. Я запомнил грустные мелодии русских песен, которые почти без передышки лились по вагону из громкоговорителя. Моя душа привыкла к этому ландшафту и его терпеливым, многострадальным и покорным судьбе обитателям. Типичным их представителем был высокий бородатый старик, живший в занимаемом мной доме и обычно приветствовавший меня, молча склонив непокрытую голову и улыбаясь скорее самодовольно, чем угодливо.

МОЖНО ЛИ БЫЛО СПАСТИ НАШУ АРМИЮ В СТАЛИНГРАДЕ?

   Идиллии «медового месяца» с моей дивизией в период статичной войны суждено было скоро закончиться. Нас погрузили в поезд и отправили на юг. При двадцати градусах мороза (по Цельсию) неотапливаемые вагоны с жесткими сиденьями были мало пригодны для спанья. Я вспоминал свои многочисленные разъезды по железным дорогам в Первую мировую войну. В те времена достаточно было оказаться на охапке соломы в конском вагоне, где было тепло, и сну мешало лишь перестукивание копыт. Но ночи эти обычно быстро кончались, по несколько дней приходилось довольствоваться пригоршней-другой снега для символического утреннего туалета, за которым следовали горячий завтрак и сигарета.
   Дивизия, которую я вел теперь в круговерть стремительной и роковой войны, чтобы спасти нашу армию в Сталинграде, была в материальном отношении слаба. Всего лишь тридцать танков. Не было бронетранспортеров, одна или две разведывательные машины, только тридцать или сорок процентов грузовиков прошли капитальный ремонт. Это означало, что в каждом батальоне одна рота могла передвигаться только в пешем строю. Такие роты были сведены в один батальон, который следовал позади дивизии. Ремонтная рота и даже мастерские оставались в тылу в районе Орла. Любой водитель грузовика поймет, что это значит. Было ли это следствием внезапности, безумной спешки или происходило в результате развала?
   Спешка действительно имела место. Была середина декабря, и прошло почти три недели с того момента, как русские дали решительный отпор на Восточном фронте. Это произошло до того, как мы выгрузились с поезда для сосредоточения в Миллерове. Мы не знали, что операция по спасению будет проводиться восточнее Дона. Вместо этого изучались оперативные возможности против наступающего противника западнее Дона. Именно там развалился фронт нашего слабого венгерского союзника. Во время поездки в восточном направлении по, казалось, бескрайним снежным полям моя машина встретилась с другой. Из нее вышел командир румынской дивизии – долговязая фигура, осунувшееся лицо. После официального и довольно натянутого обмена приветствиями мы продолжили разговор по-французски, поскольку мне хотелось ознакомиться с положением румын. Своим поведением румынский генерал демонстрировал явную отчужденность и ослабление союзнических чувств вследствие разгрома его армии.
   Вместо того чтобы развертываться в западном направлении, мы совершали теперь марш на юг. В ужасных условиях дивизия переправилась через Дон у Цимлянской. Несмотря на двенадцать часов езды, мне не удалось добраться до штаба 4-й танковой армии. Ею командовал знакомый мне генерал-полковник Гот, поэтому я поговорил с ним по телефону.
   К о м а н д у ю щ и й. Вы понимаете, что мы должны справиться с этой задачей в Сталинграде?
   Я. Задача мне ясна, но я уверен, что вам известно плачевное состояние вооружения моей дивизии.
   К о м а н д у ю щ и й. На фронте некоторые дивизии в еще худшем состоянии. У вашей превосходная репутация. Я на вас полагаюсь.
   В последнем более или менее благоустроенном месте нашего расположения на марше я пытался осмыслить теоретические расхождения между моими знаниями в области стратегии и нашей тактической задачей. Я был поражен недостаточностью сил, выделенных для спасения Сталинграда. Невдалеке передо мной, всего в девяноста километрах от окруженной в Сталинграде армии, вели бой две дивизии. Одной из них, 6-й танковой, повезло, потому что недавно, когда она еще базировалась во Франции, ее привели в полную боевую готовность, а вторая, 23-я танковая дивизия, по слухам, была оснащена даже хуже, чем моя. Одна укомплектованная и две укомплектованные наполовину дивизии должны были предпринять наступление на глубину около ста километров до самого Сталинграда! Так называемая внезапность уже улетучилась, две участвующие в боях дивизии были остановлены превосходящими силами русских. Но даже если внезапность и имела бы место, они не смогли бы удержаться в глубине захваченного района. Никто не мог рассчитывать на то, что противник не сделает все возможное, что в его силах, чтобы помешать разблокированию окруженной 6-й армии и закреплению таким образом ее великой победы. Слабость германских атак показала, что резервов в наличии не было. Более того, не было речи и о том, чтобы армия Паулюса, все еще насчитывающая 100 тысяч солдат, прорвалась для соединения с 4-й танковой армией.

   15 – 16 декабря 1942 г. (карта 1). 15 декабря части 65-й танковой бригады и 81-й кавалерийской дивизии русских были обнаружены в районе Верхнекурмоярской. Командующий немецкой 4-й танковой армией намеревался, очевидно, направить мою дивизию ее левым флангом вдоль Дона в северо-восточном направлении. Соответственно танковая группа Бюзинга (он был командиром полка) получила приказ двинуться к Верхнекурмоярской через Тополев, куда она добралась без соприкосновения с противником. Моторизованные группы гренадерских полков до 16 декабря не достигли района Шинковской из-за задержки у переправы в Цимлянской.
   Между тем из 57-го армейского корпуса пришел приказ, что моя дивизия должна внезапно выйти на Генераловский, стоящий на реке Аксай-Есауловский, и захватить там плацдарм, с тем чтобы ослабить давление на 6-ю танковую дивизию, ведущую бои восточнее этого участка. Как сообщалось, противник должен был отвести по крайней мере часть своих сил от Верхнекурмоярской и Нижнеяблочного и перебросить их на северо-запад, предположительно для того, чтобы атаковать с фланга и с тыла плацдарм в Саливском, который уже испытывал сильное давление с фронта.


   Наступающая танковая группа не смогла установить местонахождение сил противника на Дону. Накануне его части переместились севернее Нагавской. Районы Верхнеяблочного, Нижнеяблочного и Верхнекурмоярской, по имеющимся сведениям, были не заняты противником, но сильно заминированы. В последнем районе мост на север находился в руках противника. Теперь немецкие танки не могли выдвинуться из того места, до которого они дошли. Не было горючего, все дороги развезло в результате оттепели. Дорога вдоль Дона, согласно донесениям, была непроходимой, как и дорога через Похлебин, по которой командир корпуса намеревался направить мою дивизию.
   В тот вечер установился долгожданный мороз. В течение дня дивизия закончила разведку дорог, пригодных при любых погодных условиях, чтобы 17-го двинуть свои колесные части, а то и танки в направлении Генераловского. Я надеялся, что смогу перебросить танковую группу с ее нынешних позиций в Верхнеяблочный, где она смогла бы присоединиться к дивизии.

   17 декабря 1942 г. (карта 1). Покинув район сосредоточения в 5 часов утра, я повел группу Зейца, состоящую из 63-го гренадерского полка, усиленного 27-м егерским взводом, штаба полка, 3-го взвода 27-го артиллерийского полка и одной роты 27-го разведывательного батальона, по заранее разведанному маршруту через пункты Майорский, Котельниково, Верхнеяблочный (где мы сделали остановку с 10.15 до 11.00) в направлении Генераловского, который мы захватили, а к 14.15 при слабом сопротивлении противника организовали плацдарм на противоположном берегу. Единственное противодействие со стороны противника исходило от реактивных установок и атак с самолетов на бреющем полете.
   Внезапный ввод в бой моторизованной группы без танков имел следующие результаты:
   1. Подтвердилось, что район к западу от боевой группы до участка Аксай-Есауловский свободен от противника.
   2. Все коммуникации между частями 65-й танковой бригады, 81-й кавалерийской дивизией (оставшейся на Дону) и переместившимися на северо-восток основными силами, которые противник еще мог задействовать, отрезаны.
   3. Создан трамплин для завтрашнего броска с целью атаковать русских с правого фланга севернее Аксая-Есауловского, где немецкая 4-я танковая армия не могла продвинуться ни на шаг. Там потерпели неудачу наши атаки против организованной противником линии танковой обороны, имелись значительные потери.
   4. Предупреждена аналогичная операция со стороны противника, который, как нам стало известно из радиоперехвата, намеревался силами только моторизованных частей перекрыть вдоль берега пути снабжения нашей 6-й танковой дивизии.

   18 декабря 1942 г. (карта 2). В ночь на 17-е я постарался направить как можно больше подкрепления на новый плацдарм, который мы удерживали малыми силами полковой группы. Но оно не успевало прийти вовремя, чтобы его можно было задействовать для танковой поддержки дальнейшего наступления 18-го числа. Тем не менее, я решил атаковать имеющимися силами, поскольку это создавало эффект внезапности. Для этого наступления 63-му гренадерскому полку были приданы две артиллерийские батареи. Танковый полк перебрасывался на плацдарм постепенно по одному взводу. Мороз дал возможность заправить танки горючим. Замысел состоял в том, чтобы удерживать этот плацдарм, пока не подойдут остальные подразделения полка, после чего возобновить атаку.
   Первой целью был колхоз «8 Марта», один из ключевых пунктов всей русской оборонительной системы. Затем планировалось прорвать фронт русских атакой на Верхнекумский и обеспечить таким образом наступление 6-й танковой дивизии по всему фронту, которое в данный момент остановилось на левом фланге 4-й танковой армии.


   Выдвижение первого танкового взвода задержалось, потому что его командир выбрал неверный маршрут: они вышли на склон, по которому танки, особенно «Т-4», рисковали скатиться по ледяной корке вниз. До тех пор, пока я не добрался до них и не перенаправил взвод по дороге, идущей севернее, невозможно было начать согласованную атаку трех основных подразделений. Целый час продолжался вокруг этого колхоза ожесточенный танковый бой, пока противник наконец не отступил. Это произошло около 11.00, было уничтожено 15 вражеских танков, большая часть которых оказалась обездвижена, и их использовали в качестве неподвижных огневых точек. Непонятно, то ли подобная тактика была вызвана нехваткой горючего, то ли решением стоять насмерть. Маневренный танковый бой шел против танков противника, пришедших с севера. Наши танки отошли на запад, а затем атаковали в северо-восточном направлении, вынудив противника отступить. К счастью, русские не избрали более эффективную тактику атаковать танками с северо-запада, что вызвало бы замешательство в моей дивизии. В ходе этого боя усиленная группа 40-го гренадерского полка, развивая успех танковой группы, взяла под свою защиту открытый левый фланг.
   Из штаба корпуса сообщили, что противник, уверенный в том, что атака развивается в сторону его правого фланга, занимает новую линию обороны вдоль высот севернее Верхнекумского. Поэтому мы отказались от первоначального плана, предусматривавшего такой поворот событий и фронтальную атаку в этом случае силами 6-й танковой дивизии. Вместо этого мы возобновили атаку на высоты, расположенные северо-восточнее. Но уже в 15.00 стемнело, и завершить атаку мы не смогли. Дальнейшие попытки противника атаковать танками с севера отражались в этот день без особого труда.
   6-я танковая дивизия тоже не смогла в этот день значительно продвинуться к северу и захватить Верхнекумский, так как сопротивление все еще было сильным. Еще одной причиной этому могло послужить то, что танки русской 85-й танковой бригады, которая, по имевшимся сведениям, выдвинулась в направлении пункта Дорофеев, под натиском немецкой дивизии оставили южный берег реки. Во время атаки немецких частей на колхоз «8 Марта» русские танки были замечены южнее этого пункта, они отходили в сторону Верхнекумского. Таким образом, 6-й танковой дивизии снова удалось занять Дорофеев.
   В этот день оказалось возможным не только отразить на плацдарме угрозу для 6-й танковой дивизии, но и самим создать угрозу в глубь правого фланга противника. Все поменялось местами. Моя дивизия не просто хорошо сражалась, но в ходе этого гибко проведенного наступления – впервые за длительный период времени – быстро приспособилась к моим методам. Поэтому, направив передовую боевую группу в бой, я смог добиться эффективной поддержки всех трех боевых групп дивизии – результат удовлетворительный.
   Дивизия моя потеряла 50 человек убитыми, тогда как противник потерял один танк и 150 человек пленными. Его потери убитыми не были установлены.

   19 декабря 1942 г. (карта 3). В этот день и в последующую ночь бои не прерывались. Это был кульминационный момент всей операции, поскольку в попытке спасти 6-ю армию удалось достичь самой северной точки, после чего началось отступление. Сражение происходило в несколько этапов. В 5 утра штурмовые подразделения возобновили атаку с целью захватить опорный пункт в Верхнекумском, который все еще упорно оборонялся. Приказ по корпусу предписывал 17-й танковой дивизии наступать в восточном направлении, северо-восточнее этого населенного пункта, и занять высоты, расположенные севернее него. Нельзя было позволить противнику, вынужденному оставить Верхнекумский, закрепиться на этих высотах. Одновременно в ходе этой атаки 6-я танковая дивизия должна была соединиться с моей и завершить таким образом окружение Верхнекумского.


   К 6.20 утра 63-я штурмовая группа достигла этих высот с юга, а с севера – танковая группа. Но прежде чем 6-й танковой дивизии удалось замкнуть кольцо, с нашей передовой доложили о стремительных перемещениях противника по сохранившейся дороге между Верхне– и Нижнекумским. Огонь был открыт с нескольких сотен метров, и одновременно наши передовые порядки подверглись бомбовому удару с нашего же самолета, пилоты которого оставались к тому времени в неведении относительно расположения передового отряда дивизии. Южнее перед 63-й штурмовой группой стояла задача отразить вылазку танков из Верхнекумского. К 9.00 6-я танковая дивизия прорвалась в него с юга.
   У меня создалось впечатление, что кольцо вокруг Верхнекумского должно очень скоро замкнуться. Незначительным группам противника удалось вырваться из этого населенного пункта с другой стороны. Поскольку обстановка стремительно менялась, я решил, не дожидаясь приказов сверху, прекратить боевые действия своей танковой группы здесь и отправить ее преследовать противника, отступающего от Верхнекумского к Нижнекумскому, с целью достичь участка реки Мышкова прежде, чем противник сможет там закрепиться и получит подкрепление с севера. 63-я группа получила приказ установить контакт с 6-й танковой дивизией и блокировать последний северный выход из Верхнекумского.
   Так как танки противника нацелились на северо-восток, я развернул танки «Т-4» левее для защиты наступления с фланга. Они вступили в бой, вынудив танки противника отступить и подбив несколько из них. Несколько раз передовая группа танков была атакована нашими собственными пикирующими бомбардировщиками.
   Примерно к 11 утра кольцо вокруг Верхнекумского сомкнулось, этот населенный пункт был занят и зачищен. Оставшиеся русские части использовали многочисленные складки рельефа для отхода в юго-западном направлении.
   Тем временем наша танковая группа под моим непосредственным командованием смело наступала в направлении Нижнекумского. Я считал важным захват этого населенного пункта, поскольку это обеспечило бы защиту фланга 4-й армии. И еще я надеялся создать плацдарм за участком реки Мышкова, чтобы повернуть оттуда на восток и возобновить атаку вместе с соседней 6-й танковой дивизией. В 12.45 мы достигли Нижнекумского, часть которого заняли, сломив сопротивление противника, пока наши танки окружали этот населенный пункт. Северный берег реки был занят свежими силами противника, подошедшими с севера, и у них была возможность соединиться с частями, отступающими из Верхнекумского.
   Батальон 40-й группы, направленный вслед за танковым взводом для обеспечения пехотной поддержки, не сумел дойти до места засветло. Его продвижение осложнили наступившая темнота и поиски дороги, поэтому он не прибыл туда до 17.30.
   Предыдущая разведка на левом фланге дивизии установила, что крупные силы противника наступают в южном направлении. Частично их продвижение было приостановлено батальоном 40-й группы, действующим западнее колхоза «8 Марта», частично – артиллерией, действовавшей на этом участке фронта. Очевидно, эти силы русских были стянуты с Дона, до того они занимали позиции на этой реке, образуя фронт, обращенный к западу. В некоторых населенных пунктах на Дону, например в Чаусовском, разведка обнаружила подразделения противника силой до батальона. Плацдарм в Генераловском, с которого вышла моя дивизия, нельзя было оставлять, чтобы не допустить нарушения ее тыловых коммуникаций. Важно также было держать не менее батальона западнее колхоза «8 Марта» для обеспечения защиты с фланга.
   Воздушная разведка показала, что поселок Черноморов, расположенный в шести километрах северо-западнее Нижнекумского, занят противником, и это подтвердили пленные, сообщив, что там находится 4-й механизированный полк русских.
   Вскоре после полудня штаб нашего корпуса обратил внимание на то, что, хотя до настоящего момента наступление моей дивизии и увлекало за собой соседнюю 6-ю танковую дивизию, следующая за ней 23-я танковая дивизия не вырвалась за пределы своего плацдарма в Круглякове (карта 4). Тогда я приказал 17-й танковой дивизии резко развернуться для атаки на Громославку, а танковой группе повернуть и двигаться восточнее Нижнекумского к этому же населенному пункту. Туда же была направлена и 63-я группа, которая до тех пор была привязана к Верхнекумскому. Эта попытка потерпела неудачу, потому что от Верхнекумского до Громославки не было прямой дороги, а все прочие к наступлению темноты все еще оставались в руках противника. Последняя сводка подтвердила обстановку во всей зоне ответственности нашего корпуса. Как и предполагалось, противник отвел свои войска только в месте прорыва в направлении Верхнекумского-Нижнекумского и нигде более на линии фронта, занимаемой нашим корпусом.


   Поэтому я решил вернуть 63-ю группу тоже в район Нижнекумского и оттуда развернуть основные силы дивизии на восток, чтобы поддержать тем самым своих соседей. Но это означало, что на обнаженном левом фланге приходилось оставлять три батальона на участке протяженностью двадцать пять километров, чтобы не допустить прорыва противника с запада и северо-запада.
   Я решил прорываться к Громославке вдоль северного берега реки Мышкова. Атаковать с юга было очень трудно, так как на северном берегу противник занимал господствующие высоты.
   Решение направить дивизию из Нижнекумского на восток вдоль северного берега на Громославку и, в соответствии с приказом командира корпуса, «защищать западный фланг минимальными силами» основывалось на предположении, что противник едва ли бросит очень мощные силы на столь слабый с нашей стороны участок фронта и не перережет пути снабжения моей дивизии.
   Однако события ночи 19 декабря показали, что для ключевого пункта Нижнекумский эта оценка оказалась неверной. До конца ночи я намеревался создать плацдарм на северном берегу, чтобы обеспечить продолжение наступления. Он не только послужил бы нам трамплином, но и способствовал бы улучшению обстановки и обороне Нижнекумского. Радиограммы, поступившие в конце дня из штаба армии и группы армий, содержали пожелания успеха в этом смелом предприятии и приказ преследовать противника всю ночь без передышки.
   В соответствующей записи в журнале боевых действий дивизии говорится следующее:
   «О ночном преследовании не могло быть и речи ввиду неожиданного усиления сопротивления противника и недостатка горючего. Участок реки Мышкова был занят крупными силами противника, которые постоянно прибывали. Быстрому захвату плацдарма на северном берегу помешали жестокие уличные бои в Нижнекумском, разрушенные противником мосты через реку Мышкова и обледенение участков брода... Этот населенный пункт подвергался интенсивному обстрелу реактивных установок и танков противника. Германская штурмовая группа несла в Нижнекумском большие потери от артиллерийского огня с северо-востока и танкового огня с запада. В 20.00 63-я группа, наступавшая на Нижнекумский, была остановлена мощным огнем в пятистах метрах южнее этого населенного пункта».
   Произошла задержка с высвобождением батальона 40-й группы, которому предстояло соединиться с танковой группой для удара на Громославку. Он не смог освободиться до 2.30 20-го числа. Через полчаса после тяжелого боя этот населенный пункт был очищен от противника, с небольшого плацдарма, захваченного на северном берегу, удалось отразить контратаки и захватить 50 пленных. В течение предыдущих двадцати четырех часов общее число пленных составило несколько сот. В 4.30 утра мы решали, направлять ли танковую группу вдоль южного берега на восток в район Громославки, поскольку время поджимало, а положение в Нижнекумском оставалось неопределенным. При поддержке большого подкрепления противник прорвался в этот населенный пункт. Развернулись жестокие уличные бои, в которых были убиты командир 63-го гренадерского полка подполковник Бейтц, командир одного из батальонов и множество других. Полк понес тяжелые потери.
   В такой ситуации наступление танкового полка на Громославку пришлось отменить, так как он нужен был для восстановления нашего положения в Нижнекамском. Я был начеку и на рассвете начал атаку. Продвигались мы медленно, и до полудня 20 декабря закрепиться в этом населенном пункте нам не удалось. После полудня на Громославку могла пойти усиленная танковая группа. Продолжения атаки не было, поскольку противник занимал господствующие высоты и способен был воспрепятствовать любым наступательным действиям.
   В течение следующих двух дней 6-я танковая дивизия была отведена назад. Она удерживала свои позиции лишь на крошечном плацдарме севернее прибрежного участка. Корпусу пришлось перейти к обороне и занять позиции в глубине. Только так можно было помочь сохранить связь с уцелевшими частями.
   Это было действительно полное поражение. Противник, очевидно, ввел в бой мощные силы. То, чего я боялся в начале операции по спасению 6-й армии, начинало сбываться. Русские не собирались позволить одному слабенькому корпусу украсть у них грандиозную победу в Сталинграде, особенно после того, как наше наступление продвинуло нас на тридцать километров к этому великому городу. От попытки спасти 6-ю армию следовало отказаться. Моя дивизия понесла тяжелые потери. Триста человек может показаться небольшой частью от общей численности дивизии в 10 тысяч человек. Но поскольку эти триста пришлись в основном на ослабленный гренадерский полк, они были относительно велики. Теперь полком командовал лейтенант. Но, помимо потерь, бессонные ночи на двадцатиградусном морозе изнурили все боевые подразделения. Они уже не воспринимали на марше слов ободрения. Любое ободрение звучало неискренне.
   Я предложил командиру корпуса выбрать оборонительные позиции таким образом, чтобы вблизи фронта были места, где солдатам можно было обогреться.
   Вечер 22-го я провел в наименее пострадавшем танковом полку, в котором оставалось еще 23 боеспособных танка. Поскольку их надо было сохранить в строю, они окопались, заняв круговую оборону. Экипажи, по крайней мере, могли укрыться в танках от жесткого пронизывающего ветра. Офицеры разожгли небольшой костер, чтобы согреть замерзшие конечности, кругом царили отчаяние и неопределенность.
   Оперативный отдел и командный пункт дивизии располагались так близко от линии фронта, что подолгу оставались уязвимыми для противника. Однако это морально поддерживало войска. Командный пункт все еще находился на северном плацдарме южного участка реки, откуда четырьмя днями раньше моя дивизия повела за собой весь корпус. Теперь этот плацдарм имел периметр тридцать километров, и его удерживали четыре изможденные дивизии! Меня бросало в дрожь от перспективы получить новый приказ из вышестоящего штаба «стоять до последнего человека, до последнего патрона» – это был бы конец нашей дивизии.
   Сочельник выдался ужасным, противник просачивался где только мог на стыках батальонов. Отныне не было ни согласованной обороны, ни надежной связи между отдельными ее узлами. Один батальон был окружен и уничтожен танками противника. Ранним утром 25-го числа штаб дивизии перебрался на южный берег. Понтонный мост навели по расколотому льду. От этого моста зависело спасение батальонов, все еще находящихся на севере от реки, так как по нему должна была переправиться на северную сторону вновь прибывшая пехотная часть, единственная свежая и в боевом состоянии. Ее контратаки ослабили бы натиск противника на наши войска, без этого не удался бы наш отход.
   Однако общая оперативная обстановка тоже ухудшилась. Корпусу угрожало окружение с восточного фланга, который со времени странного летнего наступления на Кавказ защищали совсем слабые части. Поэтому решено было в ближайшую ночь использовать 17-ю танковую дивизию в качестве ударного мобильного резерва, разместив ее позади 23-й танковой дивизии, которую предстояло отводить. Такая замена под огнем противника одних потрепанных в бою батальонов другими, такими же измотанными, могла быть вызвана лишь так называемыми приказами «из седла». Каждый полк уменьшился до 180-200 штыков, а температура воздуха упала до тридцати градусов ниже нуля.
   25-го с наступлением темноты я немного отошел от реки и занял командный пункт на передовой, в то время как штаб готовил полевой пункт управления для оперативной командной группы чуть дальше в тылу. В течение первых часов темноты я находился на передовой и с помощью спиртовой горелки готовил себе чай из запасов, которые всегда имел при себе. Офицер-снабженец ухитрился изготовить рождественский пирог.
   В прозрачном холодном воздухе казалось, что степи простираются до самого горизонта. Эти бескрайние пространства поглощали звуки сражения, которые казались приглушенными. На небе ярко сверкали звезды.

ПРИЧИНЫ ПОРАЖЕНИЯ

   Более спорным является вопрос о том, правильно ли оценивали офицеры ОКБ и Генерального штаба влияние этого поражения на исход войны. Здесь, как и в случае с некоторыми аналогичными событиями Второй мировой войны, существует опасность скрыть историческую правду. Вину за это поражение приписывают исключительно решению Гитлера. Но в результате оставляют вне поля зрения собственно опасность этого поражения, которая была очевидна уже во время окружения 6-й армии, и компенсировать его, по всей видимости, было уже невозможно. Это был гениальный ход Сталина – приказать окружить армию Паулюса путем фронтальных ударов с обоих флангов, где легко было сломить слабых румынских и итальянских союзников Германии.
   После окружения германскому Верховному командованию следовало признать тот факт, что противник перехватил инициативу. Теперь у русских было два варианта действий. Они могли предоставить возможность значительной части своих наступающих войск, окруживших Сталинград с севера и востока, завершить уничтожение 6-й армии, что позволило бы им использовать нарастающие силы для наступления на других участках фронта. Или же они могли применить более смелый и «классический» способ сдерживания 6-й армии совсем небольшими силами, а потом задействовать высвободившиеся войска для наступления западнее Дона на почти разбитые и небоеспособные итальянские и румынские части, отбросить их к юго-западу, занять переправы через Дон и отрезать таким образом на Кавказе 1-ю танковую армию и 4-ю армию, сражавшуюся восточнее Дона.
   Попытка операции по спасению 4-й танковой армии между Доном и Волгой не исключала ни одного из этих вариантов. Если бы русские решили (как они и поступили на самом деле) держать главные свои силы вокруг Сталинграда, этого хватило бы для сдерживания 6-й армии, которая с каждым днем осады становилась все менее опасной. Но если бы русские вздумали использовать имеющиеся силы для удара на Ростов и продвинулись в этом направлении (что тоже произошло, но не так быстро), то наступательные действия 4-й танковой армии в любом случае остановились бы. Ее тыловые коммуникации оказались бы под постоянной угрозой.
   Для русских в ходе Второй мировой войны было характерным, что их успешные сражения завершались не однозначными решениями, которые могли привести к конечному результату, а тем или иным компромиссом, что становилось уже привычным. Так же получилось и в Сталинграде. Второй из этих вариантов, видимо, показался советскому Верховному главнокомандованию слишком рискованным, потому что, несмотря на победу, в ходе преследования русским пришлось бы защищать свои растянутые фланги. Начав наступление западнее Дона, советское Верховное главнокомандование могло не только бросить превосходящие силы против 4-й танковой армии, но и угрожать ее теперь уже неизбежному отступлению. И русским не понадобилось бы много сил, чтобы достичь превосходства над 4-й танковой армией, состоящей из одного слабого корпуса с 17-й и 23-й танковыми дивизиями, боеспособность которых после длительных боев была очень низкой. Вот почему этот корпус не мог участвовать в наступлении 57-го корпуса после прибытия 17-й танковой дивизии.
   Но если кто-то все-таки заблуждался, предполагая, что усиленному 17-й дивизией корпусу удастся пробиться на соединение с окруженной армией, то оставался вопрос: каким образом голодная и не очень мобильная 6-я армия могла быть выведена через узкий коридор шириной сто километров, подвергаясь при этом жесточайшим атакам. Было ясно, что сил для защиты ее растянутых флангов не хватало. Трудности такой обороны уже прозвучали при оценке предыдущих действий 17-й танковой дивизии, когда для защиты находящегося под угрозой левого фланга ей пришлось придать три батальона.
   Окончательное решение командира 57-го танкового корпуса состояло в том, чтобы разместить 17-ю танковую дивизию позади 6-й танковой дивизии (которая занимала небольшой и уязвимый со всех сторон плацдарм), а затем в качестве ударной силы направить последнюю в наступление на очень узком участке фронта навстречу 6-й армии. Я лично был свидетелем того, что произошло на направлении главного удара, и убежден, что на этом этапе 6-я армия уже не могла пойти на прорыв и соединение с 4-й танковой армией, потому что горючего у них было всего на 30 километров.
   Более того, 4-я армия теряла свою боевую мощь с каждым днем. К ночи 10 декабря батальоны 17-й танковой дивизии уже три дня и три ночи вели ожесточенные бои на морозе ниже пятнадцати градусов, и только в ту ночь потеряли 275 человек убитыми, что равняется боевому составу одного батальона. Можно было подсчитать, сколько еще дней и ночей продержатся эти две дивизии при таких темпах потерь. Это еще раз показало, насколько ошибочным было игнорировать при оценке обстановки истощенность личного состава. Только тот, кто видел выражение лиц наших солдат, безразличное от усталости, – даже в тех частях, где моральный дух был достаточно высок, – мог оценить потерю их боеспособности и физических сил.
   Решение о прекращении операции по спасению было навязано – как это всегда бывает на войне – победившей стороной. Недели пробивались 17-я и 23-я танковые дивизии обратно восточнее Дона, постоянно под угрозой разгрома или окружения, тогда как 6-я армия осталась брошенной на произвол судьбы.
   Мое мнение об обстановке, которое я привожу здесь, разделяли тогда многие офицеры. Чего мы не могли в то время осознать в полной мере, так это того, что Сталинградская битва оказалась одной из нескольких решающих битв Второй мировой войны. И не только потому, что была отмечена потерей целой армии при самых удручающих обстоятельствах, но и потому, что она явилась кульминационным моментом, после которого державам «Оси» были навязаны оборонительные действия. Военный потенциал союзников явно доказал свое превосходство.
   Тем не менее, на этом поворотном пункте война не завершилась, а растянулась на годы. Среди прочего, это показывает, насколько мощными стали средства обороны благодаря мобильности моторизованных армий и их оснащению броней, которая способна не дать противнику использовать танковые прорывы в полной мере. Однако это не значит, что побежденная сторона, потерявшая инициативу, имеет хоть какой-то шанс изменить исход войны. После такой битвы, как Сталинградская, настало время, когда стратегию должны были определять политики, при условии, что они хотят положить конец войне. Задним числом высказывалось предположение, что гибель 6-й армии обеспечила отвод с Кавказа 1-й танковой армии. Действительно, длительное сопротивление 6-й армии явилось одним из факторов, благодаря которому стало возможным соединение 4-й и 1-й танковых армий. Но это слабое утешение – потерять одну армию, чтобы спасти другую!

ОПЫТ КОМАНДОВАНИЯ – I

   1. Управление операцией в момент нанесения главного удара непосредственно командиром дивизии, который использует свой боевой опыт и применяет личную власть.
   2. Тесное боевое взаимодействие между тремя основными родами войск (танками, пехотой, артиллерией) под его руководством.
   3. Разделение обязанностей между командиром дивизии, находящимся вместе с передовыми ударными частями, и начальником оперативного отдела штаба, который постоянно находится на полевом командном пункте.
   Практика «тактического контроля с передовой позиции» была унаследована от кавалерии и продолжена в чтивших традиции германских танковых дивизиях. Однако условия тем временем коренным образом изменились. Во время наступления в Польше, во Франции и в меньшей степени в России в 1941-1942 годах танковые дивизии были настолько укомплектованы танками, что кульминация сражения целиком зависела от этого вида вооружения. Поскольку эти танковые эскадроны запускались в бой на манер атаки старой кавалерии – с целью глубоко вклиниться в оборонительную систему противника, невзирая на огонь его артиллерии, – командир дивизии мог надеяться, что сохранит управление своими постоянно перемещающимися частями, если сам двигался с одной из танковых волн и отдавал приказы по радио. Это был прием, применявшийся на начальных стадиях любой кампании, когда противник был либо застигнут врасплох, либо безнадежно слаб, либо нерешителен в обороне.
   Однако с тех пор сам по себе характер войны навязал изменения как в форме атаки, так и в организации дивизии. В решающих сражениях уже не могло быть и речи о встрече со слабым противником, равно как не могло сохраняться длительное время равновесие между двумя противоборствующими сторонами. Танки не сталкивались более со слабыми оборонительными позициями, а встречали противодействие зачастую мощных бронетанковых сил. На фронтах уже невозможно было совершать там и сям прорывы на глубину в сотни километров, и бывшая царица полей сражений – пехота – демонстрировала свою ценность в жестоком целенаправленном бою. И все-таки пехота не могла действовать изолированно. Как и прежде, ей требовалась артиллерия, а теперь еще и танки, если ей надо было противостоять противнику в наступлении и в обороне. Моторизация и тесная привязка к танкам сделали пехоту такой же, если не более, мобильной, как танки. Поэтому для боя стали характерными быстрые изменения и постоянно меняющаяся обстановка. По-прежнему нужна была артиллерия. Оснащенная тягачами и самоходными установками, она должна была быть такой же мобильной, как танки и пехота.
   На этом этапе войны германское Высшее командование сухопутных войск извлекло выгоду из нехватки материальных средств. Оно оставило танковые дивизии, подобные моей 17-й, в том состоянии, о котором я говорил выше, не делая попыток сделать их вновь боеспособными. Такие ослабленные дивизии соответствовали оперативным требованиям на текущий момент. Большей частью они находились там, где это было необходимо, вместо того чтобы использовать новые материальные средства для восполнения потерь тех дивизий, которые участвовали в боевых действиях. Танковые части действовали на всех участках фронта, но уже более нигде в массовом количестве, которое необходимо было на начальном этапе вторжения.
   Несмотря на то что тактика во многих отношениях в корне изменилась, одно сохранилось неизменным во всех описанных мною боевых действиях. Важным фактором оставалась мобильность боевого управления. Но тот, кто управляет мобильными боевыми действиями, должен иметь возможность наблюдать за полем боя, знать местность и рассчитывать на быстрое исполнение своих приказов. Не имеет значения, ведет ли боевую группу командир дивизии или, как предусматривалось ранее, командир бригады. Но желательно, чтобы он не был одновременно командиром одного из подразделений трех основных родов войск, которым предстоит взаимодействовать в бою. В моей дивизии командиров бригад уже не было, поэтому для меня так важно было лично руководить передовой и самой главной боевой группой. Танковое ядро дивизии было небольшим и требовало жесткого управления. Поскольку исход боя, как всегда, зависел от танков, командир дивизии должен был быть на высоте положения.
   Значительно изменилась и тактика применения танков. Их больше не направляли в фиксированном направлении глубоко в тыл противника, а, подобно кавалерии, использовали для закрепления успеха, уже наполовину достигнутого пехотой. Если в этом случае они сталкивались с оборонительной линией, еще не созревшей для атаки, их обычно отзывали и нацеливали на другое направление, где было больше перспектив на успех при меньших потерях.
   Чтобы иметь возможность управлять танковым боем, командир дивизии, как правило, передвигался во время решающей атаки за второй волной танков и не должен был принимать непосредственное участие в бою. Передовые танки должны вести стремительную дуэль на коротких дистанциях при ограниченной видимости, и это не то место, откуда можно вести наблюдение за всем полем боя. Это реально, если держаться в нескольких сотнях метров позади ведущих бой танков. Правда, там командир уязвим для артиллерийского огня противника, но зато он находится вне дальности огня его танков, иначе он оказался бы под угрозой всех противодействующих сил.
   В зависимости от боевой обстановки командир дивизии будет часто менять свое местоположение между танковой и пехотной боевыми группами. Когда он постоянно находится в расположении пехоты, ему удобнее и спокойнее наблюдать за ходом боя. Периодически он выдвигается на передовой командный пункт между танками и пехотой. Для этого он использует командирский танк или бронемашину, оснащенную двумя радиопередатчиками, для того чтобы поддерживать непрерывную связь со своими боевыми группами. Ему не требуется офицер, наблюдающий впереди за артиллерией. Перед началом боя каждая батарея получает задачу обеспечивать поддержку определенной боевой группы. В составе этой группы у каждой батареи есть свой офицер-наблюдатель. Командир артиллерийского полка, который, как и прежде, должен управлять всем полком, поддерживает связь с командиром дивизии через начальника оперативного отдела его штаба, который находится в тылу на стационарном командном пункте.
   По наступлению пехоты командир получает представление о силе противника, его боевом порядке и намерениях. Артиллерийский огонь ведется с противотанковых заслонов противника. Артиллерийский огонь противника дает точные сведения о его мощи и выбранном им направлении главного удара. Общая картина складывается тогда, когда идет затяжной и нерешительный бой и командир дивизии не подвергает свою пехоту ненужному риску.
   Теперь командиру дивизии (наблюдающему вместе с командиром танковой группы за ходом боя) приходит время отдать танкам приказ идти в атаку.
   Если на одном участке атака встречает неожиданное сопротивление, она переносится на другой участок или с помощью артиллерии ослабляется противотанковая оборона противника до тех пор, пока она не «созреет» для атаки.
   Командир танковой группы, который движется вперед в поле зрения своего командира дивизии или за его пределами, знает, что он не обязан доводить атаку до кульминации. В зависимости от выбранной им самим тактики он может прервать ее и возобновить на том участке, который сулит ему наилучшие перспективы.
   С началом танковой атаки командир дивизии, управляя боевыми группами, должен обеспечить танкам необходимую защиту со стороны пехоты, действия которой без промедления поддерживаются артиллерией, заградительный огонь артиллерии так же жизненно важен для танков, как и для пехоты.
   На стационарном командном пункте дивизии находятся начальник оперативного отдела, личный состав оперативного отдела, начальник связи и командир артиллерийского полка. Поддерживая радиосвязь с командиром дивизии, они тесно взаимодействуют с ним, при этом начальник оперативного отдела обладает большой степенью независимости. В экстренном случае он отдает приказы всем частям, которые не подчинены непосредственно командиру дивизии. Он приказывает остальным частям дивизии перемещаться вслед за боевой группой, организует прикрытие с флангов (что, как правило, требует значительных сил) и держит при себе резервы. Он поддерживает связь со штабом корпуса, откуда поступают данные разведки, а также с соседними корпусами и с начальником тыла по вопросам снабжения. Таким образом, начальник оперативного отдела действует так же, как и в присутствии командира дивизии, только возрастает его ответственность.
   Опыт показал, что на стационарном командном пункте начальник оперативного отдела получает посредством радиосвязи с командиром дивизии лучшее представление о ходе боя, чем путем сбора сводок от участвующих в бою частей. Суть в том, что к нему непосредственно поступает информация от самого опытного командира, чья власть распространяется на все виды оружия. Но это не значит, что доклады от полевых командиров становятся ненужными. Они дополняют деталями картину боевой обстановки, полученной от командира дивизии, делая ее максимально объективной и готовой для оценки.
   Нет нужды говорить о том, что присутствие командира дивизии на передовой оказывает психологическое воздействие на войска. У него есть возможность наблюдать за своими солдатами и следить за тем, чтобы его приказы четко исполнялись, а это может иметь решающее значение. Если подчиненные знают, что командир дивизии находится поблизости, в критические моменты это ускоряет события. Младшим командирам, которые не справляются с поставленными перед ними задачами, может быть немедленно оказана помощь, однако, как правило, хватает короткого ободряющего слова. Более того, командир дивизии непрерывно находится в контакте с теми, кто несет на себе основную тяжесть сражения – с командирами батальонов (на этом этапе войны они были как бы командирами боевых групп меньшего масштаба). Если необходимо личным примером воодушевить войска, им следует самим возглавить ударные подразделения, согласовывая свои действия с продвижением командира дивизии. Они должны также знать, что получат должную оценку, если их действия принесут успех.
   Ночью командир дивизии отправляется на свой стационарный командный пункт, который в ходе наступления перемещается вплотную к линии фронта. Там он обсуждает с начальником оперативного отдела задачу следующего дня. Оттуда же он связывается с командиром корпуса и докладывает ему свои впечатления о ходе боев. Эти впечатления очень важны, поскольку представляют собой выжимку из его собственного опыта и донесений из частей, находящихся в его подчинении. Это дает ему право противостоять бессмысленным требованиям сверху и выдвигать контрпредложения. К сожалению, насаждаемое Гитлером волевое тактическое мышление чересчур охотно принималось в армии и стало слишком привычным во Вторую мировую войну.
   Описанные выше принципы оперативного управления применялись следующим образом.
   17 декабря: атака боевой группы мотопехоты на неизученной местности (в тот день танков в наличии не было) с целью создания трамплина и сохранения локального превосходства. Использование мобильной пехоты на колесах (карта 1).
   18 декабря: атака той же боевой группы еще до появления танков с целью начать бой без задержки. В критический момент помощь пехоте на высоте, в бой направляются танки, которые, совершая охватывающий маневр и отвлекая танки противника, начинают атаковать его первый опорный пункт и захватывают его. Продолжение охватывающего наступления всеми силами с целью окружения второго важного опорного пункта, чтобы в бой могла вступить соседняя дивизия (карта 2).
   19 декабря: продолжение запланированного охватывающего маневра; в соответствии с приказом танки атакуют и выходят из боя, стараясь не получить повреждений, затем используется их мобильность и боевая мощь. Они должны самостоятельно продвигаться по общей линии наступления вперед – на Сталинград (карта 3).
   20 декабря: вопреки приказам командования корпуса, самостоятельное решение идти на повторный захват Нижнекумского с целью точнее оценить позиции противника и обеспечить защиту левого фланга корпуса.
   Эти три дня боевых действий были критическими в битве за Сталинград. Они иллюстрируют описанный мной процесс оперативного управления. Обстоятельства складывались неотвратимо, поскольку дивизии приходилось пробиваться вперед в обстановке, которую нельзя было предвидеть. Другие обстоятельства, особенно в обороне, требовали другого способа оперативного управления. Форму управления, так же как и характер решений командира, всегда можно оспорить. В моем случае и то и другое диктовалось меняющимися боевыми условиями и рождалось инстинктивно. Подобные приемы весьма ценны, когда приходится действовать быстро, основываясь на решениях, возникающих под впечатлением идущего боя. Не найдется и двух дней сражения, похожих один на другой.

БОРЬБА ЗА САМОСОХРАНЕНИЕ

   После прорыва русских на участке 23-й танковой дивизии 26 декабря вышестоящее командование приняло решение об отходе на плацдарм в районе Котельникова. В этой критической обстановке я находился некоторое время на передовом КП, расположенном на магистральной дороге, где надеялся установить связь с батальонами. Если бы я занял новый тыловой КП южнее Котельникова, то оказался бы отрезанным от своих частей и не смог отдавать необходимые приказы. Но все равно на передовой позиции я поначалу был почти беспомощен. Мимо нас медленно брели остатки румынских частей – солдаты, потерпевшие поражение, когда русские впервые окружили Сталинград. Эти румынские солдаты, шедшие без офицеров и не в строевом порядке, казались усталыми и безразличными. Чего еще можно было ожидать?
   Теперь я был уверен, что противнику не удалось прорвать наши позиции до наступления темноты. Наш отход был бы более успешным, если бы происходил ночью. Поэтому я вернулся на новый полевой командный пункт, который на несколько часов обеспечил мне некое подобие безопасности. В тишине ночи, когда стих шум боя, я погрузился в глубокий сон. Этой ночью всем дивизиям было передано: «Удержание плацдарма в Котельникове жизненно важно для дальнейших операций».
   Пока не рассвело, вернулся на передовую. Ослабленные батальоны снова выдвигались в степи, где негде было укрыться. Моя дивизия все еще имела одно противотанковое орудие и восемь танков! Все командиры батальонов погибли, и их место заняли заместители.
   Я проехал вдоль своего участка фронта, который не производил впечатления целостности, что стало теперь делом обычным. Однако на фронте пока было спокойно. Слева от меня на расстоянии двух-трех километров я заметил русские танки, разворачивавшиеся в боевой порядок для атаки. Мои восемь танков присоединились в это время к более свежей батарее самоходных штурмовых орудий. Именно благодаря этой батарее мы смогли в последние несколько дней оторваться от противника. Я направил мобильную боевую группу из танков и самоходок навстречу приближающимся русским танкам, и в результате их атака на передовой была отбита. Однако другие танки противника уже прощупывали наш левый фланг. Подготовленный нами к уничтожению мост оказался взорванным раньше времени, при этом погибли двенадцать саперов. Как восстановить этот мост, жизненно важный для нашего отступления? Бой вокруг Котельникова бушевал всю ночь. Некоторые части нашей дивизии, следуя ошибочным приказам, вышли из боя раньше, чем предполагалось, поэтому пришлось снова отправить их в бой, несмотря на общее отступление.
   На полевом командном пункте дивизии в Надольном создалась критическая ситуация. Прибыв туда, я поспешил к зданию с эмблемой оперативного отдела, но увидел там незнакомые лица. Штабы обеих дивизий расположились рядом, так как отступление предполагалось осуществить по единственному оставшемуся узкому проходу. Я зашел на КП 23-й танковой дивизии, расположенный по соседству с моим, и встретился с ее командиром. Генерал граф фон Бойнебург был, как и я, старым кавалеристом.
   Дорога, по которой мы отступали, находилась под огнем противника. Чтобы как-то разрядить царившую атмосферу напряженности, я распорядился распаковать мой уже подготовленный багаж. До ночи 28 декабря отступление, о котором был отдан приказ, не началось.
   На следующее утро мы занимали новые позиции. Деревень, указанных на карте, больше не существовало. Измотанные войска снова оказались на открытой местности при температуре минус двадцать пять градусов. Я провел ночь в помещении с двумя десятками других постояльцев: половина немцев, половина русских. Солдаты то и дело заходили погреться.
   31 декабря с помощью танковой атаки пришлось спасать 63-й гренадерский полк, оказавшийся в окружении. Его ночное отступление сопровождалось жестокой рукопашной схваткой, в которой погибло около восьмидесяти человек, то есть десять процентов личного состава пехоты. Не был вполне успешным и маневр по выходу из этого боя. Одна боевая группа смогла пробиться к основным силам дивизии только следующей ночью.
   Эту важную операцию по спасению нашей армии в Сталинграде мы начали две недели назад, и, несмотря на то что нам удалось вклиниться на 35 километров, у меня не было ни малейших иллюзий относительно ее перспектив. Если бы русские проводили свои операции более гибко, две наши дивизии, оказавшиеся в тяжелом положении, наверняка попали бы в ловушку, потому что с запада и с востока маршрут отступления был абсолютно не защищен.
   Продолжающиеся мучения личного состава действовали на меня физически. Холод на глазах истощал его силы, особенно страдала пехота. В других родах войск можно было устроиться так, что какая-то часть солдат отдыхала ночью хотя бы час или два. Такой сон-забытье чрезвычайно важен для восстановления душевного равновесия. Спящего легко разбудить, в его подсознании сохраняется чувство опасности или боязни отстать при неожиданном отступлении.
   Потери пехоты в живой силе были настолько велики, что больше не требовалось организовывать челночные рейсы автотранспорта для перевозки рот. Пока все не уладилось, арьергардам приходилось тяжело. При неравных силах и неспособности к серьезному сопротивлению они, тем не менее, обязаны были держаться и быть готовыми жертвовать собой.
   На полевых КП батальонов сложилась мрачная обстановка. Кругом лежали убитые, их тела надо было отправлять в тыл для захоронения. Были и раненые пленные, испытывавшие неимоверные страдания, так как их открытые раны оставались не защищенными от холода. С какой готовностью эти несчастные русские отвечали улыбкой на улыбку тех, на чью милость они сдались! Как бесстрашны были женщины, чьи дома загорались от артиллерийских снарядов! Вокруг шел бой, но то там, то здесь можно было видеть, как они пытаются усмирить пламя. С усмешкой пускали солдат в свои дома, а сами ночевали в подвалах и сараях. Да и вообще незаметно было, что они ненавидели нас так же, как люди в тех западных странах, которые подверглись вторжению. Может быть, эти русские женщины были слишком далеки от политики, чтобы ненавидеть. И в них сохранилось еще достаточно набожности, чтобы надеяться, находя утешение в своих иконах.
   За первые десять дней 1943 года я сменил расположение своего главного КП только один раз, так как фронт немного стабилизировался. К нам в качестве пополнения прибыла дивизия СС из состава 1-й танковой армии, переброшенная с Кавказа, была еще и 16-я моторизованная дивизия под командованием графа Шверина. Долгое время эта дивизия осуществляла, по крайней мере, наблюдение за большой брешью между левым флангом Кавказской армии и 6-й армией в Сталинграде. Такие большие бреши были характерны для этой кампании, – огромные русские пространства поглощали столько людей. Все «заполненные» позиции тоже имели свои бреши.
   17-я танковая дивизия черпала новые силы не только из присланного корпусом пополнения, но и из своих собственных резервов. Опять появилась возможность проложить оборонительные линии в непосредственной близости от населенных пунктов, что сразу же улучшило обстановку в войсках. 3 января дивизия получила пополнение из 50 танков.
   Бои в период со 2 по 7 января на Малой Куберле и с 7 по 10 января вокруг Кутейникова и северо-западнее вдоль Сала распались на ряд отдельных стычек. И вновь боевые группы дивизии оказались оторванными друг от друга на расстояние до 30 километров, что значительно затруднило совместное проведение операций. Невозможно достичь успеха без постоянной перегруппировки сил и сосредоточенного применения бронетехники. Кроме того, легкие артиллерийские батареи, зенитные батареи (используемые для наземных действий), батареи орудий на механической тяге и штурмовых орудий должны были обычно придаваться отдельным боевым группам, так как пехота сама по себе не имела эффективных противотанковых средств.
   Изменился характер боев. Теперь дивизия действовала не в одиночестве. Кроме того, уменьшились опасения, что Верховное командование отдаст дивизии приказ удерживать некую позицию до последнего. Разумеется, росло ощущение, что корпус получит указание избегать окружения. Такая опасность по-прежнему сохранялась. На территории между Салом и Доном, не защищенной германскими войсками, противник продвигался все дальше, обходя таким образом корпус с севера. Тем не менее, фронтальное наступление ослабевало. Наступая, русские так быстро захватывали территорию, что начали страдать от проблем со снабжением, как и все стремительно наступающие войска на русском театре войны. Русские пехотинцы, не имея поблизости деревень для отдыха, перед атаками вынуждены были ночевать прямо на подготовленных позициях, что несколько ослабляло их силы. Нарушилось снабжение горючим и запчастями для танков, поскольку нужны были грузовики. От недостатка продовольствия они не страдали, так как захватили множество немецких складов.
   При таком характере боевых действий у меня больше не было возможности проводить каждый день на главных участках боев. Управление операциями обычно требовало моего присутствия на полевом КП, но мне удавалось ежедневно посещать один-два таких участка.
   Хотя войска вели бои практически без передышки, им требовалось несколько часов отдыха в каком-нибудь доме, либо в грузовиках на марше, либо на более спокойном участке фронта. Их командирам тоже приходилось как-то выкраивать время для отдыха. В Котельникове я жил со своим адъютантом в довольно неуютном доме, принадлежавшем типовому государственному хозяйству, где домашнюю работу выполняла пожилая калмычка. Мы находились в калмыцких степях. В Ермакове у меня тоже был маленький домик, в котором мне удалось провести две или три спокойных ночи подряд. Начальник оперативного отдела имел привычку будить меня по любому важному вопросу. Для меня не составляло труда стряхнуть с себя сонливость и быть таким же бодрым, как и днем. Стоило вновь прилечь, и я мгновенно засыпал. До чего же мало надо человеку, который постоянно сталкивается лицом к лицу со смертью! Нужен сон, укрытие от холода, еда – и ничего более.
   Я засыпал в маленьких хатах, где всегда имелась так называемая сталинская кровать – железная койка. Практически каждое утро, даже если отсутствовал всю ночь, я принимал холодный душ в резиновой ванне, после чего был завтрак с крепким чаем. В тех редких случаях, когда мне приходилось быстро покидать свой КП, я никогда не бросал свой багаж.
   Так как я обычно возвращался на полевой КП, мне всегда удавалось там погреться часа два-три, будь то днем или ночью. Жестокий холод можно вынести, пока знаешь, что сможешь где-то отогреться. А если такой перспективы нет, как это случилось с нашими войсками на русском фронте, то холод может превратиться в ужас.
   В этих маленьких хатах в степях я находил не только тепло и постель. Частенько я ощущал уют маленького примитивного жилища, получал удовольствие от простоты нескольких предметов крестьянской мебели, от чистоты беленых стен, железной кровати, некрашеных стола, стула и сундука.
   Тусклый огонек свечи отражался в потемневшем золоте старинной иконы, а из кружки шел пар от горячего чая. Часто присутствовала еще улыбка на лице какой-нибудь гостеприимной русской крестьянки. Недостатка в продовольствии мы никогда не испытывали, потому наших пайков вполне хватало для нормальной службы, и еще имелись неприкосновенные запасы, которые тщательно сберегались. Правда, не было ни картофеля, ни овощей, ни, конечно, фруктов. Мы вчетвером или впятером всегда ужинали на квартире начальника оперативного отдела, вечно усталые и под непрерывный аккомпанемент звенящих телефонов, которые имеют обыкновение приносить неприятные известия. Здесь было место встреч для офицеров-порученцев после их отчаянных разъездов по полю боя вдоль и поперек. Промерзшие до костей, они вносили волну ледяного чистого воздуха в душное помещение.
   3 января пунктом, от которого наша линия обороны развернулась фронтом с востока на север, стал Веселый Гай. Именно там в пять утра была отбита вторая атака. Этот большой поселок обороняли с трех сторон ослабленные батальоны 40-го гренадерского полка. Все танки и штурмовые орудия дивизия оставила в качестве мобильного оперативного резерва. Около девяти утра противник начал очередной мощный удар. Ему удалось прорваться в этот населенный пункт танками и пехотой, несмотря на сопротивление выдохшихся и в значительной степени ослабленных рот. Одна из этих танковых групп достигла реки, протекающей севернее поселка. В конце концов мне удалось отразить их натиск, бросив в бой танки и штурмовые орудия.
   Когда я въехал в Веселый Гай, единственным оставшимся там подразделением была маленькая группа под командованием лейтенанта Финка, заместителя командира батальона, защищавшего позиции от превосходящих сил противника. В степи полыхнули реактивные установки русских, и почти сразу же повсюду начали рваться снаряды. Финк собрал своих людей около себя. Перед домом, где обогревались солдаты, лежали убитые. Лейтенант рассказал мне обо всем, что происходило вокруг этого дома. Совсем недавно русские «Т-34» окружили его, но наши танки их отогнали. Следующую атаку на этот поселок после полудня удалось отразить.
   Несмотря на работу нашей наземной разведки, обстановка севернее реки Сал в дни, предшествовавшие этим событиям, оставалась неясной. К 3 января пришло сообщение о большой концентрации противника в поселке на берегу Сала северо-восточнее места его слияния с Малой Куберле, что подтвердила и воздушная разведка. В то же время доложили о передвижении в юго-западном направлении крупных моторизованных частей из леса в Сухосоленом, а Просторный, по имевшимся сведениям, занят противником. 4 января донесли, что один батальон противника идет к Саловскому. В тот же день наша разведка, дойдя до самого Дона, обнаружила в Романовской мотопехоту и бронетехнику, направлявшуюся на запад. В результате моя дивизия вынуждена была растянуть свою обращенную на север оборонительную линию к западу вдоль южного берега Сала до Семенкинской. Поскольку эти маневры поставили под угрозу тыловые службы, им в помощь в Мартыновскую, расположенную в 40 километрах западнее левого фланга нашей дивизии на берегу Сала, выслали сильный отряд.
   Уже на 3 января дивизия запланировала наступление с ограниченными задачами, чтобы избавиться от тройной угрозы – фронтального давления в двух пунктах, опасного положения на левом фланге и широкомасштабного охвата тыловых коммуникаций. Этот план невозможно было осуществить до 5 января, так как нам приходилось обороняться на каждом участке по всему фронту.
   Корпус хотел, кроме того, пробиваться через Сал в северо-западном направлении до самого Дона. Для этого только что приданный ему 156-й гренадерский полк сняли 4 января с правого фланга, сосредоточили вблизи Кутейникова и до наступления рассвета направили на плацдарм в Верхней Серебряковке. Перед ним стояла задача удерживать этот плацдарм, который был необходим для дальнейшего продвижения, и обеспечить защиту с фланга на севере и (если потребуется) на северо-западе для танкового удара, усиленного 203-й батареей штурмовых орудий. Командиром этой боевой группы был назначен командир 156-го гренадерского полка.
   В 5 утра 5 января боевая группа начала выдвигаться с плацдарма (карта 5). Движению мешала начавшаяся оттепель. Огневая мощь танков и артиллерии оказалась слабой из-за нехватки боеприпасов. Огневую поддержку обеспечивала дивизионная артиллерия, стоявшая южнее Сала. Вскоре после того, как боевая группа переправилась на северный берег этой реки, она была атакована на северо-востоке со стороны Петухова. Для отражения противника командир группы направил штурмовые орудия и подразделения полка. Продолжая наступление в северном направлении, боевая группа столкнулась с сильным противником, но ей удалось его отбить. Таким образом группа прорвалась через передовую линию противника, который, очевидно, готовился нанести удар по фронту дивизии с севера и северо-запада. Для русских это явилось сюрпризом, они не ожидали атаки от противника, которого вынудили полностью перейти к обороне. Дело в том, что наша боевая группа совершила свою вылазку с плацдарма сквозь очень узкую брешь. Ее разведка установила, что противник занимает населенные пункты на Сале, расположенные западнее этой бреши, а именно: хутора Саловский, Терновой и станицу Семенкинскую.


   Теперь все зависело от нашей боевой группы, успешно развивавшей свое внезапное наступление и быстро занимавшей территории к северу и северо-западу. Все еще находясь под защитой высот рельефа, группа настолько глубоко вклинилась на территорию противника, что перед следующей атакой ей удалось полностью развернуться. Затем она спустилась с гребня возвышенности, чтобы с юго-запада неожиданно открыть огонь по противнику, который двигался в этом направлении под прикрытием высот. Удар, нанесенный по его танкам и мотопехоте, оказался разрушительным, поскольку никто не ожидал мощной атаки немецких танков на северном берегу Сала. Противник был отброшен к Просторному, и к десяти часам мы вышли к дороге, соединяющей станицы Семенкинскую и Романовскую.
   Русские быстро отреагировали, направив с севера подкрепление отступившим частям. Из этого можно было сделать вывод, что они уже бросили эти части на левый фланг моей дивизии, который одновременно был левым флангом нашей армии.
   К 10.30 бронегруппа снова угрожала русским, сосредоточившимся в Сухосоленом лесу и вновь пытавшимся наступать из него на юго-запад. Западнее нашей боевой группы русские тоже подтягивали силы с севера и с юга, используя свои западные части, уже наступавшие в сторону Сала. Огнем наших танков были уничтожены две батареи и двадцать два противотанковых орудия противника. Из-за непрерывного огня у боевой группы начали истощаться боеприпасы, и, чтобы избежать окружения, пришлось отдать приказ о ее возвращении на плацдарм. Так как это было единственное танковое подразделение в дивизии, его нельзя было ставить под угрозу.
   Прежде чем бронегруппа смогла отойти через оборонительную линию 156-го гренадерского полка на нашем плацдарме, противник, получивший подкрепление, начал новую атаку на плацдарм танками и пехотой из района Петухова. Чтобы защитить свои войска, мы предприняли контрудар танками и штурмовыми батареями, и противник опять отступил, понеся большие потери. К 17.00 все подразделения боевой группы снова оказались под стабильным управлением командования дивизии южнее участка Сал – Куберле.
   В танковом бою севернее Сала русские потеряли 31 танк (из них часть была сожжена, а часть лишена хода) и 25 противотанковых орудий. Германские потери составили 3 танка и 129 убитых на все линии фронта дивизии.
   Танковый удар и уничтожение 5 января более тридцати танков противника значительно ослабили давление на нашу дивизию и 4-ю танковую армию. Пока что на ограниченном участке у противника была вырвана тактическая инициатива. Более того, это локальное наступление продемонстрировало ему, что моя дивизия способна, по крайней мере, обеспечить себе передышку, даже когда растет угроза ее тыловым коммуникациям.
   6 и 7 января дивизия продолжала удерживать прежнюю основную боевую позицию, хотя противник постоянно и рискованно просачивался через Сал на северный берег. Очевидно, он не отказался от намерения использовать там относительно небольшие силы, чтобы заставить 4-ю танковую армию отступить.
   6 января 40-й гренадерский полк вынужден был втянуть свой северный фланг, поскольку очистить от противника северный берег Сала не удалось. На следующий день полк все еще вел бой фронтом на восток на основной боевой линии. Мой передовой КП находился в это время в Веселом, и я приказал 156-му гренадерскому полку начать локальную атаку в восточном направлении, одновременно позволив танкам самостоятельно ударить в направлении Буденновской и Братской, чтобы попытаться очистить южный берег. Мой передовой КП оказался втянутым в ближний бой с русской пехотой. Тем временем к северу от нас немецкие танки продвинулись в восточном направлении, наращивая удар по приказу своего командира, пока не встретили противника, наступавшего от Новой Серебряковки на юго-запад. Наши танки предприняли внезапную атаку с фланга, дав тем самым возможность 40-му гренадерскому полку выйти из опасного положения. Противник потерял 11 танков, несколько сот убитыми и 153 пленными.
   Южнее для отражения атак на саперный батальон в Атаманском удалось использовать 203-ю батарею штурмовых орудий.
   Благодаря таким отвлекающим ударам наших танковых частей к 17 января появилась возможность без серьезных потерь отвести нашу дивизию за Большую Куберле. Обстановка в тылу в эти дни постоянно ухудшалась, и 6 января туда был направлен весь 63-й гренадерский полк. Перед ним стояла задача вести наступление по линии Денисовский – Рыльская в направлении пунктов Немецкое-Полтавское и Московский и перекрыть этот район для дальнейшего просачивания противника через Сал.
   8 января противник снова попытался найти решение на основной линии фронта, на этот раз более мощными силами пехоты (карта 6). Я опять находился на передовом КП, стоявшем у изгиба между Северным и Восточным фронтами, где держал наготове танковый батальон, оттеснивший утром противника от Сундова, Ильинова и Буденновской назад к Салу. Взорванные на Большой Куберле мосты препятствовали запланированному дальнейшему наступлению на Братскую и Озерский. В полдень внезапно и без артиллерийской подготовки противник нанес короткий удар реактивными установками, перед тем как ввести в бой на широком участке фронта три пехотных полка из района Новая Серебряковка – Атаманский против наших сил на северном участке Восточного фронта. Я приказал танковому батальону перейти реку по разведанному мосту восточнее Веселого, а затем двигаться к Новой Серебряковке и повернуть на юг для удара во фланг атакующей пехотной дивизии противника.


   Этому танковому батальону впервые была придана новая рота, состоявшая из десяти танков «тигр». Оперативное использование этих танков затруднялось тем, что был приказ Верховного командования, чтобы ни один «тигр» не попал в руки противника. Лучший способ обеспечить им защиту – подчинить их танковому батальону дивизии. В свою очередь, прикрытая со всех сторон рота «тигров» могла защитить танки дивизии, ведя огонь по мобильным противотанковым орудиям противника с большего, чем обычные танки, расстояния. Благодаря этому танки нашей дивизии, закрытые от противотанкового огня противника, атаковали вражескую пехоту и уничтожили целую дивизию. Немецкие танки, часами курсируя туда-сюда, нанесли противнику потери примерно в тысячу человек. Вот страшная иллюстрация беспомощности одиночного бойца перед беспрепятственно курсирующими танками.
   На закате противник попытался взять реванш за свое тяжелое поражение, направив 27 танков «Т-34» к Кутейникову, но они были отбиты.
   Продолжавшаяся всего час или два атака наших танков позволила дивизии, несмотря на усталость, отойти в надлежащем порядке и с минимальными потерями на новый оборонительный рубеж. Осталась цела наша броневая мощь. В этом бою принимала участие и артиллерия. Ее офицеры-наблюдатели перемещались вместе с танками. Однако из-за особенностей боя танков с пехотой у нее не было достойных целей.

ОПЫТ КОМАНДОВАНИЯ – II

   Ни на одном участке фронта дивизионная пехота не была в состоянии отразить атаки танков, полагаясь лишь на собственные силы. В те времена у нее не было ни ручных противотанковых гранатометов, ни противотанковых реактивных установок.
   На основном фронте, протянувшемся почти на 40 километров, для противотанковой обороны имелись следующие виды вооружения: восемь 75-миллиметровых самоходных установок, четыре 76,2-миллиметровые самоходные установки и одно 75-миллиметровое противотанковое орудие. Часть этих средств мы направили в находящийся под угрозой тыловой район. Так называемое тяжелое противотанковое вооружение оказалось во время этих операций в основном бесполезным, прежде всего из-за того, что его снабдили непригодными боеприпасами.
   В обоих случаях тыловые коммуникации находились под такой угрозой, что с тактической точки зрения лучше всего было отправить бронетехнику в тыл, так как дивизия могла оказаться отрезанной. И все же я отказался от такого шага. Только сосредоточив все имеющиеся танки в одном пункте, можно было достичь сколько-нибудь достойных результатов, пусть на короткое время.
   Два этих примера показывают, что в подобной обстановке невозможно обеспечить эффективную артиллерийскую поддержку. 5 января нельзя было оголить фронт, используя разбросанную по нему артиллерию для огневой поддержки танков, продвинувшихся, ведя наступление на противника, далеко вперед. Да и все равно в дивизионной артиллерии не было самоходных орудий. Во втором примере, когда русская пехотная дивизия атаковала основную линию фронта, артиллерия имела возможность управлять огнем (с помощью своих офицеров-наблюдателей), но не могла вести его эффективно, так как сражение распалось на отдельные бои между танками и пехотой.
   Во время наступательных боев основная боевая группа почти всегда находилась под моим личным командованием, но это не касалось бронетанковой боевой группы, которая для решения общей оборонительной задачи использовалась для наступательных действий. По причине угрозы ослабленному фронту я должен был всегда находиться в его центре, поскольку не мог перепоручить принятие необходимых там решений начальнику оперативного отдела. Но и в том и в другом случае я выбрал передовой КП, с которого я мог непосредственно вмешиваться на участке северного изгиба основного фронта, а также в горячей точке при наступлении, когда возникала необходимость организовывать взаимодействие между различными родами войск. Оттуда у меня была кратчайшая линия радиосвязи с бронетанковой группой, и на всякий случай я ее поддерживал. 8 января эта группа образовала как бы полукруг у моего КП, пока я оставался там, осуществляя руководство операцией.
   Бронетанковой группе обычно придавалась уйма штурмовых орудий. Всякий раз, когда требовалось направить отдельные роты для противотанковой обороны, – как это было в обоих случаях на удаленном правом фланге, – такая рота подчинялась батарее штурмовых орудий, но танки из танковых подразделений не направлялись. В этой обстановке штурмовые орудия показали себя превосходным образом. У них нет башен, поворачивающихся на 360 градусов, поэтому успешно вести бой с противником они могли только за счет своей подвижности на поле боя. При отсутствии башен экипажи были не защищены[18]. Хороший круговой обзор обеспечивал им лучшее понимание обстановки.
   Десять «тигров» существенно усилили наступательную мощь танковых войск. Их броня и эффективное вооружение создавало им превосходство над «Т-34», поэтому они могли господствовать на поле боя, обеспечивая при этом защиту более слабым танкам. Они подняли наступательный дух, но не оправдали надежд, которые возлагало на них немецкое Верховное командование, так как их количества было недостаточно. Кроме того, вскоре стало ясно, что тяжелые «тигры» слишком «неуклюжи» для обычной мобильной тактики моей дивизии. Они имели массу, но не лошадиные силы, и они не могли приспособиться к стремительному бою. Приказ о том, что они не должны попасть в руки врага, сдерживал их применение.
   Частые запросы из ОКБ наводили на мысль, что Гитлер слишком многого ждал от этих рот «тигров». Их количество было недостаточным, чтобы они могли сыграть решающую роль в любом крупном сражении. При сильных морозах собственный огромный вес создавал для них опасность соскальзывания на обледенелых склонах. Если такое случалось или если они обездвиживались в результате попадания снаряда, то для того чтобы их вытащить, требовалось два других «тигра». Если бы русские реализовали свое превосходство в воздухе (чего они так и не сделали), едва ли большое число скоростных и хорошо бронированных танков смогло бы уцелеть в этой бескрайней стране.

ИЗМЕНЕНИЕ ХАРАКТЕРА БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

   Отмеченные передвижения русских севернее Сала и захват в тылу германского фронта таких населенных пунктов, как Матиковка, позволяли сделать вывод, что у них на самом деле были такие намерения. Тем не менее было также очевидно, что их прорывы сквозь бреши фронта, достаточно глубокие, нельзя было расценивать как преследование пока еще мобильной, хотя и разбитой армии. Так как весь южный германский фронт начал разрушаться, вопрос о параллельном преследовании уже не стоял, речь шла о фронтальном преследовании на очень широком фронте. Однако такой фронт надо было заполнить, а для этого побеждающий преследователь должен был изыскивать дополнительные силы. Ему все время надо было стараться держать преследующие противника колонны в контакте друг с другом и избегать любых больших разрывов в своих наступательных порядках.
   Законы ведения войны требуют безжалостного преследования, пока «человек и зверь не испустят дух». Это означает ночные приготовления и непрерывные дневные и ночные марши, чтобы буквально наступать на пятки уходящему противнику. Разрушения, которые оставляет за собой последний, добавляют преследователю трудности со снабжением. В конце концов нехватка горючего заставляет его перепоручить свою задачу кавалерии, которой требуется меньше предметов снабжения и которая более мобильна на местности, хотя и не так эффективна в бою.
   Описанные действия происходили в условиях, когда морозы сменялись оттепелями. Последние были особенно тяжелым испытанием для солдат, когда их промокшее обмундирование, едва начинались морозы, покрывалось льдом. По ночам русские осаждали деревни, которые мы использовали для отдыха и восстановления сил. Инстинкт самосохранения заставлял нас оборонять эти деревни до последнего. Поэтому едва ли стоит удивляться, что невозможно было поддерживать такие же темпы преследования, как в прошлые войны. Оно ослаблялось из-за нехватки сил.
   Если побежденная сторона имеет более или менее опытное командование и способна обеспечивать непрерывное снабжение своих бронетанковых частей, она может сохранить свое существование, так как преследователь не способен просто уничтожить ее в стиле старой тактики атакующей кавалерии, когда врага застигали врасплох и у него не было танков.
   Когда обстоятельства вынуждали переходить к оборонительным действиям, у немецкого оперативного командования существовала практика держать в готовности в тылу каждого фронта так называемую пожарную бригаду из одной-двух танковых рот. Зачастую их выделяли из своих собственных дивизий для того, чтобы они действовали против прорвавшихся танков противника. Пожарные бригады внезапно атаковали эти танки с фланга, уничтожали их или сковывали их действия до тех пор, пока не подходили более мощные резервы. Однако и во фронтальной обороне танки доказали свое превосходство над всеми противотанковыми средствами. Как только они занимали скрытую подготовленную позицию, так сразу же становились оборонительным оружием, которого противник боялся больше всего. Мобильность и боевая мощь одиночных танков обеспечивали им возможность полностью использовать любые складки рельефа.
   Таким образом, танковые дивизии, созданные изначально как чисто наступательные силы, оказались наиболее эффективными в оборонительных операциях. Современная оборонительная система всегда строится в виде участков и зон, и никогда – линейно. Но для мобильной обороны требуются мобильные, то есть моторизованные, соединения. Моторизованные резервы можно быстро перебросить с одного фланга на другой или подтянуть из глубины. Пехота, являющаяся неотъемлемой частью танковых войск, подготовлена для взаимодействия с танками. Танковые арьергарды могут самостоятельно удерживать передовые позиции до финального момента, когда они внезапно и без предупреждения выходят из боя и отступают.
   Таким образом, широкомасштабные операции носили иной характер, чем те, что проводились в Первую мировую войну или на раннем этапе Второй. Теперь стало возможным временно удерживать такой фронт, какой был у 4-й танковой армии в описанных выше эпизодах, несмотря на то что противник, осуществляя параллельное преследование, уже его преодолел. Следовательно, можно было игнорировать случайные угрозы противника нашим тыловым частям и коммуникациям, что мы и делали.
   Всегда есть шанс, что где-то фронт может устоять. Как оказалось, 1-я и 4-я танковые армии могли уйти за Дон, но не могли остановить противника, преследовавшего их и на той и на другой стороне реки. Совершая марш к Днепру, эти танковые армии, тем не менее, начали контрнаступление на реке Донец, благодаря чему не просто разгромили противника, а сами превратились в преследователей.
   Из-за такого изменения характера боевых действий родилось заблуждение, что перевес, который на войне определяется потерей стратегической мощи одной стороной и соответствующим выигрышем другой, является неотвратимым и в дальнейшем не оставляет побежденному никаких надежд. Это заблуждение оказалось катастрофическим для германской стороны. Правительство, которое ясно представляет себе сложившуюся обстановку и пытается прекратить войну, пока оно еще обладает какими-то полномочиями на ведение переговоров, является не слабым, а сильным. Такое правительство должно осознавать свою ответственность перед народом за политический курс и стратегию. Если это условие не выполняется, нет и надежной основы для стратегии.

ОТДЕЛЬНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

   Большинством этих сражений я руководил лично и, находясь в центре событий, был свидетелем ближнего боя и действий танков против беспомощной пехоты противника. Во время танковой атаки 8 января я был среди тех, кто видел, как сотни оказавшихся без связи и управления русских пехотинцев не захотели сдаться и были уничтожены. В разгар боя из тыла случайно выехал на низкорослой лошади шестнадцатилетний калмыцкий юноша, который надеялся каким-то образом пробраться к своему дому. Он подъехал к окопу, где в это время находился я с одним из батальонных командиров. Меня тронуло простодушие этого паренька. Сильный холод и громадное открытое пространство степей почти скрадывали монотонный грохот танковых орудий и разрывы их снарядов. Таким стало знакомство парня со зловещей драмой боя, и он расплакался.
   Война требует жестокости. Я мог простить многие неудачи по причине страшного холода, но не был готов согласиться с тем, что выполняющая сложную задачу дивизия должна страдать от каких-то упущений своих начальников. Строгие меры, которые мне приходилось принимать против отдельных недостатков, и растущее число убитых, раненых и попавших в плен ложились тяжелой ношей на мои плечи. Еще больше беспокоили другие проблемы. Как-то раз меня разбудили среди ночи, чтобы подтвердить получение «важного приказа» Гитлера, содержание которого сводилось к тому, что он оправдает любого офицера, не останавливающегося в борьбе с партизанами перед убийством женщин и детей. Гитлер объяснял, что этот приказ вызван приговором военно-полевого суда одному офицеру, который он не утвердил по причине излишней мягкости.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

   Атака в порту Александрии была осуществлена не одноместными, как ошибочно пишет автор, а двухместными подводными средствами, которые представляли собой управляемые людьми торпеды. Такие торпеды, снабженные аккумуляторными батареями, имели длину около 6 метров и радиус действия примерно 10 миль при скорости 2 узла. Отделявшийся от торпеды боевой заряд с взрывателем замедленного действия прикрепляли к корпусу подводного аппарата одетые в легкие водолазные костюмы члены экипажа, которые затем вплавь добирались до берега. Оставшаяся часть торпеды погружалась на дно и через некоторое время уничтожалась самоликвидатором. (См. United States Naval Institute Proceedings, 1956, № 2, p. 125-135.)

15

16

17

18

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →