Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый день американцы выбрасывают на помойку 20 тысяч телевизоров

Еще   [X]

 0 

Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе. 1939-1945 (Рудель Ганс)

Эта книга – мемуары аса люфтваффе о пяти годах войны на Восточном фронте: от Польши до Москвы и от Сталинграда до Берлина. Рудель – один из лучших пилотов в немецкой авиации, он совершил 2530 боевых вылетов, этого достижения не превзошел ни один пилот в мире. Думающему искушенному читателю будет интересно познакомиться со взглядом на Вторую мировую войну человека иной идеологии.

Год издания: 2009

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе. 1939-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе. 1939-1945»

Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе. 1939-1945

   Эта книга – мемуары аса люфтваффе о пяти годах войны на Восточном фронте: от Польши до Москвы и от Сталинграда до Берлина. Рудель – один из лучших пилотов в немецкой авиации, он совершил 2530 боевых вылетов, этого достижения не превзошел ни один пилот в мире. Думающему искушенному читателю будет интересно познакомиться со взглядом на Вторую мировую войну человека иной идеологии.


Ганс Ульрих Рудель Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе. 1939–1945

От издательства

   Мальчик, мечтающий летать, юноша, преодолевающий трудности на пути к цели, мужчина, героически переносящий страдания и гордо принимающий позор поражения, ни в чем не раскаиваясь, ни о чем не сожалея. Разве это не то, о чем мечтает каждый мальчишка? Рудель – герой, летчик, летающий с протезом вместо одной ноги и с гипсом на второй!
   Заслуги знаменитого летчика неоспоримы, он единственный во всем Третьем рейхе кавалер Рыцарского Железного креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами в золоте. Но язык его воспоминаний начисто лишен рефлексии: только взлет – цель – возвращение. Рудель – патриот, для него все немецкое – синоним отличного и совершенного, а все остальное – примитивное и грязное, достойно лишь того, чтобы смотреть на него в прицел бортового оружия. Идеальный продукт тоталитарного режима, ас люфтваффе полностью совпадает с возложенной на него функцией – он думающая военная машина, Терминатор 40-х. Парадоксальным образом такой патриот перестает быть немцем, для него не существует культуры своего народа, он не вспоминает ни стихов, ни песен, поэтому другие народы ничем не интересны ему, кроме утилитарных потребностей, которые необходимо удовлетворить при их помощи. Все его наблюдения за жизнью русских граничат с нелепостью и абсурдом, в функции сверхчеловека не входит ни милосердие, ни понимание, которыми так богата истинная немецкая культура. Главная особенность его стиля – бесконечное повторение местоимения «я», напыщенность и пафосность. Для тех молодых военных на Западе, кто встретился с ним в плену, Рудель был специалистом по русскому Востоку. Свою позицию он не изменил и тогда, когда стал одним из руководителей воссозданных ВВС Западной Германии.
   Издательство считает полезным познакомить думающего искушенного читателя со взглядом на Вторую мировую войну человека иной идеологии.

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Во время любой войны иногда случается знать фамилии тех, с кем приходится воевать, и особенно часто это бывает в авиации. Но встретить после войны человека, о котором слышал, доводится крайне редко. В конце Второй мировой некоторые из нас имели возможность познакомиться с пилотами немецкой авиации, о которых раньше доводилось только слышать. Сейчас фамилии многих из этих пилотов я уже не помню, но у меня в памяти хорошо сохранились встречи с Галландом, Руделем и пилотом ночного истребителя по фамилии Майер. Они были в Центральном управлении истребительной авиации в Тангмере в июне 1945 года, и кое-кто из их бывших противников из британских ВВС смог обменяться с ними взглядами на самолеты и на тактику применения авиации – самые интересные темы для любого пилота. Помню, нас всех поразило, когда случайно выяснилось, что один из беседовавших, Майер, сбил другого – нашего знаменитого пилота Брэнса Барбриджа, – когда тот делал заход для посадки на аэродром.
   Большую часть войны я провел в качестве пленного в Германии, и там мне пришлось много слышать о Гансе Ульрихе Руделе. Про подвиги на Восточном фронте этого пилота пикирующего бомбардировщика часто можно было прочитать в немецкой прессе, и я с большим интересом ждал встречи с ним, которая должна была произойти в июне 1945 года. Незадолго до этой встречи Рудель потерял ногу ниже колена – при обстоятельствах, описанных в этой книге. В то время военным начальником летного училища в Тангмере был известный пилот британских ВВС Дик Этчерли. На встрече, кроме него, присутствовали Фрэнк Кэри, Боб Так (во время войны находившийся в плену вместе со мной), Раз Берри, Хок Уэллс и Рональд Бимон (в настоящее время главный летчик-испытатель в «Инглиш электрик»). Мы все решили, что должны что-либо сделать, чтобы достать Руделю протез. Мы доставили требуемые инструменты и гипс, но оказалось, что сразу после операции протез не ставится, и потому нам пришлось отказаться от этой идеи.
   Теперь мы все прочитали книгу, написанную человеком, с которым нас свела судьба, и этот интерес обуславливался тем, что он сам написал о себе. Книга Руделя хороша тем, что рассказ ведется от первого лица о жизни на войне, главным образом на Восточном фронте. Я не согласен со многими его заключениями и с некоторыми из его мыслей. В конце концов, я воевал на другой стороне.
   Книга не претендует на широкий охват событий, поскольку посвящена деятельности одного человека – очень отважного, но делавшего на войне довольно однообразную работу. Однако она содержит интересные наблюдения Руделя относительно его противников на Восточном фронте – летчиков русской авиации.
Полковник Дуглас Бадер – кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» и креста «За летные заслуги»

ВВЕДЕНИЕ

   Одним весьма знающим человеком было сказано: «…Ганс Ульрих Рудель (с 2 января 1945 года полковник люфтваффе двадцати восьми с половиной лет) отличился много больше других офицеров и рядовых; его боевые вылеты на ключевые объекты и в важнейшие районы фронта оказывали заметное влияние на общее положение войск (поэтому он был первым и единственным солдатом, награжденным высшим орденом – Рыцарским Железным крестом с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами)…»
   «…Рудель прекрасно описал свои военные впечатления. Важнейшие события войны еще слишком свежи в его памяти, чтобы уложить их в более или менее стройную систему. Тем не менее важно, что люди, выполнявшие свой долг до самого конца, правдиво описали свои военные впечатления. На основе сбалансированного и объективного подхода к свидетельствам непосредственных очевидцев впоследствии можно будет создать верную картину событий Второй мировой войны. Имея 2530 боевых вылетов на своем счету, Рудель – это вынуждены признать и его объективно настроенные противники – является самым выдающимся военным летчиком в мире…»
   На протяжении всей долгой войны он практически не имел отпусков; даже после ранения из госпиталя сразу отправился на фронт. В начале апреля 1945 года Рудель потерял правую ногу ниже колена. Не дожидаясь выздоровления, с незажившей раной, при помощи временного протеза, Рудель поднялся в воздух. Своим кредо он считал преданность офицера Отечеству и боевым товарищам, защищающим Родину; также он считал, что должен быть примером для своих солдат – особенно в военное время – служения не для наград или собственной выгоды. Рудель не раболепствовал перед начальством, свое мнение высказывал открыто и искренне, за что пользовался уважением и подчиненных, и командиров.
   Служебная карьера Руделя строилась на традиционных солдатских достоинствах – верности и послушании. Мой сын следовал девизу: «Потерпел поражение лишь тот, кто признал, что потерпел поражение!» Проживая в Аргентине, он остался верен этому девизу и поныне.
   Мы – его родители, две сестры и бессчетное количество родственников – часто испытывали тревогу за него и молились, всегда повторяя при этом слова Эдварда Морике: «Пусть все, с начала до конца, будет в руках Господа!»
   Мы хотели бы, чтобы эта книга была тепло встречена многочисленными друзьями и почитателями Руделя и чтобы в Аргентину пришли вдохновляющие письма от его читателей.
Иоханнес Рудель, священник на пенсии
Саусенхофен под Гунсенхаузеном
Сентябрь 1950 года

   К утешению всех матерей, имеющих мальчиков, я хотела бы сказать, что наш Ганс Ульрих был болезненным и нервным ребенком (он весил всего два с половиной килограмма, когда родился). До двенадцати лет мне приходилось держать его руку, если за окном бушевала гроза. Старшая сестра Ганса Ульриха часто говорила: «Ули никогда ничего не добьется в жизни, он боится даже спуститься в подвал в одиночку». Эти насмешки были столь колкими, что Ули решил стать крепче духом и телом, принялся закалять себя физическими упражнениями. Но, несмотря на достижения в этом, его школьные дела шли из рук вон плохо, и Ули не решался показать дневник для подписи отцу до самого последнего дня каникул. Когда я спросила его классного руководителя: «Как успехи моего мальчика?» – тот ответил: «Он очаровательный ребенок, но ученик отвратительный». Об его школьных проделках можно было бы рассказать много, но сейчас я счастлива, что, несмотря на тяжелые испытания, у него была хотя бы беззаботная юность.
Марта Рудель
   Потерпел поражение лишь тот, кто признал, что потерпел поражение!

Глава 1
ОТ ЗОНТИКА ДО ПИКИРУЮЩЕГО БОМБАРДИРОВЩИКА

   1924 год. Мне восемь лет, я живу в доме приходского священника в маленькой деревеньке Сайфердау. Как-то в воскресенье мои родители уехали в соседний городок Швайдниц на День авиации, оставив меня дома. Помню злость, охватывавшую меня, помню, как я заставлял их описывать День авиации снова и снова. Рассказ о том, что из самолета с большой высоты выпрыгнул человек с парашютом и благополучно приземлился, меня изумил. Я расспросил сестренку обо всех подробностях, после чего мама сшила мне небольшую модель парашюта. Я привязал к этой модели камень и был невероятно горд, когда камень медленно спустился на парашюте к земле. Тогда мне пришла в голову мысль: то, что может сделать камень, могу сделать и я сам. И я принял решение: в следующее воскресенье, если хоть на пару часов останусь один, непременно воплотить свою идею в жизнь.
   Когда желанный час настал, я поднялся по лестнице на второй этаж, вскарабкался с зонтом на подоконник, распахнул окно, бросил короткий взгляд вниз и спешно, пока не успел испугаться, прыгнул. Приземлился я на мягкую клумбу, но, несмотря на это, я сломал ногу, у меня болела каждая мышца. Зонты отличаются коварным нравом – и мой зонт проявил себя именно с этой стороны: неожиданно вывернувшись наизнанку, он почти не задержал мое движение к земле. Но, несмотря на неудачный первый полет, я принял твердое решение: буду пилотом.
   В школе мне довелось немного изучать современные иностранные языки, после чего я взялся за классические и овладел греческим и латинским. Мой отец часто переезжал из прихода в приход, и потому образование я получал в Сагене, Ниески, Гёрлице и Лойбане – прекрасных городках Силезии. Каникулы я посвящал спорту, в котором не последнее место занимали мотоциклетные гонки. Летом я занимался атлетикой, а зимой ходил на лыжах – и это заложило основу для моего крепкого здоровья и мощной конституции на всю последующую жизнь. Мне нравилось заниматься всем подряд, и потому я долго не специализировался в какой-то конкретной области. Маленькая деревенька, в которой я окончил школу, не имела спортинвентаря – о нем я знал лишь из газет, – и потому я практиковался в прыжках с шестом, преодолевая веревку с бельем при помощи деревянной подпорки. Позднее, когда у меня появился нормальный бамбуковый шест, я смог взять приличную высоту… В десять лет я отправился в Оленгебирге, в 40 километрах от нашего городка, с полутораметровыми лыжами, подаренными мне родителями в качестве рождественского подарка, в надежде, что во время этого перехода научусь хорошо ходить на лыжах… Помню, как я положил настил на козлы для пилки дров, тщательно проверил, достаточно ли прочно стоит это устройство, затем взобрался на мотоцикл и дал полный газ. Мотоцикл въехал на настил, поднялся в воздух и приземлился далеко не прямо. Но я тут же развернулся, чтобы совершить свое воздушное путешествие еще раз. Мне тогда не пришло в голову, что для подобных трюков нужен точный расчет. Своей бесшабашностью я очень огорчал отца, а учителей замучил проказами. Когда я подрос, встал вопрос о моем будущем. Одна из моих сестер изучала медицину, и большие расходы на ее учебу не оставляли мне надежд получить диплом гражданского пилота, потому я решил стать спортивным инструктором.

   Неожиданно создаются люфтваффе, и им требуется большое число обученных офицеров резерва. Поскольку я не блистаю успехами в школе, то не могу надеяться пройти трудные вступительные экзамены. Несколько моих знакомых, старше меня по возрасту, пытаются поступить, но их постигает неудача. Из шестисот претендентов отобрано лишь шестьдесят, и я даже и не мечтаю оказаться в числе десяти процентов счастливчиков. Судьба, однако, выбирает именно меня, и в 1936 году я получаю извещение о зачислении в военную школу в Вилдпарк-Вердере. Прибыть туда я должен в декабре. До этого мне предписано два месяца проработать вместе с другими курсантами в Службе труда, после чего нас направляют в Вилдпарк-Вердер для интенсивной учебы. Шесть месяцев нас тренируют как простых пехотинцев; самолеты курсанты видят лишь с земли, провожая их тоскливым взглядом. Ограничивать себя приходилось во многом. Нельзя ни пить, ни курить; отдыхом считаются физические упражнения и спортивные игры. Никаких отпусков в город не было. На молочной диете моя фигура постепенно теряет свой атлетический вид. Но неудовлетворительных оценок по военной и физической подготовке у меня нет, и непосредственный командир, лейтенант Фельдман, мной доволен. Однако кое-что мне не удается, и у меня складывается репутация человека «со странностями».
   Второй учебный период мы проводим в городке рядом с Вердером, в месте отдыха близ озера Хакел. Здесь нас наконец учат летать. Квалифицированные инструкторы с большим трудом приобщают нас к тайнам авиации. Искусство посадки воздушного маневра и поворотов преподает нам сержант флота Дизельхорст. После примерно шестнадцати полетов с ним меня отпускают в самостоятельный полет, и это достижение перемещает меня из числа отстающих в середину. Вместе с обучением полетам продолжаются и уроки по технике и военному делу, а также изучение дополнительных дисциплин, требуемых для получения офицерского чина. С окончанием второго срока прекращается и летная подготовка – мы получаем право совершать полеты. Третий срок обучения, который мы снова проводим в Вердере, уже не столь разнообразен. Искусству самолетовождения уделяется совсем мало времени; основное время посвящается тактике воздушного боя и действий наземных войск, искусству обороны, а также другим специальным вопросам. Вскоре меня на короткий срок командируют в Гибельштадт, близ Вюрцбурга, – в прекрасный старый город на Майне, где меня зачисляют в строевое подразделение. По мере того как подходил срок выпускных экзаменов, нас все больше интересует наше направление и то, какие функции мы будем выполнять. Почти каждый хочет попасть в истребительную авиацию, но для всех это невозможно. Прошел слух, что наше подразделение в полном составе должно стать бомбардировщиками. Те, кто прошел трудные экзамены, получают направление в заранее определенное подразделение.
   Незадолго до окончания военной школы нас отвозят в противовоздушную зенитную школу на балтийском берегу. Неожиданно школу посещает Геринг, чтобы нас приветствовать. В конце своей речи он спрашивает, есть ли желающие стать пилотами пикирующих бомбардировщиков. Геринг сообщает, что требуются молодые офицеры для формирования новых подразделений, на вооружении которых состоят самолеты «Штука». Я недолго колеблюсь. «Ты хотел быть летчиком-истребителем, – говорю я себе, – но придется стать бомбардировщиком. Так не лучше ли принять свою судьбу добровольно и покончить с этим». Вот эти нехитрые размышления и приводят к тому, что моя фамилия появляется в списке летчиков самолетов «Штука». Через несколько дней все мы получаем назначения. Почти весь выпуск направлен… в распоряжение командования истребительной авиации! Я испытываю чувство горького разочарования, но поделать уже ничего нельзя. Теперь я пилот «Штуки», и мне остается лишь смотреть на счастливые лица уезжающих – моих товарищей по учебе.
   В июне 1938 года я прибываю в Грац, расположенный в живописной Штирии, чтобы стать старшим офицером соединения бомбардировщиков «Штука». С того момента, когда немецкие войска вошли в Австрию, прошло всего три месяца, и местное население принимает нас с энтузиазмом. Пилоты нашей эскадрильи проживают в деревеньке Талерхоф, расположенной недалеко от города. Эскадрилья недавно получила «юнкерсы»; одноместный «хейнкель» больше в качестве пикирующего бомбардировщика использоваться не будет. На новом самолете мы учимся пикировать под разными углами – вплоть до 90 градусов, – точно бросать бомбы и стрелять из бортового оружия. Скоро мы уже достаточно хорошо осваиваем «юнкерсы». Не могу сказать о себе, что я быстро учусь; к тому же я приступаю к прохождению тестов, когда значительная часть пилотов их уже прошла. Потому конечные тесты я сдаю с большим опозданием – слишком большим, чтобы обо мне сложилось хорошее впечатление у командира эскадрильи. Я набираю ход столь медленно, что у него возникает подозрение, что я вообще никогда не приду к финишу. Моему положению в эскадрилье не способствует ни то, что я редко бываю в офицерской столовой, предпочитая молочную диету, ни то, что держусь особняком, проводя свободное время в горах или на спортплощадке.
   Тем не менее я получаю звание лейтенанта. Под Рождество 1938 года эскадрилья получает команду выделить одного человека для спецподготовки для полетов на разведывательном самолете. Другие эскадрильи отказались это сделать, поскольку не хотят терять своих людей, но наш командир счел, что ему представляется удобный случай сплавить «любителя молока». Я, естественно, не соглашаюсь – хочу остаться пилотом «Штуки», – но запущенной в действие военной машине противостоять бесполезно.
   Таким образом, в январе 1939 года я начинаю учебу в школе летчиков-разведчиков в Хильдесгейме. Глубина моего горя не поддается описанию. Нам преподают теорию и практику воздушной фотосъемки. Ходят слухи, что по окончании учебы нас распределят в подразделения для выполнения специальных операций для военно-воздушных сил. Нас всех учили быть наблюдателями, но в разведывательных самолетах наблюдатель еще и штурман, так что пришлось изучать и это искусство. Нам – обученным пилотам – приходится теперь просто сидеть в самолете, вверяя свою жизнь пилоту. Естественно, мы ему не доверяем и думаем про себя, что рано или поздно он рухнет на землю, вместе с нами. Аэрофотосъемке мы обучаемся, делая вертикальные, панорамные и прочие снимки в районе Хильдесгейма. Остальное время посвящено скучной теории. Закончив курс обучения, мы все получаем назначения в соответствующие части. Я должен был отбыть в 2/F121 – дальнюю разведку в Пренцлау.

   Через два месяца мы перебраемся в район Шнайдемюл. Началась война с Польшей! Никогда не забуду мой первый полет через границу в другую страну. Я напряжен, сидя в своем самолете и ожидая того, что должно произойти. Первое знакомство с зенитной артиллерией внушает нам страх и почтение. Истребителей, однако, над Польшей оказывается на удивление мало, и это в дальнейшем становится частой темой наших разговоров. То, что раньше было сухим теоретическим материалом в учебных классах, сейчас стало волнующей реальностью. Мы делаем фотографии железнодорожных станций в Торне, Кульме и других городах, чтобы определить направление передвижения польских войск и места их концентрации. Позднее нас стали направлять на самый восток Польши, к железнодорожной линии Брест-Литовск – Ковель – Луцк. Высшее руководство желает знать, как осуществляют перегруппировку сил русские и что они собираются делать. Мы используем Бреслау как базу для полетов в южном направлении.
   Война в Польше скоро завершается, и я возвращаюсь в Пренцлау с Железным крестом 2-го класса. Здесь командир моего звена сразу понимает, что я не хочу быть пилотом разведывательного самолета, но он считает, что в условиях напряженной обстановки рано думать о переводе меня в пилоты «Штуки». Я дважды делаю попытки перевестись, но обе успеха не имеют.
   Зиму мы проводим в Фритцларе около Касселя в земле Гессен. Отсюда наша эскадрилья делает вылеты на запад и северо-запад, стартуя с аэродромов, выдвинутых на запад и северо-запад насколько это возможно. Мы совершаем полеты на очень больших высотах, и потому каждый летчик должен выдержать экзамены в мастерстве проведения разведывательных полетов на большой высоте. Я выезжаю в Берлин и проваливаю экзамен. Поскольку самолеты «Штука» действуют на низкой высоте, командование наконец принимает во внимание мою просьбу о переводе в пилоты пикирующих бомбардировщиков. Я полон надежд о возвращении к моей «первой любви». Однако вскоре два экипажа теряют пилотов, и меня снова посылают на экзамен. На этот раз оценка следующая: «Исключительно хорошо подготовлен к полетам на больших высотах». В первый раз со мной явно обошлись чересчур круто. Хотя министерство не отдало какого-либо конкретного распоряжения по моему адресу, меня отправляют в Штаммерсдорф (под Веной), в подразделение авиационной подготовки; позднее это подразделение переводят в Крайльсгейм.
   Во время начала кампании во Франции я служу адъютантом. Мои попытки найти обходные каналы и обратиться в управление по личному составу люфтваффе успехом не завершаются – о боевых действиях я получаю информацию только из газет и по радио. Никогда я не чувствовал себя столь отвратительно, как в это время. У меня появляется чувство, что я за что-то сурово наказан. Только спорт, на который я направляю всю свою энергию и которому посвящаю все свободное время, приносит мне облегчение. В то время совершать полеты я могу только в маленьком спортивном самолете. Главной моей работой становится военная подготовка курсантов. Однажды в выходной, перевозя нашего командира на «Не-70» в отвратительную погоду, я чуть не попал в аварию. Но мне повезло, и самолет благополучно возвращается в Крайльсгейм.
   Мои многочисленные письменные просьбы и телефонные звонки наконец приводят к желаемому результату. Подозреваю, что просто оказался неудобен и от меня решили избавиться. Я оправляюсь в знакомое мне по Грацу подразделение – в тот момент оно находилось в Кане на берегу Ла-Манша. Операции здесь уже практически завершились, и один из моих друзей по Грацу передает мне полученный в Польше и Франции опыт, совершая со мной полеты. Я жадно впитываю эти знания, поскольку ждал их два года. Но за пару дней догнать остальных невозможно, да и ученик я всегда был неважный. Без практики усвоить что-либо трудно. И здесь моя приверженность к воздержанной жизни, привычке пить молоко и преданность спорту вызывает неприязнь – еще большую, чем раньше, поскольку многим это кажется странным в располагающей к удовольствиям Франции. Из-за этих моих странностей, когда эскадрилью переводят в Юго-Восточную Европу, меня отправляют в резервное звено в Граце ожидать дальнейших распоряжений. Интересно – когда-нибудь я изучу свою работу на практике?

   Начинается кампания на Балканах – и снова без меня. Грац временно используется как база для подразделений самолетов «Штука». Мне трудно следить за этой войной. Следом за Югославией войска входят в Грецию – а я нахожусь в тылу и практикуюсь в полетах в строю, в сбрасывании бомб и стрельбе из бортового оружия. Так продолжается три недели, и внезапно я говорю себе: «Теперь твое обучение закончилось, и ты можешь делать с самолетом все, что захочешь». И это чистая правда. Инструкторы просто изумлены моим мастерством. Дилль и Йохим могли выделывать любые трюки, когда возглавляли наш так называемый «цирк», но при этом мой самолет держится за ними следом на определенной дистанции словно привязанный – независимо от того, делают ли они петли, уходят в пикирование или летят вверх колесами. Я бросаю бомбы так, что они отклоняются от цели не больше чем на десять метров. При стрельбе из бортового оружия получаю девяносто очков из возможных ста. Словом, я преуспел в своем деле. Как только фронт потребует новых пилотов для замены, я непременно отправлюсь одним из первых.
   Вскоре после пасхальных каникул, которые я провожу с коллегами в окрестностях Пребикля в лыжных походах, наступает долгожданный момент. Пришел приказ о переброске самолетов в эскадрилью пикирующих бомбардировщиков, размещавшуюся на юге Греции. Этим же приказом я зачислялся в эту эскадрилью. Прилетев через Аграм и Скопье в Аргос, я узнал, что должен следовать дальше на юг. Подразделение самолетов «Штука» находится на самой южной оконечности Пелопоннеса. Поскольку я изучал древнегреческий, полет вызывает во мне много эмоций и заставляет вспомнить школьные годы. Приземлившись, я немедленно обращаюсь с докладом о прибытии, поскольку испытываю жгучее желание наконец принять участие в настоящих боевых действиях. Первый человек, который меня встречает, – это адъютант командира эскадрильи. Когда я его вижу, мое лицо мрачнеет – как и его. Это мой старый знакомый – бывший инструктор из Кана.
   – Что вы здесь делаете? – спрашивает он. Его тон мигом охлаждает мой пыл.
   – Я прибыл за назначением.
   – У вас не будет боевых вылетов, пока вы не научитесь управлять «Штукой».
   Я с трудом сдерживаю гнев, но молчу, даже когда вижу на его губах снисходительную улыбку.
   – Вы еще учились?
   Я выдержал ледяную паузу – столь долгую, насколько это было возможно, и ответил:
   – Я в совершенстве владею самолетом.
   Почти презрительно – или мне это только показалось? – он медленно, с выражением говорит то, от чего у меня по коже пробегают мурашки:
   – Я доложу о вас командиру – и будем надеяться на лучшее. Решать ему. Это все. А вы пока ждите, устраивайтесь.
   Выйдя из темной палатки, я щурюсь – и не только от яркого света. Пришлось бороться с охватившим меня отчаянием. Но здравый смысл подсказывает: нет причин терять надежду. Адъютант не расположен ко мне, но решать командиру, а он может пойти навстречу, даже если и прислушивается к мнению своего адъютанта. Не может же командир, который меня совсем не знает, составить обо мне негативное мнение, руководствуясь чьими-то словами? В результате этих размышлений я пришел к мысли немедленно явиться к командиру. Нет сомнения, что он будет объективен. И я отправился доложить о себе. Командир небрежно отвечает на приветствие и устремляет на меня долгий изучающий взгляд, затем произносит:
   – Мы уже знаем друг друга, – и, сочтя по моему лицу, что я хочу возразить, отмахивается. – Конечно, мне говорил о вас адъютант. Я знаю о вас все, так что до дальнейших распоряжений вы не будете летать в моем подразделении. Если в будущем у нас будет нехватка…
   Я не могу дождаться, когда он окончит. Впервые в жизни на меня что-то нашло – словно в живот ударили. Нечто подобное я испытал через несколько лет, когда мой самолет, пробитый врагом, с трудом доставил меня к аэродрому, а большая потеря крови совершенно лишила сил.
   Я не помню, сколько еще говорил командир и о чем. Во мне все протестовало, я говорил себе: «Не делай этого… не делай… не делай». К реальности меня возвратил голос адъютанта:
   – Вы свободны.
   Я с удивлением поворачиваю голову к нему. Я и не подозревал, что он здесь. Адъютант глядит на меня столь же тяжелым взглядом. Я чувствую, что снова способен взять себя под контроль.
   Несколькими днями позже начинается операция на Крите. На аэродроме постоянно слышится рев моторов; я же сижу в своей палатке. В битве за Крит немецким ВВС пришлось бороться с английским флотом. Крит – это остров; согласно общепринятым взглядам, только превосходящие морские силы способны освободить остров от англичан. Но Великобритания – это морская держава, Германия – нет. К тому же контроль англичан над Гибралтаром не позволяет перебросить сюда морские силы из Балтики. Тем не менее, вопреки общепринятым взглядам, вопреки английской морской мощи, англичан выбили с Крита при помощи бомб самолетом «Штука». А я в это время сидел в своей палатке.
   «…До дальнейших распоряжений вы не будете летать в моем подразделении». Эти слова я вспоминаю по тысяче раз на дню, и каждый раз я чувствую унижение, презрение и насмешку. Из-за стен палатки я слышу оживленный разговор вернувшихся летчиков о полученном опыте и об успешной высадке наших воздушных десантников. Иногда я пытаюсь упросить кого-либо из пилотов слетать вместо него. Это бесполезно. Даже дружеские подарки не приносят мне удовлетворения. Я вижу снисходительность на лицах моих коллег, и от этой снисходительности мне становится горько. Порой хочется зажать уши – лишь бы не слышать вой моторов. Но и заглушить все звуки я не могу. Мне приходится их слушать. Я ничего не могу с собой сделать! Вылет идет за вылетом. Самолеты творят историю в битве за Крит – я же сижу в палатке, готовый рыдать от ярости.
   «Мы уже знаем друг друга». Вот уж нет! Ни в малейшей степени. Я уверен, что я мог быть полезным членом боевой группы. Я владею самолетом в совершенстве и хочу участвовать в боевых действиях. Но на пути к моим будущим наградам стоит чье-то предубеждение и нежелание дать мне шанс доказать, что отношение ко мне неверно.
   Тем не менее я докажу, что командование заблуждается относительно меня. Но предубеждение не помешает мне добраться до противника. Нет, не так надо относиться к своим подчиненным – я теперь понимаю это. Меня тянет совершить какую-нибудь выходку, но я борюсь с этим желанием. Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина! Управляй собой, и только путем самоограничения ты сможешь чего-нибудь добиться. Ты должен понимать, что ошибки неизбежны, даже у командования. Лучший способ подготовить себя в качестве солдата – учиться повиноваться. Твой опыт поможет тебе снисходительнее смотреть на ошибки твоих подчиненных. Сиди спокойно в палатке и сдерживай свой норов. Наступит время – и ты за все посчитаешься. Никогда не теряй веру в себя!

Глава 2
ВОЙНА ПРОТИВ СОВЕТОВ

   В Котбусе некоторое время я не получаю ни весточки о своей эскадрилье и теряюсь в догадках, куда меня направят дальше. Ходят постоянные слухи о новой грядущей кампании. Эти слухи основываются на том, что на Восток двигаются многочисленные соединения и летят военные самолеты. Большинство тех, с кем я обсуждаю эти слухи, предполагают, что русские собираются пропустить немецкие войска на Ближний Восток, что позволит нам завоевать нефтяные поля и сырьевые ресурсы противостоящих нам союзников. Но все эти разговоры базируются на пустых догадках.
   22 июня в четыре часа утра я слышу по радио, что России объявлена война. Как только рассветает, я отправляюсь в ангар, где ремонтировались самолеты эскадрильи «Иммельман», и спрашиваю: может ли какой-нибудь из самолетов использоваться? Не наступило и полудня, как я заполучил машину, и теперь меня уже ничто не могло удержать на месте. Я полагаю, что мое подразделение расположено где-то на границе Восточной Пруссии и Польши. Долетев до Пруссии, я приземляюсь в Инстенбурге, чтобы разузнать все подробнее. Здесь я получаю информацию непосредственно от командования люфтваффе. Место, куда мне следует направиться, располагается юго-восточнее и называется Рачки. Через полчаса я приземлился там, сразу очутившись среди множества самолетов, только что вернувшихся с задания. После заправки они должны снова совершить вылет. Аэродром буквально забит самолетами. Мне приходится затратить немало времени, чтобы найти своих, что столь холодно относились ко мне в Греции. И на сей раз прием холодный. Для меня у командования нет времени. Оно полностью поглощено подготовкой и проведением операций.

   Командующий отдает мне через адъютанта распоряжение: немедленно доложить о себе командиру 1-го звена. Я докладываю о прибытии командиру звена, лейтенанту, который, как и командование, находится в дурном расположении духа, но встречает меня дружелюбно только по той причине, что в эскадрилье ко мне приклеился ярлык «поганой овцы», а командир звена не доверяет своим коллегам. Тем не менее мне приходится отдать тот самолет, который я перегнал из Котбуса, с обещанием, что в следующий вылет отправлюсь со всеми, хотя и на очень старой машине. С этого дня я ставлю перед собой задачу: «Я покажу вам всем, что знаю свою работу и все предрассудки на мой счет несправедливы». А пока мне предстояло летать ведомым у командира звена. Также я должен отвечать за техническую готовность самолетов звена в то время, когда мы не совершаем вылеты. В мои обязанности, обязанности старшего ремонтника, входит следить за тем, чтобы самолетов в исправном состоянии было как можно больше, а также поддерживать связь с военным инженером эскадрильи.

   Во время операций мой самолет, как хвост, сопровождает ведущего. Потому поначалу ведущего беспокоит – не протараню ли я его случайно; однако он скоро удостоверился, что я хорошо управляю самолетом. К вечеру первого дня мы совершили четыре боевых вылета в район между Гродно и Волковыском. Русские двинули вперед огромные массы танков и вспомогательных колонн. По большей части мы видим «КВ-1», «КВ-2» и «Т-34». Мы бомбим танки, противовоздушную артиллерию и оружейные склады. То же самое повторяется и на следующий день. Мы поднимаемся первый раз в воздух в три часа утра, а последнюю посадку совершаем в десять вечера. О том, чтобы выспаться, не было и речи. Каждую свободную минуту мы использовали для того, чтобы, растянувшись под самолетом, немного поспать. Когда нас кто-то окликает, мы выбираемся из-под самолета, с трудом соображая, с какой стороны нас позвали.
   В первом же своем вылете я замечаю бессчетное количество укреплений вдоль границы. Эти укрепления идут далеко в глубь России на протяжении многих сотен километров. Частично позиции еще не завершены. Встречаются наполовину построенные аэродромы; их бетонные взлетные полосы только созданы, и небольшое число самолетов уже стоит на этих аэродромах. К примеру, у дороги на Витебск, по которой шли наши войска, располагается один из незавершенных аэродромов, набитый самолетами «мартин».[1] Должно быть, у этих самолетов не было экипажей или топлива. Пролетая над этими аэродромами, над укреплениями, хотелось сказать: «Хорошо, что мы ударили…» Выглядело так, словно Советы создавали базу для вторжения против нас. На кого еще на Западе Россия могла напасть?[2] Если бы русские завершили свои приготовления, не было бы возможности остановить их. Мы летали на острие наступления наших армий – поддерживать их было главной задачей.
   На короткое время мы останавливались в Улле, Лепеле и Яновичах. Наши цели те же: танки, машины, мосты, заводы и объекты ПВО. Временами мы вылетаем на бомбежки железнодорожных путей. Один раз нам приказано уничтожить бронепоезд – когда Советы выдвинули его для поддержки своей артиллерии. Любое препятствие перед боевыми порядками наших армий должно было быть уничтожено, чтобы увеличить скорость продвижения и наступательный порыв наших войск. Степень сопротивления русских различна. Наибольшую опасность для нас представляет наземная артиллерия – от ручного оружия до зенитных пушек; пулеметы самолетов противника оказывали мало действия. Единственным самолетом, которым располагали в это время Советы, был «И-15» – «Рата» много хуже нашего «Ме-109». Где бы самолеты «И-15» ни появлялись, их сбивали, как мух. Они не могли сравниться с «мессершмиттами», но были маневренны и, конечно, намного быстрее, чем «Штуки». Поэтому мы не могли совершенно их игнорировать. Советские военно-воздушные силы, истребительные и бомбардировочные соединения, были беспощадно разгромлены – как в воздухе, так и на земле. Их истребительные силы были малы; самолеты наподобие бомбардировщиков «мартин» и «ДБ-3» по большей части принадлежали к устаревшим конструкциям. Можно было видеть крайне мало новых машин типа «Пе-2». Действия авиации были едва заметны до того, как и на Восточном фронте благодаря поставкам появились американские двухмоторные «бостоны». Часто на нас совершали налеты лишь небольшие самолеты – они нарушали наш сон да разрушали дороги, по которым подвозили боеприпасы и продовольствие. Ущерб от этих самолетов был невелик. Нам пришлось испытать их действие под Лепелем. Несколько моих коллег, спавших в палатках в лесу, получили ранения. Когда пилоты этих «проволочных клеток», как мы называем маленькие, скрепленные тросами бипланы, замечают свет, они немедленно сбрасывают наполненные шрапнелью бомбы. Такие самолеты летают повсеместно, даже над линией фронта. Чтобы совершать налеты бесшумно, пилоты часто заглушают двигатели и совершают планирующий полет. В этом случае мы можем слышать только шум ветра в проводах. Маленькие бомбы падают на землю – и немедленно после этого двигатели начинают рокотать снова. Для нас такие самолеты скорее не оружие, а раздражающий фактор.
   У нас новый командир, капитан Штейн. Он прибыл к нам из той самой школы, где я проходил обучение полетам на «Штуке». Капитан быстро перенимает мой метод следовать близко за ведущим и старается сохранять дистанцию всего в несколько ярдов даже во время пике. Его искусство прицеливания превосходно – в тех редких случаях, когда кто-то из нас мажет, второй обязательно поражает мост. Следующие за нами самолеты могут сбросывать свой груз на зенитные батареи и другие объекты. Штейна очень хорошо приняли в эскадрилье. Как-то его спросили: «Как вам летается с Руделем?» – и он ответил: «Это лучший, с кем я когда-либо летал». После этого у меня установилась прочная репутация. Штейн сразу увидел, как точно я поражаю цели, но предрек мне недолгую жизнь, назвав «сумасшедшим». Слово «сумасшедший» в его устах скорее похвала, признание храбрости одного пилота другим. Штейн видит, что я обычно спускаюсь очень близко к земле, чтобы наверняка поразить цель и напрасно не тратить бомбы.
   «Когда-нибудь ты непременно врежешься в землю», – заключает он. Может, когда-либо его пророчества сбудутся, но я твердо верю в свою удачу. К тому же с каждым вылетом набираюсь опыта. Тем не менее я многим обязан Штейну и считаю, что мне повезло с моим вторым номером.
   В те дни похоже было на то, что Штейн в своих предсказаниях прав. Противовоздушный огонь из одной из атакуемых нами русских колонн заставляет один наш самолет совершить вынужденную посадку. Самолет с трудом приземляется на небольшом поле, с трех сторон окруженном кустарником и русскими. Экипаж выбирается из кабины и укрывается под самолетом. Я вижу, как пули русских пулеметов взрывают песок вокруг машины. Если не забрать моих коллег, они погибнут. Но сделать это трудно – красные совсем близко к самолету. Черт! Я должен вывезти этих летчиков сам. Выпускаю посадочные закрылки, и мой самолет планирует к земле. Я вижу защитного цвета гимнастерки иванов в кустах. Бац! Очередь из пулеметов попадает в мой двигатель! Приземляться с поврежденным мотором нет смысла – взлететь не удастся. Мои товарищи поняли это. Их ждет смерть. Я вижу машущие в прощании руки. В двигателе что-то бешено стучит, но он еще работает, потому самолет может перевалить через рощу. Я со страхом жду, когда застрянет какой-нибудь поршень. Если это случится, мой двигатель остановится навсегда. Подо мной красные; лежа на земле, они стреляют в меня. Остальные самолеты моего звена поднимаются примерно на 300 метров и уже вне досягаемости от огня с земли. Но мой двигатель все же продолжает работать, потому я могу дотянуть до линии фронта. Попав к своим, я немедленно приземлился. На аэродром меня доставляет армейский грузовик.
   Здесь меня ждал Бауэр, с которым я познакомился в Граце, когда находился в резервном звене. Бауэр позднее весьма отличился и оказался одним из немногих выживших в русской кампании. Но для меня день его появления оказывается неудачным – я повреждаю правое крыло моего самолета, при приземлении ослепленный густым слоем пыли, не могу избежать столкновения с другим самолетом. Требуется заменить крыло, но на аэродроме запасного нет. Имеется лишь поврежденный самолет на нашем предыдущем аэродроме в Улле. Известие о выходе из строя бомбардировщика приводит Штейна в ярость: «Ты полетишь снова только тогда, когда твой самолет будет отремонтирован, – и не раньше». Отстранение от полетов – суровое наказание. И я делаю в этот день еще один вылет, чтобы приземлиться в Улле. Со мной вылетают два механика из другого звена, чтобы мне помочь. Всю ночь мы возимся с крыльями, пытаясь отсоединить их от одного поврежденного самолета и присоединить к другому. Нам помогают два пехотинца. Работу удается завершить лишь к трем утра. К этому времени нам ничего не хочется, кроме нормального отдыха. Тем не менее я докладываю, что готов к боевому вылету, который должен быть произведен в половине четвертого. Старший пилот в ответ на это только улыбается и качает головой.
   Через несколько дней меня переводят в 3-ю эскадрилью, и я прощаюсь со своим 3-м звеном. У Штейна нет связей, чтобы помешать моему переводу, и потому я вынужден распрощаться с 3-й эскадрильей. Но едва я прибываю в новую эскадрилью, как у нее меняется командование. И кто же новый командир? Капитан Штейн!
   – Твой переход был не так уж и плох, как тебе казалось, – произносит Штейн, приветствуя меня. – От судьбы не уйдешь!
   Когда он присоединяется к нашему столу в палатке столовой аэродрома в Яновичах, раздался оглушительный взрыв. Какой-то старый рабочий пытался заправить свою зажигалку из большой канистры с бензином. Когда он наклонил канистру, она залила его руки, но этот человек продолжал щелкать зажигалкой, проверяя, работает ли она. Раздался оглушительный взрыв. Это досадная потеря бензина – местные старушки очень рады продать нам яйца за совсем небольшое количество бензина. Торговать бензином нам, конечно, запрещено, поскольку топливо предназначалось вовсе не для изготовления варева, что заливается в лампадки перед их иконами. Даже одна капля этого варева обжигает кожу. Но это уже вопрос традиций. Здание местной церкви превращено в кинотеатр, а часовня – в конюшню.
   – Разные люди, разные обычаи, – замечает капитан Штейн со смешком.
   Целью многих наших вылетов является большая автострада Смоленск – Москва; она переполнена русскими войсками. Грузовики и танки едут друг за другом, часто тремя параллельными колоннами. «Если эта масса выплеснется на нас…» – думаю я, переходя в пикирование. В несколько дней мы усеиваем дорогу множеством обгоревших обломков. Поступательное движение немецких армий продолжается. Скоро мы уже поднимали самолеты с аэродромов в Духовщине, неподалеку от железнодорожной станции Ярцево, за которую потом разгорятся упорные бои.
   Однажды откуда-то сверху на наши самолеты пикирует самолет «И-15» и таранит Бауэра; «И-15» разваливается, и Бауэр возвращается домой на сильно поврежденном самолете. Вечером московское радио рассыпается в славословиях по поводу советского пилота, который «совершил таран и сбил свинячью „Штуку“». Должно быть, им на радио виднее. Все люди с детства любят волшебные сказки.
   Примерно в трех километрах от нас солдаты готовятся к очередной крупной операции. Поэтому для нас довольно неожиданным оказывается приказ перебазироваться в другой район. Наш пункт назначения назывался Рехильбицы; он располагался примерно в 150 километрах к западу от озера Ильмень. С рассвета и до захода солнца мы осуществляем поддержку армии в восточном и северном направлениях.

Глава 3
ПОЛЕТЫ В ПЛОХУЮ ПОГОДУ

   В летние месяцы в Рехильбицах очень жарко. Как только служебное время кончается, мы немедленно забираемся в прохладу палаток и ложимся на походные койки. Штурман нашего самолета живет с нами в палатке. Разговариваем немного, поскольку прекрасно понимаем друг друга без слов. По характеру мы удивительно схожи. Вечером, после разбора полетов, мы прогуливаемся в лесу или бродим по степи. Когда я не сопровождаю его, то делаю продолжительные пробежки вокруг аэродрома или бросаю диск. Все это дает возможность восстановить силы после трудных дневных полетов; утром мы уже полны сил. После прогулок сидим в палатке. Мой сосед спиртное почти не пьет и мне не предлагает, поскольку я не пью совершенно. Немного почитав, он поднимает взгляд в потолок и спрашивает себя:
   – Ну, Вайнике, ты, должно быть, сегодня сильно утомился? – и, не дожидаясь, что ему ответят, тут же добавляет: – Ладно, тогда ложись спать.
   Таким образом, мы ложимся рано. «Живи сам и давай жить другим» – вот девиз моего соседа. Военный опыт Штейна во многом схож с моим. Штейн хочет максимально использовать свои знания для того, чтобы стать лучшим командиром, чем те, под началом которых он служил. Во время операций его действия оказывают большое влияние на всех нас. Штейн не любит мощный огонь зенитной артиллерии так же, как и каждый из нас, но даже самый плотный огонь никогда не заставит его сбросить бомбы с большой высоты. Он хороший товарищ, исключительно хороший офицер и первоклассный пилот – а такая комбинация встречается очень редко. У Штейна в экипаже самый возрастной задний стрелок в нашем подразделении – унтер-офицер Леманн. У меня же в экипаже – самый молодой из нашего подразделения, капрал Альфред Шарновски. Альфред – тринадцатый ребенок в незнатной семье из Восточной Пруссии. Он редко говорит, и, возможно по этой причине, ничто его не трогает. С ним мне можно не бояться вражеских истребителей, поскольку никакой иван не может быть мрачнее моего Альфреда.
   Здесь, в Рехильбицах, нас застигают ужасные бури. Над обширными территориями России континентальный климат, и потому холодный воздух приходит с сильными ветрами, которые порой превращаются в настоящие бури. В середине дня внезапно становится темно, тучи спускаются к самой земле, дождь льет как из ведра. Даже на земле видимость ограничена несколькими метрами. Когда мы в воздухе сталкиваемся с бурей, то стремимся облететь ее стороной. Однако меня не покидает предчувствие, что рано или поздно мне предстоит познакомиться с этим явлением ближе.
   Мы осуществляем поддержку войск при наступлении и обороне в районе Луги. Временами приходится летать глубоко в тыл противника. Целью одного такого вылета является железнодорожная станция в Чудове – связующее звено на железной дороге между Москвой и Ленинградом. По предыдущим вылетам мы знаем про силу зенитного и истребительного прикрытия этой территории. Особенно силен артиллерийский огонь – но до того, как на этот участок прибудут новые подразделения истребительной авиации, мы не ожидаем каких-либо сюрпризов.
   Незадолго до нашего взлета аэродром атакован русскими штурмовиками, которых мы называем железными густавами. Мы прыгаем в узкие окопы, вырытые позади нашего самолета. Лейтенант Шталь прыгает последним – и прямо мне на спину. Это большая неприятность, чем налет густавов. Наши зенитные орудия открывают огонь, густавы сбрасывают свои бомбы и уходят прочь на небольшой высоте. Теперь уже мы делаем вылет в северо-западном направлении на высоте трех километров. На небе ни облачка. Я лечу вторым, следом за самолетом штурмана. Во время полета я захожу сбоку, крылом к крылу с его самолетом, и гляжу в кабину. Лицо штурмана излучает спокойную уверенность.
   Через некоторое время впереди начинает поблескивать озеро Ильмень. Сколько раз мы уже летали в этом направлении – на Новгород, расположенный у северной оконечности озера, или на цели в районе Старой Руссы у южной оконечности озера! Оба этих места являются важными объектами, и у меня в памяти живо всплывают особенности подхода к целям. Но по мере того как мы летим вперед, становится заметнее темная стена шторма. Где этот шторм – впереди нашего пункта назначения или позади? Я могу видеть, как лейтенант Штейн изучает карту; а мы уже летим сквозь густые облака – передовой отряд штормового фронта.
   Я не могу разглядеть землю внизу – ее заслоняет шторм. Судя по часам, мы находились недалеко от цели. К тому же местность однообразна, и взгляду не за что зацепиться. Мешают и отдельные облака. Какое-то время мы летим в полной тьме, потом снова выбираемся на свет. Я приближаюсь к соседнему самолету, – чтобы не потерять в облаках из виду самолет штурмана. Приходилось мириться с опасностью столкновения. Почему бы Штейну не повернуть обратно? Мы определенно не сможем произвести атаку в такой шторм, это просто невозможно. Пилоты, летящие за нами, наверняка думают так же. Возможно, штурман стремится определить по карте линию фронта, чтобы атаковать цели. Какое-то время его самолет ведет нас всех вниз, но облака есть и на этой высоте. Наконец Штейн отрывается от своей карты и внезапно разворачивает свой самолет на 180 градусов. Возможно, он понял бессмысленность продолжения полета в столь плохую погоду – но совсем забыл о близости моего самолета. Моя реакция молниеносна – я тоже резко поворачиваю, еще более резко, чем штурман, и только это спасает самолеты от столкновения. Но поворот столь стремителен, что я почти переворачиваюсь через крыло. Самолет несет 700 килограммов бомб, и их вес заставляет самолет клюнуть носом, в результате чего я на большой скорости проваливаюсь в облака.
   Вокруг меня кромешная тьма, я слышу свист и завывание ветра. По фонарю стучит дождь. Время от времени все освещается молниями и становится светло, как днем. Свирепые порывы ветра трясут самолет; сильные удары пробегают по всему фюзеляжу. Земли не видно. Не видно и горизонта, по которому я смог бы выровнять самолет. Стрелка индикатора вертикальной скорости перестает колебаться. Шарик и стрелка должны показывать положение самолета по отношению к поперечным и продольным осям и должны располагаться точно друг над другом. Стрелка вертикальной скорости на нуле. Индикатор показывает, что скорость самолета быстро нарастает. Я должен что-нибудь сделать, чтобы вернуть машину обратно в нормальное положение – и чем быстрее, тем лучше, поскольку высотометр указывает, что я стремительно несусь к земле.
   Индикатор скорости показывает 600 километров в час. Ясно, что я падаю почти отвесно. На высотометре 2300, 2200, 2000, 1800, 1700, 1600, 1300 метров. При такой скорости всего через несколько секунд я столкнусь с землей – и это будет конец. Вода течет с меня. Это дождь или пот? 1300, 1100, 800, 600, 500 метров на высотометре. Постепенно все приборы начинают функционировать нормально, но я продолжаю борьбу, поскольку ручка управления давит мне руку, а это значит, что я продолжаю падать. Индикатор вертикальной скорости показывает на максимум. А кругом – черно. Вспыхивающие во тьме молнии еще больше затрудняют ориентирование. Чтобы перевести самолет в горизонтальный полет, я тяну ручку обеими руками. Высота 500, 400 метров! Кровь приливает к голове, мне трудно дышать. Что-то во мне говорит – смирись и не оказывай сопротивления силам стихии. К чему продолжать борьбу? Все усилия ничем не увенчались. Внезапно меня пронзает мысль – высотометр показывает 200 метров; стрелка чуть колеблется, как у барометра. Это значит, что катастрофа последует совсем скоро. Нет, задержись на этой высоте, дорогая, чего бы это ни стоило. Оглушительный грохот. Ну, теперь я покойник… Возможно. Но если я – покойник, то как я могу думать? Кроме того, я продолжаю слышать звук мотора. Вокруг все так же темно, как и раньше. И вдруг невозмутимый голос Шарновски произносит: «Похоже, мы во что-то врезались» – или что-то в этом духе.
   Спокойствие в голосе Шарновски лишает меня дара речи. Но в одном я уверен: я снова владею самолетом. И осознание этого дает мне силы сконцентрироваться. Правда, даже на полной скорости я не могу лететь быстрее, но мой самолет набирает высоту, а пока что и этого достаточно. Компас показывает строго на запад; это не самое плохое направление. Остается надеяться, что компас все еще исправен. Я внимательно всматриваюсь в приборы, словно гипнотизируя их. Наше спасение теперь зависит исключительно от приборов! Мне приходиться тянуть ручку изо всех сил – иначе «шарик» снова уползет в угол. Я управляю самолетом осторожно, словно он – живое существо.
   Шарновски прерывает мои мысли:
   – У нас две дыры в крыльях – и из них торчит пара березок. Мы также потеряли большой кусок элерона и посадочный закрылок.
   Я оглядываюсь и вижу, что самолет выбрался из грозы и сейчас летит выше линии облаков. Нас освещает дневной свет! Вижу я также, что Шарновски прав. Две огромных дыры в каждом из крыльев доходят до главного лонжерона, и в них торчат обломки веток. Понятно, что потеря скорости объясняется этими дырами. Ими же объясняется трудность в управлении. Как долго наш доблестный «Ju-87» сможет продолжать полет? По моим прикидкам, я углубился на 50 километров за линию русского фронта. И только теперь я вспоминаю о бомбах, что несет самолет. Сбрасываю их, и это делает управление легче. При каждом вылете мы обычно встречаемся с вражескими истребителями. Сегодня они могут нас сбить без труда – сурового взгляда достаточно, чтобы мой самолет упал на землю. Но я не вижу в воздухе ни одного вражеского истребителя. Наконец пересекаю линию фронта и медленно приближаюсь к нашему аэродрому.
   Я приказываю Шарновски быть готовым выброситься из самолета в случае, если я не смогу справиться с управлением. В голове всплывают недавние ужасы: ревет буря; я судорожно тяну на себя ручку, чтобы выйти из пике и заставить нормально работать приборы; самолет летит на низкой высоте, в любой момент готовый столкнуться с землей. По всей видимости, тогда-то я и прошелся над лесом – или над двумя одиноко стоящими березами – и получил в крыльях дыры с ветками. Было невероятной удачей, что деревья пришлись на крылья, а не на винт, поскольку в этом случае самолет потерял бы управление и через несколько секунд рухнул на землю. Продолжать полет после удара деревьев по крыльям и благополучно доставить пилотов домой был способен только один самолет на свете – «Ju-87».
   Полет до аэродрома занял намного больше времени, чем мне бы хотелось, но вот я увидел впереди Сольцы. Наконец я могу расслабиться и опустить плечи. В Сольцах есть несколько истребителей, так что скоро мы будем на земле.
   – Шарновски, вам надо выброситься над полем.
   Я не знаю, в каком состоянии машина и как она поведет себя при приземлении с двумя отверстиями в крыльях. Не нужно лишних жертв.
   – Я не прыгну. Вы прекрасно выполните посадку, – отвечает мой бортстрелок почти спокойным тоном.
   Что можно сказать на это?
   Аэродром уже под нами. Я гляжу на него иначе, чем раньше, – теперь он кажется мне домашним и родным. Здесь мой «Ju-87» сможет отдохнуть; здесь мои друзья, здесь много знакомых лиц. Где-то здесь висит мой китель, в одном из карманов которого лежит полученное из дому письмо. Что там писала моя мать? Дети должны читать письма своих матерей более внимательно!
   Внизу все выстроились в шеренгу – им ставили задачу для следующего вылета, но в данный момент уже пора было расходиться. В таком случае было принято поторапливаться. А сейчас летчики не расходились – они глазели на мой самолет. Придется приземлиться в другом секторе аэродрома, причем, для надежности, на довольно большой скорости. Отойдя на приличное расстояние, делаю заход. Самолет катится по земле, несколько пилотов бегут за ним следом. Я выбираюсь из кабины, за мной следует Шарновски с совершенно бесстрастным видом. Нас окружают коллеги, радостно хлопают по спинам. Я поспешно прокладываю путь сквозь приветствующую меня толпу и докладываю командиру:
   – Пилот Рудель вернулся с задания. После контакта с землей в районе цели самолет к полетам непригоден.
   Командир жмет нам руки, на его лице улыбка. Затем, покачав головой, он направляется к штабной палатке. Само собой разумеется, нам приходится пересказать свою историю пилотам. Они, в свою очередь, поведали нам, что их построили, чтобы выслушать сообщение командира.
   «Пилот Рудель и его экипаж попытались сделать невозможное, – сказал он. – Попытались атаковать цель, несмотря на шторм, и погибли».
   Когда командир сделал вдох, чтобы начать следующее предложение, в воздухе появился наш побитый «Ju-87». Командир побелел еще больше и распустил строй. Даже сейчас в палатке он не мог поверить, что я не умышленно полетел к земле во время шторма, а просто пытался отвернуть от его самолета, когда тот внезапно совершил разворот.
   – Уверяю вас, что это было не нарочно.
   – Ерунда! Вы отличаетесь подобными выходками. Вы приняли решение атаковать железнодорожную станцию.
   – Вы меня переоцениваете.
   – Будущее покажет, что я прав. Кстати, скоро мы летим на ту же цель.
   Часом позже я уже летел следом за ним на другой машине в районе Луги. Вечером я игрой пытаюсь снять нервное напряжение и физическую усталость. После этого сплю как убитый.
   На следующее утро наша цель – Новгород. Под нашими бомбами рушится большой мост, что соединяет берега Волхова. Советы пытаются перебросить с севера как можно больше людей и грузов через Волхов и Ловать, пока не стало слишком поздно. Это вынуждает нас разрушать мосты. Наши действия останавливают противника, но ненадолго – мы очень скоро понимаем это. Некоторое время спустя между разрушенными мостами появляются понтоны – таким образом Советы компенсируют ущерб, нанесенный нашими бомбами.
   Постоянные боевые вылеты без отдыха приносят усталость; иногда результаты нашей работы обескураживают. Командир быстро это замечает. Теперь задания командования, переданные в полночь и позже по телефону, должны выслушивать и записывать два пилота. Часто эти записи разнятся, и один пилот обвиняет другого в неверном понимании приказа. Причина ошибок – общая усталость.
   Я и командир эскадрильи получаем распоряжение совместно выслушивать полуночный инструктаж для авиаполка. Однажды ночью в палатке раздается звонок. На линии командир полка.
   – Штейн, мы встречаем истребители сопровождения завтра в пять утра над Батецким.
   Точное место очень важно. Подсвечивая фонариком, мы ищем на карте Батецкое, но не находим. Мы даже не знаем, где его искать. Наше отчаяние столь же велико, как просторы России. Наконец Штейн произносит:
   – Прошу прощения, я не могу найти это место на карте.
   Полковник в ярости, в его рассерженном голосе явственно слышится берлинский акцент.
   – Вот как! Вы называете себя командиром эскадрильи и не знаете, где находится Батецкое!
   – Вы не могли бы дать координаты? – просит Штейн.
   Долгая пауза, которая тянется, казалось, бесконечно.
   Я поглядываю на Штейна, он – на меня. Затем трубка внезапно оживает.
   – Черт меня побери, если я знаю, где оно находится, но я передаю трубку Пекруну. Он знает, где это.
   Его адъютант объясняет точное местоположение маленькой деревушки на болотах. Странный парень наш полковник – когда он сердит или когда хочет выглядеть дружелюбным, у него прорезывается берлинский акцент. В области дисциплины и системы наш полк обязан ему многим.

Глава 4
БИТВА ЗА КРЕПОСТЬ ЛЕНИНГРАД

   Эпицентр боевых действий перемещается все севернее. Из-за этого в сентябре 1941 года нас переводят в Тырково, севернее Луги. Мы ежедневно летаем над прилегающими к Ленинграду районами, где наши армии ведут наступление с запада и с юга. Расположение города между Финским заливом и Ладогой дает преимущество защитникам, поскольку направлений наступления немного. Некоторое время продвижение идет медленно. Иногда создается впечатление, что войска чего-то ждут, оставаясь на месте.
   16 сентября капитан Штейн вызывает нас на совещание. Он объясняет положение на фронте и говорит, что особенную трудность в продвижении создает русский флот, который двигается на небольшом расстоянии от берега и поддерживает войска огнем своих крупнокалиберных орудий. Русский флот базируется в Кронштадте, на острове в Финском заливе, являющемся крупнейшей военно-морской базой СССР. Примерно в 20 километрах к востоку от Кронштадта располагается ленинградская гавань, а к югу – порты Ораниенбаума и Петергофа. К двум этим городам стянуты крупные силы противника. Они располагаются на полоске берега длиной примерно 10 километров. Нам дают указание отметить на наших картах позиции очень точно, чтобы иметь возможность узнать в полете нашу фронтовую линию. Мы уже догадываемся, что нашей целью будут скопления русских войск, когда Штейн вдруг делает внезапный поворот. Он возвращается к русскому флоту и объясняет, что главными нашими целями будут два линкора – «Марат» и «Октябрьская революция». Корабли имеют водоизмещение около 23 тысяч тонн каждый. Там же располагается четыре или пять крейсеров, и среди них «Максим Горький» и «Киров», а также множество эсминцев. Эти корабли постоянно меняют свое положение, чтобы поддержать наземные войска разрушительным и точным огнем.
   Однако линкоры курсируют только в глубоководном проливе между Кронштадтом и Ленинградом. Наш полк только что получил распоряжение атаковать русский флот, расположенный в Финском заливе. Обычные бомбардировщики, как и обычные бомбы, применять нельзя из-за сильного огня противовоздушной артиллерии. Штейн сообщает, что ожидается прибытие 1000-килограммовых бомб со специальным детонатором, с помощью которых можно будет выполнить поставленную цель. Бомба с обычным детонатором взрывается на палубе и, хотя повреждает корабельные сооружения, потопить корабль не способна. Успеха можно ожидать, используя только детонаторы, которые срабатывают, когда бомба пробивает палубу и проникает глубоко в корпус корабля.
   Через несколько дней, при отвратительной погоде, мы внезапно получаем приказ совершить налет на линкор «Марат» – этот корабль замечен в бою разведывательным патрулем. Погода плохая вплоть до Красногвардейска, располагавшегося к югу от Ленинграда. Плотность облаков составляет пять и семь десятых; нижняя кромка находится на высоте 720 метров. Это означает полет через слой облаков, который в месте назначения имеет толщину 2 тысячи метров. Весь полк поднимается в воздух и берет курс на север. Летит тридцать самолетов. Распоряжение сверху предусматривало использовать восемьдесят, но число самолетов в этом деле – не решающий фактор. К сожалению, 1000-килограммовые бомбы еще не прибыли. Поскольку одномоторные «Штуки» не приспособлены к слепым полетам, наш первый номер вынужден показывать незаурядное мастерство, используя всего несколько приборов. Остальные самолеты следуют друг за другом так тесно, что постоянно создается угроза столкновения. Полет в густых темных облаках вынуждает держаться друг от друга на расстоянии 3–4 метра между концами крыльев. При отклонении мы рискуем либо оторваться от остальных самолетов, либо врезаться с полными баками в соседний самолет. От этой мысли испытываешь страх. В подобных погодных условиях безопасность всего полка в огромной степени зависит от искусства нашего первого номера летать по приборам.
   Ниже двух километров мы оказываемся в густых облаках. Видно, как отдельные машины, выбившиеся из строя, пытаются вернуться на место. Земля по-прежнему от нас скрыта. Судя по часам, мы скоро окажемся над Финским заливом. Здесь слой облаков становится тоньше. Ниже нас наконец мелькает чистое небо. Под нами – вода. Теперь нам следует найти цель – но где мы находимся? Ответить на этот вопрос невозможно – облака кажутся бесконечными. Нет, густота облачности вовсе не пять и семь десятых – мы видим только облака с очень редкими промежутками. Внезапно через один такой промежуток я замечаю что-то и немедленно связываюсь с капитаном Штейном по радио.
   – Кениг-2 – Кенигу-1… Пожалуйста, ответьте.
   Он немедленно откликается:
   – Кениг-1 – Кенигу-2… Слушаю.
   – Вы здесь? Я вижу под нами большой корабль… думаю, линкор «Марат».
   Мы еще беседуем, когда Штейн теряет высоту и исчезает в облаках, не закончив фразу. Я тоже ныряю вниз. Пилот Клаус на другом штабном самолете следует за мной. Теперь я могу хорошо разглядеть корабль. Это определенно «Марат». Усилием воли подавляю волнение. Следует собраться и мгновенно оценить ситуацию; на все есть считаные секунды. Именно мы должны нанести решающий удар – вряд ли все пилоты смогут воспользоваться промежутком между облаками. Этот промежуток передвигается; передвигается и «Марат». Противовоздушная артиллерия не может вести по нас эффективный огонь, пока мы не снизимся до высоты 700 метров – нижней кромки облаков. Пока они могут стрелять, только ориентируясь на звук, а этот огонь не точен, что для нас хорошо: можно спикировать, сбросить бомбы и снова уйти в облака! Штейн уже сбросил бомбу. Она падает мимо, хотя и совсем рядом с кораблем. Я нажимаю на спуск бомбосбрасывателя… точно. Моя бомба разрывается на палубе. Жаль, что она весит всего 500 килограммов! Но все равно – я вижу пламя. Приходится сдерживать желание пролететь над кораблем и оценить результат – противовоздушная артиллерия открывает бешеный огонь. Советские зенитчики к этому времени сообразили, откуда летят «проклятые „Штуки“», и стреляют в этом направлении. Нам подвертывается большое облако, и мы поднимаемся в него. Наверняка в следующий раз условия не будут столь же благоприятны.
   По возвращении мы начинаем теряться в догадках: насколько сильными были повреждения в результате прямого попадания? Специалисты по кораблям утверждают, что с бомбами столь малого калибра общий ущерб невелик. Оптимисты пытаются им возражать. Словно в подтверждение их слов, разведывательный патруль через несколько дней приносит весть, что, несмотря на продолжительные поиски, корабль обнаружить не удалось.
   А тем временем от попадания моей бомбы в течение нескольких минут тонет крейсер.
   Но после первого вылета наша удача исчезает вместе с непогодой. В ослепительно-голубом небе мы встречаем бешеный огонь зениток. Я больше не видел ничего подобного за все время войны. Наша разведка оценивает мощь противовоздушной артиллерии в сотню стволов, собранных в районе нашей цели на площади в 10 квадратных километров. От выстрелов возникает целое облако разрывов. Звук порой от них громче, чем от наших собственных пушек. Мы слышим не одиночные разрывы – скорее это шум бури, предвещающей наступление Судного дня. Плотный огонь начинается, как только мы подлетаем к береговой полосе, которая все еще находится под советским контролем. Позднее начинаются налеты на Ораниенбаум и Петергоф; поскольку это гавани, их сильно защищают. На воде множество понтонов, барж, судов и совсем маленьких корабликов – и все они снабжены противовоздушной артиллерией. Устье ленинградской гавани защищено от наших подводных лодок огромной стальной сетью, которую поддерживает череда торчащих из воды блоков. И даже с этих блоков по нас ведется огонь.
   Еще 10 километров вглубь – и мы видим остров Кронштадт с его огромной морской бухтой и городом с тем же именем. Как гавань, так и порт хорошо защищены, и, помимо этого, в гавани на внешнем рейде в непосредственной близости от нас стоит на якоре весь Балтийский флот. И он создает смертоносную завесу заградительного огня. Мы со Штейном летим в возглавляющих бомбардировщики штабных самолетах на высоте 3–3,5 тысячи метров. Это очень низко, но, в конце концов, нам надо поражать наши цели. При пикировании мы используем воздушные тормоза, чтобы снизить скорость. Это дает больше времени для того, чтобы увидеть цель и скорректировать задачу. Чем точнее мы определим задачу, тем эффективнее будет результат. Используя воздушные тормоза, мы делаем свои самолеты более уязвимыми, лишаемся возможности быстро уйти вверх после пикирования. Но в отличие от самолетов, которые следуют за нами, мы используем другую тактику, чтобы уйти из зоны огня, – не поднимаемся вверх, а уходим низко над водой. Этот маневр позволяет избежать огня наземной зенитной артиллерии, расположенной на узком пространстве береговой полосы. Когда мы отлетаем далеко от кораблей, то наконец переводим дух.
   Мы возвращаемся на аэродром в Тырково после полетов в состоянии прострации и наполняем легкие воздухом, на этот раз мы завоевали право дышать. Во время прогулок Штейн и я по большей части молчим, каждый из нас знает, о чем думает другой, – вылеты очень тяжелые, но мы будем продолжать выполнять задачу по уничтожению русского флота, так что не о чем и говорить. Есть приказ, и мы должны его выполнять. Через час мы возвращаемся назад в палатку, внутреннее напряжение снято, и утром снова отправимся в этот ад.
   На одной из наших с капитаном прогулок я прервал обычное молчание и нерешительно спросил:
   – Как тебе удается оставаться таким спокойным и собранным?
   Он на мгновение остановился, бросил на меня взгляд и ответил:
   – Мой дорогой друг, не думай, что я всегда спокоен. Я выработал свое спокойствие тяжелыми годами горького опыта. Знаешь, когда не видишь своих начальников, когда начальство не понимает, что в столовой надо забыть о разногласиях и что разногласия мешают делу, это становится сущим адом. Самая крепкая сталь получается только на самом горячем огне. И когда ты проходишь свой путь один, хоть и не обязательно теряя связь с друзьями, становишься сильнее.
   Наступила долгая пауза – и я вдруг сообразил, почему мы понимаем друг друга столь хорошо. Хотя я знал, что мое замечание имеет мало отношения к военной службе, я сказал ему:
   – Когда я был младшим офицером, как-то пообещал себе, что, если мне доверят командование, я ни в коем случае не буду вести себя так, как ведут себя некоторые из моих начальников.
   Штейн некоторое время молчал, а потом добавил:
   – На меня оказали влияние и другие события. Лишь несколько моих коллег, знающих об одном факте моей биографии, способны понять, почему я так серьезно смотрю на жизнь. Я был обручен с девушкой, которую очень любил. Она умерла в тот день, когда мы должны были пожениться. Кто пережил такой удар, не забудет о нем никогда.
   Я не стал продолжать разговор и молча вернулся в палатку. Впоследствии я много размышлял над словами Штейна. Теперь я понимаю их лучше, чем тогда, и знаю, что задушевная беседа способна передать другому жизненную стойкость зрелого человека, придать силы. Военные обычно – люди неразговорчивые. Они выражают мысли иначе, чем гражданские люди. Поскольку война лишает человека всякого рода претенциозности и лицемерия, все, что говорит воин, – и клятва, и простые сентиментальные признания, – он говорит совершенно искренне и неподдельно, и потому его слова гораздо глубже, чем бойкая риторика штатских.
   21 сентября прибыли наши 1000-килограммовые бомбы. На следующее утро разведка сообщила, что «Марат» находится в гавани Кронштадта. Русские, очевидно, приводят в порядок корабль после повреждений, нанесенных атакой 16 сентября. Наконец наступил день, когда я покажу всем, на что способен. Я получил нужную информацию о ветре и всех прочих погодных условиях. После этого меня на земле уже ничто не интересует – мне не терпелось подняться в воздух. Если доберусь до корабля, я его потоплю. Я должен его потопить! Когда самолеты взлетают, мы думаем только о предстоящем налете; каждый самолет несет 1000-килограммовую бомбу для этой цели.
   На ослепительно-голубом небе ни облачка. То же самое при подлете к морю. Над узкой полосой, занятой русскими войсками, мы встречаем несколько русских самолетов – но они не могут заставить нас отвлечься от цели. Мы летим на высоте 3 тысяч метров; огонь зениток страшен. Примерно в 15 километрах впереди видим Кронштадт; путь до него кажется нам бесконечным. При таком интенсивном обстреле каждый самолет может быть сбит в любой момент. Ожидание делает полет очень долгим. Штейн и я непреклонно продолжаем следовать своим курсом. Я говорю себе, что иваны не стреляют по нашим двум одиночным самолетам – они лишь открывают заградительный огонь на определенной высоте. Другие самолеты летят высоко – и не только не эскадрильей, но даже не звеньями и не парами. Мы считаем, что, изменяя высоту и описывая зигзаги, многократно усложняем задачу зенитчиков. Отдельно летят два штабных самолета с голубыми носами. Один из них бросает свою бомбу. Небо над Кронштадтом усеяно облаками разрывов – угроза быть сбитым очень велика. Мы все еще в нескольких километрах от нашей цели; впереди под углом я вижу «Марат» в гавани. Грохочут орудия, снаряды со свистом летят мимо нас, вспыхивают разрывы серо-синего цвета; все это напоминает стадо баранов, что резвятся вокруг нас. Если бы все это не несло смерть, то подобное зрелище можно было бы назвать воздушным карнавалом. Я гляжу вниз на «Марат». Рядом с ним стоит крейсер «Киров». Или это «Максим Горький»? Эти корабли раньше не принимали участия в обстрелах самолетов. Так же произошло и на этот раз. Они не стреляют по нас, пока мы не переходим в пикирование для атаки. Никогда раньше наш полет через линию обороны противника не казался нам столь медленным и опасным. Использует ли Штейн сегодня свои воздушные тормоза или же при таком сильном сопротивлении от них откажется? А вот и он. Воздушные тормоза выпущены. Я иду следом, бросив взгляд на его кабину. Штейн предельно сосредоточен. Итак, мы пикируем, соблюдая небольшую дистанцию. Угол пикирования, должно быть, между 70 и 80 градусами. Я уже четко вижу «Марат». Мы несемся вниз; корабль медленно растет, постепенно достигая гигантских размеров. Вся его артиллерия теперь направлена прямо на нас. Для нас в данный момент ничего не играет роли, кроме нашей цели: если мы выполним свою задачу, это спасет жизни наших братьев по оружию, воюющих на земле. Но что это? Самолет Штейна внезапно уходит далеко вперед. Может, Штейн убрал воздушные тормоза, чтобы лететь быстрее? Тогда я должен сделать то же самое. Я пускаюсь вдогонку за самолетом Штейна и скоро оказываюсь у него на хвосте, с трудом управляя самолетом. Прямо впереди я вижу искаженное ужасом лицо Леманна, заднего стрелка самолета Штейна. Он боится, что я отрублю винтом хвост и врежусь в него. Я насколько возможно увеличиваю угол пикирования – этот угол, должно быть, составляет 90 градусов – и проскакиваю мимо самолета Штейна на расстоянии волоса. Не предвестник ли это будущей удачи? Корабль точно в центре прицела. Мой «Ju-87» идеально выдерживает курс при пикировании, не отклоняется ни на сантиметр. У меня возникает предчувствие, что промахнуться просто невозможно. «Марат» – большой, как жизнь, – прямо передо мной. Моряки бегут по палубе, перенося боеприпасы. Я нажимаю на спуск бомбодержателя и всем телом наваливаюсь на ручку управления. Успею ли я выйти из пике? Мои сомнения не беспочвенные, поскольку я пикировал без воздушных тормозов и высота, с которой я сбросил бомбы, не более 300 метров. Штурман говорит, что 1000-килограммовые бомбы следует сбрасывать с высоты не менее тысячи метров, поскольку осколки могут разлететься на такое же расстояние, и спускаться низко означает подвергнуть риску самолет. Но я забыл об этом – так мне хотелось попасть в «Марат»! Я жму на ручку, почти не чувствуя пальцев, прилагая все силы. Я ничего не вижу, перед глазами черно – с подобным явлением я еще никогда не встречался. Но если это возможно, я должен вытянуть. В моей голове еще не прояснилось, когда я слышу голос Шарновски:
   – Корабль взорвался!
   Я осматриваюсь. Мы летим низко над водой – самолет чуть накренился. Позади над «Маратом» – огромный столб дыма, поднимающийся на высоту 400 метров. По всей видимости, бомба попала в орудийные погреба.
   – Мои поздравления, командир.
   Шарновски был первым, кто меня поздравил. После него меня начали наперебой поздравлять по радио другие экипажи. Со всех сторон несутся слова: «Отличное представление!» Стоп, неужели я слышу голос командира полка? У меня ощущение, какое бывает у спортсмена, когда он выполнил трудное упражнение. Хотелось бы сейчас посмотреть в глаза тысяч благодарных пехотинцев. Но теперь надо лететь на низкой высоте в направлении берега.
   – Два русских истребителя, командир, – докладывает Шарновски.
   – Где они?
   – Гонятся за нами, командир.
   Я вижу, как два самолета летят среди облаков разрывов.
   – Идиоты! Их обоих сейчас собьют собственные зенитки.
   Многословие и, помимо этого, волнение в голосе Шарновски – это что-то для меня новое. Подобного раньше не было. Мы летим низко над бетонными блоками, на которых стоят русские зенитки, и почти задеваем солдат крыльями. Те все еще стреляют в наших товарищей, атакующих другие суда. Некоторое время ничего не видно из-за шлейфа дыма, идущего от «Марата». Грохот на поверхности воды, должно быть, ужасный, поскольку зенитчики замечают мой самолет только тогда, когда он ревет у них над головами. Они поворачивают орудия и стреляют по мне, отвлекаясь при этом от главной группы, что летит высоко надо мной. Я в лучшем положении, чем остальные, поскольку лечу на одиночном самолете. Подо мной мелькает множество зениток, в воздухе полно шрапнели. Но как приятно сознавать, что не все эти пушки стреляют по мне! Теперь я пересекаю береговую линию. Узкая полоса русских войск очень неприятна, а набирать высоту нельзя – я при этом потеряю скорость и безопасной высоты достигну не скоро. И потому я лечу низко. Сзади бьют автоматы и орудия. Русские в панике бросаются на землю. Вдруг Шарновски кричит:
   – За нами летит «Рата»!
   Я оглядываюсь и вижу русский истребитель примерно в 100 метрах позади.
   – Пусть получит, Шарновски!
   Шарновски молчит. Иван находится уже совсем близко. Я пытаюсь маневрировать.
   – Ты спятил, Шарновски? Огонь! Я посажу тебя под арест! – кричу я ему.
   Шарновски не стреляет. Наконец он спокойно произносит:
   – Я не стал открывать огонь, командир, потому что подлетает наш «мессершмитт», и, если я выстрелю по «Рате», могу его повредить.
   Вопрос закрыт – Шарновски контролирует ситуацию; но я весь в поту от пережитого. Трассы от снарядов справа и слева. Я выписываю невероятные зигзаги.
   – Вы можете поворачивать, командир. «Мессершмитт» сбил «Рату».
   Я гляжу назад. Шарновски говорит правду – русский истребитель лежит на земле. Мимо меня проносится «мессершмитт».
   – Шарновски, хорошо бы ты подтвердил для пилота факт сбития самолета.
   Ответа нет. Похоже, Шарновски уязвлен, что я не оказал ему доверия в этой ситуации. Я знаю его – он будет дуться, пока мы не приземлимся. Мы уже совершили множество полетов, во время которых Шарновски не произнес ни слова.
   После посадки все экипажи выстраиваются перед палаткой эскадрильи. Лейтенант Штейн сообщает, что командир полка поздравил по телефону 3-ю эскадрилью с успехом. Он лично видел очень впечатляющий взрыв. Штейна попросили доложить имя офицера, который пошел в пикирование первым и успешно сбросил 1000-килограммовую бомбу, – этот офицер представлялся к Рыцарскому Железному кресту.
   Посмотрев на меня, Штейн произнес:
   – Прости меня, но я сказал командиру, что горд за всю эскадрилью, так как считаю, что этот успех принадлежит всем.
   В палатке он пожал мне руку и по-мальчишески рассмеялся:
   – Больше мы не услышим об этом линкоре в докладах.
   Внезапно раздался звонок от командира полка.
   – Трудный выдался сегодня день для 3-й эскадрильи. Вам нужно немедленно вылетать, чтобы атаковать «Киров», который пришвартовался к «Марату». Хорошей охоты!
   Фотографии, доставленные последним самолетом, показали, что «Марат» разломился на две части. Должно быть, фотография была сделана уже после того, как рассеялся дым от взрыва.
   Вдруг телефон зазвонил снова.
   – Штейн, вы видели, куда упала моя бомба? Я не видел – как и Пекрун.
   – Она упала в море, господин полковник, за несколько минут до атаки.
   Пилоты помоложе с трудом сдерживают улыбки. Полковник слышит в трубке сдержанные смешки – и это все. Не нам судить нашего командира полка, который годится нам в отцы, если, не справившись с нервами, он преждевременно нажал спуск бомбосбрасывателя. Он заслуживает похвалы только за то, что отправился с нами на выполнение столь трудной задачи. Между возрастом двадцать пять и пятьдесят большая разница. Особенно при полетах на пикирующих бомбардировщиках.

   Мы вылетаем снова, чтобы атаковать «Киров». Самолет Штейна в вылете не участвует – по возвращении с предыдущего задания колесо бомбардировщика попало в неровность на посадочной полосе, машина скапотировала и погнула винт. 7-е звено дает ему самолет на замену, и вот самолеты эскадрильи уже разгоняются и поднимаются в воздух. Но самолет капитана Штейна снова наталкивается на какое-то препятствие и снова непригоден к полетам. На сей раз замены взять негде – самолеты уходят в воздух один за другим. Из штаба никто, кроме меня, не летит. И потому, выбравшись из своего покалеченного самолета, Штейн вскарабкивается на крыло моего.
   – Я знаю, что ты обозлишься на меня за то, что беру твою машину, но командую эскадрильей я – я и должен лететь с ней. Я возьму Шарновски для этого вылета.
   Раздосадованный и сердитый, я направляюсь туда, где ремонтируются поврежденные машины, и занимаю себя работой инженера. Эскадрилья возвращается через полтора часа. Первого номера – штабного самолета с зеленым носом – нет. Я полагаю, он был вынужден совершить вынужденную посадку где-то на нашей территории.
   Как только мои коллеги приземляются, я спрашиваю: что произошло со штурманом. Слышу уклончивые ответы, пока кто-то не произносит:
   – Штейн пикировал «Киров», на высоте две или полтори тысячи метров в него попал снаряд. Зенитка повредила горизонтальное оперение, и его самолет потерял управление. Я видел, как он пытался выйти прямо на корабль, используя элероны, но промахнулся и упал в море. Взрыв тысячекилограммовой бомбы серьезно повредил «Киров».
   Потеря нашего командира и моего верного капрала Шарновски была тяжелым ударом для всей эскадрильи и стала трагическим завершением успешно начавшегося дня. Этого прекрасного парня Шарновски больше нет! Нет и Штейна! Оба они были образцовыми воинами, и их потеря невосполнима. Им повезло в том, что они погибли в то время, когда еще пребывали в уверенности, что все перенесенные ими трудности принесут победу Германии.

   Временно руководство эскадрильей взял на себя капитан из штаба. Я выбрал в качестве бортового стрелка рядового 1-го класса Хеншеля. Его прислали из резервного звена в Граце, где он был со мной в нескольких учебных полетах. Время от времени я беру в полеты других – нашего финансиста, офицера разведывательной службы и, наконец, офицера медицинской службы. Ни один из них не гарантирует мою безопасность с задней полусферы. Хеншель всегда выходит из себя, когда я оставляю его на земле, а его место занимает кто-то еще. Он ревнив, как влюбленная девица.
   До конца сентября мы делаем множество вылетов в район Финского залива и достигаем нового успеха, потопив еще один крейсер. Однако с линкором «Октябрьская революция» нам не везет. Он поврежден бомбами небольшой мощности, но не очень сильно. В тот день, когда во время вылета нам удается сбросить 1000-килограммовую бомбу прямо на корабль, ни одна из тяжелых бомб не взрывается. Несмотря на самое серьезное расследование, не удается определить, имело ли место вредительство. Так или иначе, но Советы сохраняют один из своих линкоров.
   Под Ленинградом наступает затишье, а мы нужны на другом ключевом направлении. Наступление пехоты завершилось успехом, русские сброшены с берега, в результате чего Ленинград блокирован, но не пал, поскольку его защитники контролируют Ладожское озеро, по которому проходит трасса снабжения этой крепости.

Глава 5
ПЕРЕД МОСКВОЙ

   Мы осуществляем еще несколько вылетов на Волховский и Ленинградский фронты. Во время последнего вылета в воздухе совсем тихо, и мы заключаем, что нас скоро переведут на другой участок. Нас посылают обратно в центральный сектор Восточного фронта, и немедленно по прибытии мы видим, что пехота готовится к действиям. Ходят слухи о наступлении в направлении Калинин – Ярославль. Через аэродромы Мошны и Кулешевка мы облетаем Ржев и приземляемся в Старице. Нашего погибшего командира заменил лейтенант Пресслер.
   Постепенно устанавливается холодная погода и появляются первые признаки наступающей зимы. Низкая температура заставляет меня, офицера-инженера эскадрильи, столкнуться со всеми мыслимыми техническими проблемами, которые может вызвать холод. Но вскоре опыт дает мне возможность с ними справиться. Задача поддерживать самолеты в рабочем состоянии в основном лежит на старших механиках. А с моим механиком случилось неприятное происшествие. Он сгружал бомбы, одна из них вывалилась и расплющила большой палец на его ноге. Когда это произошло, я находился рядом. Какое-то время он не мог произнести ни звука, затем с сожалением сказал: «Больше мне в длину не прыгать!» Теперь он в наших вылетах не помощник. Погода не морозная, небо затянуто облаками, но воздух значительно потеплел.

   Калинин уже занят нашими войсками, но Советы отчаянно стремятся его вернуть и до сих пор удерживают позиции около города. Нашим дивизиям трудно их сдержать, особенно когда погода сильно помогает русским. Кроме того, непрекращающийся огонь сильно уменьшает численность наших войск. Наше снабжение затруднено, поскольку главная дорога от Старицы до Калинина, проходящая прямо перед городом, находится в руках противника, оказывающего постоянное давление с востока на нашу линию фронта. Скоро я сам могу видеть, насколько эта ситуация тяжела и запутанна. В настоящее время результат воздействия наших воздушных сил невелик. Причины – аварии, плохие погодные условия и т. д. В отсутствие командира я летаю первым номером при налетах на Торжок – железнодорожную станцию северо-западнее Калинина. Нашими целями являются станция и дороги в тыл. Погода плохая, высота облаков примерно 600 метров. Это очень мало для целей с сильной противовоздушной артиллерией. Если погода ухудшится до такой степени, что возникнут трудности для нашего возвращения, нам придется сесть на аэродром недалеко от Калинина. Мы долго ждем истребителей сопровождения в точке встречи. Они не появляются – возможно, им помешала непогода. Мы потеряли много горючего. Облетаем Торжок, пытаясь определить наименее защищаемый участок фронта. Поначалу нам кажется, что огонь сильный повсеместно, но затем находим менее защищаемое направление и атакуем станцию. С удовольствием я вижу, что мы при этом не потеряли ни одного самолета. Но погода становится все хуже, да еще начинается сильный снегопад. Возможно, мы с нашим запасом топлива можем добраться до Старицы, при условии, что нам не придется делать большой крюк из-за погоды. Я быстро принимаю решение и направляю самолеты к Калинину; кроме прочего, небо в этом направлении яснее. Мы приземляемся в Калинине. Кругом необычная суета, все в касках. Здесь уже размещаются истребители-бомбардировщики из другого полка. В тот момент, как я выключаю зажигание, на аэродром падает танковый снаряд. В нескольких самолетах видны пробоины. Я поспешно направляюсь в комнату командования, чтобы прояснить ситуацию. Из того, что я узнал, понимаю, что должен спешно загружаться бомбами. На аэродром наступают танки и пехота Советов, они уже в полутора километрах. Аэродром защищает по периметру тонкая цепочка наших пехотинцев; железные чудовища могут ворваться сюда в любое мгновение. Появление «Штук» – благословение для защитников. Вместе с «Не-123» мы до позднего вечера осуществляем непрерывные налеты на атакующих, поднимаясь в воздух всего через несколько минут после приземления. Теперь наземные войска могут справиться и без нас, но мы постоянно наготове, если прорвутся русские танки. Ночь мы проводим в казармах на южных окраинах города. Лязг гусениц постоянно нас будит. Это наш трактор перетаскивает орудие или наступают танки иванов? Здесь, в Калинине, может случиться всякое. Пехотинцы говорили нам, что вчера несколько танков выехали на рынок, стреляя во все, что попадалось на пути. Они прорвали наши передовые рубежи, и потребовалось немало труда, чтобы с ними справиться. Мы слышим постоянный орудийный гул; артиллерия стреляет по иванам через наши головы.
   Ночи из-за низких облаков очень темны. Воздушные бои если и ведутся, то совсем низко над землей. Пути снабжения снова перерезаны наземными войсками, и у нас снова многочисленные нехватки. Однако куда страшнее погодные условия. Внезапно грянувший мороз в 40 градусов замораживает обычную смазку. Пулеметы выходят из строя. Говорят, русские не обращают внимания на холод – у них есть специальный животный жир и прочие средства. У нас же не хватает буквально всего, а это уменьшает наши возможности в условиях жуткого холода. До нас доходит совсем немногое. Местные жители не могут припомнить подобных холодов в последние двадцать – тридцать лет. Борьба с холодом тяжелее, чем борьба с противником. Советы не могли и мечтать о лучшем союзнике. Танкисты утверждают, что башни их танков не поворачиваются, все замерзает. Мы возвращаемся в Калинин и на протяжении нескольких дней совершаем боевые вылеты. Линия фронта снова отодвигается на несколько километров к востоку от нашего аэродрома, и мы возвращаемся на свой аэродром в Старице, где нас совсем заждались. Мы делаем вылеты на Осташков, после чего получаем приказ перебираться в Горстово около Рузы, примерно в 80 километрах от Москвы.
   Брошенные сюда немецкие дивизии пробивались по автостраде Можайск – Москва. На острие главного удара через Звенигород и Истру наши танки уже в 10 километрах от русской столицы. Другая группа проникает даже дальше на восток и захвывает два плацдарма на восточном берегу канала имени Москвы; один из этих плацдармов находился в районе Дмитрова.
   Но уже декабрь, и термометр показывает 40–50 градусов ниже нуля.[3] Ужасные снегопады, облачность низкая, огонь зениток ужасный. Пилот Клаус, исключительно хороший летчик и один из немногих, с кем я начинал воевать, убит, по всей видимости, случайным попаданием снаряда с русского танка. Здесь, как и в Калинине, главным нашим врагом является погода. Она спасает Москву. Русский солдат дерется отчаянно, но он тоже устал и без этого своего союзника не смог бы задержать наше продвижение. Даже свежие дивизии из Сибири не оказали бы решающего значения. Немецкие армии из-за холода не способны воевать. Поезда практически не ходят, резервов нет, снабжения никакого, нет транспорта вывозить раненых. Одной лишь железной решимости недостаточно. Мы достигли предела своих сил. Не хватает самых необходимых вещей. Техника не работает, транспорт забивает дороги – нет горючего, нет вооружения. Грузовики не ходят, единственное средство передвижения – сани. Все чаще приходится перелетать на аэродромы, расположенные дальше на западе. У нас осталось совсем мало машин. При низких температурах двигатели живут недолго. Как и раньше, когда инициатива была у нас, приходится совершать вылеты в поддержку наземных войск, теперь уже сдерживающих наступающие Советы.
   Проходит немного времени после того, как нам пришлось покинуть канал имени Москвы. Мы уже не владеем большой дамбой северо-западнее Клина в направлении Калинина. Испанская Голубая дивизия, оказав врагу храброе сопротивление, эвакуировалась в город Клин. Скоро наступит и наш черед.
   Уже приближается Рождество, а иваны все еще пробиваются к Волоколамску, северо-западнее нас. Мы вместе с штабом эскадрильи располагаемся в местной школе и спим на полу большой классной комнаты; когда мы встаем, мне передают, что я разговаривал во сне. Другая часть нашей эскадрильи располагается в обмазанных глиной домах, которые тут обычны. Когда входишь в подобный дом, создается впечатление, что ты перенесся в какую-нибудь первобытную страну на три столетия назад. Жилая комната отличается тем, что в ней ничего не видно из-за табачного дыма. Мужская часть семьи курит траву, которую называет «махорка» и которая своим запахом пропитывает все. Как только привыкаешь к этому дыму, видишь самый лучший предмет мебели – покрашенную известкой массивную каменную печь. Вокруг нее три поколения живет, ест, смеется, плачет, рождается и умирает. В более богатых домах перед печью находится деревянная выгородка, где играют в догонялки поросята и другие домашние животные. Из темноты на тебя пикируют отборные и налитые кровью клопы – пикируют с точностью, за которую их можно назвать «Штуками» мира насекомых. Ужасная духота, но мужчины и женщины, казалось, не замечают ее. Они не знают другой жизни. Так жили их предки на протяжении столетий, так будут жить и они. Только современное поколение, похоже, перестало слагать сказки. Возможно, из-за того, что они живут слишком близко к Москве.
   Москва-река протекает через нашу деревню, чтобы нести свои воды к городу с Кремлем. В нелетную погоду мы играем на ней в хоккей. Это позволяет сохранить мышцы упругими, хотя бывают и травмы. У адъютанта нашего командира, к примеру, после одной такой игры нос смотрит несколько направо. Но игра хорошо отвлекает нас от печальных мыслей, связанных с положением на фронте. После яростных матчей на льду Москвы-реки я всегда направляюсь в сауну. Это одна из финских паровых бань в деревне. Место для купания оказалось, однако, столь темно и скользко, что однажды я, переступая через прислоненную к стене лопату, делаю неловкий шаг и получаю рваную рану.
   Советы обошли нас с севера. Из-за этого поступило распоряжение перелететь на тыловой аэродром. Но мы не можем подняться в воздух – на протяжении нескольких дней облака висят над лесом по направлению к Вязьме, так что о перелете не могло быть и речи. Снег на летном поле лежит толстым слоем. Нам сильно повезет, если сюда не заявятся иваны вместе с Санта-Клаусом. Русские подразделения, что проходят мимо, определенно не знают о нашем присутствии – иначе уже давно бы нас прихлопнули.
   Таким образом, нам приходится очень тихо праздновать Рождество в школе Горстова. С наступлением темноты многие молчаливы; все прислушиваются – не раздастся ли откуда-либо громкий звук. Пара стаканов крепчайшей водки подняла настроение даже самых угрюмых. Зазвучали рождественские песни, и плохое настроение исчезает. В полдень нас посещает командир полка, чтобы вручить ордена. В нашей эскадрилье я был первым, получившим Рыцарский Железный крест. В первый день рождественских каникул мы посылаем вызов нашим спортивным коллегам из Москвы на хоккейный матч. Ответа не следует, и нам приходится играть на льду Москвы-реки самим. Плохая погода продолжается еще несколько дней.

   Как только погода улучшилась, мы отправляемся в путь, следуя над безбрежными лесами вдоль автострады на Вязьму. Скоро погода портится, и самолеты, сбившись в кучу, спускаются к самым верхушкам деревьев. Вокруг только серые облака, кружащиеся клочья тумана и снег. При этом трудно не потерять друг друга из виду. Безопасность в воздухе зависит от мастерства ведущего группы. Подобный перелет опаснее любого боевого вылета. Тот день оказался для нас поистине черным – мы потеряли несколько экипажей, которые оказались неспособными преодолеть трудности. Над Вязьмой мы поворачиваем направо и летим в направлении Сычевка – Ржев. Совершив посадку на покрытый густым снегом аэродром в Дугине, примерно в 20 километрах южнее Сычевки, мы располагаемся в колхозе. Здесь безжалостный холод, но наконец к нам по воздуху прибывают подходящее обмундирование и оборудование. На нашем аэродроме ежедневно приземляются транспортные самолеты, доставляющие одежду, лыжи, сани и другие вещи. Но время для захвата Москвы уже упущено. Тех десятков тысяч наших товарищей, которых убил холод, уже не вернуть. Нового наступательного порыва для армии уже не будет, она зарылась в дыры и окопы из-за безжалостного удара невыносимо тяжелой зимы.

   Мы летаем в районах, знакомых нам по боевым действиям прошлого лета, – около истока Волги западнее Ржева и вдоль железнодорожной линии около Оленина и к югу. Глубокий снег создает нашим войскам колоссальные трудности; Советы же в своей стихии. Теперь самый умный техник – это тот, который использует самые примитивные методы работы и передвижения. Двигатели больше не заводятся, все твердо от мороза, гидравлика не работает, надеяться на показания приборов нельзя. Утром моторы отказываются работать при таких температурах, хотя мы и укрываем их матрасами из соломы. Механикам приходится проводить ночь вне стен, чтобы каждые полчаса прогревать моторы – иначе утром они не заведутся. Присматривая за моторами ночь напролет, механики получают обморожения. Как инженер-офицер, я всегда на морозе, чтобы быть наготове между вылетами и по мере надобности чинить самолеты. Во время полетов случаев обморожения мало. Нам приходится летать низко из-за плохой погоды, в нас бьют зенитки, так что времени обращать внимание на холод нет, хотя, конечно, вернувшись в теплое помещение, мы замечаем у себя обмороженные места.
   В начале января генерал фон Рихтхофен в «шторьхе» приземляется на нашем аэродроме и именем фюрера награждает меня Рыцарским Железным крестом. В приказе о награждении упоминаются успешные атаки кораблей и разрушенные за прошедший год мосты.
   На следующий день наступает еще более сильный холод, который очень усложняет нашу задачу сохранить самолеты в работоспособном состоянии. Я вижу, как отчаявшиеся механики согревают двигатели открытым пламенем, пытаясь возвратить их к жизни. Один из них сказал мне:
   – Двигатели либо заработают, либо сгорят дотла. Если они не заработают, пользы от них все равно никакой.
   Этот метод поражает меня тем, насколько крайние меры приходится выбирать, и я придумываю другой способ. Бензин можно греть в жестяной печи. Сверху приделать трубу с перфорированной крышкой, чтобы задерживать искры. Мы ставим это устройство под двигателем и зажигаем огонь, направляя трубу на топливный насос, вокруг которого теперь распространяется тепло. Прогревание длится до появления результата. Устройство примитивно, но для русской зимы работает сносно. Позднее мы получаем сложные нагреватели и технические приспособления. Они прекрасно сконструированы, но, к сожалению, зависят от работы своей точной техники – слабеньких моторов и сложных устройств. Их самих нужно заставлять работать, а они этого не желают из-за холода. Таким образом, на протяжении всей зимы пользы от наших самолетов мало. Немногие пригодные машины даются опытным, слетанным экипажам, так что отсутствие количества в некоторой степени компенсируется качеством.
   Несколько дней мы совершаем налеты на железнодорожную линию Сычевка – Ржев, где русские пытаются прорвать фронт. Наш аэродром находится близ линии фронта – как и несколько недель назад в Калинине. На сей раз у нас нет наземных войск, которые бы остановили его продвижение, и однажды ночью иваны, наступая из Сычевку, внезапно появляются на окраинах Дугина. Офицер Крескен, командир нашей комендантской роты, собирает группу частью из наших наземных служб, частью из соседних подразделений и удерживает аэродром. Наши отважные механики дежурят по ночам в траншеях с гранатами и винтовками; днем они продолжают свою работу. Ничего не может произойти с нами днем, поскольку у нас еще есть запас бензина и бомб. Два следующих дня нас атакуют кавалерия и отряды лыжников. Ситуация становится критической, и мы уже сбрасываем бомбы недалеко от границ аэродрома. Советские потери очень велики. Затем Крескен, бывший спортсмен, организует контрнаступление, лично возглавляя боевую группу. Наши самолеты висят над ним, стреляя и бросая бомбы на всех, кто может ему помешать. В результате окрестности нашего аэродрома снова очищены. Солдаты люфтваффе в начале войны не предполагали, что их будут использовать подобным образом. Затем войска с бронетехникой расширяют отбитую нами территорию, занимают Сычевку и переносят в нее свой командный пункт. Таким образом, положение на линии Гжатск – Ржев, прикрывающей наш аэродром, снова стабилизируется. Дни скучного отступления завершились.

   Лисы лучше нас приспособлены к холоду. Каждый раз, как мы возвращаемся обратно из Ржева на низкой высоте над скрытыми снегом равнинами, мы замечаем крадущихся в снегу лис. Когда мы проносимся над ними на высоте нескольких метров, они приседают и испуганно смотрят на нас. У Якеля оставались патроны в пулемете, он прицеливается в одну лису и убивает ее. Затем Якель вновь возвращается на это место, однако оказывается, что шкура лисы совершенно испорчена пулевыми отверстиями.

   Неприятным сюрпризом для меня становится новость, что за большое количество боевых вылетов я должен немедленно отправляться в Германию. После отпуска мне приказано следовать в Грац в Штирии, где предстоит возглавить звено резерва, чтобы передавать новым пилотам свой опыт. Мои уверения, что мне не нужен отпуск, что я не хочу оставлять свой полк, – и даже использование знакомств, – успеха не имеют. Полученный приказ обжалованию не подлежит. Трудно прощаться с товарищами, с которыми свела меня судьба. Наш командир лейтенант Пресслер хочет запросить меня обратно, как только я приступлю к новой работе. Я готов ухватиться за любую возможность.
   И вот я лечу на запад в транспортном самолете, который следует через Витебск, Минск и Варшаву в Германию. В отпуске я катаюсь на лыжах в Ризенгебирге и Тироле и пытаюсь бороться со своей яростью, вкладывая эмоции в спортивные упражнения под ярким солнцем. Постепенно покой горной страны, в которой расположен мой дом, и красота сверкающих снегом горных вершин снимают напряжение, накопленное за время ежедневных вылетов.

Глава 6
УЧЕБА И ПРАКТИКА

   Затем я отправляюсь в Грац – на этот раз не для учебы, а в качестве инструктора. Полет в строю, пикирование, сброс бомб, стрельба. Часто мне приходится проводить в самолете восемь часов в день, поскольку в настоящее время на помощников рассчитывать не приходится. При плохой погоде или плановом техническом обслуживании мы занимаемся строевой подготовкой или спортом. Экипажи присылаются ко мне для совершенствования мастерства из школ по подготовке пилотов для «Штук»; от меня пилоты улетают на фронт. Когда-нибудь я с ними снова встречусь – возможно, кто-то из них попадет и в мое подразделение. В этом случае я спокоен за их подготовку. В часы отдыха я продолжаю заниматься спортом: играю в теннис, плаваю или провожу время в живописной местности вокруг Граца. Через два месяца мне дают помощника. Пилот Якель из 3-го звена только что награжден Рыцарским Железным крестом и одновременно с этим переведен в учебную часть. Мы совершаем вылеты на мирные цели так, словно они боевые. Под моим началом два «мессершмитта», и это дает возможность имитировать перехват «Штук» противником. Курс подготовки трудный и напряженный, но я верю, что летчики, прошедшие его и выполнившие все, что от них требуется, узнают очень много. Выносливость и физическую крепость им дает спорт. Почти каждое утро в понедельник звено делает забег на десять километров. В полдень мы отправляемся в Андритц поплавать и испытать свои нервы. Пилоты успешно сдают нормы по прыжкам, за сдачу норм по плаванию разгорается увлекательное состязание.
   Якель всего на несколько лет моложе меня, но он до сих пор ведет себя по-мальчишески. Невозможно сердиться на него, каким бы неприятным ни был его проступок. Он весел и полон энергии; принимает жизнь во всей ее полноте. В полдень по воскресеньям я обычно отправляюсь в горы. Перед пропускным пунктом находится автобусная остановка, и я сажусь в автобус, чтобы добраться до города. Когда я вижу тень от автобуса, то замечаю на крыше фигуры. Обычно на крышу забираются подурачиться – особенно когда по тротуару идет девушка. По головным уборам я понимаю, кто это. Это солдаты из нашей части, но определенно не мои подчиненные, поскольку я неоднократно оглашал строгий приказ для военнослужащих не кататься на крышах автобусов. Довольно ядовито я замечаю сидящему рядом лейтенанту наземного подразделения:
   – Эти парни, должно быть, ваши.
   Чуть высокомерно он отвечает:
   – Вы будете смеяться, но это ваши.
   Когда солдаты прибывают в Грац, я приказываю им доложиться мне в одиннадцать утра в понедельник. Они прибывают в указанное время получить то, что заслужили, и я говорю:
   – Что, черт побери, это значит? Вы нарушили приказ. Это неслыханно!
   По их лицам я вижу, что они хотят что-то сказать, и спрашиваю, что они могут сказать в свое оправдание.
   – Мы думали, что не делаем ничего предосудительного, если с нами офицер Якель.
   Я поспешно распускаю их, едва сдерживая смех. Затем представляю себе Якеля, скорчившегося на крыше автобуса. Когда я спрашиваю Якеля, зачем он подвергает себя опасности, он делает такое невинное лицо, что я не могу не улыбнуться.
   Через несколько дней в Граце мы с трудом избегаем неприятного инцидента во внеслужебное время. Планерный клуб уговорил меня буксировать их планер на древнем чешском биплане, поскольку у них не было пилотов. Я согласился, и поскольку это было в нерабочее время, то взял с собой свою жену, которая очень интересовалась полетами. Через два с половиной часов полета я запросил землю: сколько бензина осталось? Индикатор топлива не работал. Меня уверили, что топлива на четыре часа; я могу продолжать полет, ни о чем не волнуясь. Я поверил этому уверению и направился обратно к аэродрому. Когда мы пролетали на низкой высоте над картофельным полем, двигатель заглох. У меня было только время крикнуть: «Крепко держись!» – поскольку я знал, что моя жена не привязалась, – и пошел вниз на борозды. Самолет перескочил какую-то канаву, а потом благополучно пробежал до кукурузного поля. Мы достали немного бензина, и я взлетел снова с поля, чтобы приземлиться на аэродроме, находившемся в трех километрах.
   Как много моих коллег, особенно из люфтваффе, прошли сквозь кровопролитные бои с врагом без единой царапины только для того, чтобы погибнуть в какой-нибудь совершенно глупой гражданской аварии! Этот инцидент подтвердил истину, что в воздухе надо быть столь же осторожным в элементарном полете, как и в самой трудной атаке. Вместе с тем во время боевых действий нужно всячески избегать ненужного риска, даже если мысли о выполнении боевой задачи отвлекают нас от мыслей о собственной жизни.
   Когда я приземлился на аэродроме на своем древнем биплане, то узнал, что все резервное звено другой эскадрильи направляется в Россию. Тогда скоро наступит и наша очередь. Уже несколько месяцев я нахожусь дома, но только сейчас понимаю, как сильно я хочу на фронт. Меня постоянно раздражает, что я нахожусь в тылу столь долго и что теряю опыт, что может быть опасно. Я – всего лишь обычный человек и инстинктивно стремлюсь к жизни, а не к смерти. Я люблю жизнь, и эта любовь растет: я чувствую, как радостно бьется мое сердце, когда после атаки снова избегаю гибели или когда спускаюсь по крутому альпийскому склону. Я хочу жить и люблю жизнь. Я чувствую это в каждом вдохе, каждой порой своей кожи, каждой жилкой моего тела. Я не боюсь смерти: бывали секунды, когда я смотрел ей в глаза и не отводил взгляда, но каждый раз после благополучного исхода мое сердце наполнялось радостью и мне хотелось восторженно кричать, чтобы этот крик перекрыл шум моторов.
   Вот о чем я думал, когда механически прихлебывал суп в столовой. И именно тогда я принял твердое решение. Я использовал все возможные связи, чтобы выбраться из этой ямы, для того чтобы меня послали обратно на фронт.

   Я не добиваюсь намеченной цели, но через какое-то время поступает приказ нам всем направляться в Крым. Сарабуз, место нашего назначения, расположен недалеко от Симферополя. Здесь мы в любом случае ближе к фронту, чем раньше. Поскольку транспортных самолетов не хватает, мы используем наши «Ju-87» в качестве буксировщиков грузовых планеров. По маршруту Краков – Львов – Проскуров – Николаев мы скоро достигаем пункта назначения. Здешний аэродром очень велик и вполне пригоден для тренировочных полетов. Наши временные квартиры мало отличаются от тех, что были у нас на фронте, но те, кто хочет делать дело, его делает. Мы возобновляем наши ежедневные учебные полеты по программе, которую мы выполняли в Граце. Особенное удовольствие пилотам приносит приземление на различных аэродромах – утром мы можем приземлиться где-нибудь на берегу Черного моря, а в полдень – на северо-западе, около Азовского моря. Мы купаемся по меньшей мере полчаса на прекрасных пляжах под обжигающим солнцем. Гор здесь нет, за исключением окрестностей Керчи; и на юге тянутся Крымские горы вдоль Южного берега Крыма. Остальная часть этого края плоская – обширные степи, в центре которых находятся огромные плантации помидоров. Между морем и Крымскими горами береговая полоса совсем узкая. Это – русская Ривьера. Мы часто бываем здесь, доставляя дрова на грузовиках: там, где мы останавливаемся, деревьев нет. Но на настоящей Ривьере лучше. Здесь я видел всего три пальмы, да и те далеко, в Ялте. Поднимающийся вдали пар поблескивает на солнце, особенно если лететь на низкой высоте над берегом. Впечатление на удивление хорошее – но стоит прогуляться по улицам Ялты, внимательнее посмотреть вокруг, как всеобщая примитивность и вульгарность этого советского места отдыха полностью лишает иллюзий. В соседних Алуште и Алупке – то же самое. Моим солдатам понравились виноградники между этими двумя городками; виноградный сезон как раз начался. Мы пробуем виноград на каждом склоне холма и возвращаемся домой с тяжелыми резями в животе.

   Я нервничаю оттого, что очень долго не принимаю участия в войне. Я звоню генералу, возглавляющему авиационное командование на Кавказе, и предлагаю ему свои «Штуки» в качестве боевого подразделения – большинство экипажей готовы для отправки на фронт. Я отмечаю, что военные действия будут отличной учебой и что любое подразделение было бы счастливо получить не просто обученных пилотов, но и имеющих боевой опыт. И вот, наконец, первая задача. Мы перелетаем в Керчь. Разведка обнаружила, что с юга часто идут русские поезда снабжения. С аэродрома в Керчи мы можем их атаковать. Но «можем атаковать» не значит «атакуем». В течение многих часов мы ждем наготове, однако поезда так и не появляются. Однажды я решаю рискнуть, сделав вылет на «мессершмитте», чтобы уничтожить вражеские разведывательные самолеты. Но эти надоевшие нам самолеты тут же уходят в море, направляясь на Туапсе и Сухуми, и я не могу преследовать их, поскольку вообще не имею права вылетать как истребитель. Скоро я добиваюсь нашего перевода в Белореченск, около Майкопа, где находится еще один авиаполк. Здесь нам предстоит участвовать в боевых вылетах, поскольку нас хотят использовать для поддержки наступления в направлении Туапсе.
   И вот внезапно мы становимся фронтовой частью, весьма загруженной боевыми заданиями. С утра до вечера мы в воздухе над долинами, что ведут к Туапсе. Для нас это задача нелегкая, поскольку в тренировочных полетах мы использовали относительно изношенные старые машины, а действующий здесь полк, с которым мы часто летаем, имеет самолеты новейшего типа. При полетах в строю на больших высотах это особенно заметно.
   Полеты в узких долинах между высокими горами дают волнующие ощущения. Часто, преследуя врага или высматривая его в земле, пилоты оказываются в ловушках. А долины столь узки, что мы совсем не можем маневрировать. Иногда в конце такой долины высится гора, преграждая путь вперед. Приходится принимать быстрые решения; снова и снова мы благодарим за свое спасение прекрасные возможности наших машин. Но перечисленные трудности – это просто детские игрушки по сравнению со скрытыми в облаках горами, внезапно появляющимися в 200 метрах впереди.
   Горные вершины здесь достигают 1200–1500 метров. Несколько легче пилотировать, когда мы летаем в те же долины по нескольку раз и уже знаем, какие они имеют выходы и за какими горами можно вылететь на открытое пространство. При низкой облачности или плохой погоде полеты часто превращаются в угадайку. Когда мы атакуем дороги в долине, огонь по нас ведется даже сверху, поскольку горные склоны тоже заняты иванами.
   Наши малочисленные войска пробивались вперед, несмотря на упорное противодействие намного превосходящего численностью врага, имеющего сильно укрепленные позиции в горах. Мы поддерживаем тесную связь с наземными силами и делаем все, на что способны, когда нас вызывают для поддержки или атаки. Сражения в горных лесах особенно трудны, поскольку мы не можем видеть врага. Когда мы получаем задание вылететь для бомбежки определенного участка в лесу, то выполняем это распоряжение, даже если не можем ясно разглядеть местность. Удивительно, но именно благодаря таким вылетам армейское командование отмечает полезность и эффективность наших атак.
   Соседние высоты уже в наших руках. С упорными боями мы продвигаемся на юго-запад. До Туапсе остается менее 13 километров. Но потери в горных боях велики, а резервов практически нет. Поэтому наступление в долине отменено и конечного успеха мы не достигаем.
   Начинается упорное сражение за железнодорожную станцию.
   Советский бронепоезд пускает тяжелые снаряды в наши редкие атакующие цепи. Этот бронепоезд действует умело. Сделав огневой налет, он, словно дракон, уползает в свое логово. Этим логовом является туннель в горах неподалеку от Туапсе. Когда мы вылетаем, он стрелой уносится в туннель, и мы видим лишь его хвост. Однажды мы его почти накрыли. Почти. Мы подкрались к нему, но в последний момент он, похоже, получил предупреждение. Бронепоезд удалось накрыть, но повреждения не были серьезными; через несколько дней, починенный, он появляется снова. Но теперь этот стальной монстр был донельзя пуглив – мы больше его не видим. Тогда мы пришли к следующему решению: если мы не можем поймать этого стального монстра, мы хотя бы поквитаемся с его ангелом-хранителем – туннелем! Мы блокируем выходы из туннеля с помощью специальной бомбы, которая не дает бронепоезду выбраться из туннеля. Наши товарищи из наземных войск получают крайне необходимую им передышку. «Давай и бери – вот вся философия жизни», – говорит с улыбкой мой бортовой стрелок.
   Мы также атакуем порт Туапсе, который, как и всякий порт, сильно защищен противовоздушной артиллерией. Город и гавань, укрытые горами, все еще в руках Советов. Если мы летаем на высоте 3 километров, легкие зенитки достают нас, когда мы еще на подлете к цели. Зенитки располагаются на горах на протяжении нескольких километров. Чтобы избежать этого огня, мы спускаемся до высоты 800 метров, поскольку горные вершины поднимаются перпендикулярно из моря на высоту 1500–1700 метров. Наши атаки направлены против доков, портовых сооружений и покоящихся в гавани кораблей, главным образом танкеров. Обычно все, что способно перемещаться, начинает двигаться, чтобы избежать наших бомб. Если русские суда не будут этого делать, то мои летчики покажут им все свое мастерство. Противовоздушная защита здесь совершенно несравнима с той, что мы встретили в Кронштадте, – тем не менее она довольно сильна. Невозможно летать напрямик через горы, поскольку они слишком высоки. Мы обычно пикируем очень низко к цели, после чего уходим в сторону моря, набирая максимальную высоту. Это позволяет покинуть зону противовоздушной обороны сравнительно быстро. Однако в море уже ждут преследующие нас советские истребители. Нам теперь приходится забираться на добрых 3 тысячи метров, чтобы вернуться домой и при этом иметь по крайней мере 1000-метровый запас при полете над зенитками в горах – и еще потому, что во время воздушного боя теряется высота.
   Условия, в которых мы атакуем в районе Геленджика, примерно те же. Здесь мы время от времени совершаем атаки на морские цели в заливе. Советы скоро обнаруживают наш аэродром в Белореченске; впервые они бомбят нас и днем и ночью. Общий ущерб у нас невелик, но серьезный ущерб понес полк, у которого мы были в гостях. Во время одного из налетов погиб командир эскадрильи Ортхофер. В это время я как раз приземлялся – бомбы падали от меня и слева, и справа. Мой самолет был прошит несколькими осколками и вышел из строя, но у меня ранений не было.
   Генерал Пфлюгбайл, командовавший всеми подразделениями люфтваффе на данном участке, часто присутствует на наших построениях. Он приносит нам известие, что мы должны двигаться дальше на восток на аэродром около Терека. Здесь идет новое наступление – и мы должны его поддержать. Наступление ведется в направлении Грозный – Каспийское море. Мы летим на нашу новую базу в Солдатском по маршруту Георгиевск – Пятигорск – Минеральные Воды. Внизу – огромный и великолепный Эльбрус. На полпути мы делаем небольшую остановку в Минеральных Водах для отдыха. Здесь настоящее царство мышей. В соломенных матрасах, в кухонных шкафах и в щелях, в любом укромном месте и уголке слышится их топоток. Мыши выпрыгивают из наших вещмешков и едят все подряд. Спать невозможно, их возню слышно даже через подушки. Я открываю все, чтобы выгнать их прочь. На несколько минут наступает тишина, но вскоре шум возобновляется. В Солдатской мышей нет. Возможно, постоянными бомбежками иваны перепугали их и заставили убраться. У нашего аэродрома несколько зенитных орудий. Теперь мы не делаем вылетов, как первоначально предполагалось, на поддержку наступления на востоке. Первый наш вылет – на юг. Через несколько дней Нальчик занят немецкими и румынскими войсками. Когда мы летим на юг, перед нами разворачивается восхитительная панорама. Впереди нас снежные пики высотой 5 километров, блистающие на солнце всеми вообразимыми цветами, под нами – зеленые луга, на которых видны желтые, красные и голубые пятна. Это растения и цветы. Над нами – совершенно голубое небо. При приближении к цели я совершенно забыл и про бомбы, что несет мой самолет, и про нашу цель. Все кругом вызывает умиротворяющий, спокойный, поэтический настрой. Мир гор вокруг Эльбруса подавляет своей мощью – в его долинах можно было бы упрятать несколько таких горных хребтов, как Альпы.

   После взятия Нальчика у нас было еще несколько вылетов на восток к фронту в районе Терека, рядом с Моздоком. Затем, довольно неожиданно, следует отход к Белореченску в зоне боев у Туапсе, где продолжаются упорные бои. Так продолжается до ноября. Я совершил свой 650-й боевой вылет, после чего почувствовал себя плохо. Желтуха! Я догадывался о ней какое-то время, но надеялся, что недуг пройдет и не помешает моим боевым вылетам. Белки моих глаз желтого цвета – такая же и кожа. Я скрываю плохое самочувствие ото всех, кто меня спрашивает, особенно от генерала Пфлюгбайла, который довольно долго пытается заставить меня лечь в кровать. Генерал доставил шампанское на празднование моего 650-го боевого вылета; он крайне изумлен, когда я сообщаю, что мои коллеги будут крайне признательны ему за подарок, но сам я не имею слабости в этом направлении. Через несколько дней с двумя ведрами взбитых сливок прибыло несколько больших тортов. Учитывая, сколько в данной местности коров, устроить это было совсем нетрудно. Два дня мы не едим практически ничего, кроме этих сладостей. В первый день такой диеты едва ли хотя бы один экипаж будет готов к вылету. В настоящий же момент я имел такой же айвовый цвет, как и «Ме-108», который прибыл из Ростова с приказом забрать меня, даже если придется применить силу. Мне удалось уговорить пилота сделать остановку в Карпове, рядом со Сталинградом, где расположился мой старый полк. Мы летим туда курсом на север через Элисту. Здесь я, казалось, готов перевернуть мир, чтобы меня оставили в полку, а мое звено передали кому-либо еще. Но успеха я не достигаю, хотя командир полка обещает мне, что при моем появлении здесь я получу самолет номер один, на котором летал еще в начале русской кампании.
   – Но сначала в госпиталь!
   Таким образом, в середине ноября я оказываюсь в госпитале в Ростове.

Глава 7
СТАЛИНГРАД

   Хотя мы находимся около моря, уже становится холодно; я могу сказать это по сквозняку через окно, закрытому не столько стеклами, сколько крышками картонных ящиков.
   Доктор, который мной занимается, отличный парень, но он потерял со мной всякое терпение, и потому он становится строгим, когда входит в мою палату и бросает:
   – Послезавтра в Германию отправляется санитарный поезд. Я организовал вашу отправку на этом поезде.
   – Я не хочу туда ехать.
   – Но вам следует отправиться домой для лечения. О чем вы думаете?
   Он рассержен.
   – Меня нельзя отправлять в тыл из-за такой смешной болезни. Это хороший госпиталь, но я уже належался. – Чтобы у него не оставалось сомнения в том, что я стоек в своем желании, я добавляю: – Я должен лететь в мою эскадрилью немедленно.
   Доктор в ярости. Он открывает рот, затем снова его закрывает и наконец начинает горячо протестовать:
   – Тогда я сниму с себя всякую ответственность. Слышите – всякую ответственность! – Какое-то мгновение он молчит, а затем энергично добавляет: – Кроме того, я должен указать это в ваших документах на выписку.
   Я складываю свои вещи, получаю документы на выписку в соответствующем кабинете и – обратно на аэродром. Здесь работает механик, который часто ремонтировал самолеты моего полка. Требуется лишь немного везения. Именно в этой момент мой отремонтированный самолет выкатывают из ремонтного ангара; так случилось, что он должен быть перегнан на фронт в авиаполк, что находится в Карпове, в 15 километрах от Сталинграда. Не могу сказать, что у меня достаточно сил для полета, я брожу, как сонный, однако приписываю это не моей болезни, а обилию свежего воздуха.
   Точно через два часа я уже на летном поле в Карпове. Посадочная площадка забита самолетами, по большей части «Штуками» из нашего авиаполка, а также из соседней эскадрильи. Аэропорт не дает возможности замаскироваться, он лежит на совершенно открытой местности, имея небольшой уклон в одну сторону.
   После приземления я отправляюсь искать указатели. Точная ориентация в нашем подразделении всегда была сложной задачей. Даже если я не встречу знакомых, меня выручат указатели. Благодаря им я довольно быстро нахожу штаб полка. Это сооружение в центре аэродрома – просто яма в земле – величается в военных донесениях бункером. Приходится немного подождать, пока я не получаю возможность доложить о себе командиру – он только что отправился на краткий боевой вылет с моим другом Краусом. Когда он входит в палатку, я докладываю о прибытии; командир более чем удивлен моим столь быстрым возвращением:
   – Ну у вас и вид! И глаза, и все прочее – желтое, как айва.
   Правду говорить бесполезно, и потому я бесстыдно вру:
   – Я здесь потому, что меня выписали из больницы.
   Это срабатывает. Командир смотрит на офицера медицинской службы и, покачав головой, произносит:
   – Если его выписали, то я понимаю в желтухе больше, чем все доктора. Кстати, где ваши медицинские бумаги?
   Трудный вопрос. На аэродроме в Ростове мне срочно потребовалось немного бумаги, и я использовал подписанный доктором документ на то, на что он лучше всего годился. Мне приходится думать быстро, и я отвечаю столь же деловым тоном:
   – Как я понимаю, медицинские бумаги пересылаются курьером.
   В соответствии с обещанием, данным мне десятью днями раньше, мне дают командование моим старым звеном.

   Мы совершаем мало боевых вылетов и только на одну волжскую пристань в окрестностях Астрахани. Затем нашей задачей становятся объекты в городской черте Сталинграда. Советы защищают его как крепость. Командир моей эскадрильи сообщает мне, что произошло за время моего отсутствия. Изменений в наземном составе мало. От стрелка Готца до главного механика Писсарека все по-прежнему. В летном составе в связи с разного рода происшествиями изменений больше – но все новые экипажи, что я готовил, собраны в резервную эскадрилью. Жилые и служебные помещения располагаются под землей. Довольно скоро я избавляюсь от болезни и чувствую себя как дома. На следующий день мы уже летим на Сталинград, примерно две трети которого уже находятся в немецких руках. В руках русских всего треть города, но эта треть защищается русскими с почти религиозным фанатизмом. Сталинград – это город Сталина, а Сталин – это бог для этих молодых киргизов, узбеков, татар, туркмен и прочих монголов. Они появляются как сама неумолимая смерть над грудами кирпичей, они прячутся за каждым обломком стен. Для своего Сталина они – стражники извергающих огонь зверей войны, и, когда зверь действует нерешительно, умелый выстрел их политического комиссара заставляет их упасть на землю, которую они защищали. Эти азиатские ученики тотального коммунизма и стоящие за их спинами политические комиссары предназначены судьбой заставить Германию – а с ней и остальной мир – отказаться от мысли, что коммунизм является политическим кредо, подобно многим другим. Вместо этого они должны убедить – сначала нас, а затем и все народы, что они – проповедники нового Евангелия. И Сталинград должен стать Вифлеемом нового столетия. Но Вифлеемом войны и ненависти, разрушения и уничтожения.
   Эти мысли занимают меня, когда я лечу на очередной боевой вылет к крепости красных. Район города, что еще находится в руках Советов, начинается сразу на восточном берегу Волги, и каждую ночь русские получают через Волгу все необходимое для Красной армии. Жестокие бои идут за жилые кварталы, за каждый погреб, за кусок заводской стены. Нам приходилось бросать бомбы с большой точностью, поскольку наши солдаты находятся всего в нескольких метрах в другом подвале или за другой стеной.
   На наших фотографических картах города хорошо различим каждый дом. Каждому пилоту давали карту с точно отмеченной красной стрелкой целью. Мы поднимаемся в воздух с картой – и долго не можем сбросить бомбу из-за того, что трудно определить положение цели и расположение наших собственных войск. Когда же мы пересекаем западную часть города, что находится в руках наших войск, мы видим спокойствие и почти обычное дорожное движение. Все, в том числе и гражданские, неторопливо двигаются по своим делам, словно город не пересечен линией фронта. В западной части города остался небольшой квартал близ Волги, где засели русские и где наши войска ведут самые яростные атаки. Часто русские зенитки замолкают в полдень – по всей видимости, потому, что иссякают снаряды, переправленные сюда через реку ночью. На другом берегу Волги иваны взлетают с нескольких истребительных аэродромов в попытке сорвать наши атаки на русскую часть Сталинграда. Они редко преследуют нас над нашими позициями и обычно поворачивают назад, как только мы пересекаем линию фронта. Наш аэродром расположен недалеко от города, и при полетах в строю нам приходится делать один-два круга, чтобы набрать нужную высоту. Этого достаточно, чтобы советская воздушная разведка предупредила свою противовоздушную оборону. Я ни часа не провожу без своего звена – битва вступает в решающую фазу, мы чувствуем это инстинктивно. Здоровье меня сильно подводит, но доложить о болезни не могу, поскольку меня бы отстранили от командования, и этот страх придает мне новые силы. Через пару дней, в течение которых я ощущаю себя скорее в Гадесе, царстве теней, чем на земле, я начинаю постепенно восстанавливать силы. В это время мы совершаем вылеты на северный участок фронта, где наши войска вышли к Дону. Несколько раз мы атакуем цели около Бекетовки. Здесь зенитный огонь особенно силен, и потому каждый вылет труден. Согласно показаниям пленных, расчеты зенитных орудий здесь состоят исключительно из женщин. Когда наши пилоты утром получают приказ вылететь к Бекетовку, они всегда говорят: «Сегодня отправляемся на свидание к зенитчицам». В этих словах нет иронии, поскольку каждый, кто летал туда, знает, как точно они стреляют.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →