Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Основное отличие церкви от часовни — наличие алтаря.

Еще   [X]

 0 

Блатные и уличные песни (Семга Г.)

автор: Семга Г. категория: Развлечения

С начала лихих 90-х, после того, как были сняты почти все запреты, блатные песни стали неожиданно востребованы временем. Сегодня они имеют большую армию поклонников, для которых мы предлагаем сборник из 160 песен. Естественно, их героями являются «благородные разбойники», бунтари-бродяги, романтичные обитатели тюрем и их то преданные, то коварные боевые Подруги.

Год издания: 2009

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Блатные и уличные песни» также читают:

Предпросмотр книги «Блатные и уличные песни»

Блатные и уличные песни

   С начала лихих 90-х, после того, как были сняты почти все запреты, блатные песни стали неожиданно востребованы временем. Сегодня они имеют большую армию поклонников, для которых мы предлагаем сборник из 160 песен. Естественно, их героями являются «благородные разбойники», бунтари-бродяги, романтичные обитатели тюрем и их то преданные, то коварные боевые Подруги.
   Эти песни пел, поет и еще долгое время будет петь народ. Только вот слова обычно до конца никто не помнит. В этом случае, если вам с друзьями захочется исполнить что-то в стиле «романтиков с большой дороги», вашей шпаргалкой станет эта книга! На первой же странице вас ждет всем знакомая «Мурка» и ее сотоварищи…


Г. Ф. Сёмга Блатные и уличные песни

МУРКА

Прибыла в Одессу банда из Амура,
В банде были урки, шулера.
Банда занималась черными делами,
И за ней следила Губчека.
В банде была баба, звали ее Мурка,
Сильная и ловкая была.
Даже злые урки – все боялись Мурки,
Воровскую жизнь она вела.
Дни сменяли ночи темного кошмара,
Много стало с банды залетать.
Ну как узнать скорее – кто же стал легавым,
Чтобы за измену покарать?
Раз пошли на дело, выпить захотелось,
Мы зашли в фартовый ресторан.
Вижу в зале бара – там танцует пара:
Мурка и какой-то юный франт.
Я к ней подбегаю, за руку хватаю,
Но она не хочет говорить.
И тогда малина Кольке-уркагану
Приказала Мурку погубить.
Мурка, в чем же дело? Что ты не имела?
Разве не хватало барахла?
Ну что тебя заставило спутаться с легавыми
И пойти работать в Губчека?
В темном переулке встретил Колька Мурку:
«Здравствуй, моя Мурка, и прощай,
Ты зашухарила нашу всю малину
И за это пулю получай!»
Вдруг раздался выстрел, Мурка зашаталась,
И на землю рухнула она.
Больше она не встанет, шухер не поднимет,
И о том узнают в Губчека!
Черный ворон крячет, мое сердце плачет,
Мое сердце плачет и болит…
В темном переулке, где гуляют урки,
Мурка окровавлена лежит…

НАМ ПЕЛ СОЛОВЕЙ

Луной озарены зеркальные воды,
Где, детка, сидели с тобою вдвоем.
Так тихо и нежно забилось сердечко,
Не мог я сказать ни о чем.
Поверь, дорогая, что я ведь не сокол,
Чтоб вечно на воле летать,
Чтоб вечно тобой любоваться, родная,
Любить и к груди прижимать.
Гуляй, моя детка, пока я на воле,
Пока я на воле – я твой.
А может случится, я буду в неволе,
Тобой завладеет другой.
И, может, умру за решеткой тюремной,
За крепким тюремным замком.
Меня похоронят на ближнем кладбище,
И ты не узнаешь о том.
Но, если поправлюсь и выйду на волю,
И будет в груди веселей,
Мы встретимся снова в той самой аллее,
Где, помнишь, нам пел соловей…

ПРОСТИ, ДОРОГАЯ

Ах! Пойте вы, клавиши, пойте!
Ах! Вы, звуки, неситесь быстрей…
Перед Богом страницу откройте
О несчастной вы жизни моей.
Не таким я на свет уродился,
Не таким родила меня мать.
Часто плакал в душе одиноко,
И душа моя знала покой.
И вот выпала доля мне злая:
Срок отбыл я в проклятой тюрьме,
Изнуренный болезнью, чахоткой,
Был я выпущен в третьей весне.
Злые люди завидовать стали,
Что судьба нас так рано свела,
А мы горя с тобою не знали,
И ты, детка, любила меня.
Наше счастье разбить порешили,
Нарушили семейный покой,
От тебя меня, детка, отняли…
Ах! Зачем я несчастный такой?
Я впервые с тобой повстречался
И увлекся твоей красотой.
Я жиганскою клятвой поклялся:
«Неразлучны мы, детка, с тобой!»
Я, как коршун, по свету скитался,
Для тебя все добычи искал:
Воровством, грабежом занимался,
А теперь за решетку попал.
Ты прости же, прости, дорогая,
Что ты в жизни обманута мной,
Что виновата жизнь воровская —
Свой конец ты нашла роковой.

СУДЬБА

Огни притона заманчиво мигали,
И джаз Утесова по-прежнему звучал.
Там за столом девицы совесть пропивали,
Мужчины пивом заливали свою грусть.
А в стороне сидел один парнишка,
Он был дитя с изысканной душой.
Он молодой, но жизнь его разбита.
Попал в притон, куда заброшен был судьбой.
Малютка рос, и мать его кормила,
Сама не съест – для сына сбережет,
С рукой протянутой у паперти стояла,
Дрожа от холода, в лохмотьях без пальто.
А вырос сын, с ворами он спознался,
Стал пить, кутить, ночами дома не бывать,
Стал посещать он притоны, балаганы
И позабыл свою старушку мать.
А мать больная в нетопленом подвале.
Болит у матери истерзанная грудь,
Болит у матери. Болеет о сыночке,
Не в силах руку за копейкой протянуть.
Вот шум и стук, и двери отворились,
Заходит сын, изысканно одет.
Упал на грудь, сказал: «Мамаша, здравствуй!»
И больше вымолвить он ничего не смог.
А мать больная на локте приподнялась:
«Зачем пришел ты душу мне терзать?
Тут без тебя уже немало слез пролито
И за тобой, сынок, придется проливать».
«О, мама, нет! Пришел просить прощенья!
О, мама, нет! Прошу тебя, прости!
Я вор, убийца, я весь обрызган кровью.
Я атаман разбойничьей семьи».
Наутро мать с того темного подвала
В гробу дубовом на кладбище снесли,
А ее сына с шайкою бандитов
За преступление к расстрелу повели.

ОТЕЦ ПРОКУРОР

Бледнея, заря озарила
Тот старый кладбищенский двор,
А там над сырою могилой
Рыдает молоденький вор:
«Ах, мамочка, милая мама,
Зачем ты так рано ушла?
На сердце мне тяжкую рану
Твоя смерть пером нанесла».
Склонились плакучие ивы,
Утешить пытаясь юнца.
Он вырос ребенком счастливым,
Хоть рос без отца-подлеца.
И вот на скамье подсудимых
Молоденький парень сидит
И голубыми глазами
На прокурора глядит.
А тот неуклонно и жестко
Толкает под вышку его.
Убийцу он видит в подростке
И что ему смерть одного.
К стене, мол, и без разговора:
«По мне и отца бы в тюрьму,
За то, что, мол, вырастил вора.
Таким с нами жить ни к чему!»
Парнишке в конце слово дали,
Все стихли, мол, что скажет вор?
И в зале слова прозвучали:
«Отец мой был ты, прокурор!»
Его увели, расстреляли
Под старой тюремной стеной.
А вечером судьи гуляли,
Грустил лишь один прокурор.
«Сын ты мой, милый сыночек…
Зачем ты так долго молчал?
Если б я знал, что ты сын мой,
Я бы тебя оправдал».
Бледнея, заря озарила
Тот старый кладбищенский двор,
А там над могилою сына
Повесился сам прокурор.

ДОРОГА

Ах, волюшка, добрая воля!
Ах, счастье мое далеко!
Свободы я, воли не вижу,
В тюрьме я сижу ни за что.
Вот слышим: этап назначают.
По камерам слухи идут.
Ах, братцы, куда отправляют?
Нас строить канал повезут.
Мы ехали долго и скорбно,
Вдруг поезд как вкопанный встал.
Кругом все леса да болота.
И здесь будем строить канал.
Дорогу построили быстро.
Дорога была широка,
А сколько костей на дороге?
Вся кровью она залита.
А кровь эта ала, кипуча —
По рельсам блестящим бежит.
За жизнь уркагана и вора
Другой будет счастливо жить.

ГЛАЗА ДИКОЙ СТРАСТИ

Как-то раз в саду
Девушку одну
Завлекал он песнями и лаской
И сказал, шутя:
«Девочка моя,
Девочка с глазами дикой страсти…»
Говорит она:
«Я хочу вина
И мечтаю о красивой паре.
Чем мне пить до дна,
Лучше уж одна…
И зачем мне нужен нищий парень».
Мальчик стал ходить,
По девочке грустить.
По ночам не спал, а все томился.
Чтоб с девчонкой жить,
С деньгами надо быть!
И тогда уж мальчик порешился:
Год он воровал
И наконец попал
В камеру с железною решеткой.
Письма получал,
С жадностью читал,
А писала та ему красотка:
«Все идут года,
Уж я не молода
И мечтаю о семейном счастье.
Больше никогда
Не пиши сюда —
Все равно не буду отвечать я!»
Года через три
Он вышел из тюрьмы,
Вышел из тюрьмы, из заточенья.
Долго он стоял,
Думал и гадал
И пришел к такому заключенью:
Ночью в три часа
Сладко спит она
И не слышит, как беда крадется.
Приоткрывши дверь,
Он стоял как зверь —
То нахмурится, то улыбнется.
Финский нож в руках.
Слышит он вдруг: «Ах!»
Нарушает тишину ночную.
Вся в крови она,
Бледна, как луна,
И запел он песенку такую:
«Завтра вот опять
Дадут лет двадцать пять
И увезут меня в края чужие.
Там пройдут года,
Вся молодость моя,
Но кого любил – в живых не будет».
Как-то раз в саду
Девушку одну
Завлекал он песнями и лаской
И сказал, шутя:
«Девочка моя,
Девочка с глазами дикой страсти…»

Я ВЕРНУСЬ

Ты не стой, у ворот поджидая,
Не смотри на дорогу с тоской…
Я вернусь, лишь когда подметает
Ветер листья, что дворник метлой.
И пойду по знакомой дорожке,
Где кончается старый наш сад,
И, быть может, в морозном окошке
Я увижу твой ласковый взгляд.
А, быть может, в суровую зиму
Я в окошко к тебе постучусь.
Дверь откроешь – меня не узнаешь.
Я к губам твоим нежно прильну.
Дверь откроешь – меня не узнаешь,
Я спрошу: «Как жила без меня,
Как растила любимого сына,
Как ты мужа с неволи ждала?»
А пока, а пока – до свиданья,
Расти сына, чтобы вырос большой…
Я вернусь, лишь когда подметает
Ветер листья, что дворник метлой.

ПОЛУГОЛАЯ КРАСА

А ты хохочешь, ты всё хохочешь…
Кто-то снял тебя в полный рост.
Хороводишься, с кем захочешь,
За семь тысяч отсюда верст.
А у меня (что у меня здесь?) —
снег да вьюга,
И мороз берет в тиски,
Но мне жарче, чем тебе на юге,
От ревности и от тоски.
Весь простуженный, обмороженный
Я сквозь ватник пронесу
Тело нежное, фото южное,
Полуголую твою красу.
А ты хохочешь, ты все хохочешь…
Кто-то снял тебя в полный рост.
Хорохоришься, с кем захочешь,
За семь тысяч отсюда верст.

КАТОРЖАНЕ

День и ночь над тайгою завывают метели.
Дикий Север суров, безнадежен и лют.
По глубоким снегам конвоиры в шинелях
В неизвестно куда заключенных ведут.
Красноярское небо над голодным этапом…
Молодым арестантам ветры песни поют.
Их ласкают бураны, утешают приклады,
А в далеком пути пить воды не дают.
«Ненаглядная мама, что за дяди в бушлатах
В оцепленье штыков всё идут и идут?»
«Это – дети России, это – в прошлом солдаты,
Защищали детей и седых стариков.
Это – дети России, это – в прошлом солдаты,
Что геройски разбили под Сталинградом врага».
По щекам каторжаней слезы катятся градом,
А в далеком пути пить воды не дают.
«Ненаглядная мама, что за дяди в бушлатах.
По угрюмым дорогам всё идут и идут?»
«Это – дети России, это – в прошлом солдаты,
Что геройски разбили у рейхстага врага».

К ГОЛУБОГЛАЗОЙ

Я пишу тебе, голубоглазая,
Может быть, последнее письмо.
Никому о нем ты не рассказывай —
Для тебя написано оно.

Суд идет, и наш процесс кончается,
И судья выносит приговор,
Но чему-то глупо улыбается
Старый ярославский прокурор.

И защита тоже улыбается,
Даже улыбается конвой.
Слышу: приговор наш отменяется,
Заменяют мне расстрел тюрьмой.

Слышу я, что ты, голубоглазая,
С фраерами начала гулять,
Слышу я, что ты, голубоглазая,
Рестораны стала посещать.

Так гуляй, гуляй, моя хорошая!
Отсижу я свой недолгий срок…
Пой, гитара, пой, подруга верная,
Мне не нужно больше ничего.

ПРОЩАЙ И ПОЗАБУДЬ

Прощай, Валёночек, мой маленький кутеночек!
Прощай, Валёночек, быть может, навсегда!
Я сел в кичман, а сам не знаю я – надолго ли…
Прощай, Валёночек, и позабудь меня!

Ты будь по-прежнему веселая, счастливая,
Из головы ты, детка, выкинь образ мой.
Найди по нраву себе мальчика хорошего
И полюби его всем сердцем и душой.

Меня ж прости, что сделал нехорошее.
Жаль, не могу тебя к своей груди прижать.
В последний раз забыл взглянуть
в глаза невинные,
В последний раз забыл обнять, поцеловать.

Прощай, Валёночек, мой маленький кутеночек!
Прощай, Валёночек, быть может, навсегда!
Я сел в кичман, а сам не знаю я – надолго ли…
Прощай, Валёночек, и позабудь меня!

РАЗЛУКА

Далеко-далеко спрятан Север далекий…
Каждый знает о том, что побеги невмочь,
Не под силу тайга с снегом самым глубоким,
Заполярная темная и холодная ночь.

Виноват я во всем! Сколько раз ты просила
Бросить кличку такую, что так гордо звучит.
Обманула судьба, нас тюрьма разлучила
И разбила о черный и холодный гранит.

Сердце мое с тобой встречи желает,
Но дороги к тебе я никак не найду.
Не в последний раз ты мальчишку ласкаешь…
Скоро, скоро этапом я на Север уйду.

Снова вора найдешь, а меня ты забудешь.
Так люби, дорогая, и теперь я непрочь,
Может быть, вечерком он тебе все расскажет
Про тайгу заполярную и холодную ночь.

Далеко-далеко спрятан Север далекий…
Каждый знает о том, что побеги невмочь,
Не под силу тайга с снегом самым глубоким,
Заполярная темная и холодная ночь.

МАМА ДОРОГАЯ

Здравствуй, мама дорогая, неужели
Не узнала ты родимого сынка?
В юности меня ты провожала,
дорогая мама,
А теперь встречаешь старика.

«Где ж, ты, сокол ясный мой, скитался?
Где ж, ты сокол ясный, пропадал?
Отчего домой не возвращался?
Жив был – почему же не писал?

Может быть, ты был зарыт землею
За Печорой, быстрою рекой?
И с тех пор болит мое сердечко,
Обливаюсь жгучей я слезой…»

Не был, мама, я зарыт землею,
А со смертью долго рядом жил.
В рудниках, на шахтах, дорогая мама,
Очень много горя пережил.

Лагерь наш, мамаша, был построен
За Печорой, быстрою рекой,
Думал о свободе, дорогая мама,
Обливаясь жгучею слезой.

Снова эти пыльные вагоны,
Снова стук колес, неровный бой,
Снова опустевшие перроны
И собак конвойных злобный вой.

Вот теперь срок отбыл и вернулся…
Видишь пред собою ты сынка.
В юности меня ты провожала,
дорогая мама,
А теперь встречаешь старика.



СЫН ВЕРНЕТСЯ…

Тает над заливом лед весною,
В городе деревья расцветут…
Только нас с тобою под конвоем
В лагеря на Север увезут.

Снова эти крытые вагоны
И колес неровный перебой,
Снова опустевшие перроны
И собак протяжный злобный вой.

Днем и ночью там по ним шагают
Часовых усталые шаги.
Вспомни, друг, как нас с тобой встречали
В лагерях угрюмые огни.

Я не знаю, что это такое,
Все забыли наши имена,
И никто не скажет, только мама
Скажет, что «у сына седина».

Скажет, что «мой сын еще вернется»,
А кто любит – долго будет ждать.
Может быть, когда-нибудь придется
Эту боль, как матери, узнать.

Расцветут утоптанные розы.
Сын вернется с лагеря домой.
На глазах непрошеные слезы
Потому, что сын совсем седой.

«Я по тебе соскучилась, Сережа,
Истосковалась по тебе, сыночек мой.
Ты пишешь мне, что ты скучаешь тоже,
А в сентябре воротишься домой.

Ты пишешь мне, что ты по горло занят,
А лагерь выглядит угрюмым и немым,
А здесь у нас в городе, в Рязани,
Вишневый сад расцвел, что белый дым.

Наступит день, и выгонят скотину.
Зазеленеет в поле сочная трава,
А под окном кудрявую рябину
Отец срубил по пьянке на дрова.

По бугоркам, по низким косогоркам
Плывет, качаясь, распутница-луна.
По вечерам поют девчата хором,
И по тебе скучает не одна.

Идешь домой, облепят словно мухи:
«Скажи-ка, тетя, когда придет Сергей?»
А у одной поблескивают слезы.
Любовь и страсть давно минувших дней.

Ну вот и все, писать тебе кончаю,
Ну до свиданья, сыночек дорогой!
До сентября, до скорого свиданья,
А в сентябре уж ты воротишься домой.»

Настал сентябрь, и пишет сын мамаше:
«Напрасно, маменька, ты ждешь меня домой.
Суд лагерей судил меня поновой,
И не увидеться уж больше нам с тобой.

В этап далекий нас скоро угоняют,
Где срок немалый мне придется коротать.
На Приамурских железных магистралях
Туннель глубокий придется мне копать.

Друзей, подруг, мамаша, мне не надо —
Друзья, подруги позабыли все меня.
Кирка с лопатой – родные мои братья,
А тачка – верная законная жена.

Придешь с работы усталый и разбитый,
А спать придется на каменном полу,
А часовой, паскуда, тварь, не скажет:
«Постой, сынок, соломки подстелю».

Прости ж, мамаша, за все мои ошибки,
За то, что я порой не слушался тебя.
Я думал, что тюрьма – всё это шутки,
И этой шуткой я погубил себя».

ПЕСНЯ О МИЛОЙ СВОБОДЕ

Вечер лишь только настанет,
С решки не сходит жиган,
Песня о милой свободе
Льется по всем корпусам.

Цирик на вышке кемарит,
Того и гляди упадет.
Ах! Эта песня жигана
Спать никому не дает.

Начальник в своем кабинете
Места себе не найдет.
Ах! Эта песня жигана
Всех за живое берет.

Черная роза – разлука,
Красная роза – конвой,
Желтая роза – измена,
Нас разлучают с тобой.

Мать по сыночку скучает,
Карточку сына возьмет
И материнской слезою
Все его фото зальет.

Снова поновой свобода,
Женщины, карты, вино.
Ах! Эта жизнь воровская —
Как это все нелегко.

ТЮРЬМА

Проснешься утром – город еще спит,
Не спит тюрьма, она давно проснулась,
А сердце так в груди болит,
Как будто пламень к сердцу прикоснулся.

Гляжу в окно, мне сильно сжало грудь,
Она болит от нестерпимой боли.
А небо синее чуть-чуть
Напомнит мне, что есть на свете воля.

И от тоски невольно запоешь,
Как будто этим душу обогреешь…
О, вечный страх, что ты в тюрьме умрешь!
А не умрешь – так с горя поседеешь.

Пойдешь гулять, а на тебя кричат,
Ты к этой брани понемногу привыкаешь
И, по привычке руки взяв назад,
Глаза невольно в землю опускаешь.

А если ты в строю заговоришь —
Тебя из строя выдернут клещами.
А вечерком они к тебе придут,
В холодный карцер вызовут с вещами.

И от тоски ты невольно запоешь,
Как будто этим душу обогреешь…
О, вечный страх, что ты в тюрьме умрешь!
А не умрешь, так с горя поседеешь.

ВЕРНОСТЬ

Нам вчера прислали из Угро дурную весть:
Нам вчера сказали, что Алешка вышел весь.
Как же так, ведь он еще вчера нам говорил:
«Вот сыграю свадьбу, и на недельку загудим».

Но не состоялся этот свадебный гудеж,
Потому что Лешке засадили в спину нож.
Потому что Лешка не в первый раз уже
Зашивает раны свои новые в душе.

Для кого ж он душу, как рубашку, залатал,
Чтобы в пьяной драке его убила сволота!
Если бы не это – мы б к нему на свадьбу шли,
А с ножом в лопатках мусора его нашли.

Что ж, поубивается девчонка, поревет,
Чуть-чуть посомневается, и слезы оботрет,
А потом без стука отворит другому дверь…
Ты прости, Алешка, —
ну все равно ж тебе теперь!

И однажды ночью ей приснится
страшный сон —
Будто к ним в квартиру вновь явился он:
«Замуж за другого ты вышла – не беда,
Но ведь это ж он меня
ножом в лопатку, он тогда!»

И, проснувшись ночью, услыхав такую весть,
Побежит на кладбище, отыщет серый крест
И могильный камень окропит своей слезой…
«Ты прости, Алешка, ты забери меня с собой!

Я тогда не знала кто тебя убил,
А теперь вот знаю, и нету больше сил,
И ударом в сердце покончу дни свои».
И в одной могиле будут вместе спать они.

Мы их похороним – чего уж тут рыдать!
И в одной могиле они вместе будут спать.
Им людская радость вовсе не видна.
В памяти осталась только белая весна.

ЭТАП НА СЕВЕР

Этап на Север – срока огромные,
Кого ни спросишь, у всех – Указ.
Взгляни, взгляни в лицо мое суровое,
Взгляни, быть может, в последний раз.

А завтра скажут тебе, моя любимая,
Или напишет товарищ мой…
Не плачь, не плачь, моя подруга милая,
Я не вернусь уже домой.

А завтра я покину Пресню,
Уйду с этапом на Воркуту.
И под конвоем своей работой тяжкою,
Быть может, смерть себе найду.

Друзья накроют мой труп бушлатиком,
На холм высокий меня снесут
И похоронят душу мою жиганскую,
А сами грустно пропоют:

Этап на Север – срока огромные,
Кого ни спросишь, у всех – Указ.
Взгляни, взгляни в лицо мое суровое,
Взгляни, быть может, в последний раз.

ТАЙНА

Скучно и мрачно в больнице тюремной.
Сумрачный день сквозь решетку глядит.
Бедная Оля тихонько проснулась,
Видит – мамаша стоит:

«Бедная мама, прости, дорогая,
Дочку-воровку свою!
Я умираю так гордо и смело,
Тайну скрывая свою.

Он сплитовал, а меня задержали
И в уголовку меня привели.
Долго допрашивал агент из МУРа:
«С кем ты вчера на мокрухе была?»
Я отвечала так гордо и смело:
«Это душевная тайна моя!»

Били легавые, били наганом,
Бил и начальник в то время меня,
Я отвечала так гордо и смело:
«Это душевная тайна моя!»

Милая мама, прости, дорогая,
Скоро умру теперь я.
Если увидишь ты вора на воле,
То передай, что, любя, умерла».

НА БЕЛОМОР КАНАЛЕ

На Молдаванке музыка играет,
Кругом веселье пьяное шумит,
А за столом доходы пропивает
Пахан Одессы – Костя-инвалид.

Сидит пахан в отдельном кабинете,
Марусю поит розовым винцом,
А, между прочим, держит на примете
Ее вполне красивое лицо.

Он говорит, закуску подвигая,
Вином и матом сердце горяча:
«Послушай, Маша, девка дорогая!
Мы пропадем без Кольки-ширмача.

Живет ширмач на Беломор-канале,
Толкает тачку, стукает кайлой,
А фраера вдвойне богаче стали,
Кому же взяться опытной рукой?

Съезжай, Маруся, милая, дотуда!
И обеспечь фартовому побег.
И торопись, кудрявая, покуда
Не запропал хороший человек».

Маруся едет в поезде почтовом,
И вот она у лагерных ворот.
А в это время зорькою бубновой
Идет веселый лагерный развод.

Выходит Колька в кожаном реглане,
В липье военной, яркий блеск сапог.
В руках он держит разные бумаги,
А на груди – ударника значок.

«Ох, здравствуй, Маша, детка дорогая!
Привет Одессе, розовым садам!
Скажи ворам, что Колька вырастает
Героем трассы в пламени труда.

Еще скажи: он больше не ворует,
Блатную жизнь навеки завязал,
Он понял жизнь здесь новую, другую,
Которую дал Беломор-канал.

Прощай же, Маша, девка дорогая,
Одессе-маме передай привет!»
И вот уже Маруся на вокзале
Берет обратный литерный билет.

На Молдаванке музыка играет,
В пивной веселье пьяное шумит,
Маруся рюмку водки наливает,
Пахан такую речь ей говорит:

«У нас, жулья, суровые законы,
И по законам этим мы живем,
А если Колька честь свою уронит,
Мы ширмача попробуем пером!»

А в этот день на Беломор-канале
Шнопа решила марануть порча,
И рано утром зорькою бубновой
Не стало больше Кольки-ширмача…

РЕЧЕЧКА

Течет речка по песочечку,
А бережка крутые,
А в тюрьме сидят арестантики,
Парни молодые.

А в тюрьме той сыро, холодно,
Под ногой песочек,
А молодой жульман,
а молодой жульман
Начальничка просит:

«Ох, начальник, ты, начальничек,
Отпусти на волю.
Одна соскучилась, ох, замучилась
На свободе дроля».

«Я пущу тебя на волюшку —
Воровать, пить будешь,
А ты напейся воды холодненькой,
Про любовь забудешь».

Пил он воду, пил холодную,
Пил – не напивался.
А полюбил он шансонеточку,
С нею наслаждался.

Умер жульман, умер жульман,
Умерла и слава,
А лишь в степи ходит
конь вороненый,
Сбруя золотая.

Гроб несут, коня ведут,
Конь головку клонит,
А молодая шансонеточка
Жульмана хоронит.

«А я цыганка молодая,
Звать меня Маруся.
А дайте мне того
да начальничка —
Крови я напьюся!»

А течет речка по песочечку,
Моет золотишко.
А молодой жульман,
а молодой жульман
Заработал вышку.

ВОРОВСКАЯ ЛЮБОВЬ

Там в семье прокурора – материнская стража,
Жила дочка-красотка с золотою косой,
С голубыми глазами и по имени Нина,
Как отец, горделива и красива собой.

Было ей восемнадцать, никому не доступна,
И напрасно мальчишки увлекались-то ей.
Не подарит улыбки, не посмотрит, как надо,
И с каким-то презреньем все глядит на парней.

Но однажды на танце не шумливый,
но быстрый,
К ней прилично одетый паренек подошел.
Суеверный красавец из преступного мира
Поклонился он Нине и на танец увел.

Сколько чувства в них было,
сколько ласками грели!
Воровская любовь коротка, но сильна.
Не напишут романа про любовь уркагана,
Воровская любовь никому не нужна!

Но однажды во вторник,
в день дождливый, ненастный,
Завалил на бану он ее и себя,
И вот эта вот Нина, дочь прокурора,
На скамью подсудимых за жиганом пошла.

А за красным столом, одурманенный дымом,
Воду пил прокурор за стаканом стакан.
А на черной скамье, на скамье подсудимых,
Сидит дочь его Нина и молоденький вор.

На прощание он попросил у судейства
Попрощаться с своею молодою женой,
И уста их слилися в поцелуе едином,
Только горькие слезы проливал прокурор.

ИЗМЕНА

Когда с тобой мы встретились,
черемуха цвела,
И в парке тихо музыка играла.
А было мне тогда еще совсем немного лет,
Но дел уже наделал я не мало.

Лепил я скок за скоком, а наутро для тебя
Бросал хрусты налево и направо.
А ты меня любила и часто говорила:
«Житье блатное хуже, чем отрава!»

Но дни короче стали, и птицы улетали
Туда, где только солнышко смеется,
А с ними мое счастье улетело навсегда,
И понял я – оно уж не вернется.

Я помню, как с форшмаком
ты стояла на скверу,
Он был бухой, обняв тебя рукою,
Тянулся целоваться, просил тебя отдаться,
А ты в ответ кивала головою.

Во мне все помутилось, и сердце так забилось,
И я, как этот фраер, зашатался.
Не помню, как попал в кабак,
и там кутил, и водку пил,
И пьяными слезами обливался.

Однажды как-то ночью я встал вам на пути.
Узнав меня, ты сильно побледнела.
Его я попросил в сторонку отойти;
И сталь ножа зловеще заблестела.

Потом я только помню, как мелькали фонари,
И мусора в саду кругом свистели.
Всю ночь я прошатался у причалов до зари,
А в спину мне глаза твои глядели.

Любовь свою короткую хотел залить я водкою
И воровать боялся, как ни странно,
Но влип в исторью глупую,
и как-то опергруппою
Я взят был на бану у ресторана.

Сидел я в всесознайке, ждал от силы пятерик,
Когда внезапно вскрылось это дело…
Зашел ко мне шапиро, мой защитничек-старик,
Сказал: «Не миновать тебе расстрела!»

Потом меня постригли, костюмчик унесли,
На мне теперь тюремная одежда.
Квадратик неба синего и звездочка вдали
Сверкают мне, как слабая надежда.

А завтра мне зачтется мой последний приговор.
И снова, детка, встретимся с тобою.
А утром поведут меня на наш тюремный двор,
И там глаза навеки я закрою.

ИДУ ПО НЕВСКОМУ

Иду по Невскому проспекту,
Ко мне подходит урка свой,
И говорит он мне: «Анюта!
Легавый ходит за тобой!

Он целый день канает следом,
Тебя он не засек чуть-чуть.
Давай, вались, а я покеда
Его попробую макнуть».

Иду по Невскому проспекту
И оборачиваюсь, вслед,
Гляжу, за мной канает некто,
Одетый в кожаный жакет.

Так мы доходим до «Пассажа»,
Там есть хороший парадняк.
Не обернувшись к нему даже,
Я захожу в тот парадняк.

Кругом меня шумят трамваи,
Мой шум остался за спиной.
Дорогу солнцу преграждая,
Вскочила кожанка за мной.

Тут тормознулась я чего-то
И думаю о том, о сем,
А он зашел и курит с понтом,
Как будто ждет кого-нибудь.

Тут двери с шумом отворились,
Ворвалась кодла уркачей,
И всё тут хором встрепенулось
Навстречу гибели своей.

Он вынул ножик из кармана
И начал ловко им крутить,
Двоих из них задел по роже,
А трех заставил отступить.

А он стоял в углу прижатый,
Махал поломанным ножом.
По фене крикнул он: «Ребята!
Ведь я с легавкой не знаком!

Ведь я приехал издалека
Так все любимой объяснить».
Тут я его узнала – Леха!
В приютке вместе мы росли.

Его я долго не видала,
В тюрьме он десять лет звонил,
Его я сразу не узнала,
Но он любимой не забыл.

«Иду по Невскому проспекту,
Потом рассказывал он мне:
Гляжу, смотрю – Анюта это,
А может, снится наяву.

Малин я в Питере не знаю,
Ни с кем по фене ни гугу,
И за тобою я канаю,
А обратиться не могу!»

Недолго счастливы блатные,
Пришла беда – от урки весть.
И вот мы снова крепостные,
Он в Воркуте, а я вот здесь!

Иду по Невскому проспекту,
Ко мне подходит урка свой
И говорит он мне: «Анюта!
Легавый ходит за тобой…»

ДОЧЬ РЫБАКА

Шутки морские бывают порою жестоки.
Жил-был рыбак с черноокой дочуркой своей.
Выросла дочка на диво стройна и красива,
Крепко любил ее старый рыбак Тимофей.

Часто они выходили в открытое море,
Рыбу ловили, катали на лодке господ.
Так и росла, словно чайка на море,
Но и она от судьбы не ушла роковой.

Как-то зашли в эту хижину трое,
Трое красавцев, средь них был красавец один.
Этот красавец со злобной, ехидной улыбкой,
Пальцы в перстнях,
словно был он купеческий сын.

Юный красавец напился из кружки,
Кружку поставил, остаток она допила.
Так и пошло – полюбили друг друга на море
Юный красавец и славная дочь рыбака.

Часто порой он в лачугу стучался,
Она выходила, встречала дружка своего.
В лодку садились и в темную даль уплывали,
Волны морские им были притоном любви.

Старый рыбак поседел от тоски и печали:
«Катя, опомнись! Твой милый —
картежник и вор!
Если сказал я тебе «Берегись, Катерина!» —
Лучше убью, чем отдам я тебя на позор».

Катя смеяться и петь перестала,
Пала на личико смуглая тень.
Пальцы и губы она себе в кровь искусала,
Словно шальная ходила она целый день.

Как-то, вернувшись из города Гродно,
Крикнул: «Катюша, конец молодцу твоему!
В краже поймали и там же его расстреляли,
В краже поймали, туда и дорога ему!»

Катя по-быстрому шарф надевает.
Город был близок, и возле кафе одного
Кучу народа она там с трудом растолкала,
Бросилась к трупу, целует, ласкает его.

Юный красавец лежал неподвижно,
Алая кровь запеклась на широкой груди.
Вечером девушка, вся разодетая в черном,
Бросилась в море с высокой отвесной скалы.



ПЕРВЫЙ ВАЛЬС

Перебирая поблекшие карточки,
Я на память оставлю одну:
Эту девушку в ситцевом платьице,
Эту милую крошку свою.

Я хочу, чтобы ты меня встретила,
И не год уже этого жду,
Из-за стенок режимного лагеря
Я к тебе невредимый приду.

Я пройду по дороге нехоженой,
Буду сам на себя не похож…
Чем ты душу развеешь тревожную?
Как сама ты себя поведешь?

Может, с места ты медленно тронешься,
Тихо имя мое назовешь?
Или чайкой на грудь мою бросишься,
Целовать меня будешь без слез?

Я хочу, чтобы ты меня встретила,
Как и раньше, но только без слез,
Седины чтоб моей не заметила
И морщин, что я с зоны привез.

Не страшны мне законы тюремные
И не страшен тюремный конвой —
Все равно я по-твоему сделаю —
Этот вальс мы танцуем с тобой.

Я танцую, а слезы все катятся
Из твоих затуманенных глаз…
Я хочу, чтобы все меня поняли —
Первый вальс я танцую для вас!

ВОР

Золотится серенький дымок,
Тая в золотых лучах заката.
Песенку принес мне ветерок, мне ветерок,
Ту, что пела милая когда-то.

Жил в Одессе славный паренек,
Ездил он в Херсон за арбузами,
И в дали мелькал его челнок, его челнок,
С белыми, как чайка, парусами.

Арбузов он там не доставал,
Лазил тот парнишка по карманам,
Крупную валюту добывал, он добывал,
И водил девчат по ресторанам.

Но однажды этот паренек
Не вернулся в город свой родимый,
И напрасно девушка ждала, его ждала,
У причала в платье темно-синем.

Кто же познакомил, детка, нас с тобой,
Кто нам преподнес печаль-разлуку?
Кто на наше счастье и покой, о, Боже мой!
Поднял окровавленную руку.

Лагерь разлучил, детка, нас с тобой,
Прокурор нанес печаль-разлуку,
Суд на наше счастье и покой, о, Боже мой!
Поднял окровавленную руку.

Но в каком бы ни был я краю,
Обещаю бить легавых крепко,
Потому что волю я люблю, о да, люблю!
Но на воле вор бывает редко…

ХУЛИГАН

Споем, жиган, нам не гулять по воле
И не скучать в весенний праздник «Май».
Споем о том как девочку-пацанку
Ночным этапом угоняли в дальний край.

О, Боже ж мой! И кто тебя фалует?
Начальник лагеря иль старый уркаган?
А, может быть, ты подалась на волю,
И при побеге по тебе пальнул наган.

И ты упала, кровью обливаясь,
Упала прямо грудью на песок,
И по твоим кроваво-русым косам
Ступил чекиста, суки, кованый сапог.

О, Боже мой! Как хочется на волю!
Побыть на воле мне хоть несколько минут,
Забыть колонию, забыть ее законы,
И на тебя, моя пацаночка, взглянуть.

Не губите молодость, ребятушки!
Не влюбляйтесь в девок с юных лет.
Помните заветы родной матушки:
Берегите молодость навек!

Я молодость потратил, не жалеючи,
Я слишком очень рано полюбил,
И теперь я плачу, сожалеючи,
Белый свет становится не мил.

Раз осенней тихой, ясной ноченькой
С неба мелкий дождик моросил.
Шел я с пьянки пьяною походочкой,
Тихо плакал и о ней грустил.

В переулке пара показалася,
Не поверил я своим глазам:
Шла она, к другому прижималася,
И уста тянулися к устам.

Мигом хмель покинул мне головушку,
Из кармана вынул я наган,
Выстрелил семь раз в свою зазнобушку,
А в ответ услышал: «Хулиган!»

Эх, зачем былое вспоминается!
Эх, зачем тоска волнует грудь!
Пой, гитара, плачь, гитара милая.
Что было, того уж не вернуть…

НЕВОЛЯ

Кто не был в тюрьме, судить не может,
Скольких она ужасов полна,
А кто был – тот уж не поможет,
Буду дожидаться я конца.

Часовой! Ребенка успокойте,
Чтобы этот мальчик не рыдал.
Дверь темницы чуть-чуть приоткройте,
Чтобы он свободу увидал!

Я упал на нары, сердце сжалось,
Вспоминая дом, родную степь.
Из темницы снова раздавалось:
«Дверь откройте, я уже ослеп!»

Часовой! Ребенка успокойте,
Чтобы этот мальчик не рыдал.
Дверь темницы чуть-чуть приоткройте,
Чтобы он свободу увидал!

Часовой стоял и стоны слушал,
Словно сыч на дереве сухом,
И, как будто, рвал он наши души,
Наслаждаясь кровяным куском.

Часовой! Ребенка успокойте,
Чтобы этот мальчик не рыдал.
Дверь темницы чуть-чуть приоткройте,
Чтобы он свободу увидал!

ВЕСНА НАСТУПАЕТ

Весна наступает, как в сказке старинной,
И звезды вмазаны в голубой небосвод.
Как хочется слышать мне песнь соловьиную
И видеть богатые виды природ!

Так давай же подружимся с тобой хоть немного,
Отбитое сердце в душе не согреть.
Оно заблудилось, не зная дороги,
Так прошу: отвечай, отвечай поскорей.

Ответить не хочешь – пиши пару строчек.
А может, ты связана с кем-то другим,
А может. ты злишься и знаться не хочешь?
Так давай по-серьезному поговорим.

Не бери во внимание, что я каторжанин,
Мужские ведь чувства таятся в груди,
А я утомленный тоской и тревогой.
Осталось немного еще впереди…

Весна наступает, вся жизнь оживает,
И птички из дальних краев прилетят,
Но вечер весенний всю кровь будоражит,
И слышатся звонкие песни ребят.

Не бери во внимание, что я каторжанин,
Мужские ведь чувства таятся в груди,
А я утомленный тоской и тревогой.
Осталось немного еще впереди…

ГОЛУБИ

Голуби летят над нашей зоной,
Голубям преграды в мире нет.
Как бы мне хотелось с голубями
На родную землю улететь.

Но забор высокий не пускает,
И колючек несколько рядов.
Часовые с вышек наблюдают,
И собаки рвутся с поводов.

Вечер за решеткой догорает.
Солнце тает, словно уголек.
На тюремных нарах напевает
Молодой уставший паренек.

Он поет, как трудно жить без воли,
Без друзей и ласковых подруг.
В этой песне было столько горя,
Что тюрьма заслушалася вдруг.

Плачут в дальних камерах девчата,
Вспоминая молодость свою,
Как они когда-то и кому-то
Говорили ласково: «Люблю…»

Даже самый строгий надзиратель
У стены задумчиво стоит.
Только он один, паскуда, знает,
Что парнишке ночь осталось жить.

А наутро грянули засовы,
Повели парнишку на расстрел,
И последним было его слово:
«Приведите сына повидать!»

И по темным, узким коридорам
Пробежал мальчишка лет пяти,
Бросился на шею с криком: «Папа!
Ты меня с собою забери!»

Вы летите, голуби, летите,
Вы летите в дальние края,
Вы родимой матушке скажите,
Что нет больше сына и отца…

ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ

Вешние воды бегут с гор ручьями,
Птицы весенние песни поют.
Горькими хочется плакать слезами.
Только к чему? Все равно не поймут…

Разве поймут, что в тяжелой неволе
Самые юные годы прошли.
Вспомнишь о воле, взгрустнешь поневоле,
Сердце забьется, что птица в груди.

Плохо, мой друг, мы свободу любили,
Плохо ценили домашний уют.
Только сейчас мы вполне рассудили,
Что не для всех даже птицы поют.

Вспомнишь о воле: былое веселье,
Девичий стан, голубые глаза…
Только болит голова, как с похмелья,
И на глаза накатится слеза.

Годы пройдут, и ты выйдешь на волю,
Гордо расправишь усталую грудь,
Глянешь на лагерь презренно глазами,
Чуть улыбнешься и тронешься в путь.

Будешь бродить по российским просторам
И потихоньку начнешь забывать
Лагерь, окутан колючим забором,
Где приходилось так долго страдать.



СУДИЛИ ПАРНЯ

Шумел бушующий камыш,
Судили парня молодого,
Он был красив и молчалив,
Но в жизни сделал много злого.

Его хотели расстрелять,
Он попросил у судей слова.
Ему не смели отказать,
Нет прав на это у закона.

«Когда мне было десять лет,
Я с родаками распрощался,
Я стал курить и выпивать
И со шпаною я связался.

Однажды мы вошли в село,
Где люди тихо мирно спали,
Мы грабили один лишь дом
И света в нем не зажигали.

Когда же я зажег свечу…
То я такое там увидел…
О, Боже! Ты меня прости…
Я сам себя возненавидел.

Там на полу лежал отец.
Он был убит моей рукою.
Его уже остывший труп
Был залит собственною кровью.

А рядом с ним лежала мать
В груди с кинжалом, умирая…
С ее печальных грустных глаз
Слеза хрустальная упала.

А малолетняя сестра
В кроватке тихо умирала…
Она, как рыба без воды,
Свой алый ротик открывала.»

Шумел бушующий камыш,
Судили парня молодого,
Он был красив и молчалив,
Но в жизни сделал много злого.

НИТИ ПАМЯТИ

Передо мной остатки древней старины,
А нити памяти с прошедшим неразрывны,
Но только мне воспоминанья не нужны,
А все, что было между нами, мне противно.

Ты в дни удачи одевал меня в меха,
И я под елкой находила чувств презенты,
Но незаметно подошла ко мне беда,
И жизнь помчалась, будто в жуткой киноленте.

Шум кабаков, меха и платья-декольте
Пришлось сменить мне на сатиновую робу.
И за окном пейзажи вижу я не те,
А завтра снова гонят в дальнюю дорогу.

Но ты остался непричастен ни к чему.
Я лишь мечтала сохранить все наши чувства,
А для чего, теперь сама я не пойму,
Ведь без тебя в душе и в сердце стало пусто.

Мне все равно, я жду какого-то конца.
Забыть пытаюсь я конвой, этап и зоны,
Но для чего ж храню я образ подлеца?
Для чувства, видно, не написаны законы.

И если ты придешь когда-нибудь ко мне,
Блеснув беспечно вновь улыбкой златозубой…
Теперь не снишься ты мне даже и во сне,
И я, клянусь, что все, что было, позабуду!

А МНЕ ПЛЕВАТЬ

Я всю Россию прошагал,
В шалманах пил, в притонах спал,
Попал, братишки, в лагеря, а мне плевать!
А мне плевать на белый свет,
И до звонка мне скидки нет.
А, значит, мне свободы не видать!

Я медвежатник, крупный вор,
И срок пришил мне прокурор.
На всю катушку размотал, а мне плевать!
Меня не купишь за калач,
Я не какой-нибудь стукач,
А значит, век свободы не видать!

Стоит на стреме часовой,
Он охраняет мой покой.
Он для зека родная мать, а мне плевать!
Закажут гроб, взведут курок.
Короче жизнь – короче срок,
А значит, мне свободы не видать.

Я всю Россию прошагал,
В шалманах пил, в притонах спал,
Попал, братишки, в лагеря, а мне плевать!
А мне плевать на белый свет,
И до звонка мне скидки нет,
А значит, мне свободы не видать!

МЕСТЬ

Это было летом, в жаркую погоду,
Когда сидели мы под липкою в скверу.
В твоих глазах метался пьяный ветер,
И папироска чуть дымилася во рту.

Ты подошла ко мне похабною походочкой
И тихо на ухо шепнула мне: «Пойдем…»
А через час, споивши меня водочкой,
Ты завладела моим сердцем, как рублем.

Я не был вором, а ты была блатная,
Ты уркаганом сделала меня.
Ты познакомила с малиной и наганом,
Идти на мокрую не дрогнула рука.

Нас было пятеро фартовых ребятишечек,
И все барышники имели барыши.
Четверых к стеночке поставили по делу,
Меня ж надолго в тюрягу упекли.

Брючата-чарльстоны, колесики со скрипом
Я на халатик тюремный обменял.
За эти восемь лет я много горя принял,
И не один на мне волосик полинял.

Так что ж стоишь, краснеешь и бледнеешь?
А ты такая, как восемь лет назад,
С такой же гордо поднятой головою…
Так что ж, дешевка, опустила в землю взгляд?!

Вот мчится, мчится «Черный ворон»
По главной улице Тверской:
Стоит там домик трехэтажный,
Окрашен краской голубой…

Вот прохожу я в перво зало,
И что я вижу пред собой:
Сидит там злой начальник МУРа
И сам сердитый прокурор.

Вот прохожу я дальше в зало,
И что я вижу пред собой:
Там сидит моя милашка,
Она смеется надо мной:

«Ах, смейся, смейся ты, зазноба,
До освобожденья моего,
А на свободу когда выйду
Страшися гнева моего!

Тебе я руки поломаю
И набок голову сверну,
Тебя, халяву, я порежу,
А сам опять в кичман пойду.

Пускай тогда меня осудят
Хотя на пять, на десять лет,
Но я и тем доволен буду,
Тем, что тебя на свете нет!»

Тюрьма, тюрьма, какое слово!
Она позорна и страшна.
А для меня – совсем иное,
С тюрьмой я свыкся навсегда.

Привык я к камере тюремной,
Привык к висячему замку,
Привык к решетке я железной,
Привык к тюремному пайку.

Сменял такси на «Черный ворон»,
В Таганку еду отдыхать.
И на свободу мне не скоро —
Я получил со строгой пять.

НЕ ДЛЯ МЕНЯ

Опять зима, опять пурга
Метет, метелями звеня.
Сойти с ума, уйти в бега —
Теперь уж поздно для меня.

От злой тоски не матерись,
Сегодня ты без спирта пьян:
На материк, на материк
Ушел последний спецэтап.

Здесь невеселые дела,
Здесь горы дышат горячо,
И память давняя легла
Мне синей тушью на плечо.

Не для меня цветут сады,
Не для меня Днепр разлился.
Девчонка с черными бровями —
Она растет не для меня.

Опять зима, опять пурга
Метет, метелями звеня.
Сойти с ума, уйти в бега —
Теперь уж поздно для меня.

ЖИГАНКА

Я на свет родилася ребенком,
Десять лет я девчонкою была,
А когда миновало семнадцать,
Я ругалась, курила и пила.

Вспомню прошлое лето былое,
Когда честной девчонкой была.
Вспомню имя того хулигана,
Кому первому честь отдала.

Хулиганы все носят фуражки,
На фуражках у них ремешки.
Они носят пальто нараспашку,
А в карманах стальные ножи.

Я, жиганка, фасон не теряю,
Юбку-клеш по колено ношу.
С хулиганами часто бываю,
Хулиганов я очень люблю.

Как не вижу – по ним я скучаю,
Как увижу – боюсь подойти
Потому, что они хулиганы
И имеют стальные ножи.

А теперь я с вором, с хулиганом,
Куда хочешь, туда и пойди.
Заработаю денег задаром,
С хулиганами вместе пропью.

По ступенькам все ниже и ниже,
По ступенькам я низко сошла…
А родные по дочке скучают,
Вспоминают родное дитя.

Не ругайте меня, не браните —
Не любить я его не могла.
Как сумела, его полюбила,
Ему первому честь отдала.

ЧЕРНЫЙ ВОРОН

Окрестись, маманя, маленьким кресточком,
Помогают нам великие кресты.
Может, сына твоего, а может, дочку
Отобьют тогда Кремлевские часы.

А ну-ка, парень, подыми повыше ворот,
Подыми повыше ворот и держись.
Черный ворон, черный ворон, черный ворон
Переехал мою маленькую жизнь.

На глаза надвинутая кепка,
Рельсов убегающих пунктир.
Нам попутчиком с тобой на этой ветке


комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →