Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Птенец малиновки за день съедает 3, 5 метра дождевых червей.

Еще   [X]

 0 

Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939-1944 (Дойч Гарольд)

Работа известного американского историка Гарольда С. Дойча, в прошлом – члена Особой комиссии госдепартамента США по расследованию военных преступлений, демонстрирует новый взгляд на тщательно законспирированную деятельность германской оппозиции в 1939—1940 годах. Автор при анализе стратегии и тактики Сопротивления выделяет этапы «незримого боя», акцентируя внимание на обстановке внутри страны, на внешнеполитических факторах (влияние Англии, Ватикана и Франции), на ключевых фигурах антигитлеровской коалиции, на причинах поражения.

Год издания: 2008

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939-1944» также читают:

Предпросмотр книги «Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939-1944»

Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939-1944

   Работа известного американского историка Гарольда С. Дойча, в прошлом – члена Особой комиссии госдепартамента США по расследованию военных преступлений, демонстрирует новый взгляд на тщательно законспирированную деятельность германской оппозиции в 1939—1940 годах. Автор при анализе стратегии и тактики Сопротивления выделяет этапы «незримого боя», акцентируя внимание на обстановке внутри страны, на внешнеполитических факторах (влияние Англии, Ватикана и Франции), на ключевых фигурах антигитлеровской коалиции, на причинах поражения.
   Уникальность исследования подтверждается большим количеством редкой документации, в том числе свидетельствами очевидцев, опубликованными впервые.


Гарольд С. Дойч Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939—1944

От автора

   Деятельность оппозиции во всех ее аспектах, включая практические операции и каналы связи, была тщательно законспирированной. Каких–либо официальных документов, касающихся второго этапа этой деятельности, практически не сохранилось – заговорщики старались оставлять как можно меньше следов. Документы, касающиеся посредничества Ватикана в установлении контактов внутригерманской оппозиции с английским правительством, судя по всему, повсеместно систематически уничтожались в ходе работы; а те, которые сохранились, возможно, надежно спрятаны в британских архивах и на данный момент являются недоступными для исследователей. Что же касается документов неофициального и частного характера, то они в значительной мере утеряны для истории и ее исследователей: огромное количество таких материалов попало в руки нацистов после неудачной попытки покушения на Гитлера в июле 1944 года, и все эти материалы почти полностью безвозвратно канули в небытие вместе с Третьим рейхом. Другие документы были спешно уничтожены участниками заговора с целью ввести в заблуждение агентов гестапо, идущих за ними по пятам, и таким образом избежать смерти. Та малая толика этих документов и материалов, которая оказалась доступной после 1945 года, позволяет получить лишь отрывочное представление и только о некоторых аспектах деятельности оппозиции, поскольку ее работа была поставлена таким образом, что правая рука зачастую не знала, что делает левая.
   Поэтому если основываться лишь на имеющихся письменных источниках, то это навряд ли поможет высветить все темные углы и воссоздать полную картину происходившего. Некоторые исследователи пытались вырваться из этого замкнутого круга, обращаясь напрямую к тем свидетелям и участникам событий, которые были еще живы, однако обычно общались лишь с теми, кто был доступен, так сказать, находился под рукой. В результате полученная информация не позволяла воссоздать полную картину деятельности оппозиции. Поэтому возникла необходимость побеседовать со всеми без исключения участниками этих событий, которые были еще живы, собрать и обработать информацию всесторонне и системно.
   Значение этой информации конечно же зависело от той роли, которую играл тот или иной человек в упомянутых событиях, будь то свидетель или непосредственный участник. Безусловно, я всем им очень признателен за то, что они нашли возможным уделить мне свое время и сообщить столь важную для меня информацию. Однако есть несколько человек, которых я хотел бы поблагодарить особо.
   Поистине неоценимую услугу оказал мне генерал–майор в отставке Герман фон Витцлебен, предоставив обширный материал, включая личные показания и заявления тех, кто имел отношение к предмету моего исследования.
   Наиболее важную и ценную информацию для настоящей книги из всех, с кем довелось общаться, предоставил доктор Йозеф Мюллер, бывший министр юстиции и руководитель ХСС (Христианского социалистического союза) Баварии. Общаясь в общей сложности около трех суток, мы провели более тридцати встреч, во время которых он снабдил меня поистине бесценной информацией, рассказав о своей деятельности по установлению контактов с Ватиканом, а через него – с Англией.
   В течение восьми лет я семь раз встречался с преподобным Робертом Ляйбером, который помог мне приоткрыть завесу над той ролью, которую сыграл папа Пий XII в контактах оппозиции с Ватиканом. Весной 1966 года он прочитал предварительный вариант моей рукописи, посвященный этому вопросу. Заключительная встреча была запланирована на 18 февраля 1968 года; но именно утром этого дня Р. Ляйбер скончался. В течение предшествующих четырех дней, несмотря на тяжелое физическое состояние, он посмотрел ту часть книги, которая была посвящена контактам с Ватиканом, и сделал три замечания на полях. Его с трудом удалось разубедить продолжать изучать рукопись вплоть до самых дверей операционной.
   Преподобный Жан Шарль–Руа предоставил мне информацию первостепенной важности, полученную от его отца, который был французским послом в Ватикане в период, рассматриваемый в моем исследовании. Я получил доступ к большей части корреспонденции, которую направлял посол Франсуа Шарль–Руа в те критические месяцы.
   Я также благодарен тем, кто помог мне получить важную информацию, касающуюся контактов оппозиции с Бельгией и Нидерландами. Так, историческое управление министерства иностранных дел Бельгии предоставило мне возможность ознакомиться с текстом двух телеграмм, полученных из бельгийского посольства в Ватикане. Жан Ванвелкенхайзен из Брюссельского университета любезно предоставил мне возможность сделать копии с сообщений генерала Жоржа Готалса, который был в то время бельгийским военным атташе в Берлине, а также с его комментариями по поводу встречи с генеральным аббатом Премонстрийского ордена Губертом Нутсом.
   Особую благодарность и признательность я хотел бы выразить бывшим членам оппозиции, работавшим в германском министерстве иностранных дел, содействие и поддержка которых стали для меня поистине незаменимыми. Это посол Хассо фон Эцдорф, Эрих Кордт, Альбрехт фон Кессель, Вернер Хааг и его жена Инга. Последние помогли мне найти самый важный документальный источник, использованный в настоящей работе, – дневники и бумаги Гельмута Гроскурта. Именно Хааг предоставил мне личный дневник Гроскурта и помог обнаружить его военный дневник, а также сопутствующие документы, которые хранились в одной из почти забытых папок госдепартамента США и которой никто не пользовался с 1946 года.
   Как мне неоднократно придется упоминать на последующих страницах данной работы, одной из основных проблем, стоявших перед исследователями данной темы, о чем с сожалением говорили многие из тех, кто занимался тем периодом, являлось отсутствие официальных английских документов. Когда писалась эта работа, срок, после которого разрешалась публикация документов, был сокращен с пятидесяти лет до тридцати. В этой связи можно ожидать всплеска исследовательской активности в 60—70–х годах, которая, возможно, поможет пролить свет на многие противоречивые и еще недостаточно изученные вопросы, связанные с деятельностью оппозиции Гитлеру в начальный период Второй мировой войны. Однако, судя по всему, в отношении контактов оппозиции с Ватиканом этим надеждам вряд ли суждено сбыться. Во время эвакуации союзных войск из Дюнкерка Йозеф Мюллер передал отцу Ляйберу просьбу от группы заговорщиков в Берлине, чтобы Ватикан попросил англичан уничтожить все документы, содержащие информацию о попытках оппозиции использовать Ватикан в качестве посредника для установления контактов с английским правительством. Ватикан, безусловно, был очень рад подобной просьбе, поскольку в случае оккупации Англии гитлеровцами эти документы могли попасть в их руки, что могло иметь для Ватикана негативные последствия. Тогдашний посол Англии в Ватикане покойный герцог Лидский подтвердил, что он передал в Лондон такую просьбу, правда, он отметил, что не знает, была ли она выполнена.
   Сейчас можно с уверенностью сказать, что из отправляемых английским послом сообщений тщательным образом отбиралось все, связанное так или иначе с посредническими услугами Ватикана. Многие из них, скорее всего, были уничтожены в соответствии с поступившей от Ватикана просьбой. В то же время часть из них, возможно, хранится в особо засекреченных архивах английского МИДа (с учетом того, что практически вся информация, хранящаяся на многочисленных архивных стеллажах английского внешнеполитического ведомства, относящаяся к контактам с Ватиканом в тот период, является засекреченной, можно с уверенностью утверждать, что именно сюда была помещена значительная часть поступавшей информации по этому вопросу).
   Много материала, использованного в данной работе, удалось мне собрать во время годичной стажировки в Германии в 1957—1958 годах, где я работал в качестве исследователя от Центра Фулбрайта. Именно в то время мне удалось познакомиться с некоторыми важными аспектами деятельности антигитлеровского Сопротивления накануне и в годы Второй мировой войны.
   Гарольд С. Дойч

Введение
Второй этап заговора против Гитлера

   Уже несколько десятилетий прошло со времени краха гитлеровского Третьего рейха, однако интерес к этой теме еще далеко не исчерпан. Постепенно расширяясь, он охватил и деятельность оппозиции нацистскому режиму. При этом возник ряд сложностей в том, чтобы определить действительное место и роль антигитлеровского Сопротивления в раскладе политических сил того времени. Одной из причин этого стал необъявленный союз антигерманских и пронацистских сил. Тому факту, что последователи Гитлера не хотели признавать значение деятельности тех, кто выступал против его агрессивной политики, удивляться не приходится. Однако и в странах антигитлеровской коалиции подход к рассмотрению данного вопроса не был однозначным.
   Перед войной и в самом ее начале многие в западных странах с готовностью и охотой верили в существование в Германии мощной оппозиции нацистскому режиму. Подобная убежденность существовала параллельно с надеждой на то, что войны удастся избежать, а если она и начнется, то ее можно будет быстро остановить, не доводя дела до серьезных жертв.
   Однако позднее, когда Англия фактически оказалась прижатой к стене и ей пришлось пройти сквозь мучительные испытания, а в США благодушное и самодовольно–беспечное отношение к нацизму сменилось сначала глубокой озабоченностью, а затем яростной решимостью борьбы с ним, первоначальные настроения коренным образом изменились. Теперь было уже неинтересно вникать в то, какая часть германского общества и в какой степени была соучастником нацистского режима. Если бы западные союзники признали наличие в Германии реально существующей действенной и жизнеспособной оппозиции, им бы пришлось умерить свой порыв к свершению возмездия и разжать кулаки, которые были уже готовы для нанесения нокаутирующего удара. Вопрос теперь стоял только так: полная победа, безоговорочная капитуляция и массовое возмездие по отношению к побежденным. В подобной атмосфере все попытки оппозиции заявить о себе были проигнорированы, все ее усилия выйти на контакт с союзниками были пренебрежительно отвергнуты. Когда силы антигитлеровского Сопротивления нанесли наконец в июле 1944 года удар – который, правда, оказался неэффективным и не принес успеха – по нацистскому режиму, в западных странах о заговорщиках говорили с не меньшим пренебрежением и презрением, чем пропагандистская машина Геббельса. Это отношение сохранилось и после войны, и именно оно стало препятствием к тому, чтобы пролить свет на деятельность оппозиции и действительно понять, какую скрытую и невидимую борьбу вели подпольно действовавшие силы антигитлеровского Сопротивления.
   В Германии нежелание тщательно изучить и задокументировать деятельность антигитлеровской оппозиции наблюдалось не только среди бывших нацистов. Миллионы немцев, безропотно сносившие нацистский режим, не хотели получить подтверждение того, что сопротивление режиму было в принципе возможно и что многие их соотечественники сделали именно этот выбор, чреватый мученичеством и смертельной опасностью. А чем больше утверждался тезис о практически всеобщем соучастии и попустительстве всех немцев в том, что нацистский режим мог безнаказанно творить, тем больше притуплялось, а то и вовсе снималось чувство личной вины. Признание и подтверждение того, что кто–то сделал иной выбор, было бы равносильно признанию собственной вины и собственной неспособности сделать аналогичный выбор.
   Однако со временем эти настроения ослабли и появилось больше возможностей изучить и объективно оценить роль и значение сил Сопротивления нацистскому режиму в период с 1933 по 1945 год. В то же время полноценно и всесторонне исследовать этот вопрос на основе документальных источников по–прежнему затруднительно. Имеющиеся документы по временному периоду распространены крайне неравномерно. Львиная доля их приходится на время, когда произошли хорошо известные драматические события июля 1944 года. И хотя именно в тот момент планы оппозиции реализовались в конкретные практические действия, было бы абсолютно неверным утверждать, что никогда прежде у сил Сопротивления не было более благоприятной возможности для успешного осуществления их планов.
   Сопротивление охватило представителей тех слоев германского общества, интересам которых был нанесен прямой ущерб или же их идеалы и чувства были попраны нацистами. Степень активности и решительности участников оппозиции зависела от того, какую общественную группу они представляли (политические, религиозные, военные круги и т. д.), а также от степени их организованности и профессионализма руководителей. Контакты между всеми группами оппозиции, не считая коммунистов[1], начали устанавливаться начиная примерно с 1936 года, однако действенными и достаточно эффективными они стали лишь в середине войны.
   А в 1938 году у оппозиции впервые появилась реальная возможность свергнуть нацистский режим. Этому содействовали два благоприятных фактора.
   Во–первых, серьезный кризис в отношениях Гитлера с армейским руководством привел к тому, что ряд высших военных чинов примкнул к оппозиции. Без поддержки тех, кто контролировал армию и полицию, нечего было и надеяться на успех в свержении нацистского режима; появление в рядах оппозиции группы военных стало важнейшим для нее приобретением, усилившим в первую очередь подпольно–конспиративную составляющую ее деятельности. Теперь наиболее решительно настроенные представители оппозиции могли использовать в своей деятельности возможности командных и штабных центров германской армии. И хотя среди военных оппозиция была сфокусирована в основном вокруг одного основного центра, но именно он и являлся главным хранителем того самого ключа, который мог открыть ворота, ведущие к власти.
   Во–вторых, с 1938 года среди оппозиции, по крайней мере среди наиболее информированных ее представителей, твердо сформировалось понимание того, что политика Гитлера неизбежно ведет к войне. Не пытаясь определить, что играло большую роль – факторы морального характера или сугубо прагматические соображения, – можно смело утверждать, что именно необходимость противодействия возникновению войны стала тем вопросом, по которому мнение всех участников оппозиции было единым. Как избежать войны, а если она все же начнется, то как ее остановить – этот вопрос стал темой постоянного обсуждения в рядах оппозиции и считался столь же важным, как и смещение Гитлера; при этом все понимали прямую взаимосвязь между этими вопросами. А эта взаимосвязь была столь очевидна и велика, что оба вопроса превратились в двуединый. Именно попытки предотвратить развязывание войны стало той основой, на которой оппозиция привлекала в свои ряды новые силы – тех, кто был противником нацистского режима. Становилось все более очевидным, что единственной возможностью избежать войны (а позднее остановить ее) является отстранение Гитлера от власти.
   Для того чтобы лучше понять, как действовала оппозиция, следует выделить в ее деятельности ряд этапов или периодов; их даже можно назвать «раундами», во время которых она вела свой «незримый бой». Причем главным ее противником был не Третий рейх, который, к счастью для оппозиции, и не подозревал, что против него замышлялось, а неблагоприятные обстоятельства, подстерегающие ее на судьбоносных поворотах и перепутьях, а также слабость и уязвимость в ее собственных рядах. Каждый «раунд» представлял собой законченный самостоятельный период, когда обстановка внутри страны давала основания быть готовыми к выступлению, поддержка западных держав была более или менее четко обозначена и намечалась, по крайней мере предварительная, дата начала практических действий.
   В сжатом виде посредством небольшой таблицы можно выделить четыре основных периода:

   Предметом настоящего исследования является второй из вышеупомянутых периодов. О нем за пределами Германии известно меньше всего. Поскольку первый период ассоциируется с Мюнхенским кризисом[2], а во время третьего и четвертого периода произошли широко известные по своей важности и драматизму события, то именно к этим периодам и было привлечено особое внимание. Однако во время второго периода сложилась весьма благоприятная обстановка для осуществления планов оппозиции. Именно в это время ряд высших военных чинов был готов действовать. Только в этот период враждебная Германии иностранная держава[3] положительно отнеслась к планам оппозиции и выразила ей поддержку. И также именно в этот период появился влиятельный международный посредник, которым стал Ватикан, готовый помочь установлению контактов оппозиции с западными державами.
   О данном периоде деятельности оппозиции написано очень немного и отрывочно, основные эпизоды обозначены лишь «мазками», причем вся имеющаяся литература издана только на немецком языке, а на других, включая английский, материалов крайне мало. Если об этом периоде вскользь и упоминается, то лишь в контексте исследования «заговора 20 июля 1944 года», которому и посвящены практически все имеющиеся материалы. С тех пор как в 1957 и 1958 годах вышли две прекрасные работы немецких исследователей Э. Хорста и К. Сендтнера, посвященные данному вопросу, ничего действительно ценного и интересного в добавление к их трудам создано не было. Автору этой книги посчастливилось получить доступ к материалам, которые ранее не были доступны для исследователей. В частности, в настоящей работе гораздо более широко, чем когда бы то ни было, использованы свидетельства участников и очевидцев описываемых событий, которые были живы во время работы над книгой. Удалось заглянуть в глубь многих событий, которые раньше рассматривались лишь вскользь и поверхностно, а также пролить свет на то, о чем до этого практически ничего не было известно.
   Итак, начнем с того, что же представляла собой оппозиция, попробуем как бы заглянуть внутрь ее.

Глава 1
Что представляла собой оппозиция

   20 июля 1944 года в 12 часов 42 минуты пополудни в ставке Гитлера в Восточной Пруссии «Вольфшанце» («Волчье логово») произошел взрыв. Взорвалась пластиковая бомба, спрятанная в портфеле, который за несколько минут до этого был поставлен буквально под ноги Гитлеру. Однако фюреру нацистского рейха повезло. Портфель кому–то помешал, и тот передвинул его за одну из массивных опор стола. Гитлер отделался лишь легкими ранениями, причем настолько легкими, что уже вечером того же дня он встречал на вокзале Муссолини и присутствовал на приеме, который несколько часов спустя был дан в честь прибывшего гостя.
   Покушение на Гитлера вызвало во всем мире взрыв слухов и любопытства. А что означало это событие для оппозиции? В Германии официальная оценка произошедшего была быстро озвучена по приказу Геббельса. «Небольшая группка офицеров, кучка отщепенцев, не имеющая никакого отношения к боевым действиям на фронте, бросила вызов Провидению, предав нашего любимого лидера и нашу страну». Реакция на Западе мало чем отличалась от вышеупомянутой, как по форме, так и по содержанию. Произошедшее презрительно назвали «заговором генералов»; так его называли и в течение нескольких последующих лет, а главной его целью определили попытку освободить германский корабль от политического балласта в лице Гитлера, спасти и сохранить таким образом ресурсы и возможности страны для новых завоеваний в будущем. «Генералов» обвиняли в том, что они хотели не дать союзникам одержать решительную и полную победу над Германией, победу, которая лишь одна могла полностью решить «германский вопрос». События, связанные с заговором, впервые вырвались наружу лишь в 1944 году, когда их все увидели воочию, но подготавливались они в течение большей части предыдущего десятилетия. Многие из тех, кого планировалось включить в состав временного правительства, которое оппозиция намеревалась создать в случае успеха заговора, уже рассматривались как кандидаты при аналогичных попытках, готовившихся с 1938 года, когда началась активная борьба против нацистского режима. Уже к тому времени упоминавшиеся кандидаты, а также те, кого они хотели привлечь и на поддержку кого рассчитывали, работали вместе два–три года. Однако более всего в истории антигитлеровской оппозиции впечатляет прочность и твердость ее основного ядра. Разные люди то вступали в ряды оппозиции, то покидали их; те, кто «держал нос по ветру», отходили в сторону при любом неблагоприятном развитии событий, но те люди, которые составляли ее основное ядро, оставались верны своему делу до конца. Включившись в активную борьбу еще до начала войны, они оказались в первых рядах тех, кто не колеблясь «вышел на ринг», готовые к бою, когда гонг возвестил о начале четвертого раунда тем роковым июлем 1944 года.

Как оппозиция объединяла и расширяла свои ряды

   Мне бы не хотелось скрупулезно описывать, как расширялись и укреплялись различные группы и силы оппозиции и как шло их частичное объединение до 1938 года, а также подробно останавливаться на основных событиях первого раунда. Сейчас я хотел бы сравнить описываемые события скорее с театральной пьесой, чем с боксерским поединком, и представить главных действующих лиц, а также рассказать об основных событиях вступительного акта. Во–первых, надо ясно понимать, что оппозиция не могла представлять собой единую и четко организованную группу с единым руководством, согласованными общими целями и задачами. Оппозиция в нацистской Германии не была, да и не могла быть организацией со строгой дисциплиной и подчинением, четко следующей единой линии и строго выполняющей все поставленные задачи. Действительно, некоторые тайные организации порой следовали самой жесткой дисциплине, которую их члены должны были соблюдать иногда под страхом смерти. Такие примеры можно было встретить среди некоторых групп Сопротивления в ряде европейских стран во время Второй мировой войны. Но у них было важное моральное преимущество: наличие ясно выраженного внешнего врага и полная поддержка и сочувствие со стороны соотечественников. Это было одной из причин того, что у них была определенная возможность осуществлять контроль как за членами организации, так и за теми, кто работал за ее пределами. Насколько позволяла обстановка, до определенного момента им удавалось сохранять строгую дисциплину среди членов организации, а также «приковывать к позорному столбу» противников и несогласных. Ничего подобного в антинацистской оппозиции в Германии не наблюдалось, если не считать коммунистов, которые придерживались позиции, что для достижения поставленных задач следует использовать все возможные средства.
   На первоначальном этапе группы оппозиции формировались стихийно, почти случайно. Люди схожих взглядов группировались вокруг наиболее сильных личностей, разделяющих аналогичные убеждения, чтобы обменяться мнениями и заручиться моральной поддержкой. Аналогичные группы складывались и в других профессиональных и общественных сферах, и между ними возникали неофициальные доверительные контакты. Роль лидера в данном случае была очень велика, поскольку именно лидер мог установить контакты с людьми аналогичного общественного положения в других местах Германии. На следующем этапе возникали связи между оппозиционными группами различных взглядов и мировоззрений. Католики вступали в диалог с протестантами; консерваторы, либералы и социалисты обменивались мнениями и искали точки соприкосновения. Когда речь шла о более узких по составу группах, то сначала возникали контакты строго на местном уровне, а потом уже они распространялись на региональный и федеральный. Иногда, правда, получалось наоборот. Сначала известные в национальном масштабе люди устанавливали контакты между собой, а вслед за этим возникали связи между их последователями и единомышленниками на региональном и местном уровнях.
   Таким образом, линии контактов и связей разрастались, однако четкой, устойчивой связи не было, и она часто носила весьма путаный характер. Никто не мог претендовать на контроль за всей возникшей сетью, если этот «винегрет», представлявший собой настоящий лабиринт из запутанного переплетения взаимодействий, можно было назвать организацией или какой–то организационной сетью в строгом смысле этого слова. Элементарные правила конспирации требовали, чтобы каждый знал строго лишь то, что было знать необходимо, а личные контакты были сведены к минимуму; многие друг с другом не были лично знакомы, даже если им и приходилось находиться в одной компании. В этой рискованной и опасной игре не действовал принцип «знание – сила», поскольку владение слишком большим количеством информации было смертельно опасно как для самого человека, так и для его товарищей. Ведь если человек действительно чего–то не знал, он не мог рассказать об этом даже под пыткой[4].
   Являлось обычной практикой, что во время встреч участников разных оппозиционных групп личного представления не было вообще[5].
   Беседы могли продолжаться до рассвета, и при этом каждый мог знать не более двух–трех человек из всех присутствующих.

«Мотор» оппозиции

   Хотя отношения и взаимодействие внутри оппозиции были сложными и напоминали спутанный клубок или причудливую паутину, был один человек, к которому в определенном смысле сходились все нити и который являлся ключевой авторитетной фигурой, а также связующим звеном, обеспечивающим какую–то степень целостности антигитлеровской оппозиции. Таким человеком был Карл Фридрих Герделер, который занимал пост обербургомистра сначала Кёнигсберга, а затем Лейпцига. Некоторое время, правда непродолжительное, он был имперским комиссаром по ценам.
   Герделер приобрел широкую известность как экономист государственного уровня, а также управленец муниципального уровня власти. В Германии до прихода к власти Гитлера, чтобы стать руководителем крупного города, требовалось проявить недюжинные, если не исключительные, управленческие способности; только в этом случае была возможность подняться по муниципальной служебной лестнице. Те, кому это удавалось, пользовались столь высокими авторитетом и популярностью, что зачастую рассматривались как серьезные кандидаты на пост рейхсканцлера. И действительно, как Герделер, так и его основной конкурент, обладавший столь же высоким авторитетом, Конрад Аденауэр, работавший в Кёльне, время от времени рассматривались как кандидаты на этот пост, когда речь заходила о перестановках в правительстве.
   С учетом этих обстоятельств национал–социалисты не решались уволить его с государственной службы, несмотря на его более чем откровенные критический настрой и неприязнь к фашистскому режиму. Автор настоящей работы лично имел возможность убедиться в глубоком неприятии нацизма Герделером, а также в том, насколько открыто и откровенно он об этом говорил. Собирая информацию и исследуя режим Гитлера под видом изучения изменений в местном управлении, автор посетил в 1936 году Лейпциг и встретился с Герделером. Обычно в начале всех своих встреч тот сразу давал понять свое отношение к режиму Третьего рейха. Так, задав вопрос: «Какая, на ваш взгляд, самая первоочередная и важная проблема, стоящая сейчас перед Германией?», он сам же на него безо всяких раздумий и сомнения и ответил: «Сегодня в Германии в первую очередь необходимо возродить элементарную честность и порядочность». После этого он перечислял своему удивленному собеседнику, как это было и в случае с автором, факты беззакония и произвола со стороны нацистского режима и целый перечень того, что, по его мнению, было незаконным, безнравственным и совершенно непотребным в тех порядках, которые существовали в гитлеровской Германии. При этом он упоминал и те проблемы, которые лично у него существовали в отношениях с нацистами. Провожая в конце беседы гостя до дверей, он показывал ему видный из окна его кабинета памятник Мендельсону, который стоял напротив здания городской ратуши. «Вот одна из моих проблем, – говорил он. – Эти коричневорубашечники добиваются от меня согласия на снос памятника. Но если они его хоть пальцем тронут, я немедленно подам в отставку». Менее чем через год Герделер доказал, что он из тех, кто держит свое слово: когда в его отсутствие памятник был снесен, он ушел в отставку. Такой способный управленец, как он, был желанным кандидатом на руководящую работу в крупных компаниях – ему немедленно поступило предложение занять высший исполнительный пост в знаменитом концерне Круппа. Гитлер лично вмешался, чтобы не дать этому назначению состояться. Крупп предложил Герделеру финансовую компенсацию – тот взял лишь на командировочные расходы, поскольку перед войной ему очень часто приходилось ездить за рубеж.
   Герделера называли «главным мотором» оппозиции. С самого начала он стал безусловным лидером входивших в нее консервативно настроенных элементов. Как и большинство государственных служащих, он склонялся к отстаиванию национальных интересов; при этом он был сторонником восстановления умеренной монархической власти. В свою очередь, для входивших в оппозицию либералов и социалистов, которые не были хорошо знакомы ни с ним, ни с его взглядами, было трудно согласиться с тем, чтобы именно Герделер возглавил в будущем коалиционное временное правительство в качестве канцлера. Однако по мере более близкого знакомства подобные опасения и настороженность сменялись доверием[6].
   Для тех, кто его знал, Герделер был воплощением надежности, честности, порядочности и справедливости. Нельзя было сомневаться в его искренности, когда он категорически выступал против «заговора внутри заговора», имевшего целью использование свержения нацистского режима для того, чтобы навязать народу Германии какую–либо форму правления против его воли. Немцам, подчеркивал он, должна быть предоставлена возможность самим свободно решать свою судьбу и определять свое будущее.
   На последнем этапе существования оппозиции стала просматриваться некоторая тенденция поставить под сомнение лидерство Герделера. Однако носителями таких взглядов были не либералы или социалисты, а идеалистически настроенные молодые аристократы, которые выступали за более решительный разрыв с прошлым страны и практически полный отказ от него. Они считали, что Герделер слишком рьяно выступает за следование национальным традициям, и действительно, во взглядах и действиях Герделера вначале было много такого, что подтверждало подобное мнение. Однако опыт борьбы с самыми реакционными проявлениями крайнего национализма в политике Гитлера явился поистине очищающим как для него, так и для тех, кого раньше относили к «националистам»; в их мировоззрении произошли существенные изменения. Что касается лично Герделера, то таким переменам содействовали его многочисленные поездки за рубеж начиная с 1934 года; особенно способствовала большей широте его взглядов программа систематических зарубежных поездок, которые он осуществлял в 1937—1939 годах. В конце 30–х годов он пришел к убеждению, что международная обстановка того времени позволяла Германии обеспечить свои национальные интересы дипломатическими средствами. Своим друзьям в военных кругах он неоднократно говорил, что если начнется война, то единственным ее виновником будет нынешнее руководство Германии, и что в любом европейском конфликте Германия в конце концов неизбежно потерпит поражение.
   Тем не менее, как по мнению молодых участников оппозиции, так и некоторых других, Герделер слишком упорно, если не сказать упрямо, придерживался консервативных взглядов. И хотя искренность его помыслов и действий, а также верность делу оппозиции не ставились под сомнение, все же не было полной уверенности в том, что он обладает достаточной гибкостью ума и готовностью внести поправки в свои идеалы, чтобы успешно решать те проблемы, с которыми пришлось бы столкнуться Германии после окончания войны.
   К ценным качествам Герделера относили его умение быстро схватить суть происходящего, великолепную память, которая поражала следователей, допрашивающих его в тюрьме в 1944 году, а также то, что он являлся поистине неистощимым кладезем ценной информации. Однако, наверное, еще большую ценность представляли та преданность делу, энергия и решительность, с которыми он занимался делами оппозиции. Он поспевал буквально везде как в самой Германии, так и за ее пределами. В качестве прикрытия своей деятельности Герделер использовал работу на концерн Роберта Боша, штаб–квартира которого находилась в Штутгарте, который был знаменит на весь мир производством автомобильных запчастей и других разнообразных механических и электротехнических изделий.
   Высокого роста, довольно крепкого сложения, в мягкой шляпе и просторном пальто, напоминавшем плащ–накидку, Герделер практически никогда не расставался со своей кривой тростью, чем в какой–то степени отвечал приставшему к нему прозвищу «цирковой наездник».
   Доктор Франц Рейтер, один из немногих оставшихся в живых из тех, кто работал вместе с Герделером, так отзывался о неутомимой и разнообразной деятельности этого человека:
   «Придя на работу, Герделер сразу заходил ко мне, и затем все заслуживающее внимания направлялось моему начальнику (генералу Томасу). Среди прочего направлялось много писем и документов, а также материалы, касающиеся состояния нашего общего дела, информация по экономическим и военным вопросам, по проблемам, связанным с внутренним положением и внешней политикой.
   В 1939 году и в последующие годы я встречал Герделера сотни раз и на Кюрфюрстенштрассе, и в моем частном офисе, и в доме, где я жил, который находился в довольно удаленном месте, и в гостинице, где Герделер постоянно находился».
   То же самое могли сказать и другие люди, являвшиеся ключевыми фигурами в сборе разведывательной информации и поддержании контактов. Герделер использовал собранную информацию для подготовки многочисленных аналитических материалов и меморандумов, а также в личных контактах со многими людьми, которых он старался приободрить, «зарядить» на активную работу и помочь им найти свое место в общих усилиях по свержению нацистского режима. Однако, будучи «мотором» оппозиции, он работал чересчур «громко». При первом же общении с епископом Берлинским фон Прейшингом он заявил своему ошеломленному и напуганному собеседнику: «Нацистский режим должен быть искоренен». Когда Герделер был возбужден, он не мог сдерживаться и говорил очень громко и эмоционально. И лишь преданность его сотрудников и друзей позволяла избежать катастрофических для него последствий. Один офицер, который встретился с Герделером в доме знаменитого хирурга Фердинанда Шауэрбуха, пришел в ужас, когда услышал, как шофер Герделера по дороге домой спросил: «Когда же все это кончится? Когда убьют Гитлера?» Этот человек сидел на кухне вместе с хозяином дома и слышал часть того, что Герделер говорил в соседней комнате.
   То, что арест Герделера до лета 1944 года даже не рассматривался, остается одной из самых удивительных загадок, связанных с оппозицией. Некоторые из его друзей считали, что разгадка заключалась в том, что, по мнению гестапо, громко лающая собака навряд ли сможет укусить. Вероятнее всего, тот огромный авторитет, которым Герделер пользовался в высших политических, военных и деловых кругах, содействовал тому, что нацисты воздерживались от каких–либо действий против него без исчерпывающих доказательств и улик.
   Авторитет Герделера в тех кругах, сотрудничество и поддержка со стороны которых были очень важны для оппозиции, также был одной из причин того, что в оппозиции закрывали глаза на отсутствие какой–либо осторожности со стороны Герделера. Другим серьезным и опасным недостатком Герделера было то, что он нередко выдавал желаемое за действительное. Хотя его постоянный и неистощимый оптимизм помогал поддерживать дух соратников в минуты уныния и разочарования, даже его друзья скептически относились к его прогнозам и оценкам. Однако он обладал такой моральной силой и таким авторитетом, что люди тянулись к нему, как ни к какому другому участнику оппозиции. Поистине с евангельским жаром и страстностью бичевал он преступное беззаконие, бесчеловечность нацистского режима, коррупцию, в которой тот погряз. Никто с таким жаром, доводя буквально до белого каления себя и окружающих, не обрушивался на зверства нацистов по отношению к евреям, а позже и к другим порабощенным народам, на неслыханные издевательства и изуверства, творившиеся в концлагерях. В значительной степени благодаря Герделеру появился еще один пункт, по которому, помимо стремления не допустить внешних авантюр, точки зрения различных групп оппозиции совпадали и который являлся еще одним общим знаменателем, связывающим и цементирующим разрозненные группы в единое целое. Таковым было требование честности и порядочности, о чем столь красноречиво говорил в своих выступлениях Герделер. Отдельные обиды и недовольство тех или иных групп оппозиции, их особые, подчас весьма эгоистические интересы вполне укладывались в страстный призыв соблюдать старые традиционные принципы, что являлось наиболее широкой платформой для объединения. Таким образом, концепция «честной Германии» (иногда ее формулировали, как «другая Германия») очень помогла в преодолении распрей внутри оппозиции и обеспечении согласованности ее действий. Под этим знаменем все оппозиционные силы – католики и протестанты, правые, левые и центристы, военные и гражданские – могли без труда найти общую основу для совместной борьбы.
   Благодаря «моторной» энергии Герделера началу слабые, глубоко законспирированные и в значительной степени бездействующие и не связанные между собой оппозиционные группы стали постепенно укрепляться и устанавливать между собой рабочее взаимодействие, хоть этот процесс и шел весьма медленно. В то же время определялись ключевые фигуры в трех основных секторах оппозиции, ее главных составляющих, которые сохранили роль ядра и основных оппозиционных центров во втором «раунде».

Политическая составляющая оппозиции

   Ввиду того что в оппозиции были представлены самые разнообразные общественные слои и группы, весьма трудно дать какие–то четкие определения ее общей направленности; как представляется, наиболее удачным будет словосочетание «политическая составляющая». В нее входили как представители партий, сохранившихся с времен Веймарской республики, так и граждане, не входящие ни в какие партии и представляющие самые разнообразные профессиональные слои: предприниматели, юристы, профсоюзные лидеры и учителя. Все они объединялись вокруг группы Герделера, которая являлась своего рода естественным центром оппозиции. Члены этой группы регулярно встречались раз в неделю или две в Берлине, в доме доктора Альфреда Небгена. Вначале в этой группе были в основном представлены правые и центристы. Неоценимый вклад в работу группы внесли католики–центристы, поскольку у них уже имелись налаженные связи с представителями бывших христианских (католических) профсоюзов. Руководители этих профсоюзов могли успешно устанавливать контакты с теми, кто занимал в свое время ведущие позиции в свободных (социал–демократических) профсоюзах. Таким образом, Герделер получил возможность со временем рассчитывать на сотрудничество со стороны тех, кто придерживался умеренно левых взглядов и кто вначале без всякого энтузиазма относился к перспективе того, чтобы Герделер стал канцлером. Впоследствии группа Герделера установила связи практически со всеми оформившимися некоммунистическими силами, которые играли более или менее значимую роль после захвата власти Гитлером.

Оппозиция внутри МИДа

   Рост оппозиционных настроений внутри внешнеполитического ведомства шел шаг за шагом по мере расширения политической составляющей оппозиции в целом и вовлечения в ее деятельность все большего числа людей по всей стране. У работников этого ведомства, как ветеранов, так и молодых, за исключением тех, кто буквально только что появился на дипломатической службе, были все основания с лихвой вернуть Гитлеру его презрение, отвращение и ненависть к дипломатической службе и работникам внешнеполитического ведомства[7].
   Сотрудники внешнеполитического ведомства обладали глубокими и разносторонними знаниями и профессиональной подготовкой, а также были хорошо знакомы с положением дел в странах, где отсутствовали тоталитарные порядки; поэтому они обладали достаточным иммунитетом против тех штампов и идеологических установок, которые фанатично пытались вдалбливать немцам нацисты. Одним из наиболее характерных подтверждений этого является тот факт, что, несмотря на активное идеологическое давление, которое нацисты осуществляли в течение почти двенадцати лет, практически весь руководящий состав МИДа и дипломаты старшего звена не изменили своему вероисповеданию. Гауляйтер (руководитель районного отделения нацистской партии) Бохль, главный «надсмотрщик» нацистов в министерстве, раздраженно писал шефу полицейских служб рейха Гиммлеру 25 сентября 1944 г., что 625 из 690 сотрудников высшего звена по–прежнему считают себя протестантами (506 человек) или католиками (119). И только 65 человек, в основном нацистские партийные назначенцы или представители Союза нацистской молодежи, написали в анкетах, что они «верующие», что на самом деле говорило о прямо противоположном. По мнению Бохля, это означало, что 625 сотрудников высшего звена внутренне отвергают национал–социализм.
   Конечно, в дипломатической среде существовала дистанция огромного размера между внутренним неприятием режима и готовностью активно бороться с ним. Сторонников борьбы было, к сожалению, крайне мало, хотя многие готовы были немедленно «разбежаться» в случае свержения Гитлера. К тем нацистским назначенцам, которых Гитлер направлял присматривать за дипломатами, относились с презрением и пренебрежением, смешанным с высокомерием и чувством собственного превосходства. В первые годы нахождения фашистов у власти удавалось предотвращать активное вмешательство нацистов в профессиональную работу ведомства благодаря главным образом государственному секретарю (заместителю министра иностранных дел) Бернхарду фон Бюлову. Однако после его смерти в 1936 году противостоять нацистам столь же эффективно уже не удавалось. Сдерживающие барьеры окончательно рухнули с назначением на пост министра иностранных дел в феврале 1938 года самодовольного, тщеславного и властного Иоахима фон Риббентропа. Единственным «лучом света в темном царстве» было назначение на пост госсекретаря барона Эрнста фон Вайцзеккера.
   Казалось бы, если смотреть с точки зрения Риббентропа, назначение Вайцзеккера его замом выглядело странным: ведь Вайцзеккер был сторонником всего того, что пытался искоренить в МИДе Риббентроп. Однако единственной альтернативной кадровому дипломату на этой должности был бы назначенец от нацистской партии, который мог бы стать прямым конкурентом Риббентропа. Последний и так был весьма недоволен наличием в его ведомстве должности «надсмотрщика» в лице гауляйтера, на которой активно работал Бохль. А поскольку наиболее высокую дипломатическую должность из кадровых дипломатов занимал в то время Вайцзеккер, то именно он и был одним из главных претендентов на пост госсекретаря. К счастью для оппозиции, Риббентроп, практически ничего не знавший о Вайцзеккере, обратился за информацией к Эриху Кордту, руководителю коллегии МИДа. Кордт, который видел Риббентропа насквозь и умел читать его намерения и устремления, отметил, что Вайцзеккер будет в случае его назначения на этот пост «более чем просто подчиненный»; ведь он в прошлом был морским офицером и поэтому «знает, как подчиняться и выполнять приказы». Это как раз было то, чего хотел Риббентроп, который тут же, придав своему лицу выражение крупного государственного деятеля, огласил свое решение: «Так он умеет подчиняться и выполнять приказы? Тогда пригласите его сегодня пообедать со мной».
   То, что Вайцзеккер хорошо разбирался в политических и общественных вопросах, в значительной степени объяснялось семейными традициями – он был сыном премьер–министра бывшего королевства Вюртембергского. Его служба во флоте во время Первой мировой войны на высоких офицерских должностях, включая штабную работу, расширила его кругозор. Поступив на дипломатическую службу в середине 20–х годов, он уверенно чувствовал себя на любой из должностей во внешнеполитическом ведомстве, которую ему приходилось занимать, и в 1936 году получил должность руководителя политического департамента, которая считалась третьей по значимости из всех должностей МИДа. Что же касается его антипатии к нацизму, то это было в значительной степени вызвано тем, что за рубежом ему пришлось работать с людьми, придерживавшимися разумных политических взглядов, – со швейцарцами, датчанами и норвежцами. Когда он вернулся в Берлин из своей последней загранкомандировки, где занимал пост советника в германском посольстве в Берне, внутри МИДа уже шло формирование оппозиционного ядра вокруг Эриха Кордта. А в 1938 году, когда Вайцзеккер занял пост государственного секретаря, он стал основной опорой и в конце концов руководителем оппозиционного кружка внутри министерства.
   Эрих Кордт и его брат Тео, оба родом из Рейнской области и ревностные католики, продолжали играть активную роль в оппозиции внутри внешнеполитического ведомства. Именно Эрих Кордт подготовил по согласованию с Вайцзеккером ноту в адрес Англии во время Мюнхенского кризиса, в которой призывал англичан занять максимально жесткую позицию. А Тео Кордт, работавший в то время временным поверенным в Англии, доставил ее вечером 7 сентября 1938 г. на Даунинг–стрит, английскому министру иностранных дел лорду Галифаксу. Несколько ранее, в 1934 году, Эрих Кордт получил первое серьезное задание от группы Сопротивления внутри министерства – противодействовать вмешательству Риббентропа в работу внешнеполитического ведомства. Этот все более и более входивший во вкус «досточтимый государственный деятель» хотел прибрать к рукам как можно больше полномочий во внешнеполитических вопросах после того, как стал главным полномочным представителем рейха на переговорах по разоружению. Вскоре он добавил к этому титулу еще один, звучащий туманно, но угрожающе: «специальный заместитель фюрера по внешнеполитическим вопросам». Для того чтобы держать этого незваного гостя, буквально вторгшегося в министерство, на дистанции, а по возможности и сбить с него спесь, госсекретарь фон Бюлов решил приставить к нему кадрового дипломата; его выбор пал на Кордта. Подобное «назначение» было чревато немалыми и подчас рискованными осложнениями, и Кордт лишь пунктуально выполнял указания Бюлова, испытывая при этом большие опасения и дурные предчувствия. В частности, Кордту были даны инструкции вообще не вносить никаких поправок и изменений в текст документов, которые Риббентроп направлял Гитлеру[8].
   Представители оппозиции находились в плену естественной иллюзии, что такая посредственная личность, как Риббентроп, не обладавший системным умом, стиль документов которого был высокопарным и хаотичным, без помощи профессионального дипломата быстро продемонстрирует свое несоответствие занимаемой должности. Однако фюрера вполне устраивал тот «поток сознания», который находил отражение в документах, в изобилии поступавших к нему от Риббентропа, как с точки зрения стиля, вполне отвечавшего вкусам самого Гитлера, так и с точки зрения содержания. И к ужасу сотрудников министерства, акции Риббентропа в рейхсканцелярии постоянно росли.
   В последующие годы Кордту нередко приходилось работать непосредственно с Риббентропом и он получил хорошее представление о существе, основных направлениях, а также формах и методах внешней политики нацистов. Поэтому совершенно естественно, что он стал одной из ключевых фигур оппозиции, сформировавшейся внутри МИДа. Бросается в глаза, что лидерами оппозиции были в основном молодые люди. Все они родились в ХХ веке и начали дипломатическую службу в десятилетие с 1925 по 1935 год. Безусловно, многие из их старших коллег относились к нацизму враждебно, даже с отвращением – как к его теории, так и к практике. Однако они «обюрократились» и были слишком озабочены сугубо личными вопросами – кто ждал назначения послом, кто дополнительных привилегий и льгот при выходе на пенсию, – чтобы активно противостоять нацистскому режиму, не говоря уже о прямой подпольной борьбе. Люди следующего за ними поколения были менее восприимчивы к «трелям» Гитлера, причем они обладали в этом плане более сильным иммунитетом и по сравнению с самым молодым поколением дипломатов. Гиммлер как–то заметил в этой связи, что как поколение Первой мировой войны, так и нынешнее является «замечательным». А вот тех, кто сформировался в 20–х годах, он назвал «ненадежными». По этому поводу один из членов «кружка Вайцзеккера» заметил, что Гиммлер сказал правду, поскольку представители «ненадежного» поколения «достаточно молоды, чтобы иметь желания, и достаточно зрелы, чтобы думать».
   Эти люди тянулись к Вайцзеккеру за вдохновением, советом и защитой. Для них он был «добрым духом» министерства, началом и силой, противостоящей Риббентропу.
   Безусловно, их доверие и поддержка Вайцзеккера возрастали по мере того, как он содействовал назначению на ответственные посты в министерстве, а также привлечению к серьезной работе внутри оппозиции именно представителей этой возрастной группы. По мнению Вайцзеккера, ветераны дипломатической службы были слишком закостенелыми во взглядах и подходах к работе и не обладали достаточной восприимчивостью к новому и достаточной способностью к поиску творческих и нестандартных решений, необходимых для того, чтобы справиться с проблемами и вызовами, которые неизбежно встали бы перед Германией после смены режима. Людям из своего ближайшего окружения он неоднократно говорил, что именно те, кому от двадцати до сорока, будут востребованы «на передовой» для решения этих задач. До начала войны, особенно при поддержке Альбрехта фон Кесселя в качестве посредника, он сумел привлечь многих представителей этой возрастной группы для работы внутри Сопротивления в целях поддержки мира и предотвращения войны.
   В этом вопросе Вайцзеккеру было легче заручиться поддержкой широкого круга людей, которые не могли открыто выступать против нацистского режима. Это совпадало с подходом и системой приоритетов и самого госсекретаря. Его собственное неприятие и ненависть к нацистскому режиму активно выражались в первую очередь в борьбе за сохранение мира, а после начала войны – за его восстановление. Эта тема проходит красной нитью через все его воспоминания, написанные после войны; это же подтверждается свидетельствами из самых разнообразных кругов и источников. Ни во время Мюнхенского кризиса, ни в последующие годы он не давал ни малейшего повода быть причисленным к наиболее решительным и готовым на крайние меры представителям оппозиции, которые были согласны использовать и войну, «если это приведет к свержению Гитлера». Однако он делал все, что было в его силах, использовал любую возможность, чтобы заручиться поддержкой среди представителей самых разных взглядов и мировоззрений с целью предотвратить катастрофу, к которой, по его убеждению, Германию со все возрастающей скоростью толкала политика Гитлера. Возможно, еще будет написана история (и она должна быть написана) о возникшем тайном триумвирате «апостолов мира», к которому помимо Вайцзеккера относились швейцарец Карл Буркхардт и итальянец Бернардо Аттолико.
   Буркхардт, видный историк, ярко выделялся как своими внешними данными, так и интеллектом.
   В 1937 году он неохотно согласился занять пост верховного комиссара Лиги Наций в Данциге, взвалив тем самым на себя тяжелую и неблагодарную ношу. На его окончательное согласие в значительной степени повлияли заверения в поддержке его деятельности на этом посту со стороны Франции, а также просьбы со стороны Вайцзеккера, который сделал все от него зависящее, чтобы с этим назначением согласились в Берлине. Было непросто убедить Гитлера не делать скандала из очередного назначения Лигой Наций своего представителя в городе, который фюрер считал частью германской территории. Буркхардт и Вайцзеккер быстро подружились во время деловых командировок последнего в Швейцарию, и теперь Вайцзеккер красноречиво убеждал своего друга, что в Данциге решается судьба мира в Европе и что этот вопрос может стать важнейшим в отношениях между Германией и Польшей. А поэтому Буркхардт должен согласиться на это назначение, получив таким образом возможность внести активный вклад в предотвращение войны. Также активно убеждал Буркхардта занять этот пост и Джузеппе Мотта, руководитель политического департамента МИД Швейцарии. Мировая обстановка в мире и новая расстановка сил в Европе складываются так, подчеркивал он, что само существование Швейцарии ставится под угрозу.
   Заняв этот пост, Буркхардт быстро понял, что он отнюдь не переоценивал связанные этим назначением трудности. Он оказался буквально зажатым между откровенными политическими интригами и махинациями нацистов, с одной стороны, и твердолобостью, отсутствием гибкости и недальновидностью польского руководства – с другой. В часто возникавших сложных и почти тупиковых ситуациях единственным утешением и «лучом света» для него была твердая и постоянная поддержка со стороны Вайцзеккера. Связь между собой они поддерживали через графа Ульриха фон Шверин–Шванефельда, одного из молодых дипломатов, входивших в окружение Вайцзеккера, у которого в Данцигском «коридоре» было поместье, и его появления там не должны были вызывать вопросов. Однако, когда выяснилось, что за Шверин–Шванефельдом установлено наблюдение, Буркхардт предложил Вайцзеккерру прибегнуть к шифрованной переписке, смысл которой был бы ясен только им[9]. Более двух лет и Буркхардт, и Вайцзеккер не жалели сил, чтобы попытаться сгладить польско–германские противоречия и таким образом разогнать все более сгущавшиеся тучи военного конфликта. В ходе их сотрудничества Буркхардт получил представление об оппозиции внутри германского МИДа, как бы заглянув внутрь ее. В результате он фактически присоединился к оппозиции, оказывая помощь и содействие в ее работе; так, однажды он спешно выехал в Берн по заданию Вайцзеккера для того, чтобы передать послание оппозиции английскому правительству.
   Последним в этом трио, в котором каждый считал сохранение мира своим личным долгом, был посол Италии в Берлине Аттолико. Трудно представить себе кого–либо внешне менее всего похожего на дипломата, нежели Аттолико. Встретившемуся с ним в коридорах МИДа могло показаться, что это какой–то рассеянный профессор, который забыл дома шляпу, трость и пальто, заблудился и не знает, куда идти дальше. Это впечатление еще более усугублялось его сутулостью, что часто бывает с близорукими людьми, которые как бы опасаются на что–нибудь налететь. Однако за толстыми стеклами очков живо сверкали глаза, в которых читались ум и чувство юмора. Очень скоро окружение Вайцзеккера смогло убедиться в живости ума и проницательности итальянского дипломата. Аттолико не говорил по–немецки, и круг его знакомых в Берлине был довольно узок. Поэтому он был очень разборчив в контактах и устанавливал доверительные отношения лишь с теми официальными лицами, к которым испытывал уважение. Именно такого рода отношения установились у него с Вайцзеккером и Эрихом Кордтом; очень скоро они переросли в откровенно дружеские. Их взгляды не только сходились в определении общей цели – сохранить мир, но и в методах ее достижения. По их мнению, дальнейшее укрепление итало–германских связей способствовало бы созданию порочного круга, когда оба диктатора поддерживали бы друг друга в проведении авантюристической политики. В своем противодействии этому зловещему «сотрудничеству ради агрессии» они нашли единомышленника в лице немецкого посла в Риме Ульриха фон Хасселя и могли рассчитывать на его поддержку, пока его самого не отозвали из Рима за «равнодушие» к укреплению итало–германского сотрудничества и недостаточное рвение в этом вопросе. В том, что в 1939 году Италия временами выступала в качестве тормоза, а не стимулятора внешнеполитических авантюр Гитлера, личная заслуга принадлежала, безусловно, Аттолико.
   Связующим звеном между Буркхардтом и Аттолико, каждый из которых по мере своих сил и в рамках своих профессиональных обязанностей пытался сделать все, чтобы предотвратить надвигавшуюся катастрофу, являлся Вайцзеккер. Благодаря ему они не только поддерживали связь между собой, но и черпали силы и уверенность в своей деятельности – это было настоящее триединое целое. Буркхардт, который пережил войну, публично подтверждал это. Аттолико, умерший в 1942 году, высказал свое мнение о роли германского госсекретаря во время встречи с Буркхардтом, организованной весной 1939 года польским послом в Берлине Йожефом Липским. Его мнение дошло до нас в следующем изложении Буркхардта:
   «Я болен, – сказал мне Аттолико, – и жить мне осталось недолго. Я надеялся, что мне удастся пожить последние несколько лет просто для себя, вырвавшись из этой ужасной атмосферы. Но я не могу сделать это. Я должен предпринять все, что в моих силах, чтобы остановить это безумие, этот преступный безумный кошмар, я имею в виду угрожающий разразиться конфликт между Германией и Польшей. Сейчас все поставлено на карту: мы стоим на пороге Второй мировой войны». Он говорил быстро и страстно, его дыхание сбивалось, и он держался за сердце, как будто чувствовал сильную боль. «Однако все вокруг, – продолжал он, – погрязли в заговорах, везде люди буквально сами жаждут катастрофы. Поляки сами ужасно осложняют нам работу, ну а здесь, в Берлине, нам приходится иметь дело с опасными и безответственными идиотами, которые ничего не понимают в современном мире, не отдают себе отчета в том, что одного выстрела достаточно, чтобы выпустить наружу те силы, которые неизбежно приведут к новой мировой войне с роковыми и ужасными последствиями». Он отвернулся и заговорил более спокойно: «В Италии ситуация не намного лучше. Здесь нет серьезных, зрелых и ответственных людей; нет настоящей дипломатии. Все выходит из–под контроля; влияние Берлина становится все более и более определяющим, а это может иметь роковые последствия».
   «Силы оппозиции в Германии достаточно сильны, и они растут, – ответил я Аттолико. – Каждый день ко мне приходят люди, которые крайне возбуждены и взбудоражены, полны горечи и отчаяния и готовы практически на все». Я привел ему целый ряд конкретных примеров, с которыми мне пришлось столкнуться за последнее время.
   «Те, о ком вы рассказали, – сказал итальянский посол, – консерваторы, офицеры, иногда социалисты, – все это в основном случайные люди; их действия бессистемны, они никак не организованы, у них нет четких целей и задач. Они опрометчивы и неосторожны. Немцы никудышные конспираторы. Для хорошего конспиратора требуется то, чего у них нет: выдержка и терпение, знание людей, психологизм, такт. Нет, они все закончат в тюрьмах и концлагерях. Нельзя рассчитывать на открытое выступление против режима, который в любой момент готов применить против противников любые доступные для него средства. В подобной ситуации нужна огромная выдержка, ловкость, хитрость и притворство, какими обладали Талейран и Буше. Но где вы здесь найдете Талейрана?!
   Впрочем, есть один человек, – вдруг очень мягко сказал он, наклонившись поближе ко мне. – Да, есть один человек. Вы его знаете; и ему приходится вести очень сложную и опасную игру. Он является немецким патриотом, но по мировоззрению, подходам и манерам он настоящий европеец. Он делает все, чтобы предотвратить войну, и делает это с таким упорством и настойчивостью, что это вызывает восхищение. Причем он работает виртуозно, не давая никаких поводов к обвинениям, и умело обходит все сложности и подводные камни. Однако для него большую опасность представляет то, что работающие рядом с ним так называемые «конспираторы» проявляют удивительную неосмотрительность, наивность и неосторожность. Возьмите, например, такого человека, как Хассель, который много говорит и выражает недовольство совершенно открыто… Именно такие люди и представляют опасность для человека, о котором я говорю; как вы поняли, я говорю о Вайцзеккере. Он поддерживает контакты с Фричем, Беком, Витцлебеном, а также с тем же Хасселем; но если он хочет добиться своей цели, ему неизбежно придется пожертвовать своими отношениями с кем–то из них».
   «А какова его цель?» – спросил я. Посол медленно возвел обе руки вверх. «Его цель, – ответил он, – такая же, как и у меня: предотвращать, предотвращать и еще раз предотвращать войну! Вы знаете, – сказал он, – все остальное проще. Самое легкое – уехать в эмиграцию и выступать оттуда с протестами. Однако и открытое выступление, и заговор требуют меньше сил, выдержки и мужества, чем кропотливые ежедневные попытки выжать что–либо из суровой повседневной реальности, действуя безо всякого пафоса, делая монотонную черновую работу, вновь и вновь терпя поражения, но также вновь и вновь поднимаясь на борьбу снова и продолжая делать ту же работу; стиснув зубы, заставлять себя делать то, что вызывает порой неприязнь и отвращение, причем делая это с упорством и безо всякой личной или корыстной заинтересованности, соблюдая при этом бдительность и осторожность, всегда находясь начеку и сохраняя выдержку в атмосфере постоянного напряжения. Представьте себе на минуту, что это значит – иметь такого начальника, как Риббентроп. Ведь это совершенно невежественный человек, абсолютно не разбирающийся ни в истории, ни в международном праве, ни в экономике. Он самый настоящий дилетант и при этом еще и весьма посредственная личность, обладающая способностями явно ниже средних. Он тем и опасен, что, чувствуя все это, пытается компенсировать свое профессиональное неумение злоупотреблениями властью, которой он обладает, и ставкой на грубые силовые методы. В этом он находит своего рода «утешение». Он всегда пытается довести ситуацию до крайностей, всячески потакая примитивным устремлениям своего ненормального шефа – Гитлера… И с таким человеком Вайцзеккеру приходится находиться рядом и работать изо дня в день, пытаясь в меру сил создать хоть какой–то противовес его невежеству и сумасбродным выходкам…
   Вы спросили, какова его цель, чего он хочет и добивается. Того же, чего и я – предотвратить войну, чего бы это ни стоило. В Мюнхене это получилось – тогда еще никто не был готов воевать. Получится ли снова? Захват Праги – это уже слишком, это, конечно, неприемлемо. До этого Вайцзеккер сделал все возможное, чтобы отговорить Гитлера от этой затеи и убедить его придерживаться Мюнхенского соглашения. Он говорил максимально откровенно – насколько это было возможно с этим маньяком–одиночкой, этим тираном, постоянно извергающим что–то на грани бреда. А теперь представьте на минуту, сколько ему придется сделать, чтобы избежать решающей катастрофы, которой была бы война с Польшей. Он должен обладать точной информацией, хоть это и дьявольски трудно, о приготовлениях СС, о разрабатываемых тайных операциях с их участием… Нет, я испытываю полное доверие к Вайцзеккеру – только к нему одному».
   На вопрос Буркхардта о том, что такой человек, как Вайцзеккер, станет делать, если в августе разразится война, Аттолико ответил, что он должен обязательно остаться в этом случае на своем посту, поскольку лишь он сможет попытаться что–то предпринять и добиться. Аккуратно действуя «из–за кулис», он смог бы помочь избежать многих опасностей, предотвратить немало зол и спасти жизни многих людей.
   «Я говорю с вами предельно откровенно, как мужчина с мужчиной, и очень рассчитываю на то, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы не допустить, чтобы произошел полный разрыв из–за Данцига. Очень прошу вас не идти по легкому пути – в знак протеста уехать из Данцига. До конца, до крайнего предела пытайтесь сглаживать острые углы, умиротворять обе стороны, убеждать их воздержаться от конфликта».
   Предсказание Аттолико о том, что на своем посту Вайцзек–кер будет держаться до конца, подтвердилось не полностью. Его слова о том, что работа с таким непереносимым человеком, как Риббентроп, – это ежедневные мучения, оказались не преувеличением. Много раз госсекретарю приходилось обращаться с просьбой об отставке, и бесчисленное множество раз он действительно был настроен уйти. Лишь просьбы со стороны оппозиционеров понуждали его остаться на своем посту. Для оппозиции Вайцзеккер был не только авторитетом и опорой; они также считали, что, будучи хорошо знаком со всеми тонкостями и нюансами политики на высшем уровне, он, как никто другой, сможет успешно провести переговоры о мире в случае переворота и свержения Гитлера[10].
   Также принимались во внимание тесные связи Вайцзеккера с оппозиционно настроенными людьми среди военных и его высокий авторитет в официальных кругах.
   Льюис Нэмир в своей работе, рассказывающей о нацистской Германии, поставил под сомнение то, насколько искренне и реально Вайцзеккер выступал против гитлеровского режима. Подобный подход основан главным образом на опубликованных архивных материалах германского МИДа, однако эти документы использовались оппозицией не для того, чтобы продемонстрировать свои истинные взгляды, помыслы и намерения, а как раз наоборот, для того, чтобы их скрыть. Гораздо более серьезным и надежным источником для выводов являются практически единодушные свидетельства участников Сопротивления, работавших во внешнеполитической сфере, в том числе и в МИДе, которым удалось пережить войну.

Оппозиция среди военных

   Главным адресатом таких обращений было Верховное командование сухопутными силами (ОКХ).
   Возглавляемые Герингом ВВС (люфтваффе), – детище самого Гитлера, практически полностью являлись составной частью нацистской машины. Военно–морские силы, пострадавшие от Версальского договора еще в большей степени, чем сухопутные, были благодарны новому режиму за освобождение от «кандалов», которыми в известной степени являлись ограничения, наложенные на них англо–германским соглашением от 18 июня 1935 года. Руководители ВМС были привержены нацистскому режиму в меньшей степени, чем руководство военно–воздушных сил, но в большей – по сравнению с руководством сил сухопутных.
   Отношение к Гитлеру со стороны военных, включая высший офицерский состав, изначально было неоднозначным. С учетом традиций и мировоззрения, характерных для военной касты, они с презрением и негодованием относились к примитивно–упрощенческим взглядам и подходам нацистов к общественным вопросам в целом, к их откровенному авантюризму в экономических и культурных вопросах. Они, с одной стороны, были сторонниками «сильной руки», но в то же время у них вызвали опасения явные признаки узурпации власти и даже откровенной тирании. Первые годы пребывания Гитлера у власти создавали в целом обнадеживающее впечатление по поводу его внешнеполитического курса, однако уже тогда появились тревожные сигналы необоснованного риска и откровенного авантюризма в этой области, что проявилось в поддержке путча местных нацистов в Австрии в 1934 году.
   Вызывала настороженность и политика Гитлера в вопросах религии. Однако все это уравновешивалось в глазах военных фактической денонсацией Гитлером Версальского договора и тем, что он с еще большим рвением, чем они сами, осуществлял укрепление и перевооружение вооруженных сил в соответствии с той программой, которая была разработана и активно претворялась в жизнь. В июне 1934 года он провел кровавую чистку коричневорубашечников – штурмовиков СА, являвшихся полицейскими военизированными формированиями нацистской партии, чтобы взять под свой контроль все силовые структуры и военизированные формирования в стране. И хотя при этом были убиты и некоторые военные, в частности генералы Шлейхер и фон Бредов, военное руководство фактически посмотрело на это сквозь пальцы, исходя из того, что «лес рубят – щепки летят».
   В середине 30–х годов весь офицерский корпус был захвачен процессом стремительного перевооружения армии и ее значительным укреплением – это сопровождалось новыми назначениями для многих из них и общим повышением статуса военного в обществе. Этот период в истории Третьего рейха (1934—1936 гг.) характеризовался умеренностью и сдержанностью; даже самые ярые критики нацистского режима считали, что он на пути к тому, чтобы «остепениться» и стать политически зрелым и ответственным. Первым сигналом и поворотным пунктом, свидетельствующим о готовности Гитлера к рискованным и авантюрным внешнеполитическим шагам, было введение войск в демилитаризованную Рейнскую область, хотя операция и прошла успешно и могла быть занесена Гитлером в его актив.
   Среди наиболее информированной части высших военных кругов уже было известно, что Гитлер стал все более откровенно говорить о необходимости и неизбежности войны как средства для выполнения тех задач, которые он ставил перед Германией. Другой момент, вызывавший беспокойство, был связан с экономическим курсом нацистов, который называли «бандитской» или «грабительской» экономикой. Этот курс истощал и растранжиривал национальные ресурсы; форсированный экономический рост, обеспечивавшийся принудительной трудовой мобилизацией и другими подобными методами, являлся в значительной степени неестественным и грозил полным экономическим крахом после перегрева экономики в ходе этого неэкономического подстегивания ее роста.
   Для того чтобы разъяснить максимальному количеству военных, особенно тем, кто работал в Генштабе, что на самом деле происходит, руководители оппозиции организовали своего рода просветительскую кампанию. Были, в частности, подключены министр экономики Ялмар Шахт, а также генерал Георг Томас, являвшийся руководителем департамента военной экономики, входившего вначале в состав военного министерства, а после расформирования этого министерства – в состав Верховного командования вооруженными силами. Шахт говорил перед офицерской аудиторией предельно откровенно, порой настолько, что это вызывало изумление, что бы о нем ни говорили и как бы к нему ни относились, никто никогда не мог обвинить его в недостатке мужества. Томас в ряде своих выступлений говорил о возможности успеха в случае «молниеносной войны», однако подчеркивал при этом, что при затяжном конфликте Германия окажется в очень уязвимом положении.
   Шок и потрясение от захвата Рейнской области в 1936 году затмила история с Бломбергом и Фричем в 1938 году: оба эти генерала вынуждены были покинуть свои посты из–за скандалов, связанных с их личной жизнью. Фельдмаршал Вернер фон Бломберг, военный министр и главнокомандующий вермахтом (вооруженными силами Германии), при поддержке Геринга и с разрешения Гитлера женился во второй раз, взяв в жены женщину, которая до этого была его любовницей. Сразу после свадьбы стали распространяться слухи о прошлом фрау Бломберг; оказалось, что в полиции на нее имелось досье, и данные этого досье были сообщены Герингу, а он, в свою очередь, сообщил об этом Гитлеру. За этим последовало увольнение Бломберга и встал вопрос о его преемнике. По здравой логике основным претендентом на этот пост был Вернер фон Фрич, пользовавшийся авторитетом главнокомандующий сухопутными силами; именно с этого поста становились в прошлом военными министрами как Германии, так и Пруссии. Однако Гитлер менее всего хотел видеть на этом посту Фрича, который постоянно противодействовал политике Гитлера и являлся своего рода тормозом и препятствием для ее активного осуществления. История навряд ли ответит на вопрос, явилось ли то, что произошло потом, счастливым стечением обстоятельств для Гитлера, или же все это было им спланировано с самого начала. Именно в этот наиболее подходящий для фюрера момент и произошел второй скандал. На основании данных, предоставленных людьми Гиммлера, Фрич был обвинен в гомосексуализме. Благодаря энергичным усилиям оппозиции, центр которой находился в абвере (военная разведка), все эти обвинения были сняты как не имеющие под собой никаких оснований, но Гитлер успел воспользоваться ситуацией и достичь того, чего хотел: Фрич был уволен со своего поста, военное министерство было вообще упразднено, вместо него создано Верховное командование вооруженными силами (ОКВ), а главнокомандующим Гитлер назначил самого себя. Начальником штаба он умышленно утвердил Вильгельма Кейтеля, получив на него характеристику как на ничтожную личность, совершенно лишенную творческого, созидательного мышления, который умел лишь много работать и послушно выполнять приказы. Геринг, вполне вероятно, потому и поддержал Бломберга, когда тот сделал неосторожный шаг и женился во второй раз, что рассчитывал занять его место; однако его надеждам не довелось сбыться, и он, что было для него весьма унизительно, остался в стороне и получил лишь звание фельдмаршала[11].
   Фрич не только не получил повышения, но и потерял тот пост, на котором находился; Гитлер просто не стал его восстанавливать на этой должности, «забыв» об этом. Фрич был направлен на ничего не значащую должность почетного (в ранге полковника) командира полка, которым он ранее командовал[12].
   В ходе чистки среди военных шестнадцать генералов, занимавших высшие военные должности, лишились своих постов; еще сорок четыре были перемещены на другие должности. Командующим сухопутными силами был назначен генерал–полковник Вальтер фон Браухич.
   Хотя до военных, занимавших высшие командные и штабные должности, дошла лишь дозированная и явно «разбавленная» версия скандальных интриганских историй с Фричем и Бломбергом, этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у них возмущение и ярость. Попытки оппозиции побудить их к немедленным активным действиям успеха не имели, но у них осталось чувство неприязни и горечи, а также разочарования в Гитлере лично. И когда появились достоверные сведения, что Гитлер собирается совершить безрассудное нападение на Чехословакию, это подействовало на них, как ничто другое. Не касаясь соображений морального плана, военное руководство сходилось в убеждении, что Германия в настоящий момент не готова к подобному военному конфликту. Другим важным фактором, побуждавшим военных на ключевых командных должностях задуматься о возможности переворота, являлось наличие очень сильных антивоенных настроений в германском обществе, что обещало всенародную поддержку любого шага, имевшего целью предотвратить войну.
   К лету 1938 года оппозиция в военной среде сформировалась, и ее контуры обозначились довольно четко. Она действовала в унисон с оппозицией в обоих гражданских секторах, а иногда действия всех трех оппозиционных составляющих пересекались между собой. Если в политическом секторе признанным лидером был Герделер, а во внешнеполитическом – Вайцзеккер, то среди военных такое положение занял генерал Бек.
   Трудно себе представить кого–либо столь же непохожего на распространенный как в общественном сознании, так и в Голливуде стереотип прусского генерала, как Людвиг Бек. Уроженец Западной Германии, страстный поклонник французской культуры, человек высокого и утонченного ума, позволившего ему стать членом знаменитого сообщества ученых, которое называлось «Общество встреч по средам», он ни намеком не напоминал той твердолобости, заскорузлого консерватизма и ограниченности, с которыми ассоциируются представители старой военной касты. Его ни на мгновение нельзя себе представить с моноклем, который так хорошо подходил для такой личности, как Фрич. Его внешность вполне гармонировала с его внутренними качествами: худощавое, обтянутое кожей лицо, чувственное, с правильными чертами; слегка запавшие и немного грустные глаза. Он был верующим христианином, приверженцем аскетического образа жизни.
   Тем не менее назначение Бека на пост начальника Генерального штаба сухопутных сил, последовавшее 1 октября 1933 года, было вызвано в первую очередь тем, что, по мнению Бломберга, он будет на этом посту более сговорчив и управляем, чем неуступчивый и жесткий уроженец Баварии генерал Вильгельм Адам. Бека обвиняли в приспособленчестве за точку зрения, которая просматривалась как общая тенденция среди многих групп, как внутри военных, так и гражданских кругов, согласно которой нацисты и Гитлер явно недооценивались; считалось, что их можно использовать для укрепления и перевооружения вооруженных сил, а также для обеспечения проведения политики, в большей степени отражающей национальные интересы Германии, а затем, говоря словами Цицерона в отношении будущего императора Августа, «воздать хвалу, поблагодарить и выбросить прочь»[13].
   Как и все военные, Бек приветствовал программу перевооружения армии; в курсе на ее укрепление он видел одну из положительных и сильных сторон существовавшего режима. Также не вызывает сомнений, что вначале он был совершенно искренне уверен, что если Гитлер зайдет слишком далеко, армия в любой момент сможет вмешаться. Как и многие во всем мире, Бек, скорее всего, считал, что нацизм и нацистский режим со временем видоизменятся в лучшую сторону, станут более «зрелыми» и приемлемыми для общества, избавившись в ходе развития от своих наиболее неприятных черт. Как говорил Бек, нацизм, «как о кремень, разобьется вдребезги о то лучшее, что есть в немецком народе». К сожалению, либо упомянутые Беком лучшие качества немецкого народа оказались не столь тверды, либо сам нацизм представлял собой более твердую «породу», чем предполагал Бек.
   Как и для большинства военных, дело Бломберга– Фрича стало для Бека событием, вызвавшим, с одной стороны, глубокое разочарование, а с другой – способствовавшее прозрению и освобождению от иллюзий, тем более что как начальник штаба вооруженных сил он имел возможность наблюдать за всем происходящим, что называется «в упор». Для Бека самое важное заключалось в сути этой истории, а не в тех отвратительных деталях, которые ее сопровождали. Он понял, что произошло нечто очень важное, имеющее решающее значение для всего последующего развития событий. То положение, которое занимал Фрич, и то влияние и авторитет, которыми он пользовался, являлись гарантией того, что армия сможет вмешаться, если нацисты откровенно «выйдут за рамки» и их действия будет уже более невозможно терпеть. То, как Фрич был снят со своего поста, говорило о том, что эта точка уже пройдена, причем бесповоротно. Одновременно с этим сам факт его отстранения означал, что предполагаемой гарантии против крайностей со стороны нацистов более не существует.
   Хотя Бек, как и Герделер, испытывал яростное негодование по поводу бесчеловечных выходок нацистов, находящихся за рамками принятого в цивилизованном обществе, главным для него, как и для Вайцзеккера, было то, что нацисты толкали страну к войне. Хотя Бек был сторонником того, чтобы восстановить военную мощь Германии и вновь превратить ее в полноценную военную державу, он в то же время, как отмечал Уилер–Беннетт, «не считал войну главной задачей для солдата; по его мнению, военная мощь Германии должна быть доведена до такого уровня, чтобы уменьшить риск возникновения войны, делая невозможным как нападение на Германию, так и безнаказанное попирание ее интересов».
   В 1935 году произошел эпизод, свидетельствующий, что уже тогда у Бека вызвала опасения склонность Гитлера к внешним авантюрам. В это время ему поручили подготовить оперативный план боевых действий на случай войны с Чехословакией. Бек, как обычно, четко и профессионально выполнил поставленную перед ним задачу, но, передавая документ Гитлеру, предупредил его, что разработка носит сугубо теоретический характер и что если фюрер всерьез захочет применить ее на практике, то он (Бек) вынужден будет подать в отставку. Для начальника Генерального штаба одного из основных видов войск Германии такое замечание было поистине уникальным и не имело прецедентов.
   В 1936 году, когда был осуществлен ввод войск в Рейнскую область, военное командование было охвачено беспокойством и почти паническими настроениями. На совещании у Гитлера, состоявшемся 5 ноября 1937 года в имперской канцелярии, военные смогли убедиться в том, что Гитлер самым серьезным образом намеревается начать войну. Весной следующего года стало ясно, что, проглотив Австрию, Гитлер постарается использовать нарастающий кризис в отношениях с Чехословакией, чтобы напасть на эту страну уже летом 1938 года. Это явилось решающим поворотным пунктом для Бека и тех оппозиционных сил среди военных, которые сгруппировались вокруг него.
   Весной и летом 1938 года стали завязываться первые контакты между различными составляющими оппозиции. Помимо плетения заговоров представители оппозиции начиная с этого времени активно обсуждали планы обустройства государства и общества после падения нацизма. Обсуждались, составлялись и пересматривались различные варианты состава временного правительства; это было приятное, но чрезвычайно опасное для его участников занятие; особенно это касалось политического сектора оппозиции. Эта бумажная «игра» впоследствии стоила жизни многим ее участникам. К тому времени в группах Бека и Герделера сложилось мнение, что после переворота Бек должен стать главой государства в должности имперского регента, а Герделер – рейхсканцлером. Именно в это время остро прозвучал тезис о том, что следует руководствоваться зовом совести, особенно если придется выбирать между двух зол. Призывая своих товарищей не выполнять приказы Гитлера, если тот, как ожидалось, примет решение напасть на Чехословакию, Бек объяснял необходимость этого тем, что, по его мнению, «Генеральный штаб является совестью армии». Вот как он писал об этом:
   «История еще осудит этих деятелей за кровопролитие, если они не будут действовать в соответствии с политическим благоразумием и собственной совестью… Подчинение воинскому приказу тоже имеет свой предел, переступать который не позволяют знания, совесть и чувство ответственности. Если же предупреждения и призывы честных военных остаются неуслышанными, они должны и имеют право покинуть занимаемые посты. Если все они будут действовать решительно, война не пройдет, но если солдат, находящийся на высшем посту, по политической слепоте и недомыслию в судьбоносные времена ограничит свои обязанности и задачи рамками воинских приказов и не проникнется чувством ответственности за нацию в целом, он отяготит свою совесть. Судьбоносные времена требуют судьбоносных решений».
   После долгих мучительных переживаний и внутренних поисков Бек принял для себя ясное и окончательное решение. Во время кризиса в сентябре 1938 года он уже не имел возможности принимать какие–либо серьезные военные решения или влиять на них. 18 августа 1938 года он отказался подчиниться требованию Гитлера о полном и беспрекословном выполнении любых принятых им политических решений и подал в отставку в знак протеста против как этого требования, так и планировавшегося вторжения в Чехословакию. Его отставка последовала слишком рано, и она была осуществлена слишком тихо – в частном порядке безо всякой огласки. Поэтому она не оказала того влияния на развитие обстановки, какое могла бы оказать. Если бы эта отставка состоялась в разгар кризиса несколько недель спустя и если бы о ней громогласно было объявлено на весь мир, она могла бы иметь поистине сокрушительный эффект и вызвать революционную ситуацию в Германии. Но Бек позволил своему главнокомандующему убедить себя не объявлять об отставке немедленно, в результате чего широкой общественности стало известно об отставке лишь в октябре 1938 года, когда об этом было официально объявлено. В последний раз, который, наверное, оказался для него роковым, Бек позволил традициям и привычным взглядам той военной касты, к которой он принадлежал, взять верх над доводами политической целесообразности, требовавшими принять важное политическое решение. Он сделал выбор, который оказался не его собственным.

Пик первого раунда

   Тихая отставка Бека не привела к тому, что оппозиция потеряла своего человека на этом ключевом посту и возможность его использовать. Преемником Бека на посту начальника штаба сухопутных сил стал его бывший заместитель генерал Гальдер, который так же, как и Бек, был предан делу оппозиции и разделял ее взгляды. Фактически одного сторонника оппозиции сменил другой; в то же время это были очень разные люди. Франц Гальдер был уроженцем Баварии, католиком. Как и его бывший начальник, он тоже ненавидел нацистский режим. Однако подобное отношение к нацистам появилось у него гораздо раньше, чем у Бека. В 1919 или 1920 году друзья–офицеры уговорили его посетить мероприятие, на котором выступал Гитлер. Гальдер в результате проникся глубоким отвращением как с самому Гитлеру, так и к его идеям. По его собственному признанию, с тех пор его отношение ни к тому ни к другому не менялось.
   Будучи заместителем Бека, Гальдер активно выступал за более решительные действия, особенно во время кризисной ситуации, связанной с отставкой Фрича, когда Гальдер настаивал на немедленном принятии самых жестких и решительных мер. Позднее, заняв пост, на котором ранее находился Бек, Гальдер признал, что был не прав: «Я понял, что вы тогда были правы. Только заняв этот пост, понимаешь, как велика ответственность, когда все зависит от тебя».
   Те, кто пытался рассказать о Гальдере, тщетно старались найти яркие краски для описания в общем–то бесцветной и ничем особо не выделявшейся личности. Говорили, что он был похож на школьного учителя, мелкого чиновника или профессора. Хотя внешность его была запоминающейся: коротко стриженные волосы, усы, живое, подвижное лицо, казавшееся чуть перекошенным и обладавшее неким сардоническим выражением. Порой слишком много внимания уделяется тому факту, что он носил пенсне, а не очки или монокль. Многие носят то же самое, но их почему–то на этом основании не называют педантами, склонными обращать внимание на всякие мелочи. Гальдер был вполне живой человек, его можно было легко завести, и тогда становилось ясно, что это человек немалых страстей и темперамента; его уж никак нельзя было назвать флегматиком. Те, кто знал его близко, говорили, что у него часто появлялись на глазах слезы, если что–то брало его за душу.
   Конечно же отвращение Гальдера к Гитлеру не привело к уменьшению или сокращению тех контактов, которые ему приходилось иметь с ним по служебным делам как начальнику Генерального штаба сухопутных сил. Уже самая первая встреча с Гитлером после назначения Гальдера на новый пост укрепила его во мнении, что Гитлер является отъявленным лжецом. После одного замечания Гитлера последовал следующий обмен репликами:
   «Гитлер. Вы должны с самого начала понять и запомнить одну вещь: вы никогда не узнаете о моих мыслях и намерениях до того, как я отдам приказ.
   Гальдер. Мы, солдаты, привыкли к четкому и ясному выражению мыслей.
   Гитлер (улыбаясь и делая отрицательное движение рукой). Нет, в политике все по–другому. Вы никогда не узнаете, что у меня на уме и о чем я думаю на самом деле.
   Гальдер ясно понял, что Гитлер не собирается и дальше терпеть то, что он пренебрежительно назвал «комплексом Бека» среди военных, имея в виду тезис о том, что Генеральный штаб является совестью армии и не может согласиться с безответственным использованием вооруженных сил. Это только еще усилило отвращение Гальдера к нацистскому режиму и лично к Гитлеру, и это чувство в дальнейшем не ослабевало, внушая надежду членам оппозиции, что в решающий момент Гальдер будет их союзником. Однако вопреки этим ожиданиям зачастую он оказывался совершенно равнодушным к их усилиям, а также, что было еще хуже и имело роковые последствия, выражая вначале оппозиции поддержку, в острой ситуации он уходил в сторону. Этим он напоминал лошадь, которая сначала буквально рвется к тому, чтобы преодолеть барьер, но останавливается, когда наступает момент прыжка. Это, конечно, не говорит о том, что ему вообще не хватало решимости и выдержки. Нет никаких оснований утверждать, что у него не хватало «мужества на поле боя» или что он терял голову в критических ситуациях. Следует помнить, что начальник штаба вооруженных сил в Германии нес прямую ответственность за проводимые операции, в то время как Верховный главнокомандующий принимал решения лишь по главным, основополагающим вопросам. Как и большинство тех, кто занимал этот пост, Гальдер хорошо справлялся с возложенными на него задачами, а порой действовал просто великолепно, показав себя профессионалом высокого класса. Ряд его положительных и сильных качеств проявился в ходе допросов во время ареста в 1944—1945 годах; он проявил себя самым наилучшим образом, сумев выдержать жесточайшее давление, которое на него оказывалось. Один из видевших Гальдера в концлагере характеризовал его как человека «с самыми сильными нервами» среди всех высокопоставленных заключенных[15].
   Помимо Гальдера оппозиция могла рассчитывать и на других людей, занимавших ключевые позиции в Генеральном штабе сухопутных сил, о чем подробнее будет рассказано в следующей главе. Наиболее важную роль играл генерал Карл Гейнрих фон Штюльпнагель, который сменил Гальдера на посту заместителя начальника штаба и являлся генералом–квартирмейстером (он отвечал за проблемы, связанные с управлением войсками). Именно он сыграл решающую роль 20 июля 1944 года в Париже, приказав арестовать все находившееся там руководство СС. Он был полностью привержен делу оппозиции, выступая за самые смелые решения, и всегда был выдержан и хладнокровен, за исключением одного случая, когда один из самых сильных нервных срывов Гальдера сказался и на нем. Он, казалось, имел большое влияние на Гальдера, который очень его ценил и высоко о нем отзывался как во время, так и после войны.
   Однако главный вопрос, имевший действительно ключевое значение, заключался в том, чего можно было ожидать от сменившего Фрича на посту главнокомандующего германскими сухопутными силами генерала фон Браухича. Вот, действительно, где была настоящая загвоздка!
   Генерал–полковник Вальтер фон Браухич происходил из аристократической семьи с устоявшейся давней традицией служения Прусскому государству. Юношей он принадлежал к корпусу пажей и был личным пажом императрицы Августы–Виктории. Гальдер характеризует его как очень тонкого и разносторонне развитого человека. Обладая солдатской статью и выправкой, он в то же время производил впечатление человека ухоженного и заботящегося о своей внешности. По манере поведения он был спокойным, с чувством собственного достоинства, довольно сдержанным и даже несколько «ушедшим в себя». Конечно, превращение из пажа императрицы в «фаворита» Гитлера, которому была уготована роль послушного исполнителя, оказалось для него чрезмерным испытанием. Для хорошо воспитанного человека, настоящего джентльмена, иметь дело с такой маниакальной личностью, как нацистский фюрер, было поистине мучением. И менее всего у него получалось вступать с Гитлером в словесные баталии. Командующий сухопутными силами успевал сказать лишь несколько слов, как Гитлер его перебивал и начинал один из своих знаменитых монологов, во время которых Браухич испытывал состояние, близкое к физической агонии. Вначале он, как и положено, сам рассказывал начальнику штаба о результатах встреч и бесед с Гитлером или об отсутствии таковых. Однако со временем личный пересказ контакта с фюрером стал для него настолько неприятным и болезненным, что он стал передавать информацию через начальника оперативного отдела полковника Хейзингера. В конце концов для него стало трудным и это, и он стал передавать информацию Хейзингеру через своего адъютанта. Ему ничего не оставалось, как прямо признаться Гальдеру, что Гитлер оказывает на него устрашающее воздействие одним своим присутствием: «Я прошу понять меня правильно. Я знаю, что вы мной недовольны. Но когда этот человек стоит передо мной, я физически ощущаю удушье и не могу вымолвить ни слова».
   Другие свидетели, имевшие возможность своими глазами видеть происходящее, также подтверждают, что нацистский диктатор оказывал в буквальном смысле слова физическое воздействие на Браухича. Как свидетельствует генерал Варлимонт, командующий сухопутными силами «часто выглядел совершенно парализованным».
   Во всем, что касалось отношений с Гитлером и нацистским режимом в целом, Браухич был «слабым звеном», человеком, на которого оппозиция менее всего могла положиться. Помимо его личных качеств здесь играли свою роль еще и некоторые дополнительные обстоятельства. Браухич принял в качестве дара от Гитлера около 250 000 рейхсмарок, чтобы оплатить финансовые претензии своей первой супруги и вступить во второй брак. С тех пор ему приходилось вести мучительную внутреннюю борьбу всякий раз, когда предлагавшийся вариант развития событий не совпадал с его взглядами, но который из чувства долга и признательности за предоставленную помощь он должен был бы поддержать. В довершение к этому его вторая жена оказалась истовой нацисткой. Кто знает, может, именно эти обстоятельства сыграли самую важную роль в том, что он занял наиболее рациональную и безопасную для себя позицию, чем его коренные разногласия с Беком, а затем, в меньшей степени, с Гальдером относительно более активной и независимой позиции, которую должно занимать военное руководство. В любом случае Браухич отказался выполнить настойчивые просьбы сначала Бека, а затем сменившего его на посту начальника штаба Гальдера передать Гитлеру подготовленные документы, где излагалась точка зрения, отличная от той, которую занимал нацистский фюрер, не говоря уже о том, чтобы возглавить заговор против него, который должен был привести к перевороту.
   Хотя некоторые ведущие фигуры оппозиции, которым в будущем было суждено сыграть очень важную роль в ее деятельности и которые наверняка были в курсе готовящегося переворота, в тот момент работали в ОКХ, нет оснований полагать, что в 1938 году именно ОКХ был центром подпольной заговорщической деятельности, где была сконцентрирована вся организационная работа, связанная с разработкой и осуществлением планов переворота. В то время сначала Бек, а затем и Гальдер делали ставку на гораздо более слаженную законспирированную группу, находившуюся непосредственно внутри «вотчины» Гитлера – в Верховном командовании вермахта – ОКВ. И хотя между двумя главными фигурами в ОКВ – начальником штаба Кейтелем и начальником операционного отдела Йодлем – велось активное соперничество за то, чтобы заслужить большую благосклонность Гитлера, большинство офицеров среднего звена были охвачены разочарованием и недовольством. А люди, стоявшие во главе таких важнейших направлений, как разведка и военная экономика, вполне разделяли взгляды оппозиции. Возглавлявший военную экономику генерал Георг Томас не скрывал своего отрицательного отношения к тем крайностям, которые Гитлер проявлял в области военного строительства и вооружения армии, а также во внешней политике. Руководитель военной разведки – абвера, адмирал Вильгельм Канарис, специалист по тайным операциям, не вызывал у нацистов особых подозрений, хотя внутренне он давно уже отверг нацистский режим и не считал себя обязанным хранить ему верность. Канарис был личностью исключительно сложной; вероятно, его главной характерной чертой было неприятие насилия, крайние формы которого вызывали у него отвращение и буквально физическую тошноту. Для тех, кто его знал или изучал его деятельность, всегда оставалось загадкой, как человек в столь сильной степени являвшийся фаталистом и часто говоривший о бессмысленности вмешательства в естественных ход событий, в то же время столь часто предпринимал активные усилия, чтобы попытаться направить развитие этих событий в нужном ему направлении. В конце концов, история, возможно, покажет, что он был гораздо более вовлечен в деятельность Сопротивления, чем многие его видные представители. Нет прямых свидетельств, что он был одним из главных участников оппозиции в 1938 году, однако он уже в то время активно оказывал скрытую поддержку ее деятельности; он осуществлял своего рода оперативное обеспечение заговора против Гитлера – под его надежным крылом, используя нужные ведомства, осуществлялись как разработка различных вариантов операции, так и практические шаги по их подготовке, включая контакты, поездки и т.д.
   За планирование и осуществление переворота в 1938 году специально отвечала группа из наиболее активных и решительных участников заговора, сформировавшаяся вокруг двух руководителей отделов абвера – полковника Ганса Остера, начальника штаба и руководителя Центрального управления, и майора Гельмута Гроскурта, возглавлявшего Второй отдел, занимавшийся подрывными операциями и организацией актов саботажа. В группу входили верные и преданные люди, наиболее известными из которых являлись капитан корвета Франц Лидиг, австрийский полковник Эрвин фон Лахузен, капитан Фридрих Вильгельм Гинц, а также штатское лицо – Ганс Бернд Гизевиус.
   Если Бека летом 1938 года можно было назвать главнокомандующим оппозицией, то Остера – ее начальником штаба. И хотя знакомы, судя по всему, они были не долго, между ними быстро установились близкие и доверительные отношения. Гальдер, бывший в то время заместителем Бека и имевший возможность лично наблюдать происходящее, свидетельствует, что в тот период Остер и Бек часто встречались и многие из этих заранее запланированных встреч были весьма продолжительными.
   На том этапе деятельности оппозиции планирование тайных операций осуществлялось Остером и его людьми, и следует отметить, что варианты разрабатывались полно и всесторонне. Именно в этот период был разработан вариант переворота, известный как «план Остера». Для ареста Гитлера и захвата имперской канцелярии была создана специальная штурмовая группа, своего рода «группа коммандос», которую возглавлял капитан Гинц. В нее входило около шестидесяти молодых офицеров, студентов и рабочих; ее смешанный состав должен был продемонстрировать, что переворот является не просто военным «путчем», а крупномасштабной акцией, в которой широко представлены все антифашистские силы Германии. Их главной задачей был арест Гитлера и обеспечение того, чтобы он, как предполагалось, предстал перед показательным судом за те явные и не вызывающие вопросов преступления, которые он совершил. Однако, скорее всего, ставилась задача «побыстрее разобраться» с фюрером; несмотря на противоположную точку зрения высших руководителей заговора, Гинц и Остер при поддержке ряда других офицеров считали, что диктатора нужно ликвидировать в хорошо известной нацистской манере: он был бы убит «при оказании сопротивления при аресте» либо «при попытке к бегству».
   Для более широкого обеспечения акции оппозиции удалось привлечь на свою сторону командующих войсками, расположенными в Берлине и вокруг него. Командующий Берлинским военным округом генерал Эрвин фон Витцлебен и его подчиненный, командующий войсками в районе Потсдама генерал граф Брокдорф–Аглефелд были наиболее решительно настроенными из всех военных, которые действовали в рядах оппозиции. Командиры и старшие офицеры трех полков, расположенных в радиусе быстрой достижимости Берлина, были готовы немедленно выступить, получив соответствующий приказ. Главная идея состояла в том, чтобы выступить в разгар международного кризиса, объявив целью выступления недопущение того, чтобы Гитлер вверг страну в губительную и разрушительную европейскую войну. С учетом преобладавших в обществе антивоенных настроений провозглашенная цель предотвращения войны наверняка получила бы всеобщую поддержку населения. Конечно, для достижения такой поддержки была необходима координация шагов оппозиции с действиями западных держав; общество должно было обязательно осознать, что нападение на Чехословакию неизбежно приведет к европейской войне. Посланцы от Бека и Вайцзеккера посещали Лондон и пытались добиться проведения такого курса, который бы ясно показал, что локализовать конфликт между Германией и Чехословакией и оставить его только на двустороннем уровне не удастся.
   Анализ причин отказа Англии положительно ответить на эти предложения мы проведем позднее. А выяснение того, имела ли оппозиция достаточно ресурсов и возможностей для успешного осуществления своих планов, будь реакция Англии положительной, вообще выходит за рамки настоящего исследования. Следует отметить, что в рассматриваемом случае, который оказался далеко не последним, оппозиции пришлось столкнуться с негативной комбинацией факторов – неблагоприятно сложившимися обстоятельствами и слабостью своих собственных рядов; преодолеть эту неблагоприятную ситуацию оппозиции оказалось не по силам. Как бы то ни было, согласованных действий оппозиции и западных держав, на которые возлагалось столько надежд, достичь не удалось. Высшие руководители оппозиции, полные оптимистических надежд (особенно когда показалось, что требования Гитлера воспринимаются английским премьер–министром Невилем Чемберленом как чрезмерные), дважды в течение сентября 1938 года отдавали приказ о готовности выступить на следующий день. Брат майора Гроскурта вспоминает, как в один из сентябрьских дней майор возбужденно воскликнул: «Сегодня вечером Гитлер будет арестован!» И каждый раз объявления о предстоящих визитах в Германию Чемберлена срывали запланированное выступление, причем в последний раз это произошло за день до Мюнхена. Мюнхенское урегулирование, которое на самом деле мало что урегулировало, окончательно и бесповоротно продемонстрировало, что первый раунд завершился с убедительным преимуществом Гитлера.
   Остается открытым вопрос, был ли в истории Третьего рейха еще один момент, когда высший генералитет вооруженных сил был в такой же степени готов к выступлению против Гитлера, как в сентябре 1938 года. В особенности это относится к Францу Гальдеру. С августа 1938 по май 1940 года он имел постоянный доступ как к центральному пульту связи, по которому в ОКХ поступала вся информация и который мог быть использован для передачи сигнала к мобилизационной готовности и выступлению всем разрозненным оппозиционным группам, так и к другому, который был пущен в эксплуатацию осенью 1939 года. Он осуществлял техническое обеспечение переворота и имел в подчинении людей, которые должны были этот переворот непосредственно осуществить. Другая часть заговорщиков занималась разработкой планов переустройства Германии после заговора, а также составом будущего правительства, и только Гальдер мог подать сигнал этим «активистам–теоретикам», что наступило время претворять их разработки в жизнь.
   В сентябре 1938 года Гальдер дважды «нажимал на кнопку». И оба раза ему приходилось отменять приказ о начале выступления в силу возникновения чрезвычайных обстоятельств, находившихся вне его контроля. А дать такой приказ в третий раз ему было уже гораздо труднее. К моменту второго приказа он находился на новом посту всего лишь несколько недель и, вероятно, еще считал, что он просто занимает место, принадлежащее Беку, к которому он продолжал относиться столь же уважительно, как и тогда, когда был его заместителем. Однако теперь он свыкся со своей должностью и ощутил на своих плечах весь груз персональной ответственности, который на них лег. Да и ситуация для заговорщиков сложилась безрадостная. После Мюнхенского кризиса казалось, что Гитлер одержал свою самую крупную внешнеполитическую победу. Его престиж и авторитет в Германии достигли столь высокого уровня, что возникали серьезные сомнения, сможет ли оппозиция поднять нацию против него, даже и под лозунгом предотвращения мировой войны.

Другие пути к власти

   Путь к власти оказался более тернистым, а препятствий на нем гораздо больше, чем это казалось до того, как Чемберлен прибыл на встречу с Гитлером в Берхтесгаден. Главная дорога разбилась теперь на несколько более мелких, которые существенно отличались друг от друга. Первый путь, самый прямой и обнадеживающий, пока возможности захвата власти еще не были полностью заблокированы, состоял в вооруженном выступлении, поддержанном высшим военным командованием. Однако из того, что было известно о Браухиче, было несложно сделать вывод, что шансы на поддержку выступления с его стороны являются самыми минимальными. Ближе всего к тому, чтобы решиться встать на сторону оппозиции, Браухич был 28 сентября 1938 года, и, если бы в тот день Гитлер предпочел не подписывать Мюнхенское соглашение, а идти путем войны, он, вполне вероятно, так бы и поступил.
   Это означало необходимость рассматривать и другой вариант, который с точки зрения шансов на успех находился на шкале вероятности на несколько пунктов ниже. Согласно этому варианту, представлявшему собой вторую возможность захвата власти, главной фигурой заговора должен был стать начальник штаба сухопутных сил, исходя из того, что главнокомандующий сухопутными силами в лучшем случае будет в стороне от заговорщиков, а в худшем – использует свой авторитет и возможности, чтобы помешать им. Навряд ли стоит подробно объяснять, сколь рискованным был этот путь. Информация о том, что главнокомандующий не поддерживает выступление, а тем более выступает против него, могла фактически парализовать деятельность ряда оппозиционных групп. В истории антинацистской оппозиции в Германии, особенно в военных кругах, очень часто находили тот или иной предлог, чтобы не выступать или не выступать «прямо сейчас»; очень скоро эта практика стала весьма распространенной. И сейчас подобная новость стала бы прекрасным алиби для тех, кто не готов был поддержать выступление.
   И это обстоятельство было в тот момент весьма существенным. Если Беку, а затем и Гальдеру не удалось убедить своего непосредственного начальника даже просто поддержать их планы, то было нетрудно догадаться, что шансы на их осуществление в новой, более сложной обстановке очень малы. Во время Первой мировой войны занимавшие пост главнокомандующего находились в тени личностей гораздо большего калибра, находившихся на посту начальника штаба, и зачастую не играли фактически никакой самостоятельной роли, являясь лишь «фасадом». Однако Сект, Хаммерштейн и Фрич изменили это положение на прямо противоположное. Генерал Браухич, при всех своих слабостях, еще мог какое–то время пользоваться влиянием и престижем занимаемого им поста, которые были созданы его предшественниками.
   Был, конечно, отчаянный вариант – изолировать главнокомандующего и отдавать приказы от его имени. С учетом того, что именно через начальника штаба все приказы главнокомандующего обычно и передавались, такой вариант мог быть рассмотрен оппозицией при условии, что все другие возможности не проходили. По крайней мере, такой вариант стоил того, чтобы его рассмотрели, и, по имеющимся сведениям, он несколько раз рассматривался действительно серьезно. Однако тут возникали дополнительные очень серьезные сложности. Буквально на каждом шагу вставало устрашающее количество вопросов, на которые было сложно дать ответ. Было очевидно, что риск в сотни раз возрастал, если бы не удалось добиться быстрого успеха и свергнуть режим практически сразу.
   Третий вариант был самым дерзким, практически это была последняя, отчаянная попытка, за которую выступали те члены оппозиции, которые потеряли всякие надежды осуществить переворот с помощью главнокомандующего сухопутными силами или его начальника штаба. Смысл этого варианта заключался в том, чтобы поставить военных перед свершившимся фактом того, что Гитлер уничтожен. В этом случае у многих должны были отпасть всякие сомнения и возражения против поддержки оппозиции, вызванные, в частности, и тем, что военные присягали на верность лично фюреру. Таким образом, предполагалось, что многие генералы из высшего военного руководства поддержат начавшийся переворот. Однако при таком варианте развития событий мало что можно было рассчитать заранее – слишком многое зависело от импровизации уже по ходу событий. Тут не приходилось говорить о какой–либо серьезной и полноценной координации и согласованности действий, в результате чего многократно возрастала опасность того, что Гитлер будет немедленно заменен кем–то из высшей нацистской иерархии. Этот вариант имел слишком большой риск оказаться выстрелом мимо цели, причем подобных рисков было настолько много, что было практически невозможно все их предвидеть и нейтрализовать.

Политика Гитлера после Мюнхена и новая фаза борьбы оппозиции

   За два года, прошедшие между первыми шагами оппозиции к общей консолидации и созданию «большой коалиции» и разгромом во втором раунде, последовавшим в 1940 году, произошли серьезные изменения во взглядах и настроениях участников Сопротивления. После Мюнхена многие оппозиционеры настолько пали духом, что начали уничтожать подготовленные документы, которые могли бы их скомпрометировать, считая, что эти материалы уже более не понадобятся. Если бы Гитлер в тот момент предпочел добиваться своих целей конструктивным способом, то паруса оппозиции поникли бы навсегда. Однако он продолжал проводить политику, которая неизбежно вела к крупномасштабному международному военному конфликту, который он и сам предпочел бы отсрочить. С военной точки зрения позиции Германии в отношении Польши безусловно укрепились после захвата Богемии и Моравии в марте 1939 года.
   Однако и до этого отсюда не существовало никакой угрозы «правому флангу» Германии. Осуществив захват, Гитлер невольно заплатил за это слишком высокую политическую цену, поскольку он открыл свои истинные цели в Европе. Если бы Гитлер вначале выступил против Польши, то ему бы практически не пришлось столкнуться ни с какими политическими осложнениями. Практически все немцы, независимо от политических убеждений, были едины во мнении, что то решение вопроса о восточных границах Германии, которое было принято в 1919 году, не могло быть устойчивым и долгосрочным и рано или поздно должно было быть пересмотрено. Если бы Гитлер сначала поднял именно этот вопрос, он получил бы максимальную поддержку внутри страны и практически не встретил бы политических трудностей за рубежом. Близорукая и очень недалекая по сути националистическая политика правящих кругов Польши, поддержавших захват и раздел Чехословакии и принявших в этом участие, вовлекла страну в фактическую международную изоляцию.

Глава 2
Оппозиция перестраивает ряды

   Можно смело утверждать, что никогда позже у оппозиции не было столь благоприятных возможностей для достижения своих целей, как в сентябре 1938 года. Ведь когда началась война, возникло множество новых проблем, связанных уже не с тем, как предотвратить войну, а с тем, как остановить уже начавшийся военный конфликт. Антивоенные настроения в 1939 году были все еще сильны, но не настолько, как год назад. Не было, конечно, того «ура–патриотического» настроя, как в 1914 году, но и тот угрюмый и мрачный настрой, характерный для похоронной процессии, который преобладал на военном параде, принимаемом Гитлером 27 сентября 1938 года, в начале польской кампании уже не ощущался. В результате целой серии триумфальных международных успехов личный авторитет и популярность Гитлера были высоки, как никогда[16].
   В 1938 году, когда война еще не началась и, соответственно, не стоял ребром вопрос «победа или поражение», представители оппозиции могли не опасаться обвинений в предательстве и «ударе ножом в спину». Военная присяга, принесенная лично Гитлеру, которая являлась серьезным препятствием для привлечения многих военных под знамена оппозиции, не была столь сильным сдерживающим фактором как с логической, так и с эмоциональной точки зрения в мирное время, каким она была во время войны. Мужество и надежность как непосредственных участников заговора, так и тех, на кого они рассчитывали, не нуждались в проверке, поскольку они были многократно подтверждены жизнью; а желание действовать и добиться успеха лишь окрепло после ряда испытаний и неудач. Наиболее решительно настроенные участники заговора как раз в то время занимали такое служебное положение, которое позволяло им наиболее успешно добиваться поставленных оппозицией целей. В целом ряде аспектов планы заговорщиков никогда не были проработаны столь детально, глубоко и тщательно, как перед Мюнхеном.
   Единственным более благоприятным фактором в 1939 году было то, что западные державы наконец исчерпали предел терпения по отношению к Гитлеру и его политике. В течение непродолжительного времени они были готовы вступить в контакт с противниками Гитлера внутри Германии или, по крайней мере, внимательно их выслушать.
   После неудачи оппозиции в первом раунде, как уже отмечалось, в их рядах наблюдались определенный упадок духа и некоторая подавленность. Не было уверенности в том, что именно делать дальше. Многие по–прежнему считали главной задачей предотвращение войны. Гитлер все больше и больше проявлял себя врагом мира и главной ему угрозой, и если, считали они, он и далее будет следовать этому курсу, то фюрер и его режим должны быть ликвидированы. Однако оставалась надежда, что Гитлер удовлетворится достигнутым и его удастся убедить «почить на лаврах», в общем, «умиротворить». Эти иллюзии, которые всячески поддерживались теми, кто выдавал желаемое за действительное как внутри Германии, так и за ее пределами, проникли также и в ряды оппозиции. Согласно их логике, можно было надеяться, что Гитлер, добившись провозглашенных целей на международной арене, станет проявлять большую сдержанность и с ним можно будет иметь дело; тем более если параллельно с внешнеполитическими успехами он станет проводить более умеренный курс и внутри страны, что, как считали, вполне можно было предположить. Однако после 3 сентября 1939 года от подобных мыслей и надежд отказались. Как в западных столицах стали следовать тезису «Не может быть мира с Гитлером!», так и в рядах оппозиции сошла на нет всякая надежда на компромисс с ним, и более того, укрепилось убеждение, что такой компромисс в принципе невозможен[17].

События в МИДе

   «Итак, сейчас борьба началась. Дай бог, чтобы не все лучшее и ценное было бы в ней полностью уничтожено. Чем быстрее все прекратится, тем лучше. Но следует помнить, что противник никогда не заключит мир с Адольфом Гитлером и г–ном фон Риббентропом. Что из этого следует? По–моему, каждый может легко догадаться что».
   Когда утром 3 сентября Эрих Кордт задал Вайцзеккеру риторический вопрос: «Неужели нельзя избежать войны?», тот ответил вопросом на вопрос, причем высказался еще более прямо: «У вас есть человек с пистолетом? К сожалению, мое собственное воспитание не позволяет мне убить человека».
   Начало войны, таким образом, послужило сильным толчком к перемене взглядов Вайцзеккера и его единомышленников – теперь они стояли за переворот любой ценой. В результате Вайцзеккер все более и более считал своим вкладом в дело Сопротивления именно борьбу против нацистского режима и старался сделать все, что мог. Вскоре он принял непосредственное участие в координации деятельности различных групп оппозиции как единого целого. Установление подобной сети взаимодействия и контактов было крайне важным для сбора и распространения разведданных, обеспечения быстрой и надежной связи между различными группами оппозиции и, что наиболее важно, для воздействия на тех, кто давал слабину и проявлял нерешительность в выполнении возложенных на него задач. Некоторые звенья этой цепи спонтанно возникали еще раньше, поскольку существовала необходимость обладать информацией о том, что происходило в высших сферах нацистского режима. Теперь они были «вживлены» во вновь создаваемую сеть взаимодействия и контактов. Особо важную роль в становлении такой сети сыграл Альбрехт фон Кессель, один из наиболее одаренных и убежденных последователей Вайцзеккера среди молодых дипломатов. Он понимал, что оппозиции крайне мало известно из того, что происходит в высших эшелонах Третьего рейха, и что подобное положение является недопустимым и должно быть исправлено. Начиная с 1937 года он предпринял ряд усилий, чтобы привлечь внимание к этой проблеме, причем это касалось оппозиционных групп не только в МИДе, но также в Генштабе и в абвере. Кессель ставил в укор оппозиции то, что ей практически ничего не известно о том, что происходит в ближайшем окружении Гитлера, а также, что еще хуже, внутри СС; было особенно важно, как он подчеркивал, знать степень проникновения СС в государственный аппарат, а также то, каким военно–силовым потенциалом она обладает; последнее было чрезвычайно важно при подготовке переворота. Поскольку точная информация о войсках СС у оппозиции отсутствовала, для нее было характерно впадать из крайности в крайность: то недооценивать, а то переоценивать коричневорубашечников Гиммлера.
   Под прикрытием, обеспеченным Вайцзеккером, и под непосредственным руководством Эриха Кордта произошла серьезная перегруппировка сил оппозиции внутри МИДа. Ее цель была двоякой: во–первых, обеспечить надежные «опорные пункты» для переговоров о мире после свержения нацистского режима, а во–вторых, укрепить существующие каналы связи между различными группами Сопротивления и создать новые. В самом сердце империи ничего не подозревающего Риббентропа была создана «теневая» коллегия, готовая немедленно приступить к работе, как только будут ликвидированы политические преграды для начала ее деятельности.
   После назначения сторонников оппозиции на дипломатические посты за рубежом основной акцент делался на традиционно нейтральные страны; дипломатические представительства и представительства международных организаций в этих странах можно было использовать в качестве важных каналов связи с западными странами. Наиболее важным в этом плане было назначение Тео Кордта советником представительства Германии в Берне; это было наилучшим местом для наблюдения и сбора информации во всей Европе. В его официальные обязанности входило поддерживание отношений с Красным Крестом и весь комплекс связанных с этим вопросов, а также с теми швейцарскими ведомствами и организациями, которые непосредственно обеспечивали положение Швейцарии в качестве защитного буфера между всеми воюющими странами; это обеспечивало возможность, не привлекая внимания, установить контакт с «врагом». Кессель, для которого перемена климата требовалась по состоянию здоровья, был направлен в Генеральное консульство Германии в Женеве, где имелись особенно хорошие возможности по сбору и обмену информацией, полученной из различных международных источников. Наиболее важным в этом плане было то, что в Женеве располагались штаб–квартиры Всемирного совета церквей и Международного Красного Креста, новый президент которого Карл Буркхардт уже имел самые тесные и доверительные контакты с оппозицией. Действующие по всему миру организации, пользующиеся повсеместным уважением за помощь людям и милосердие, которые и являлись главными целями их деятельности, имели представительства во всех воюющих странах и могли оказать самую разнообразную и поистине неоценимую помощь. Другие члены оппозиции, отобранные Эрихом Кордтом, получили назначения в Брюссель, Гаагу, Стокгольм, Анкару, Мадрид и Лиссабон.
   Когда немецкие войска заполонили большую часть Западной и Северной Европы, значение многих из этих точек практически сошло на нет. Даже Швейцария, оказавшись во враждебном окружении, перестала восприниматься как центр международной информации. Соответственно, резко возросло значение Стокгольма и Лиссабона. Когда Риббентроп ополчился против Эриха Кордта и, решив окончательно от него избавиться, вознамерился отправить его в дипломатическую ссылку в какое–нибудь далекое захолустье, Вайцзеккер предложил назначить его советником в Лиссабон. Однако враждебно настроенный по отношению к Кордту министр иностранных дел счел, что Лиссабон не является достаточно отдаленным местом, где Кордт был бы надежно «нейтрализован»; предложение Вайцзеккера вызвало у него обоснованные подозрения. Риббентроп не соглашался ни на что ближе, чем Токио, и в конце концов Кордт был направлен в Нанкин.
   По иронии судьбы именно это спасло одного из лидеров Сопротивления внутри германского МИДа. Кордт остался жив после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, поскольку, хотя имелись необходимые свидетельства, достаточные для обвинения его в участии в заговоре, Риббентроп, ненавидевший Кордта, как никого другого, заслал его настолько далеко, что он оказался недосягаем даже для длинных рук гестапо.
   Масштабная перегруппировка оппозиции привела к тому, что у Вайцзеккера и Кордта появилась серьезная нехватка надежных людей в центральном аппарате в Берлине. Эта проблема была еще более усугублена призывом ряда членов оппозиции на военную службу. Два наиболее доверенных сотрудника Кесселя граф Ульрих фон Шверин–Шванефельд и граф Петер Йорк фон Вартенбург[18] были вынуждены принять участие в польской кампании в ранге лейтенантов. Другой представитель этого же круга, Эдуард Брюкмайер, покинул дипломатическую службу под давлением Риббентропа после того, как неосмотрительно сделал замечание пронацистски настроенному акушеру жены министра иностранных дел[19].
   Тем не менее Кордт, пользуясь, как обычно, поддержкой Вайцзеккера, сумел направить лучших представителей оппозиции из числа тех, кто пользовался наибольшим доверием, для поддержания связи и контактов с оппозиционными группами в других ведомствах; в качестве прикрытия он использовал официально полученное задание руководства МИДа установить рабочие контакты с другими ведомствами. К счастью, подобное «просачивание» в другие ведомства не встречало противодействия Риббентропа, поскольку его самолюбию и тщеславию льстило то, что его ведомство таким образом будет «представлено» в других ведомствах; он всегда охотно соглашался иметь «представителей» в тех официальных кругах и структурах, которые пока еще им не были охвачены.
   В ряде случаев группе Вайцзеккера удавалось устроить на работу в другие государственные ведомства бывших сотрудников МИДа, и таким образом сеть, охватывающая различные оппозиционные группы, расширялась и укреплялась без отвлечения тех представителей оппозиции, которые работали непосредственно в МИДе. Одним из таких перемещений было назначение Отто Кипа на работу в абвер; а наиболее важным в плане практического взаимодействия было назначение Рейнхарда Спитци в то же подразделение абвера, где работал Остер.
   Представители Сопротивления из рядов сотрудников МИДа работали также в штабе или ставке командования ряда ведущих представителей высшего генералитета. Самыми стойкими среди сторонников оппозиции из высшего комсостава были генерал–полковники фон Хаммерштейн и фон Витцлебен, командовавшие армиями на западной границе Германии. К ним в качестве их правой руки были назначены соответственно Альбрехт фон Кессель (до его назначения в Женеву) и граф Шверин (после его возвращения с польской кампании).
   Хотя генерал Бласковиц никогда не входил в ряды оппозиции, но как командующий войсками в оккупированной Польше он представлял для нее несомненный интерес, поскольку можно было попытаться убедить его выступить против террора и преступлений нацистов в Польше. Генеральный консул Янсон был прикомандирован к его штабу; барон фон дер Гейден–Ринч обеспечивал связь с ОКВ, что позволяло ему уделять много времени работе под руководством Остера с оппозицией в абвере. Однако главным назначением, оказавшим решающее воздействие на ход второго раунда борьбы, было назначение Хассо фон Эцдорфа ответственным за связь с ОКХ. Он сразу стал там ведущей фигурой оппозиции, роль которой в ее деятельности по важности можно было сравнить лишь с ролью Остера, работавшего в штаб–квартире абвера, расположенной на Тирпиц–Уфер.

Сближение правых и левых

   Начавшаяся война подтолкнула не только Кордта и Вайцзеккера срочно перестроить ряды оппозиции внутри МИДа. Необходимость объединить усилия и действовать максимально согласованно и скоординированно осознали и в других секторах оппозиции. Были предприняты усилия добиться понимания между руководителями различных оппозиционных групп, а также обеспечить согласованность действий в целом. Именно в это время объединили усилия и фактически пришли к общему сотрудничеству Бек, который уже имел тесные отношения с Герделером и был одним из наиболее преданных и надежных его сторонников[20], и последний руководитель запрещенных свободных (социал–демократических) профсоюзов, правый социал–демократ Вильгельм Лейшнер. Лейшнер давно был знаком с генералом фон Хаммерштейном и теперь все более сближался с Герделером, а также с двумя главными антинацистскими фигурами в абвере – полковником Остером и адмиралом Канарисом. Была организована его встреча с Беком, который впоследствии посетил небольшое предприятие, построенное Лейшнером при помощи верных членов профсоюза. Также именно в первые месяцы войны выработался и сформировался единый фронт из ряда профсоюзов, руководство которых придерживалось различных политических взглядов. Объединение усилий и единство действий, которого не смогли достичь ни в годы монархии, ни во времена Веймарской республики, сейчас фактически было осуществлено, причем наилучшим образом. Теперь в одном ряду с Лейшнером находились такие люди, как руководитель христианских (католических) профсоюзов Якоб Кайзер, руководитель ассоциации служащих и продавцов (стоявшей на консервативных позициях) Макс Габерманн и руководитель профсоюзов Хирша–Данке–ра (либерального толка) Макс Леммер.
   Разразившаяся война породила в профсоюзных лидерах чувство глубокой ответственности за то, чтобы обеспечить единство трудящихся Германии, и это единство выпестовалось и расширилось, несмотря на жестокие удары нацистского режима. Как уже упомянутые профсоюзные лидеры, так и многие другие, кто когда–либо пользовался авторитетом среди немецких рабочих, теперь предпринимали усилия, чтобы призвать своих сторонников к солидарности и ведению общей борьбы. Главной проблемой для лидеров рабочих было правильное понимание сути планируемого военного переворота; необходимо было ясно донести до немецких рабочих, что речь не идет о замене нацистского режима хунтой или реакционной диктатурой. В последние месяцы 1939 года между профсоюзными лидерами было достигнуто понимание, что в случае необходимости они поддержат военный переворот призывом к всеобщей стачке. Были направлены представители в главные промышленные центры, чтобы подготовить для этого благоприятную почву. Выглядело несколько иронично, хотя и вполне понятно и объяснимо с учетом сложившихся обстоятельств, что финансировал эти поездки промышленник Вальтер Бауэр, хотя их целью была организация и подготовка того, что является традиционным оружием рабочих против капиталистов, которого последние боятся больше всего – всеобщей забастовки[21].

Оппозиция в военных кругах в начале войны

   Усиление оппозиции в МИДе, а также в политических кругах и обретение ею действенной силы были затемнены событиями, происходившими в то время в рядах оппозиции в военных кругах. В значительной степени из–за неудавшихся попыток добиться от Гальдера и Браухича выступления против режима представители оппозиции среди военных не сыграли какой–либо заметной роли во время дипломатического кризиса 1939 года. В самый разгар кризиса Гальдер решил оградить себя от настойчивых попыток своих друзей склонить его к действию и сумел настолько изолировать себя от окружающих, что вступить с ним в контакт оказалось практически невозможным. Он был последователен в своих взглядах. Даже в 1938 году Гальдер был настроен скептически относительно поддержки переворота широкими массами, а также рядовым и младшим офицерским составом вооруженных сил. Он настаивал на том, что благоприятная обстановка для успешного выступления может быть создана лишь в случае резкого падения авторитета Гитлера и веры в него, что могло произойти, в частности, в результате вражеских бомбардировок германских промышленных центров или серьезных военных неудач в самом начале военного конфликта. Но и в этом случае Гальдер возлагал надежды не столько на широкие народные выступления, сколько на то, что немцы просто признают как свершившийся факт быстро осуществленный переворот и убийство Гитлера.
   Но если Гальдер не предпринимал каких–либо попыток к действию и так же, как и другие генералы, хранил полное молчание во время знаменитого выступления Гитлера в его горной резиденции 22 августа 1939 года, во время которого тот заявил о своем намерении напасть на Польшу, то другие военные отнюдь не были столь же бездейственны и пассивны. За две недели до начала кампании генерал Томас представил меморандум (адресованный Гитлеру) начальнику Верховного командования вооруженными силами – ОКВ, генералу Кейтелю. В нем говорилось, что нападение на Польшу неизбежно приведет к европейской и мировой войне, ресурсы и возможности Германии в которой будут значительно меньше по сравнению с ее противниками, тем более что следовало ожидать вступление в войну Соединенных Штатов на их стороне. Кейтель прервал чтение меморандума, заявив, что Гитлер никогда не допустит втянуть себя в мировую войну и что, по мнению фюрера, французы настроены слишком миролюбиво, а англичане слишком слабы, чтобы оказать Польше реальную и ощутимую поддержку. Что касается США, то они больше не будут таскать каштаны из огня для Англии, не говоря уже о Польше. На замечание Томаса, что все знакомые с международной обстановкой придерживаются другой точки зрения, Кейтель презрительно заметил, что тот позволил себе попасть под заразное и тлетворное влияние пацифистов, не верящих в величие Гитлера.
   В воскресенье, перед объявлением войны Польше, Томас вновь посетил Кейтеля, принеся ему подробные таблицы и выкладки, исчерпывающе показывающие экономическую слабость Германии по сравнению с западными державами. Кейтеля все это не слишком убедило, но на этот раз он согласился показать материалы Гитлеру. На следующий день Кейтель сообщил, что фюрер не разделяет опасений Томаса насчет пожара мировой войны, в особенности потому, что ему удалось привлечь на свою сторону Советский Союз, что является «величайшим политическим достижением, которого удалось добиться какому–либо государственному деятелю Германии за последние десятилетия».

Последняя попытка Хаммерштейна

   В обстановке всеобщей растерянности и нерешительности нашелся человек, который был готов взять ситуацию в свои руки, чтобы не допустить ужасов войны, которую Гитлер вот–вот мог развязать. Это был генерал–полковник Курт фон Хаммерштейн–Экворд, который командовал сухопутными силами (рейхсвером), когда Гитлер еще только шел к власти. Теперь генерал мог только сожалеть, что не использовал в свое время вверенные ему войска, чтобы раздавить «коричневых подонков». Характер Хаммерштейна очень хорошо передавала его внешность: открытое лицо с прямым ясным взглядом и массивная квадратная челюсть. С начала и до конца своей военной карьеры Хаммерштейн всегда имел обо всем свое собственное мнение и поэтому держался как бы особняком от своих коллег. В отличие от сменившего его на посту командующего сухопутными силами Фрича, в общем–то типичного представителя замкнутой прусской военной касты, с головой уходившего в работу и с надменностью и некоторым пренебрежением относившегося к тем, кто находился за пределами этой касты, Хаммерштейн был разносторонним человеком и практически единственным представителем немецкого генералитета, поддерживавшим хорошие личные отношения с политиками всех оттенков вплоть до умеренно левых. Поэтому многие как в военных, так и в гражданских кругах смотрели на Хаммерштейна как на «красного генерала». Среди очень много и напряженно работавших сотрудников Генштаба, многие из которых были настоящими трудоголиками, к Хаммерштейну относились как к «лентяю». Этот крепко сложенный человек, «кровь с молоком», был настоящим жизнелюбом; спортсменом и охотником; у него не было той зацикленности только на работе, характерной для штабистов. Но если он и терял при этом как штабной работник, то безусловно выигрывал как человек, которому все было интересно.
   Последний канцлер Веймарской республики Брюнинг летом 1939 года назвал Хаммерштейна «человеком без нервов» и считал, что это единственный генерал, на которого можно было рассчитывать в деле отстранения Гитлера от власти. «Дайте мне войска, и тогда мне не придется скучать», – сказал Хаммерштейн, узнав о комментарии Брюнинга в его адрес. И казалось, случай реализовать эти слова на деле теперь представился. После того как в 1934 году Хаммерштейн вышел в отставку и на посту командующего вооруженными силами его сменил Фрич, генерал все более и более разочаровывался в военной среде, с которой была связана вся его жизнь. Его раздражали как те нравы, которые там возобладали, так и конкретные люди, которые там работали. Его слова: «Эти парни сделали старого солдата антимилитаристом», сказанные с горечью и отчаянием позднее, вполне могли быть сказаны и в рассматриваемое время[22].
   Сказанные слова в значительной степени объясняют его решение действовать самому, когда представилась такая возможность. С началом польской кампании была объявлена мобилизация и ряд отставников из высшего командного звена вновь вернулись на командные должности. Хаммерштейн был назначен командующим войсками в секторе А; эта импровизированная группировка должна была прикрывать северный фланг чрезмерно растянутой 5–й армии. Хаммерштейн тут же разработал план, как заманить Гитлера в ставку командования, расположенную в Кёльне. Мотивируя приезд Гитлера, Хаммерштейн подчеркивал, что такой визит создаст впечатление у западных держав, что здесь расположен значительно более крупный контингент немецких войск, чем было на самом деле, и это удержит противника от нападения. Это было тем более важно, что основные силы Германии в тот момент находились в Польше и были связаны шедшей там военной кампанией. А попади фюрер в руки Хаммерштейну, тот хорошо знал, что делать дальше.
   Хаммерштейн считал очень важным поставить в известность западные страны о подобном плане. Поскольку не сохранилось точных свидетельств того, чем он при этом при этом руководствовался, можно сделать предположение, что он хотел стимулировать готовность западных держав немедленно вступить в переговоры с новым германским правительством сразу после свержения Гитлера. Также, вероятно, Хаммерштейн рассчитывал таким образом предотвратить в ближайшее время нападение со стороны западных держав и снять проблему разведения войск воюющих сторон, схлестнувшихся в ходе боевых действий, которую, возникни она, было бы решить весьма непросто.
   Перебирая тех участников Сопротивления, которые имели контакт с английским посольством в Берлине, Хаммерштейн, сам или по чьему–то совету, остановился на Фабиане фон Шлабрендорфе, который неоднократно направлялся оппозицией с различными заданиями в Англию и имел дружеские отношения со многими сотрудниками английского посольства в Германии[23].
   С Шлабрендорфом подробно побеседовал один из наиболее близких и доверенных людей Хаммерштейна, полковник Штерн–Гвиадовски, который в итоге полностью согласился с его кандидатурой. Шлабрендорф очень сильно рисковал лично, когда встретился 3 сентября 1939 года (после того как истек срок английского ультиматума, выдвинутого утром того же дня, и Англия и Германия оказались в состоянии войны) с английским временным поверенным в Берлине сэром Огильви Форбсом в главном обеденном зале гостиницы «Адлон». Несколько раз сердце Шлабрендорфа сжималось при виде двух офицеров СС. Однако волнения были напрасны, поскольку этих офицеров интересовали лишь вопросы, связанные с отбытием сотрудников английского посольства, и все обошлось без каких–либо неприятностей или опасных последствий для Шлабрендорфа.
   К сожалению, Гитлер не попался в паутину, сплетенную Хаммерштейном. Никакие увещевания генерала не могли побудить его прибыть в западную группировку войск. Это был первый случай из бесконечной череды ему подобных, когда Гитлер уходил от приглашений посетить ставки командующих действующими армиями. Гитлер, безусловно, очень хорошо знал, какие чувства испытывает к нему Хаммерштейн, и не спешил оказываться в «зоне его достижимости», предпочитая оставаться за ее пределами. Вся эта история лишь привлекла внимание Гитлера к фигуре Хаммерштейна. После победы в польской кампании на высшие командные должности было выдвинуто много новых людей, и вскоре Хаммерштейн был заменен на своем посту и фактически отправлен в горькое для него изгнание в виде полной отставки. «Я бы обезвредил его (Гитлера. – Ред.) раз и навсегда, – сказал позднее Хаммерштейн, – причем без всяких юридических формальностей»[24].
   Хаммерштейн умер в апреле 1943 года, и, хотя он всегда держался особняком, в оппозиции не нашлось человека, который мог бы его заменить. Мнение о нем, высказанное Уилер–Беннеттом, который отличался беспощадными и суровыми оценками генералов – коллег Хаммерштейна, может служить надгробной надписью: «Он обладал не только мужеством, бесстрашием и четким и ясным пониманием военных вопросов, но был также очень мудрым человеком, честность и патриотизм которого ни у кого не вызывали сомнений… Он умер, чтимый, уважаемый и оплакиваемый всеми, кто его знал… »

Верный защитник ФРича Ганс Остер

   Руководителем, если так можно выразиться, исполнительной власти оппозиции, каковым при благоприятном стечении обстоятельств мог бы стать Хаммерштейн, оказался человек, занимавший более скромный пост и имевший не столь внушительный послужной список. Полковник (позднее генерал–майор[25]) Ганс Остер хотя внешне и отличался от Хаммерштейна, но по сути был сделан из того же материала. Среднего роста, стройный и элегантный в отличие от массивного Хаммерштейна, прямой и открытый, он напоминал кавалерийского офицера. Он также ценил радости жизни, может, не столь рьяно, как Хаммерштейн, но столь же искренне и от всей души. Он очень любил лошадей; был преданным другом, любил и уважал своих друзей; с радостью проводил время в компании своих товарищей–офицеров; иногда не упускал случая и пофлиртовать[26].
   Из тех способных и мужественных людей, которые попали в руки вызывавшей у всех страх СД (службы безопасности), никто не произвел на своих «тюремщиков» столь сильного впечатления, как Остер[27].
   Будучи по натуре человеком прямым, Остер часто забывал об осторожности и оказывался на грани того, чтобы самому себя выдать. Как и Герделер, он выражал свои взгляды слишком громогласно и откровенно, особенно за праздничным столом; о столь неосторожном поведении он сам искренне сожалел.
   В своей откровенности и прямоте он подчас был слишком агрессивен; подобная манера поведения привела к тому, что наиболее чувствительные его соратники между собой называли его «ваша саксонская светлость»; этот термин обычно применялся по отношению к англосаксам в значении «знайка–зазнайка» или «гордый полузнайка»[28].
   Другие считали, что это прозвище следует понимать в положительном смысле; оно подчеркивает, что Остер был жизнерадостным, оптимистичным, не отягощенным как условностями, так и отрицательной информацией, отказывающимся смотреть на мир через темные очки и видеть все в черном свете, был прекрасным другом и абсолютно честным человеком. Немногие вызывали столь теплый отклик в сердцах столь многих людей[29].
   Многие хорошо знавшие Остера отмечали, что помимо открытости и искренности ему было присуще внутреннее неприятие подлости, пошлости и низости в любой форме их проявления. А его оптимизм они связывали с его внутренним убеждением, что добро все равно победит зло. Вера Остера в силу Провидения и его феноменальная работоспособность позволяли ему относительно легко переносить неудачи и работать после этого с ничуть не меньшим рвением и энтузиазмом.
   Как и большинство тех, кто участвовал в Сопротивлении в соответствии со своими идеалами, Остер отвергал нацизм именно в силу своей честности и порядочности и своего понимания, что хорошо, а что плохо. Он презирал и ненавидел нацизм до белого каления, не признавая в этом вопросе никаких оговорок, компромиссов или оправдывающих обстоятельств. Кризисная ситуация с Фричем только еще более усилила в нем чувство горечи и разочарования, а также чувство личной ответственности и предназначенности решительно действовать, чтобы изменить происходящее. Остер служил в полку, которым командовал Фрич, и относился к нему с восхищением и преданностью. Для человека, который не умел делать и чувствовать наполовину, то, как Гитлер обошелся с Фричем, которого он почти боготворил, не могло не быть сильнейшим шоком, поразившим его до глубины души. «Я относился к тому, что произошло с Фричем, как к тому, что произошло со мной», – говорил Остер следователям в 1944 году. Как человек, сопереживавший Фричу, настоящий «паладин Фрича», относившийся к нему с огромным уважением, после всего происшедшего Остер еще более утвердился в убеждении, что цель его жизни состоит в том, чтобы отстранить Гитлера от власти.
   Остер, как и Хаммерштейн, и даже в большей степени, пытался прямо и откровенно ответить на вопрос, какие методы допустимы в борьбе с тиранической системой, при которой граждане, чьи права нарушены или попросту попраны, не могут рассчитывать ни на какую юридическую защиту. Как человек, ставящий вопросы ребром и ищущий бескомпромиссные ответы, Остер готов был поднять те вопросы, которые менее мужественные люди ставить просто не решались. Остер готов был переступить через те ограничения, которые накладывало традиционное понимание понятия «измена». Это дает повод его критикам, вольно или невольно, в принципе ставить под сомнение основополагающую обоснованность заговора как такового. Вследствие этого оценка роли Остера в деятельности оппозиции его соотечественниками превратилась в лакмусовую бумажку их отношения к Сопротивлению в целом, того, в какой степени они поддерживают или не поддерживают его. Как в контексте истории оппозиции, так и в качестве вопроса основополагающего человеческого выбора данный вопрос стали называть «проблемой Остера».
   Занимаясь непосредственно «исполнительской» деятельностью в рядах оппозиции, Остер работал с таким размахом и активностью, которые были по плечу мало кому из его коллег. Мужество и напор, с которыми он убеждал других и отстаивал свои взгляды, могли как располагать к нему, так и отталкивать. Он знал, что выбрал путь, изобиловавший опасностями и рисками даже большими, чем угроза жизни. Его соотечественники привыкли проводить различие между изменой режиму и изменой стране или национальной изменой. И если к первой могли относиться как к акту благородства, чести и героизма, то измена стране считалась в Германии, как и везде в мире, подлым и гнусным делом и уделом негодяев. Никто столь всецело и страстно не поддерживал подобный подход, как Остер. Он и его товарищи, многие из которых по этой причине покинули ряды оппозиции, расходились в готовности и желании переступить границы существующих подходов для того, чтобы предпринять необходимые действия для обеспечения долгосрочных национальных интересов. Для многих было естественным проявлять сдержанность в тех действиях, которые, как выглядело внешне, угрожали национальным интересам в данный момент. Остер проявил в этом вопросе мужество и дальновидность, и именно поэтому многие из его старых товарищей считали его самой выдающейся фигурой во всей оппозиции.
   Резко контрастируя с позицией Вайцзеккера, Остер был готов пойти на риск войны для того, чтобы свергнуть нацистский режим. Как говорят, во время мюнхенского кризиса 1938 года он «страстно молился» о том, чтобы началась война, поскольку это послужило бы необходимым стимулом к тому, чтобы в результате соответствующих усилий оппозиции армия поднялась против Гитлера. Человек его темперамента и положения в любом случае был бы обязан энергично реагировать на изменение ситуации, вызванное войной, и на те многочисленные новые проблемы, которые появились бы вследствие этого.
   Как отмечалось выше, Остер был начальником штаба абвера и руководителем его Центрального управления. С точки зрения практической работы именно Остер был фактическим заместителем начальника военной разведки, хотя официальным заместителем Канариса был вице–адмирал Бюркнер. Возглавляемые Остером подразделения стали местом, где могли получить прибежище и добрый совет многие антинацистски настроенные люди как из самого абвера, так и из многих других государственных ведомств и структур. В ходе кризиса 1938 года именно здесь действовал, не вызывая подозрений, оперативный командный пункт оппозиции, возглавляемый Остером. В его руках была вся работа, связанная со сбором разведданных и обеспечением связи и взаимодействия, а также разработка и осуществление планов переворота. Единственной областью практической деятельности, которая какое–то время оставалась еще не охваченной, являлись международные контакты оппозиции, но вскоре этот недостаток был с лихвой восполнен.

Вильгельм Канарис – «Человек–загадка»

   Ганс Остер никогда бы не смог выполнять столь важную роль как во время мюнхенского кризиса, так и в ходе более поздних событий, не имей он полной поддержки и защиты, а также фактической санкции на полную свободу действий со стороны своего непосредственного начальника адмирала Вильгельма Канариса – одной из самых противоречивых и загадочных фигур ХХ столетия. Немногие были объектом такого количества легенд, небылиц и неоднозначных, а подчас и прямо противоположных оценок и суждений. Даже внешне он совсем не походил на руководителя разведки, каким его можно было представить. Он не был внушительным и невозмутимым (этому образу скорее соответствовал Хаммерштейн); наоборот, он был невысоким и щуплым и представлял собой пульсирующий «комок нервов». Его привычка сутулиться лишь подчеркивала его малый рост, чахлый и болезненный вид и измученный, почти отсутствующий взгляд. Седые волосы и довольно неопрятная внешность делали его старше своих лет (в 1939 году ему было 53 года). И по привычкам, и по манере поведения он меньше всего напоминал военного. Говорил он тихо, а когда был расстроен – почти шепотом.
   Противоречивые оценки и суждения по поводу того, каким был Канарис на самом деле, показывают, как сложно примирить в одном человеке хитрость и изворотливость с высокой нравственностью и чистотой помыслов. Вайцзек–кер в написанных после войны воспоминаниях, которые в целом являются скучными и малозначительными и показывают, что их писал очень уставший и разочарованный человек, во время редкого всплеска вдохновения и красноречия охарактеризовал своего друга как «кристально чистого человека». Он написал о Канарисе следующее: «Он представлял собой одно из самых интересных и удивительных явлений того времени. Он сумел выдвинуться и достичь профессиональных вершин в условиях диктатуры, соединяя в себе бесконечную веру в высокие идеалы с «бывалостью» и глубоким знанием жизни, что является в Германии особой редкостью. Редко можно встретить человека, в котором в такой же степени сочетались бы невинность голубя и мудрость змеи».
   Для тех, кто становился другом Канариса, загадочность адмирала исчезала и им не приходилось сомневаться в его честности и порядочности. На одном из совещаний со своими подчиненными он резко выступил против того, чтобы они присутствовали на тех допросах (проводимых, очевидно, совместно с сотрудниками СД или гестапо), которые велись сомнительными методами. «Если допрос ведется с малейшими отклонениями от существующих правил и предписаний, – сказал он, – офицер абвера должен немедленно встать и выйти».
   Генерал Госсбах, известный своей честностью и прямотой, относился к Канарису с огромным уважением, граничащим с преклонением и почитанием. С каждым, кому он доверял, Канарис был искренен и откровенен, для таких людей данного им слова было вполне достаточно – он всегда его сдерживал. С другой стороны, ему доставляло удовольствие обманывать тех, кого он считал проходимцами или того хуже; здесь его актерские таланты время от времени прорывались наружу, и он заставлял таких людей буквально выглядеть дураками. Главной мишенью его язвительного юмора, припасенного для негодяев, был Адольф Гитлер[31].
   Порой ироничность его ума проявлялась, конечно, в более мягких формах и в отношении тех, кто его окружал повседневно. Нервный и чувствительный, он имел естественную склонность к перепадам настроения. Если он был чем–то раздражен или раздосадован, что с ним часто случалось, он мог наговорить много лишнего, ранящего окружающих либо начать поддразнивать их, причем зачастую весьма неумно, если не сказать глупо. Однако он искренне сожалел и раскаивался, если кто–то всерьез обижался. Секретарь одного из его близких коллег по работе нашла способ решения этой проблемы. Когда Канарис входил в кабинет, явно находясь не в духе, она тут же начинала кашлять, делая вид, что сильно простужена. Канарис, страшно боявшийся болезнетворных микробов и бактерий, тут же уходил и возвращался лишь тогда, когда «простуда» у секретаря, по его мнению, должна была уже пройти.
   Длительное противостояние Вильгельма Канариса Третьему рейху объяснялось, с его стороны, отнюдь не политическими причинами. У него не было какой–либо четкой политической платформы, и из всех боровшихся с нацизмом он менее всего имел представление о том, что делать после того, как Гитлер будет свергнут. Его глубинное неприятие «нацистской чумы» носило морально–этический характер. Он презирал грубость и жестокость нацистов, их пренебрежение существующими законами и общепризнанными моральными принципами и в особенности осуждал их преступления против человечности. Выше уже говорилось о его отношении к физическому насилию. Одного вида дымящихся развалин Варшавы, а позднее Белграда было достаточно, чтобы он вернулся в Берлин совершенно больным и разбитым. Будучи человеком, который не в состоянии причинить кому–либо физическую боль, он категорически осуждал зверства и садистские выходки со стороны СС.
   Поэтому спасение людей, попавших в лапы СС и СД, было для Канариса моральным императивом и долгом совести. В истории Третьего рейха не было другого человека, который столь же активно, как Канарис, препятствовал нацистским преступникам творить их ужасные дела. Один из тех, кто хорошо был знаком с этой стороной деятельности Канариса, подсчитал, что во время своих постоянных поездок по Германии и за рубеж руководитель абвера четверть своего времени уделял чисто профессиональным обязанностям, четверть – вопросам, связанным с деятельностью оппозиции, и половину – людям, попавшим в трудное положение и нуждавшимся в помощи. Прибыв в то или иное место, являвшееся одним из опорных пунктов оппозиции, Канарис привозил с собой целый список людей, которым нужно было помочь, а уже на месте его ожидал еще один аналогичный список. Если ему приходилось помогать женщине, он обычно ворчал, что этим «раскрашенным куклам» все время что–то от него надо и им нет никакого дела до того, насколько он занят. Однако всякий раз, когда он уезжал, он забирал с собой кипу бумаг, заметок и писем, связанных с просьбами, и скоро многие могли увидеть, как их просьбы постепенно выполняются. Причем для Канариса не имело никакого значения, какое положение в обществе занимали те, кто нуждался в помощи, и был ли он знаком с ними лично. Он помогал всем, причем отблагодарить его было совершенно невозможно. «Мне ничего об этом не известно», – говорил он всякий раз, хотя помощь могла быть оказана только лишь благодаря его участию и было совершенно очевидно, что сделал это именно он, а не кто–либо другой.
   Он помогал не только отдельным людям, но и организациям, деятельность которых заключалась в совершении актов милосердия. Так, он предоставил средства из валютных фондов абвера Всемирному совету церквей, штаб–квартира которого находилась в Женеве.
   Кажется поразительным, что такой человек смог стать руководителем разведки и оставаться им в течение почти восьми лет в государстве, управляемом Гитлером и его подельниками–убийцами, в государстве, в котором официальными надзирателями за существовавшими порядками были Генрих Гиммлер и Рейнхард Гейндрих. Здесь уместно рассмотреть процесс становления, который прошла военная разведка – абвер, и роль, которую сыграл в нем Канарис.
   Версальский договор запретил рейхсверу многое из того, что необходимо современной армии, в том числе и иметь военную разведку. Для того чтобы обойти этот запрет, военное министерство решило создать небольшую группу разведки в составе военно–морских сил, которая финансировалась из бюджета флота и которую возглавлял морской офицер. Эта конструкция оказалась столь устойчивой и так прижилась, что просуществовала до начала 1944 года. До середины 30–х годов абвер возглавлял капитан Конрад Патциг; и тогда объем проводимых разведывательных операций был довольно скромным. Сегодня можно лишь предполагать, почему при назначении нового руководителя разведки выбор пал на Канариса, но некоторые мотивы этого решения кажутся достаточно очевидными. За годы службы офицером военно–морских сил он получил единодушную положительную оценку командования, что было случаем весьма редким, если не сказать уникальным. Документы из его личного дела, к счастью, не были уничтожены со множеством других в конце Второй мировой войны, и они убедительно об этом свидетельствуют. В течение многих лет командование единодушно подчеркивало и высоко оценивало его надежность, прилежание и исполнительность, серьезность, тактичность, хорошие манеры, внимательность и предупредительность. Нет нигде и намека на неподготовленность, непрофессионализм и некомпетентность, в чем позднее пытались обвинять Канариса его критики, говоря о его работе руководителя военной разведки. Особый интерес вызывает его постоянное стремление к самообразованию: он все время старался расширить свой кругозор и совершенствовать знание иностранных языков[32].
   Что касается его профессиональных качеств, то в отзывах о нем отмечались проницательность и ясность суждений, быстрота оценки ситуации и принятия решения, прекрасная память, умение налаживать контакт как с начальством, так и вообще с людьми, а также прекрасные лидерские качества. О нем также говорили как о человеке отзывчивом и сердечном, всегда готовом помочь товарищу, способном дать искренний и полезный совет и при этом скромном и непритязательном.
   Конечно, подобные оценки можно встретить в характеристиках и других людей, однако то неизменное единодушие, с которым ряд качеств и черт Канариса отмечались и высоко оценивались на протяжении десятилетий, делает его личное досье весьма впечатляющим. Особенно хотелось бы выделить беспрецедентное заключение от 24 сентября 1934 года, подписанное двумя адмиралами – Бастионом и Ферстером, в котором говорилось, что Канарис обладал большими способностями в военно–политической области. В целом можно сказать, что мало кто из морских военачальников удостаивался столь блестящих отзывов.
   Весомым аргументом в выборе именно Канариса на столь высокий пост в военно–морских силах была его репутация крупного специалиста по проведению секретных нелегальных («черных») операций, которые были строжайше запрещены Версальским договором. И хотя, наверное, девять десятых рассказов о его участии в подобных акциях представляют собой откровенные мифы, однако многое говорит за то, что он действительно обладал талантом по части организации и проведения этих операций. Меньше всего вызывают споры и разногласия усилия Канариса по строительству военных кораблей для немецкого флота, в частности подводных лодок, которые строились на верфях Испании, Голландии и Финляндии. Он также, вероятно, имел непосредственное отношение к созданию трансокеанской службы Германии, в обязанности которой входило добывать закрытую экономическую информацию. И хотя эта организация имела свои собственные помещения, бюджет и личный состав, ее деятельность тесно переплеталась с деятельностью абвера и в значительной степени контролировалась его отделениями в ряде стран. Поэтому, несмотря на официальные опровержения, можно утверждать, что данная служба была тайной рукой военной разведки[33].
   Такова была профессиональная репутация Канариса на тот момент, когда в конце 1934 года для военных стало ясно, что положение капитана Патцига весьма шатко. У него возникли серьезные проблемы с Гиммлером и Гейндрихом, которые активно пытались прибрать к рукам все, что было связано с тайными операциями. В сложившейся ситуации требовался человек, умевший действовать тонко и изворотливо, чего не мог делать Патциг, будучи человеком открытым и привыкшим действовать прямолинейно. А было необходимо противостоять СС, не доводя в то же время дело до открытого конфликта. Начальник военно–морских сил адмирал Редер, получив указание от военного министра Бломберга подыскать замену Патцигу, судя по всему, некоторое время колебался, прежде чем остановить выбор на Канарисе. Редер и Канарис были очень разные люди; Редера, смотрящего на вещи весьма прозаично–приземленно, несколько смущал очень живой и подвижный, в буквальном смысле «ртутный» темперамент Канариса, а также то, что он был склонен принимать решения, опираясь более на интуицию, чем на здравый смысл. Однако среди офицеров такого ранга Канарис был единственным обладавшим необходимыми качествами для того, чтобы возглавить разведку. В конце концов сомнения Редера относительно Канариса уступили его желанию непременно иметь на посту руководителя разведки представителя флота. 1 января 1935 года Канарис приступил к исполнению своих новых обязанностей в качестве руководителя военной разведки – абвера.
   Ожидания, что Канарис сможет более успешно вести дела с нацистами, были основаны, во–первых, на его гибкости и умении вовремя «вывернуть руль» при каждом неожиданном повороте, а во–вторых, на том, что послужной список Канариса и опыт его прошлой работы изначально должны были создать у нацистов благоприятное впечатление и вызвать благожелательный настрой. В пользу Канариса говорили его репутация человека, отстаивавшего национальные интересы страны и способного осуществлять тайные операции вопреки строжайшему запрету, наложенному Версальским договором, навязанным Германии победителями в 1919 году. Умение Канариса скрывать свои истинные мысли и чувства помогло ему держать в тайне то, насколько сильно он изменил свое, первоначально положительное, отношение к нацистскому режиму. Тот шок, который он испытал от кровавой чистки 1934 года, во время которой пострадали и многие его коллеги, так и не прошел бесследно, наоборот, он привел Канариса к стойкому внутреннему убеждению, что правление Гитлера приведет Германию к деградации и катастрофе.
   Первые шаги Канариса, показавшие его желание ускорить падение нацистского режима, были предприняты еще тогда, когда он был лишь на пути к посту руководителя военной разведки[34].
   Следует отметить, что Канарис проводил такую кадровую политику, которая позволила ему превратить абвер в самый настоящий подпольный центр управления заговором. Его успех в этом вопросе можно считать тем более значительным и удивительным, что гестапо имело право наложить запрет на любое кадровое назначение в абвер и требовалось немало умения и ловкости, чтобы суметь обойти это вето. Заслуга в том, что Остер был восстановлен на военной службе и получил назначение в абвер, где стал практически вторым человеком после Канариса, полностью принадлежит последнему. Капитана Вернера Шрейдера, бывшего руководителя «Стального шлема», попавшего в концлагерь, где он подвергался жестоким избиениям, удалось вызволить и увести буквально из–под носа гестапо, воспользовавшись плохим самочувствием охранника. Два офицера–еврея, Блох и Симон, были зачислены в абвер по подложным документам и смогли работать там вплоть до его ликвидации в 1944 году.
   Навряд ли когда–нибудь удастся точно установить, в какой степени Канарис использовал абвер для предоставления убежища близким ему по духу людям, а в какой – целенаправленно создавал аппарат, который с свое время можно было бы использовать для свержения режима. Каковы бы ни были его изначальные мотивы, имеется достаточно свидетельств того, что Канарис все с большим и большим презрением и отвращением относился к нацистам и их политике. Исключительно обширные задачи, стоявшие перед абвером, и секретность его операций позволяли иметь исчерпывающую картину происходящего в Германии и за ее пределами. Начиная с 1937 года, помимо информации, получаемой от зарубежных агентов абвера, Канарис, благодаря Вайцзеккеру, имел доступ к источникам МИДа. Именно с того времени оппозиционные группы в абвере и МИДе приступили к координации своих действий; произошло это в значительной степени благодаря Остеру и графу Шверину. В дальнейшем их согласованная деятельность стала активно развиваться. Так, Канарис направил специалистов из абвера, чтобы те проверили, не установлены ли скрытые подслушивающие устройства в служебных помещениях Вайцзеккера. До октября 1939 года абвер был главным каналом связи между членами оппозиции в МИДе и их коллегами из Генерального штаба. По этому же каналу постоянно поступала информация для служебного пользования о положении за рубежом и о различных изменениях во внешней политике Гитлера.
   Поворотным пунктом для Канариса, как и для многих других военных, стало бесстыдное и вероломное отношение нацистов к Фричу. После этого отпали последние сомнения и преграды на пути создания в центральном отделе абвера, возглавляемом Остером, фактически оперативного штаба оппозиции. На сегодняшний день никто не может дать точного ответа, как Канарис лично относился ко всему этому. Вне всякого сомнения, он содействовал созданию подобного штаба, был в курсе почти всего, что там происходило, и оказывал ему поддержку и защиту в самых различных формах. Однако, подобно Вайцзеккеру, он лично никогда не считал и не ощущал себя полноправным членом той оппозиционной группы, которая вокруг него же и сформировалась и от него зависела. Несмотря на это, участие Канариса в деятельности оппозиции не ограничивалось операциями по спасению людей, что являлось одним из наиболее ярких моментов в ее истории. Много раз он был инициатором акций, которые логически должны были привести к осуществлению переворота. Практически всегда, находясь за столом с близкими друзьями, он поднимал бокал со словами: «Все наши мысли заняты фюрером – тем, как от него избавиться».
   Все это не очень–то вязалось с его позицией стороннего наблюдателя, которой внешне он придерживался.
   Для того чтобы разгадать загадку его натуры, если это вообще возможно, следует принимать во внимание как чисто практические соображения, так и те, которые не поддаются сугубо рациональной оценке и носят скорее психологический характер. Одному из своих близких коллег по оппозиции Канарис говорил, что не хочет выходить на первый план и становиться лидером оппозиции, поскольку в соответствии с германскими традициями и образом мыслей, в первую очередь военных, движение должен возглавить генерал, а не адмирал.
   Однако, какое бы значение ни придавал Канарис подобным соображениям, все же, исходя из того, что известно о нем как о человеке и о его взглядах на жизнь, разгадку надо искать в другом.
   Хотя такая точка зрения может показаться наивной, коль скоро речь идет о руководителе разведки, однако трудно отделаться от ощущения, что Канарис был слишком брезглив и щепетилен в выборе средств, чтобы объявить открытую войну режиму, с которым он и так боролся, как мог. Он, очевидно, опасался, что открытая борьба на уничтожение вынудит его применять те же методы, что и его противники, а в результате он окажется на том же уровне, что и они, как бы «сравнившись» с ними. Канарис и его друзья жили в такое время, когда вопрос стоял ребром: либо молчаливо мириться со злом, либо восстать против него, используя в борьбе любые средства. Вышибать клин клином означало прибегнуть к обману, измене и убийствам – то есть бороться с преступниками их же методами. Остер имел мужество сделать именно этот выбор и стал одним из настоящих, истинных мучеников в борьбе против Гитлера. Канарис не пошел до конца, однако, справедливости ради, следует отметить, что с учетом его личностных особенностей и качеств сделать такой же выбор, что и Остер, ему было неизмеримо труднее.
   В Канарисе было слишком много мистического и таинственного, чтобы понять до конца этого столь необычного и нетипичного руководителя разведки. Как и Остер, он был сыном священника и глубоко религиозным человеком.
   В его верованиях своеобразно переплетались сугубо философские взгляды и идеи буддизма, а также классические понятия о человеческой вине и судьбе. Канарис был пессимистически настроенным фаталистом, и его обуревали искренние сомнения по поводу того, стоит ли пытаться противостоять судьбе или необходимо ей покориться. По мнению Канариса, Германия уже прошла точку невозврата задолго до того, как тяжкий груз военных преступлений пополнил и без того обширный список преступлений нацистов. После оккупации Праги в марте 1939 года он говорил, что теперь этот роковой курс не изменить и уже поздно что–то предпринять, чтобы вернуться назад. Он еще более укрепился в своем мнении после нападения на Польшу. «Это начало конца Германии», – с каким–то внутренним мрачным отчаянием предсказывал он в те дни.
   В этом смысле Канарис был своего рода психологическим тормозом и обузой для тех, кто с верой и надеждой готов был идти вперед, несмотря на все трудности и разочарования, которых оказалось так много на пути оппозиции в последующие годы. Но в то же время, несмотря на свой фатализм, он никогда не соглашался с тем, чтобы пускать все на самотек. Он делал все, что мог, чтобы избежать войны, а когда она началась – чтобы остановить ее. До последнего момента, стараясь не допустить войны, он буквально умолял своего друга, итальянского военного атташе в Берлине Ротту, попытаться убедить Муссолини выступить с заявлением в середине августа 1939 года о том, что он не поддерживает ведущую к войне политику Гитлера. Во время своей поездки на Западный фронт в 1939—1940 годах он пытался склонить командующих войсками к поддержке идеи переворота. Из всех арестованных после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года никто не боролся за свою жизнь до самой последней минуты столь искусно и цепко, как Канарис.
   Однако, хотя Канарис и поддерживал борьбу оппозиции против режима, он никогда не отдавал ей все свои силы и способности без остатка. Если бы он отдал всего себя на активную борьбу с нацистами, как это сделал Остер, история германского Сопротивления, а с ней и история Третьего рейха могли бы развиваться совсем по–иному.

Канарис и Остер

   Трудно определить однозначно взаимоотношения между двумя первыми лицами абвера – Канарисом и Остером. Обычно считается, что главной движущей силой, своего рода локомотивом оппозиции, был Остер, а Канарис либо действовал сам по себе, либо следовал в кильватере вслед за Остером. Однако, по мнению капитана Лидига, работавшего в абвере и являвшегося участником оппозиции, который очень хорошо знал их обоих, сказанное выше было характерно лишь для некоторых этапов деятельности Сопротивления. Во время кризиса 1938 года, когда Канарис впервые позволил Остеру создать в абвере фактически оперативный штаб Сопротивления, руководитель абвера был в результате «увлечен» деятельностью Остера значительно далее того, чем тот пошел бы сам. Затем, однако, они поменялись ролями. Канарис отчаянно боролся за сохранение мира, в то время как Остер считал, что это может привести к «увековечению» нацистского режима; поэтому на этом этапе Канарис был явно более активен. Когда началась война, Остер вновь вышел в лидеры, действуя активно, напористо и целенаправленно. Канарис продолжал внимательно следить за развитием обстановки, был в курсе всех дел оппозиции и неизменно откликался на любые просьбы о помощи и содействии. Иногда он принимал участие в происходящем и непосредственно, действуя либо вместе с группой Остера, которая не прекращала борьбы ни на минуту, либо самостоятельно, ведя своего рода «борьбу умов» со своими противниками из СС. Однако с сугубо техническими деталями работы, которыми занималась группа Остера, Канарис ни в коей мере не соприкасался.
   В подобных обстоятельствах пути этих людей подчас пересекались, и порой не обходилось без конфликтов. Люди, столь разные по характеру и темпераменту, не могли работать в полной гармонии даже при самых благоприятных обстоятельствах; к тому же у них были расхождения по ряду очень важных вопросов. Порой недостаточно принимается во внимание тот факт, насколько сдержаннее и осторожнее был Канарис по сравнению с Остером. Помимо расхождений по проблеме войны и мира, они придерживались разных точек зрения и в вопросе, который был постоянным яблоком раздора среди оппозиции: хорошо или плохо, разумно или ошибочно попытаться убить Гитлера? Остер принял для себя окончательное решение еще год назад, когда он поддержал тайные планы Гинца организовать специальную группу «коммандос», которая должна была убить фюрера, а не арестовать его. Канарис был противником Остера в этом вопросе из–за своего неприятия насилия в принципе. Основываясь на таком подходе, Канарис совершил очень крупную, возможно роковую, ошибку, отказавшись от наделения абвера такими «исполнительными» правами, как право на арест и суд в особых случаях. Возьми он такие полномочия, это дало бы возможность создать своего рода силовой аппарат с полицейскими функциями, который мог бы эффективно противостоять силам СС в случае переворота. Оставшиеся в живых участники оппозиции постоянно упрекают Канариса в этой ошибке, в том, что он не воспользовался той реальной возможностью, которая у него была.
   Адмирал вновь оказался слишком щепетильным. Для него все это сильно смахивало на откровенную охоту за людьми, поэтому он и не захотел допускать ничего подобного.
   Хотя Канарис лично и был противником организации убийства Гитлера, он понимал, что именно этот вариант в глазах все большего числа людей становился самой надежной дорогой к захвату власти. В конце концов он дал понять, что не будет мешать действиям тех, кто посчитает, что уничтожение Гитлера является единственным выходом.
   Канарис и Остер также не были едины во мнении, за каким пределом начинается измена. Для них была очевидна уместность и даже необходимость борьбы с нацистским режимом как с политической, так и с моральной точек зрения. Однако Канарис всегда стремился строго определить, до каких пределов можно идти в этой борьбе. В течение ряда лет он напряженно и мучительно пытался провести границу между дозволенным и недозволенным, ту самую разделительную линию, которую Остер для себя решительно стер, когда ясно определил, что является его целью. «Мой дорогой Мюллер, – спросил Канарис во время беседы с ним, состоявшейся в мюнхенской гостинице «Регина» в 1942 году, – а не является ли, по вашему мнению, изменой стране то, что делают Остер и его люди?»
   В этом вопросе было нелегко просто «согласиться о несогласии», признав, что их мнения различны. В других случаях такой подход срабатывал. Самыми главными факторами, лежавшими в основе их отношений, были общая ненависть к Третьему рейху и полное взаимное доверие относительно целей и намерений друг друга.
   Было естественным и неизбежным, что Остер сыграл лидирующую роль в перестраивании рядов всех оппозиционных сил, когда европейская война стала суровой реальностью. Его надеждам на то, что сам факт кризиса станет искрой, из которой возгорится пламя выступления военных против режима, что было так близко в 1938 году, не суждено было сбыться. Но он надеялся, что в течение нескольких недель или месяцев возникнет повод для выступления, повод, которого он так страстно желал и который столь же страстно пытался вызвать[35].

Остер и Бек

   Если судить по появляющимся время от времени шумным публикациям, посвященным отношениям между Остером и Беком, то наличие между ними тесных и довольно близких отношений было крайне маловероятным. Появившиеся в Германии публикации по этому вопросу психологически очень важны для понимания такого явления, как «проблема Остера». Многие из тех, кто с симпатией отзывался о роли Сопротивления в Германии и лично Бека, в то же время не до конца согласны с позицией Остера, предпочитая провести четкий водораздел между Остером и Беком. Они отмечают, что Остер, хотя и действовал самостоятельно, в то же время использовал авторитет Бека и преувеличивал свою собственную роль в качестве соратника и в известном смысле помощника этого очень уважаемого и почитаемого человека.
   До 1938 года пути Бека и Остера навряд ли каким бы то ни было образом пересекались, и вполне возможно, что они ничего друг о друге не знали. Эта точка зрения подтверждается уже упоминавшимся письмом генерала Госсбаха профессору Ферстеру. Госсбаху ничего не было известно о каком–либо интересе Бека к Остеру и о том, что Бек вообще знал о его существовании. До 1938 года Бек держался на приличной дистанции от абвера из–за недоверия к Канарису, что было вызвано активной и глубокой вовлеченностью последнего во вмешательство Гитлера в гражданскую войну в Испании на стороне Франко; сам Бек против подобного вмешательства категорически возражал. Бек также был активным сторонником развития отношений с Китаем и считал, что люди Канариса придерживаются противоположного мнения по поводу политики Германии на Дальнем Востоке. Эти осложнения, если их можно таковыми назвать, исчезли, когда произошла история с Фричем, которая показала, что все военные должны держаться вместе, забыв о прежних разногласиях. В уже упоминавшемся свидетельстве генерала Гальдера говорится об очень близких и доверительных отношениях между Беком и Остером за несколько месяцев до Мюнхена. Как заместитель Бека на посту начальника штаба сухопутных сил, он видел, что Остер стал постоянным гостем в кабинете Бека и их встречи зачастую длились часами. Когда Ганс фон Донаньи, который вскоре стал работать в центре оппозиции в абвере, в предвоенные месяцы еженедельно приезжал в Берлин, они вместе с Остером каждый четверг отправлялись к Беку домой. К началу напряженной осени 1939 года они практически ежедневно бывали в доме Бека на Гетештрассе. В «штабе» оппозиции в абвере, как вспоминала пятнадцать лет спустя Кристина фон Донаньи, «Бек был просто хозяином, на которого все смотрели, которого все спрашивали и который отдавал приказы и распоряжения». Она вспоминает, что, когда по одному из вопросов, обсуждавшихся на Тирпиц–Уфер[36], взгляды разделились поровну, с этим вопросом обратились к Беку, и его мнение оказалось решающим.
   Слова вдовы Донаньи подтверждали все оставшиеся в живых участники Сопротивления, работавшие в абвере. Капитан Лидиг, которого с Беком познакомил именно Остер, трижды приходил в дом Бека на Гетештрассе в компании Остера. Гинц многократно подвозил Остера к дому Бека, ждал его на улице, а потом они ехали к Гинцу домой, благо он жил поблизости, и Остер информировал его о результатах бесед с Беком.
   Эрих Кордт, Гизевиус и другие также рассказывали о постоянных поездках Остера к Беку, во время которых они его сопровождали. Наконец, об этом неопровержимо свидетельствуют опубликованные дневники Хасселя и Гроскурта, содержащие множество упоминаний о таких поездках. Таким образом, никаких оснований сомневаться в том, что между Беком и Остером существовали близкие и доверительные отношения, а также в том, что Бек был безусловным лидером и признанным «авторитетом в последней инстанции» оппозиции в течение всего времени ее деятельности. Это, конечно, не означает, что любой шаг Остера делался с одобрения Бека. Будучи весьма темпераментным и импульсивным, Остер зачастую действовал, не спрашивая на то согласия признанного руководителя оппозиции, которого он, безусловно, очень уважал. Однако гораздо более важным было наличие между ними серьезных различий во мнениях по ряду важных вопросов, которые время от времени возникали. В таких случаях Остер готов был действовать сам, под свою личную ответственность, а не как простой исполнитель распоряжений Бека.
   Пожалуй, никогда ни до, ни после Беку и Остеру не приходилось работать столь много и напряженно, как осенью 1939 года. Их цель состояла в том, чтобы убедить военное командование отбросить в сторону все сомнения и ударить по фашистскому режиму всеми силами и средствами, имевшимися в их распоряжении. В этих целях Остер предпринял перегруппировку уже имеющихся сил и приложил максимум стараний для привлечения новых сторонников, чтобы залатать бреши на ключевых направлениях. Невероятный успех польской кампании сделал эту задачу еще более сложной. Однако тут Остеру улыбнулась удача в лице самого фюрера – Адольф Гитлер невольно помог ему, поскольку, будучи опьянен легким успехом на Востоке, решил поставить все на карту и начать немедленное наступление на Западе.

Глава 3
Гитлер решает нанести удар на западе

   Сентябрь 1939 года был месяцем сюрпризов и неожиданностей. Они сыпались буквально отовсюду и не обошли никого. Первой жертвой ошибочных расчетов и прогнозов стал Гитлер, который был больше чем уверен, что после нападения Германии на Польшу западные державы ограничатся лишь символическими жестами «для приличия»: дежурными «стенаниями» и сожалениями, а также формальными протестами. Именно этого хотели и на это рассчитывали, выдавая желаемое за действительное, как сам фюрер, так и его «попу–гайствующий» министр иностранных дел Риббентроп. Последний побил все рекорды по части абсурдности и глупости, стремясь добиться «единодушия» внутри МИДа. Одной из «видных» его попыток добиться этого стало заявление, сделанное в мае 1939 года, что он вызовет к себе и лично расстреляет любого сотрудника внешнеполитического ведомства, который не будет следовать официальной линии.
   И фюрер, и его любимчик были явно напуганы, когда 3 сентября 1939 года знаменитый переводчик Пауль Отто Шмидт принес в рейхсканцелярию ультиматум английского правительства. Гитлер смерил Риббентропа уничтожающим взглядом и дал ответ, в котором явно читалась его надежда на то, что объявление войны западными державами носит лишь формальный характер и представляет всего лишь попытку «спасти лицо»; а коль скоро это будет сделано, Лондон и Париж смирятся со свершившимся фактом и молча признают победу Германии и разгром Польши.
   Однако вопрос о быстром урегулировании конфликта с западными державами потерял для Гитлера всякий интерес ввиду неожиданно скорого и полного разгрома Польши. Результаты кампании превзошли самые оптимистические ожидания самого Гитлера; все остальные были также поражены, причем тем больше, чем сильнее реальность расходилась с их оценками и прогнозами. Американский военный атташе полковник Трумэн Смит, который всегда высоко отзывался о военных возможностях Германии, направил немцам теплое поздравление с победой; это было настолько неожиданно и необычно, что об этом немедленно доложили Гальдеру.

Гитлер объявляет о своем решении

   Не приходится удивляться, что такой впечатлительный человек, как Гитлер, был буквально охвачен приступом бурного оптимизма. Победа в польской кампании была предопределена уже 17 сентября, и, возможно, именно в этот момент Гитлер решил покончить с западными державами немедленным, быстрым ударом, а не тщательно и основательно готовиться к войне с ними – в последнем случае она, согласно расчетам, началась бы не ранее 1943 года. Можно с точностью утверждать, что к 20 сентября он уже принял окончательное решение, поскольку именно тогда он сообщил о нем через своего адъютанта (!) генералу Кейтелю. Начальник штаба ОКВ был известен как редкостный хамелеон, менявший окраску в соответствии с малейшим изменением настроения фюрера; однако на этот раз даже Кейтель не был готов безоговорочно принять к исполнению волю фюрера, уповая на его непогрешимость – в чем постоянно пытался убеждать других. Заместитель начальника оперативного отдела ОКВ генерал Вальтер Варлимонт (руководителем отдела был Йодль) встретил Кейтеля вечером того же дня в Казино–отеле в Цоппоте: тот был как громом пораженный. Было очевидно, что Кейтель опасался реакции, которую решение Гитлера могло вызвать в ОКХ, да и помимо этого сама подобная идея вызывала у него явное беспокойство.
   Если уж такая самая высокопоставленная посредственность, как Кейтель, усомнилась в правильности решения фюрера, то совершенно неудивительно, что все остальные представители высшего командного состава вермахта, присутствовавшие при выступлении Гитлера 27 сентября 1939 года в рейхсканцелярии, во время которого он объявил о своих планах, были охвачены беспокойством. Гитлер пригласил на встречу командующих тремя основными видами войск, а также Гальдера, Кейтеля и Варлимонта (замещавшего отсутствовавшего Йодля); все приглашенные присутствовали во время его выступления в Бергхофе 22 августа 1939 года. Старательно обходя любое упоминание тех своих прогнозов и оценок, которые оказались неверными, Гитлер говорил, как обычно, многословно, охватывая широкий круг вопросов, перескакивая с одной темы на другую, но при этом тем не менее довольно убедительно. Он буквально вывалил на собравшихся целый ворох аргументов в пользу быстрого нападения в самое ближайшее время на западные державы, если те откажутся заключить мир. Как пять недель назад, когда он приводил все мыслимые и немыслимые аргументы в пользу немедленного нападения на Польшу, так и сейчас он всячески отстаивал свой тезис о том, что с военной точки зрения время играет на западные державы, а потому надо наносить удар немедленно. Как всегда, часть его аргументов была довольно весомой, а некоторые выглядели просто абсурдно – так, в частности, он утверждал, что французы окажутся еще более слабыми противниками, чем поляки. Его заключительный вывод был таков: либо союзные державы прекращают войну и заключают мир на его условиях, либо «врага следует разбить наголову». Подготовка наступления, по словам Гитлера, должна занять не более трех недель. «Если мы (или вы), – сказал он, – не сумеем сделать это, то нас (или вас) следует хорошенько выдрать за это». Из стенограммы заседания, которую вел Гальдер, не ясно, какое именно местоимение употребил Гитлер, то есть включал ли он в круг потенциальных кандидатов на «порку» себя или только других.
   Как и пять недель назад, никакой возможности задать вопросы или начать дискуссию предоставлено не было. Командующие покинули совещание, получив приказ завершить перегруппировку войск на Западе и подготовиться к наступлению, которое на этот раз предполагалось осуществить через территорию всех трех государств Бенилюкса – Бельгии, Люксембурга и Нидерландов (причем объяснения по поводу предполагавшегося вторжения были даны Гитлером только в отношении Бельгии – якобы она нарушила политику нейтралитета; в Бергхофе Гитлер говорил прямо противоположное). Гитлера должны были проинформировать в кратчайшее время о сроках наступления и о дне, после которого он мог дать окончательный приказ о начале наступления.
   Все присутствовавшие на том судьбоносном совещании покидали рейхсканцелярию в состоянии внутреннего смятения. Требования Гитлера казались им близкими к безумным. Даже отбрасывая в сторону прочие соображения, уже только выбор времени года для наступления казался совершенно неуместным. Даже тщательно подготовленные, отличавшиеся большим упорством окопные бои времен Первой мировой войны буквально увязали в грязи и застопоривались с пугающим постоянством именно в середине ноября[37].
   Начать кампанию, рассчитанную на быструю победу, – блицкриг, которая полностью зависела от высокой мобильности используемой техники – в первую очередь танков и авиации, причем применение последней сдерживалось тем, что именно в эту часть года были наиболее густые туманы, – все это выглядело чистым безумием.
   Однако был и ряд других серьезных трудностей, помимо погодных условий, которые, по мнению военных, были непреодолимы. В течение ряда лет военное руководство «принимало и передавало по наследству» оценки возможной кампании на Западе. Перед тем как покинуть свой пост, Бек составил меморандум, в котором подчеркивал, что Германия будет готова вести войну на Западе, да и то лишь оборонительную, не ранее 1943 года. Его предшественник генерал Адам потерял свой пост из–за того, что придерживался таких же пессимистических взглядов. В качестве более позднего примера можно привести подробное исследование вопроса, сделанное заместителем Гальдера генералом Карлом Гейнрихом фон Штюльпнагелем и представленное в середине сентября 1939 года; согласно этому исследованию, рассчитывать на успешный прорыв линии Мажино можно было не ранее весны 1942 года. Возможность обхода линии Мажино с правого фланга через территорию Бельгии, Люксембурга и Нидерландов даже не упоминалась. Откровенное нарушение нейтралитета этих стран, как это было сделано в 1914 году, считалось слишком чудовищным, чтобы этот вариант рассматривать. Подобные оценки исходили от людей, являвшихся откровенными противниками политики Гитлера; многие из их коллег знали об этом и относились к таким оценкам с известной долей скептицизма. В то же время высокий профессиональный уровень и авторитет этих людей не вызывали сомнений. Более того, их оценки расценивались как жесткие, но достаточно обоснованные даже теми, кто обычно придерживался наиболее оптимистических взглядов в данных вопросах или менее всего хотел идти наперекор воле Гитлера.
   В любом случае круг тех, кто хотел вырвать бразды правления из рук Гитлера, теперь существенно расширился и охватывал также и тех, кого нельзя было, строго говоря, отнести к оппозиции.

«Соло» Рейхенау

   Наверное, последним из военных, от кого можно было ожидать, что он бросит вызов политике Гитлера, был генерал–полковник Вальтер фон Рейхенау, единственный представитель высшего офицерского звена в Генеральном штабе, который поддерживал контакты с нацистами еще до 1933 года[38]. Считалось, что он связан с кровавой чисткой 1934 года[39], и в целом среди генералитета о нем было мнение как о «человеке Гитлера». Дважды фюрер предпринимал активные попытки добиться назначения Рейхенау на такой важный пост, как пост Верховного главнокомандующего. Однако старый Гинденбург воспротивился назначению Рейхенау преемником Хаммерштейна (в феврале 1934 года). В 1938 году даже обычно покладистые и послушные Кейтель и Йодль выступили против назначения Рейхенау на место Фрича, поскольку знали, что такой шаг будет враждебно встречен высшим командным составом вермахта.
   В кругах оппозиции Рейхенау имел репутацию соглашателя и карьериста. Однако теперь пришлось в значительной степени изменить подобное мнение о человеке, который продемонстрировал такую независимость и твердость суждений и такую убежденность в слове и деле, каких от него никто не ожидал.
   Но, уже покидая Бергхоф 22 августа 1939 года после упоминавшегося совещания, Рейхенау крайне скептически оценивал заверения Гитлера о том, что нападение на Польшу не приведет к войне с западными державами.
   О намерениях Гитлера нанести удар на Западе Рейхенау впервые узнал 10 октября 1939 года, когда он и его начальник штаба Фридрих Паулюс прибыли на Западный фронт, чтобы принять командование армией у генерала Курта Либмана, которого Гитлер обвинил в пораженчестве и фактически отправил в ссылку, назначив на малозначительную должность в Польше. Во время беседы с Либманом вечером того же дня Рейхенау узнал, что Гитлер намеревался в ближайшее время нанести удар через Бельгию и Нидерланды. Потрясенный Рейхенау горячо и возмущенно заявил, что подобный шаг был бы «откровенно преступным» и что он употребит все свое влияние, чтобы этого не допустить, а если потребуется, дойдет и до фюрера.
   Рейхенау еще больше укрепился в своем мнении после поездки Канариса на Западный фронт, во время которой он посетил пункты командования войсками и плотно общался с высшим командным составом. Эта поездка была осуществлена сразу после совещания 22 августа 1939 года. Цель поездки Канариса состояла в том, чтобы настроить генералов против планов Гитлера на Западе, а при благоприятных обстоятельствах и убедить их быть готовыми к выступлению против нацистского режима. Завоевать симпатию генералов и убедить их критически отнестись к планам Гитлера оказалось несложно; но гораздо труднее было побудить их к практическим действиям. К изумлению Канариса, единственным высокопоставленным военным, кто выразил готовность выступить прямо и открыто против политики Гитлера, был тот, от кого он меньше всего этого ожидал, – Рейхенау. Последнего не пришлось долго убеждать написать от своего имени докладную записку, адресованную лично Гитлеру, под привлекательным и благозвучным заголовком «Как обеспечить победу Германии». Более того, Рейхенау, которого Канарис подробно ознакомил с перечнем тех зверств, которые творились нацистами в Польше, убежденно заявил, что, если немецкая армия будет покорно и безропотно потакать подобным вещам, она совершенно уронит свой авторитет в глазах мирового общественного мнения. Когда 30 октября 1939 года Гитлер во время встречи с высшим командным составом заявил о своем твердом намерении нанести удар через территорию нейтральных стран Бенилюкса, Рейхенау имел мужество резко возразить ему; как сообщают члены оппозиции, им также был поднят вопрос о зверствах, творимых в Польше, против которых он резко выступил[40].
   На следующий день на совещании командующих армиями армейской группы Б, прошедшем в штабе генерала Бека в Годсберге, Рейхенау был главным солистом в хоре недовольных решением Гитлера. 1 ноября он уже снова в Берлине. Отобедав вместе с Гитлером, он во второй раз за последние три дня выступил с аргументами в защиту позиции ОКХ против наступления, причем говорил с большим убеждением и силой.
   Гитлер пришел в неописумую ярость. Он, вероятно, с трудом сдерживался, чтобы не выступить против Рейхенау лично, однако вполне отыгрался на более смирном и покладистом Кейтеле, сделав последнего мальчиком для битья. И хотя эта «важная персона» никогда не осмеливалась перечить Гитлеру, особенно если тот уже принял решение, но на этот раз даже он изменил себе: узнав о планах наступления на Западе, он побежал в Цоссен посоветоваться с Браухичем и Гальдером. Когда же Гитлер обвинил его в «саботаже» и «сговоре с генералами», Кейтель заподозрил, что фюреру стало известно об этом визите. Позднее он узнал от генерал–адъютанта Шмидта, личного адъютанта Гитлера, что гнев Гитлера был вызван именно позицией Рейхенау[41].
   То мужество, с которым Рейхенау отстаивал свои убеждения и в одиночку бросил вызов Гитлеру, несколько недель спустя стоило ему поста Верховного главнокомандующего германской армии, на который он так и не был назначен. Свое решение он окончательно принял, по всей вероятности, 5 ноября 1939 года; в этот день Гитлер издал приказ, судя по всему окончательный, начать наступление на Западе 12 ноября 1939 года. 2 и 3 ноября, а также непосредственно в день отдачи приказа, 5 ноября, Рейхенау предпринял последнюю попытку убедить Гитлера не делать этого, однако все его усилия разбивались как о каменную стену.
   Та линия поведения, которой придерживался генерал, и то, что он предпринял впоследствии, требовали немалой смелости. С 1934 года, когда Герделер был назначен федеральным комиссаром по ценам, Рейхенау время от времени с ним встречался. Вполне очевидно, что у Рейхенау было достаточно информации, чтобы понять, с какой неприязнью Герделер относился к правящему режиму, и что среди его связей за рубежом есть контакты и в Англии. Короче говоря, Рейхенау специально организовал встречу с Герделером и одним из его ближайших соратников Фрицем Эльзацем, который ранее был заместителем бургомистра Берлина. На этой встрече, которая, судя по всему, могла состояться только 6 ноября 1939 года и которая произошла у Эльзаца дома, Рейхенау рассказал о планах Гитлера нанести удар по западным странам через Бельгию и Голландию. Подобное наступление он охарактеризовал как полное безумие. «Что мы можем сделать, – спросил он, – чтобы не допустить этого?» Ответ на этот вопрос он, безусловно, уже имел: необходимо предупредить англичан и голландцев о планируемом ударе, чтобы они предприняли контрмеры; тогда германскому Верховному командованию станет ясно, что о планах нападения уже известно, и, таким образом, нельзя будет рассчитывать на эффект неожиданности. В таком случае можно было всерьез надеяться на то, что приказ о наступлении на некоторое время будет отменен[42].
   Рейхенау с удивившей всех подробностью детализировал свое предложение; в частности, он отметил, что голландцы должны предпринять ряд мер, которые сразу бы привлекли внимание, по повышению боеготовности водных фортификационных сооружений, особенно расположенных на Юлианском канале[43].
   Сделав свое дело, Рейхенау отошел в сторону, предоставив оппозиции возможность показать, на что способна созданная ею сеть. Рейхенау верно предположил, что оппозиционные круги, пусть и по своим собственным соображениям, выступят за предотвращение серьезного военного конфликта на Западе. Все их надежды были связаны с достижением взаимопонимания с западными державами, что, по их мнению, должно было облегчить свержение Гитлера. К счастью, у Эльзаца нашлись возможности передать на Запад соответствующий сигнал. С 1935 года у него были тесные отношения с доктором Гансом Робинсоном, еврейским бизнесменом, который в течение некоторого времени был лидером давно созданной и активно действовавшей оппозиционной группы в Гамбурге. После погрома в ноябре 1938 года[44] Робинсон сразу же покинул Германию, сумев уйти от гестаповцев, которые буквально шли за ним по пятам. Поскольку его жена была наполовину датчанка, он осел в Копенгагене и стал важным связующим звеном между оппозицией и Англией; именно через него в Лондон передавались важные сообщения. Вскоре после того, как Франция и Англия объявили войну Германии, к Робинсону прибыл посланец от Эльзаца с просьбой немедленно обратиться к английскому правительству и настаивать на нанесении мощного удара по Германии на западе, чтобы ослабить таким образом давление на Польшу. Робинсон отреагировал на эту просьбу отрицательно; по его мнению, не следовало требовать от союзников предпринимать крупные военные шаги, поскольку в этом случае остановить войну стало бы еще труднее.
   Днем 7 ноября 1939 года тот же связной прибыл самолетом из Берлина и привез послание, отправленное по инициативе Рейхенау. Робинсон отреагировал немедленно. Первое, что он сделал, – в восемь утра на следующий день позвонил в Стокгольм. Он связался с доктором Вальтером Якобсеном, также политическим беженцем и связным оппозиции в Скандинавских странах, который был хорошо знаком с пресс–атташе английского посольства в Швеции Питером Теннантом. Когда Якобсен узнал, что он должен срочно организовать приезд в Копенгаген английского представителя, поскольку интересы Англии находились «под серьезной угрозой», его первым вопросом был следующий: «А как я могу это сделать?» В ответ он услышал, что ситуация чрезвычайная и требует чрезвычайных мер и, если потребуется, следует организовать прилет на частном самолете. Теннанта только что сменил на его посту другой сотрудник, по фамилии Лидбиттер, но, к счастью, еще до своего отъезда Теннант отрекомендовал Лидбиттеру своего немецкого друга. Именно Лидбиттеру Якобсен и передал это сообщение.
   Позвонив Якобсену, Робинсон, у которого не было личных контактов в английском и голландском посольствах в Дании, решил обратиться за помощью к своему другу – влиятельному в Дании человеку Гермоду Лэннангу, являвшемуся членом фолькетинга (датского парламента). Не застав его в офисе, он отправился прямо в зал заседаний парламента; его немецкий друг был с ним и держался поодаль. Лэннанг предложил немедленно связаться с министром иностранных дел Мунхом, резиденция которого была неподалеку.
   Мунх, узнав, что происходит, лишь горько усмехнулся, услышав предложение передать сообщение через голландское посольство в Дании. «Это будет означать, что через четыре часа обо всем станет известно в Берлине», – сказал он. Датская полиция, по его словам, следила за одним из сотрудников, подозревая его в шпионаже. Что же касается информирования англичан, то датский министр иностранных дел выразил готовность в крайнем случае взять это на себя, если другие попытки окажутся неудачными. Однако сделать это он готов действительно лишь в крайнем случае – если все усилия Якобсена в Стокгольме не дадут результатов.
   К счастью, знакомый Якобсена в английском посольстве со своей задачей справился. Когда Робинсон в полдень вернулся домой, ему сообщили о таинственном телефонном звонке, который через некоторое время последовал вновь. Была назначена встреча в кафе, на которую пришел высокий человек с усами и в берете, делавшем его несколько похожим на Шерлока Холмса. Самым надежным местом для разговора, по мнению Робинсона, было помещение в банке, где хранился его личный сейф; туда они и отправились, и, не называя никаких имен, Робинсон изложил собеседнику послание Рейхенау. «Теперь, – облегченно вздохнул Робинсон, – я надеюсь, будут предприняты необходимые шаги». – «Сначала нужно проверить». – «Что проверить?» – спросил Робинсон. «Вас», – последовал несколько обескураживший его ответ.
   На следующее утро – а именно в тот день произошел «инцидент Венло», о котором подробнее будет рассказано в следующей главе, – те же двое вновь встретились в кафе. На этот раз англичанин, который во время первой встречи был очень сдержан, выглядел более радушно. «Мы проверили вас, – сказал он, – и я передал вашу информацию. Также могу сообщить вам, что она получила подтверждение и из другого источника». Только после войны Робинсон узнал от одного из немногих оставшихся в живых членов группы Герделера—Эльзаца, что информация Рейхенау была передана англичанам также и через Швейцарию[45].
   Насколько известно автору, «инцидент Рейхенау» рассматривается в настоящей книге впервые; в исследовательских работах, посвященных этому периоду, он подробно не анализируется и практически не упоминается. С учетом его значения как в истории антигитлеровской оппозиции, так и, если брать более широко, всего Третьего рейха, он подлежит тщательному и подробному исследованию и осмыслению; это, к сожалению, просто невозможно сделать на страницах данной книги. «Инцидент Рейхенау» наглядно свидетельствует о том, какой шок вызвало у немецкого генералитета решение Гитлера нанести удар на Западе через нейтральные страны. Он также показывает, как Рейхенау стал все более отдаляться от Гитлера, и помогает понять, почему Гитлер в дальнейшем фактически повернулся спиной к своему бывшему любимцу; ведь мало кому из военных Гитлер ранее столь же доверял и был столь же расположен. В конце ноября 1939 года Гитлер резко отклонил предложение назначить Рейхенау на пост командующего сухопутными силами, сменив нелюбимого фюрером Браухича, – а ведь еще год назад Гитлер считал Рейхенау кандидатом номер 1 на этот пост[46].
   Он вновь отверг кандидатуру Рейхенау в конце 1941 года, заявив, что тот «слишком много внимания уделяет политике»; если бы генерал оставался по–прежнему верным сторонником Гитлера, такая характеристика имела бы позитивное звучание. Несогласие Рейхенау с планами Гитлера, тем более выраженное открыто в присутствии других генералов, которых Гитлер заставил молчать и послушно выполнять его приказы, было расценено фюрером как измена и предательство его лично; он никогда не прощал ничего подобного тем, к кому был когда–то привязан и расположен, кому доверял и кого считал преданным себе.

В дело вступает Варлимонт

   Отрицательная реакция на планы Гитлера в западном направлении, охватившая широкие круги военных, не обошла стороной и генерала Варлимонта. Когда этот блестяще образованный офицер, специалист по военной экономике, стал в 1938 году заместителем Йодля, оппозиция, судя по всему, в течение некоторого времени лелеяла надежду привлечь его в свои ряды и таким образом получить «форпост» в «святая святых» Гитлера – оперативном отделе ОКВ. Варлимонт был католиком, его предки были родом из Валлонии, женат он был на американке.
   Зимой 1938/39 года после назначения Варлимонта в ОКВ его пригласил на завтрак Ялмар Шахт. Во время завтрака Шахт откровенно и в весьма резких выражениях говорил о вызывающей серьезные опасения внешней политике Гитлера, а также подверг безжалостной критике ноябрьский погром 1938 года. И хотя высказанное Шахтом мнение совпадало с точкой зрения самого Варлимонта, проведенное Шахтом «прощупывание» потенциального кандидата в члены оппозиции, если оно действительно имело место, прямых результатов не дало. Нет сомнения, что резкие отзывы Кейтеля о Шахте, которому Варлимонт рассказал о встрече, рассчитывая, что это подействует на «резинового льва», показали оппозиции, что и далее ставить на кандидатуру Варлимонта вряд ли стоит.
   Для офицера, обладавшего таким умом, подготовкой и образованием, как Варлимонт, безумие намерений Гитлера было очевидным. Сначала Варлимонт хотел просто высмеять и поиздеваться над приказом Кейтеля не разглашать информацию о приказе Гитлера; однако затем он решил просто сообщить в ОКХ о намерениях фюрера осуществить наступление на Западе.
   У Варлимонта были причины как личного, так и военного характера быть противником этой затеи. Гитлер заявил 27 сентября 1939 года, что нападение будет осуществлено через территорию Бельгии, – страны, откуда были родом предки Варлимонта, где у него были друзья и родственники и с которой у него были связаны многочисленные приятные воспоминания об отдыхе на морских курортах. Первой мыслью Варлимонта, когда он узнал о планах наступления, было тщательно изучить вопрос об экономической возможности Германии вести длительную войну. Он хотел рассмотреть проблему с точки зрения военной экономики – в том же ракурсе, как ее рассматривал еще до начала войны Томас, и руководствуясь его разработками; причем министерство военной экономики, которое Томас возглавлял, обещало оказать ему всяческое содействие. Однако этому плану не было суждено осуществиться: министерство экономики отказалось предоставить какую бы то ни было информацию, которая могла быть использована для того, чтобы поставить под сомнение «взгляды и решения фюрера».
   Тогда Варлимонт предпринял атаку «со второй линии», попытавшись, ни много ни мало, убедить короля Бельгии предложить Гитлеру посреднические услуги по заключению мира с западными державами; от такого предложения Гитлеру, по мнению Варлимонта, было бы трудно отказаться. Осуществить намеченное ему помогла двадцатилетняя дружба с полковником Рэйбом фон Паппенгеймом, германским военным атташе в Брюсселе, который, в свою очередь, был лично знаком с генерал–лейтенантом ван Оверстратеном, адъютантом бельгийского короля Леопольда III.
   И вновь в связи с этим предложением в интересном свете предстал Рейхенау: когда Паппенгейм встретился с ним в его штабе в Дюссельдорфе, Рейхенау полностью поддержал данное предложение. Трудно сказать, в какой степени упомянутое предложение повлияло на то, что король Бельгии и королева Голландии официально предложили 8 ноября 1939 года воюющим государствам свои посреднические услуги по достижению мира.

Реакция ОКХ

   Если действия Варлимонта и Рейхенау отразили настроения той части командного состава, которая не имела каких–либо контактов с оппозицией и тем более не могла быть отнесена к ней, то нетрудно представить, какую реакцию вызвали планы Гитлера осуществить наступление на Западе в охваченном политическим недовольством ОКХ. То, что западные страны не предприняли решительных действий во время короткой польской кампании, здесь восприняли с двойным облегчением. Риск ведения боевых действий в Польше при крайне слабой, практически «прозрачной» линии немецкой обороны на Западе полностью оправдался. Военное командование, независимо от принадлежности к оппозиции, было убеждено, что западные державы не решатся нанести удар, пока идет польская кампания, и не испытывало никаких волнений и беспокойств по этому поводу. Так, Гальдер был убежден, что «комплекс памяти» о горах трупов времен Первой мировой войны заставит французов отказаться проливать кровь в одиночку и оставаться на своих позициях до тех пор, пока не подойдут ощутимые подкрепления из Англии.
   Однако в глубине души у начальника штаба ОКХ и его коллег, скорее всего, оставались сомнения, и если так, то теперь они развеялись окончательно. К этому добавилось удовлетворение от того, что чисто символические военные действия на Западном фронте не увеличили и без того уже значительные трудности на пути восстановления мира, будь то с Гитлером или тем правительством, которое сменит его режим у власти.
   Если руководители ОКХ и могли некоторое время спокойно спать, не опасаясь неожиданного удара с западного направления, то в результате быстрой победы Гитлера на Востоке и ее последствий их спокойный сон сменился ночными кошмарами. Подобные настроения обнаружились у Вальтера фон Браухича вскоре после начала польской кампании, что видно из его разговора с полковником Николасом фон Ворманном, офицером связи Браухича в личном поезде Гитлера. Получив заверения от фон Ворманна, что тому ничего не известно о каких–либо разговорах относительно наступления Германии на Западе, Браухич не скрывал, насколько он обеспокоен возможностью подобного развития событий. «Вы знаете, что мы не можем пойти на это; мы не можем атаковать линию Мажино. Если подобные идеи будут даже просто обсуждаться в тех или иных разговорах, вы должны меня проинформировать об этом немедленно». В соответствии с этой точкой зрения Браухич издал 17 сентября 1939 года директиву, которая называлась «Директива о перегруппировке оборонительных порядков сухопутных сил на западном направлении». С учетом возможности дипломатического урегулирования конфликта, на что у генералов появилась надежда после выступления Гитлера 22 августа 1939 года, по мнению германского военного командования, было желательно, чтобы военные действия на Западном фронте естественным образом зашли в тупик и возникла бы своего рода патовая ситуация. Союзники упустили возможность нанести быстрый и мощный удар, когда большая часть германских войск была занята в Польше, и теперь, после завершения польской кампании, не то что стремительная атака со стороны западных держав, но даже помыслы о наступлении казались маловероятными. У Браухича не было и мысли о том, чтобы атаковать линию Мажино или обойти ее с севера через территорию нейтральных стран. Такой же точки зрения придерживался Штюльпнагель, что нашло отражение в подготовленной им несколько дней спустя записке.
   С учетом высказанной Браухичем озабоченности и возможного подтекста сказанного им фон Ворманну, означавшего, что военные не останутся равнодушными и вмешаются, если будет отдан приказ о наступлении на Западе, выглядит довольно странной, если не сказать мистической, замедленная реакция генералитета на информацию, переданную 23 сентября 1939 года Варлимонтом Штюльпнагелю, которая, казалось, должна была иметь эффект удара электрическим током1.
   Генералы довольствовались очередным обращением к фон Ворманну, который, вполне освоив свою новую профессию «успокоителя», вновь заверил их, что ни о чем подобном ему неизвестно.
   Четыре дня спустя пусть и с некоторой задержкой, но буря все же разразилась. Правда, Гитлер несколько подсластил пилюлю собравшимся в рейхсканцелярии, обещая параллельно с подготовкой военного наступления развернуть и «мирное наступление». Он всегда применял подобную тактику, чтобы ввести в заблуждение тех, кто был не согласен с его планами. Подобными обещаниями он ослаблял критический настрой несогласных, давая им определенную надежду и побуждая по крайней мере на время отложить попытки более серьезного противодействия его политике. Возможно, исследователи так и не придут к единому мнению, был ли Гитлер искренен в своем выступлении в рейхстаге 6 октября и в последовавшей вслед за этим его речью в Спортпалас 10 октября 1939 года. В них Гитлер предложил западным державам мир на условиях предоставления Германии «свободы рук» в Польше и возвращения ей колоний, отобранных по Версальскому договору 1919 года. Автор разделяет мнение тех, кто считает все это чистым блефом, рассчитанным лишь на некоторый пропагандистский эффект, причем, делая эти заявления, Гитлер ничего не терял. В то время как велась активная подготовка к наступлению, заверения Гитлера имели целью показать, что перед активизацией военных действий он делает все для сохранения мира, что должно было оказать соответствующий психологический эффект как внутри самой Германии, так и в воюющих и нейтральных странах. Поведение Гитлера в те дни говорит о том, что его мало беспокоило, какой ответ он получит на свои предложения; он с головой ушел в подготовку наступления на Западе.
   Утром 10 октября, перед своим выступлением в Спортпалас, он опять собрал тех, кому сообщил 27 сентября о своих планах. Он вновь повторил аргументы в пользу наступления и те соображения, на которых основывалась поддержка именно такой линии. Очень важно, что аргументы, которые он использовал для объяснения необходимости начать наступление этой же осенью, говорили одновременно и за то, чтобы не заключать мир. Генералы навряд ли позволили обмануть себя сделанными Гитлером в конце выступления экспромтом замечания, что он начнет наступление лишь в том случае, если западные державы не прислушаются к голосу разума, с которым он к ним обращается. Генерал фон Лееб верно подытожил общее впечатление от выступления Гитлера в рейхстаге 6 октября: «Все приготовления… говорят о намерении осуществить это безумное наступление, нарушив при этом нейтралитет Бельгии, Голландии и Люксембурга. Таким образом, речь Гитлера была не чем иным, как обманом немецкого народа».

Гроскурт и Эцдорф

   Оставив ОКХ решать проблему организации молниеносного наступления, когда танки, скорее всего, не смогли бы развить высокую маневренность из–за осенней грязи и распутицы, а активному использованию авиации мешали осенние густые туманы, вернемся теперь к усилиям Ганса Остера, пытавшегося привести в соответствие расстановку кадров в рядах оппозиции с новыми реалиями, возникшими в связи с началом войны, чтобы вдохнуть новую жизнь в деятельность оппозиции и сделать ее более эффективной. Именно в эти сентябрьские недели настроенный по–боевому помощник Канариса сумел буквально по нитям «сплести» то, что исследователи, изучающие деятельность оппозиции, называют «головной организацией» или «исполнительным центром». Именно благодаря лично Остеру стало возможным говорить о Сопротивлении как об организованной действенной силе. Его усилиями различные звенья оппозиции были связаны в единое целое и в рамках этого целого выполняли ту роль, на которую были способны.
   Как солдат, Остер еще лучше, чем Вайцзеккер, понимал, что «из папок стрелять нельзя». До тех пор, пока кто–либо не принял бесповоротное решение пойти на отчаянный шаг и предпринять собственную попытку покушения на Гитлера, чтобы развязать руки генералам, освободив их от присяги и подтолкнув к решительным действиям, оставалось придерживаться уже устоявшегося направления деятельности – использовать все средства убеждения, чтобы побудить наконец руководство ОКХ сделать решительный шаг. По мнению Остера, подобная деятельность должна была стать более систематизированной, чем ранее. До этого, когда возникала необходимость оказать давление на Гальдера или Браухича, это поручалось тому представителю оппозиции, который на данный момент занимал более высокий пост. Остер же хотел, чтобы представитель оппозиции был постоянно рядом с Гальдером, чтобы в нужный момент подтолкнуть его к решительным действиям. Используя термин, позднее применявшийся в отношении одного колеблющегося генерала, Остер хотел приставить к Гальдеру «часового мастера», который должен был не дать тому падать духом и постоянно подзаводить его, как подзаводят механические часы, а если потребуется, то и выступить в роли «электрического разряда». Человеком, которому можно был поручить это дело, оказался подполковник Гельмут Гроскурт, руководитель 2–го отдела абвера. Гроскурт был человеком решительным и бесстрашным, и те участники оппозиции, которые остались в живых, подчас затрудняются сказать, кого из двух можно считать «Зигфридом оппозиции» – Гроскурта или Остера. Для наиболее рьяных его поклонников Гроскурт ассоциируется с образом Парсифаля. Гроскурт был человеком, приверженным идеалам и стремившимся к ним, он был прост в самом высоком и лучшем смысле этого слова, а глубина, чистота и искренность его чувств исходили от доброты его сердца[47].
   С лета 1938 года Гроскурт (вместе с Остером) являлся душой Сопротивления в абвере и сыграл ведущую роль в подготовке переворота, который планировалось осуществить в сентябре. Насколько глубоко он был вовлечен в эти события, можно судить по свидетельствам его брата, рассказавшего, как в один из тех сентябрьских дней Гроскурт просто не смог сдержать эмоционального возбуждения и распиравших его чувств. Он долгое время заметно нервничал, а затем сказал жене и брату: «Вы сможете молчать? Сегодня Гитлер будет арестован». Спустя несколько дней он рассказал, как план пришлось отменить, когда все уже было готово, из–за того, что Чемберлен буквально выбил почву у них из–под ног, объявив о своем приезде для встречи с Гитлером.
   Охватившие после сентября 1938 года оппозицию разочарование и упадок духа на Остера и Гроскурта не распространились. Они по–прежнему были столь же активны и столь же уверены в конечном успехе. Очевидно, именно после Мюнхена они приступили к сборке и хранению взрывных устройств; обеспечить это Гроскурту помогала его работа в том отделе разведки, в задачи которого входила организация актов саботажа, подрывных действий и диверсий.
   Человек такого типа должен был быть в глубине души убежденным оптимистом, которого не смущало то, что путь к цели может оказаться долгим и тернистым. Для Гроскурта также в известной степени было характерно выдавать желаемое за действительное; он это знал и в этом смысле строго следил за собой, пытаясь пресечь подобные настроения, что называется, на корню. Именно этим можно объяснить его нарочитый скептицизм, близкий к пессимизму, его постоянное ворчание по поводу отсутствия реальных успехов и продвижения вперед, из–за чего Остер называл его «Глушитель». Его надежды были слишком велики, а разочарования слишком сильны, чтобы он мог поддерживать необходимое равновесие в рядах оппозиции. Однако он был незаменим как «локомотив», увлекающий людей за собой, – его прямота и бескомпромиссность привлекали к нему людей не столь сильных духом, как он. Порой он невольно, безо всякой циничной подоплеки, сам того не желая, мог ввести в заблуждение. «Знаешь, Глушитель, – поддразнивал его Канарис, – из тебя бы получился идеальный разведчик. Ты всегда говоришь только правду, а в нашем деле в такое никто никогда не поверит».
   Канарис, который очень высоко ценил честных и порядочных людей, решил назначить именно Гроскурта руководителем отдела, занимавшегося вопросами саботажа и диверсий. Если при подобных назначениях не проявлять осторожности, то такое подразделение, как это, легко могло превратиться в благодатное поле деятельности для всякого рода авантюристов. Именно поэтому Канарис хотел, чтобы отдел возглавил человек совестливый, надежный и ответственный. Между Канарисом и Гроскуртом установились по–настоящему товарищеские отношения, причем Гроскурт открыто, в глаза критиковал своего начальника, в частности за его чрезмерную склонность к различным поездкам, что подчас напоминало настоящую манию.
   Если и можно кого назвать доверенным лицом Канариса, то это, безусловно, был Гроскурт.
   Именно адмирал, а не Остер был инициатором того, чтобы Гроскурт стал связным между абвером и ОКХ. Решение об этом было принято не позднее конца 1938 года. Было ли изначальной главной целью откомандирования Гроскурта в ОКХ постоянно «держать в форме» Гальдера, чтобы не допустить застоя в делах оппозиции в столь важном ведомстве, или нет, но именно эту задачу Гроскурт считал для себя главной и именно ею стал руководствоваться, приступив к работе на новом месте. Гальдер навряд ли в то время догадывался, что стал главным объектом внимания оппозиции. Тем не менее именно он принял решение, сам или под влиянием убеждений Гроскурта, о создании внутри ОКХ Отдела по особым поручениям, руководителем которого был назначен Гроскурт.
   Гроскурт хорошо понимал, что в действительности «особое» задание состояло в том, чтобы подготовить переворот с целью свержения режима. Вокруг Гроскурта в этом отделе сформировался слаженный коллектив единомышленников, все члены которого так же, как и Гроскурт, искренне хотели избавить Германию и весь мир от нацистской чумы. Из соратников Гроскурта наиболее яркую и видную роль в делах оппозиции в дальнейшем сыграл капитан (а позднее подполковник) Вернер Шрейдер, бывший руководитель организации «Стальной шлем». В конце октября 1939 года в этом отделе появился уже третий представитель абвера – капитан (впоследствии майор) Фидлер; а в конце ноября того же года – капитан Убершар. Перевод в отдел Гроскурта еще одного представителя оппозиции, Вольфганга Абшагена, работавшего во 2–м отделе абвера и бывшего очень близким соратником Канариса, осуществить не удалось.
   Однако при содействии Абсхагена Гроскурт зачислил в отдел в качестве своего личного секретаря его племянницу Ингу Абсхаген, которая симпатизировала оппозиции и разделяла ее взгляды. Инга Абсхаген была зачислена в отдел 26 сентября 1939 года.
   Другим очень важным шагом, значительно укрепившим ядро Сопротивления внутри ОКХ, явилось назначение туда представителя оппозиционных кругов МИДа. На этапе деятельности оппозиции, охватившем подготовку заговора в 1938 году, были установлены очень тесные как личные, так и рабочие отношения между Остером и Эрихом Кордтом. Начало войны послужило импульсом к активизации деятельности по подготовке заговора, и Остер решил максимально улучшить связь и координацию между представителями оппозиции в различных кругах и ведомствах, для чего добился назначения в абвер одного из ближайших соратников Кордта Рейнхарда Спитци, который вынужден был покинуть дипломатическую службу, поскольку собирался жениться на англичанке, хотя в конце концов женитьба не состоялась. Рано утром Спитци заезжал к Кордту домой, чтобы обсудить дела, а также передать или получить те или иные сообщения и послания. Именно благодаря успешному действию этого канала связи Вайцзеккер решил поддержать Гроскурта, назначив надежного человека в качестве связного между МИДом и ОКХ.
   Этим связным был назначен Хассо фон Эцдорф[48].
   Хотя Эцдорф входил в группу молодых антинацистски настроенных дипломатов, которые относились к Вайцзеккеру как к учителю и наставнику, он стал поддерживать с ним тесные отношения, лишь став связным между оппозиционными силами МИДа и ОКХ.
   Вполне можно предположить, что он стал работать в этом качестве благодаря рекомендации Эриха Кордта, с группой которого Эцдорф имел очень тесные связи. Безусловно, при выборе его кандидатуры было принято во внимание, что он был майором кавалерии в запасе, а это позволяло ему чувствовать себя более свободно и непринужденно в окружении военных.
   Вайцзеккер дал четкие инструкции Эцдорфу внимательно следить за обстановкой и немедленно его информировать о любых планах наступления на Западе, поскольку в этом случае было необходимо предпринять все возможное, чтобы эти планы расстроить. Одновременно Эцдорф должен был всячески содействовать тому, чтобы мысль о необходимости переворота как можно глубже и устойчивее укоренилась в ОКХ. В ходе любых бесед он должен был настойчиво проводить мысль о том, что единственной возможностью заключить мир является свержение Гитлера. С тех пор как Гальдер стал начальником штаба сухопутных сил во время кризиса в сентябре 1938 года, между ним и Вайцзеккером установились очень радушные отношения, основанные на полном взаимопонимании – ведь цель у них была одна: добиться свержения Гитлера. Однако и при этих обстоятельствах поддерживать связь между оппозиционными силами этих двух ведомств было очень сложно, поскольку Гитлер запретил рабочие контакты между МИДом и Генеральным штабом, и за выполнением его распоряжения зорко следило гестапо. Приходилось встречаться под открытым небом в темное время суток. С переводом штаба сухопутных сил из Берлина за город, в Цоссен, поддерживать контакты стало еще труднее.
   Однако Вайцзеккер и Гальдер находили возможность общаться лично. В сопровождении высокого и выглядевшего весьма внушительно Эцдорфа, страховавшего их от всяких непредвиденных ситуаций, они бродили, беседуя, по темным улицам. И все же такие встречи были сопряжены с немалым риском; их подготовка требовала много времени и усилий, поэтому и происходили они довольно редко; в основном вся связь осуществлялась через Эцдорфа. Помимо выполнения этих довольно специфических «конспиративных» функций в качестве одновременно и связного, и телохранителя, Эцдорф должен был также регулярно информировать Гальдера и Браухича о текущей международной обстановке и происходящих в ней изменениях. Гальдер особенно приветствовал подобные «лекции» для Браухича: информация Эцдорфа была важным противоядием против откровенной лжи и дезинформации, которую выплескивал, причем совершенно умышленно, на Браухича Гитлер во время их встреч. Как подчеркивает Гальдер, из его дневника хорошо видно, насколько часто происходили встречи и консультации руководства ОКХ с Эцдорфом. Эти записи действительно убедительно подтверждают, что встречи с Эцдорфом проводились весьма часто; в то же время по понятным причинам в дневнике, который лежал на его рабочем столе, он не мог писать, что практически на всех встречах обсуждались вопросы деятельности Сопротивления и то, как сделать ее более решительной и наступательной, причем эти вопросы были одними из самых главных среди обсуждавшихся.
   Во время контактов с офицерами ОКХ в Цоссене в начале октября 1939 года Эцдорф обнаружил, что отношение к начавшейся войне у них неоднозначное. Некоторые, в основном молодежь, не знавшая Первой мировой войны, считали, что эта война является справедливой и должна быть доведена до победного конца, по крайней мере до победы над Францией. А это, в свою очередь, как они надеялись, поможет достичь взаимопонимания с Англией. Другие считали, что крупное наступление на Западе чревато слишком большими рисками и что вообще нет никакой политической необходимости вести войну с западными державами, особенно с Англией. Сторонники последней точки зрения, независимо от того, примыкали они к оппозиции или нет, выступали за достижение взаимопонимания с западными странами при одновременном отказе от планов наступления. Вайцзеккер пользовался очень большим уважением и авторитетом среди офицеров Генерального штаба. Трудно сказать, счел Эцдорф или нет, что соответствующая почва уже подготовлена, но он довел до офицеров Генштаба точку зрения своего руководителя, что единственный способ добиться вышеуказанных целей состоит в том, чтобы свергнуть Гитлера. Поскольку это мнение исходило от столь уважаемого и одновременно столь высокопоставленного человека – а с учетом ничтожности Риббентропа – и формально, и фактически «человека номер 1» во внешнеполитических вопросах, оно произвело на сотрудников Генштаба должное впечатление и усилило поддержку оппозиции со стороны ОКХ.
   Таким образом, Эцдорф очень скоро стал правой рукой Гроскурта в таком важном ведомстве, как ОКХ. 2 октября 1939 года Гроскурт удовлетворением записал в дневнике: «Советник фон Эцдорф заявил, что он будет представлять МИД в Верховном командовании сухопутных сил. Видно, что он очень честен и что он наш человек, полностью разделяющий наши взгляды»[49].
   Это был, безусловно, первый случай, когда антинацистски настроенный офицер нашел взаимопонимание и установил тесный контакт с членами группы Вайцзеккера—Кордта. У него уже имелись тесные и доверительные отношения с такими ее представителями, как Готтфрид фон Ностиц и барон фон дер Гейден–Ринч.
   Такие же отношения сложились у Гроскурта с Вайцзеккером; он помог перевести на работу в штаб второго сына Вайцзеккера после того, как его старший сын погиб во время польской кампании.
   22 сентября 1939 года они вместе обедали, и на Гроскурта произвело особенно сильное впечатление то, с какой выдержкой и достоинством государственный секретарь переносил обрушившееся на него горе.
   Тесное сотрудничество между Гроскуртом и Эцдорфом совершенно очевидно и неизбежно вытекало как из общих целей их руководителей, так и из общности задач, поставленных перед каждым из них. Эцдорф был специально проинструктирован Вайцзеккером держаться ближе к «людям Канариса» в ОКХ и работать в тесном контакте с ними. Вскоре Эцдорф был официально зачислен в штат сотрудников Отдела особых операций и стал активно работать, плечом к плечу, с Гроскуртом для достижения общей цели – подготовки и успешного осуществления переворота.

Укрепление оппозиционного центра в абвере

   Внедрение в ОКХ представителей оппозиции из абвера было лишь одним из направлений деятельности Остера в сентябре 1939 года. С началом войны Остер возобновил свои усилия по расширению и укреплению боевой группы внутри абвера, способной в случае необходимости предпринять силовые действия против нацистского режима. К счастью, Гроскурт уже нашел прекрасную кандидатуру для замены себя на посту руководителя 2–го отдела абвера. После присоединения Австрии (аншлюса) в марте 1938 года Гроскурт приехал в Вену, чтобы привлечь для работы в абвере подходящих людей из австрийской армии. Особенно его заинтересовал руководитель австрийской разведки Эрвин фон Лахузен, политические взгляды которого вполне говорили за то, что он может быть принят в ряды оппозиции. Фактически Лахузен стал участником группы Бека– Остера—Канариса еще до своего отъезда из Вены. Когда он впервые прибыл на Тирпиц–Уфер, чтобы официально представиться в штаб–квартире абвера, он еще не до конца знал, с какого рода людьми ему придется иметь дело. Памятуя об официальных правилах, принятых в Третьем рейхе, представляясь Канарису, Лахузен выбросил вверх руку в нацистском приветствии и не опускал ее, пока продолжал говорить. Не пропуская ни единого слова из того, что говорил Лахузен, Канарис аккуратно опустил его руку. Но это еще до конца не убедило Лахузена, и он таким же образом начал свой разговор, когда пришел представляться Остеру. Остер бросил на него ироничный взгляд и сразу же расставил все по своим местам: «Вы что, таким образом показываете готовность верно служить величайшему преступнику всех времен?»
   Гроскурт очень хотел, чтобы была сохранена преемственность в деятельности оппозиции в абвере; поэтому он и рекомендовал Лахузена Канарису как своего сменщика на посту руководителя 2–го отдела. Важность этого отдела заключалась в том, что он владел как методикой, так и техническими средствами для уничтожения материальных ресурсов и живой силы. Таким образом, Остер и Гроскурт сумели втайне накапливать и хранить взрывчатые вещества (причем не только в прямом смысле этого слова: в абвере образовался настоящий «взрывоопасный» для нацистского режима «арсенал»), которые могли отправить на тот свет ряд нацистских лидеров.
   Остер также попытался исправить ошибку Канариса, который не воспользовался в свое время предоставившейся возможностью включить в функции абвера проведение непосредственных оперативных действий, включая силовые операции. Именно в значительной степени под влиянием Остера Канарис согласился значительно усилить уже существовавшую в абвере небольшую боевую оперативную группу, которая была замаскирована под скромным названием «строительно–тренировочная рота»; впоследствии на ее основе был создан сначала полк, а затем и дивизия «Бранденбург». Возглавить эту группу было предложено капитану Гинцу; он уже был командиром специального отряда, который должен был еще перед Мюнхеном, в сентябре 1938 года, ворваться в рейхсканцелярию и схватить Гитлера. Теперь, по замыслу Остера, Гинц должен был стать командующим своего рода внутренних войск оппозиции, которые предполагалось пустить в дело, когда начнется выступление. В какой степени эти взгляды разделял и Канарис, остается неясным. Однако по мере того, как это подразделение расширялось и в него попадало все больше и больше случайных людей, оно постепенно переставало и в конце концов окончательно перестало быть элитой антинацистских сил.

Роль Ганса фон Донаньи

   Для того чтобы сделать оппозиционный центр в абвере более эффективным и расширить направления его деятельности, Остер решил привлечь для работы в нем Ганса фон Донаньи – талантливого юриста с богатым и чрезвычайно полезным для оппозиции опытом работы. Донаньи в свое время получил образование и начал работать в самых благоприятных для него условиях. Он поступил на работу в министерство юстиции Германии в 1929 году в качестве личного помощника как тогдашнего министра юстиции Кох–Везера, так и трех министров, сменявших его и друг друга на этом посту. Он придерживался либерально–христианских политических взглядов, но был беспартийным; с большим уважением относился к Брюнингу, и отстранение последнего с поста рейхсканцлера буквально потрясло Донаньи; узнав об этом, он швырнул на пол бумаги и воскликнул: «Все, теперь Германии конец!» Он с беспокойством наблюдал за все растущим усилением нацистов; ему, с учетом занимаемого положения и имеющейся в распоряжении информации, особенно хорошо было известно об откровенно преступном характере как нацистского движения, так и ряда его руководителей.
   В конце 1932 года Донаньи был переведен на работу в Верховный суд Германии в качестве личного помощника его председателя. За те несколько месяцев, которые он там проработал, ему пришлось столкнуться с рядом дел, в том числе и с делом о поджоге Рейхстага, которые еще более обнажили для него сущность нацистских лидеров и их преступную деятельность. Именно тогда, в мае 1933 года, министр юстиции нацистской Германии Франц Гёртнер вновь отозвал его в министерство юстиции, и Донаньи вскоре стал одним из ближайших и доверенных сотрудников нового министра.
   Гёртнер является одной из самых загадочных фигур из высшего эшелона власти Третьего рейха. Некоторые до сих пор считают его приспособленцем и карьеристом. Даже если отложить в сторону свидетельства Донаньи и его жены, имеется достаточно материалов, заставляющих сильнейшим образом усомниться в подобной точке зрения.
   Гёртнер так же хорошо видел преступность и нечистоплотность нацистского режима, как и его более настроенный к решительным действиям помощник. В спорах между ними Донаньи подчеркивал, что единственным способом «лечения» страны от нацизма является применение силы против нацистского режима; Гёртнер, со своей стороны, отмечал, что это невозможно и нереально; что в сложившихся обстоятельствах следует стремиться сделать то, что посильно, ожидая и одновременно приближая более благоприятное стечение обстоятельств. «Это болезнь, – утверждал он, – и в этом случае врач не может бросить все и уйти».
   Несмотря на упомянутую разницу во взглядах, Гёртнер позволил Донаньи собирать материал о преступной деятельности нацистского режима и личной роли в этом Гитлера; этот материал Гёртлер тщательно отбирал и хранил в папках досье под заголовком «Хроника».
   Помимо подобного рода деятельности в нацистском министерстве юстиции Донаньи также предпринимал соответствующий зондаж и в других высших сферах Третьего рейха. Вскоре он убедился, что там в основном работают карьеристы и бездельники. Единственным честным и порядочным человеком, которого ему удалось встретить, был адъютант Гитлера капитан Фриц Вайдеманн, командовавший ротой во время Первой мировой войны. Он откровенно сказал Донаньи: «Я с вами согласен. Здесь может помочь только пистолет. Но кто это сделает? Я не могу убить человека, который вверил себя мне».
   Как и для многих других, последней каплей для Донаньи стало дело Фрича, подноготную которого он знал, как никто другой. В то самое время Гитлер вызвал к себе Гёртнера и передал ему бумаги по этому делу со словами: «Вы без всяких указаний поймете, за какой конец каната надо тянуть». Гёртнер вызвал Донаньи и передал ему досье, сказав при этом те же слова и многозначительно подмигнув. Им действительно не нужно было больше никаких слов.
   Донаньи и без всяких намеков понимал, что он должен тянуть канат с противоположного от Гитлера конца. Предпринимая усилия очистить Фрича от грязи сфабрикованных против него обвинений, Донаньи понял, что внутри абвера и ОКХ идет формирование тайных групп заговорщиков. На одной из аудиенций с Гитлером министр юстиции пытался убедить фашистского диктатора действовать в ситуации с Фричем как можно более умеренно и сдержанно, чтобы не вызвать роста опасных для режима настроений в высших военных кругах; об этом Гёртнер сказал совершенно прямо и откровенно. «Я хочу вам кое–что сказать, – ответил Гитлер. – Единственный человек, кого я опасаюсь, – это Бек. Только он может что–то предпринять». Рассказ Гёртлера об этой беседе с Гитлером произвел настолько сильное впечатление на Донаньи, что он немедленно решил познакомиться с Беком поближе; хотя они и были знакомы, но до этого лишь несколько раз случайно встречались.
   В то же время Донаньи начал более тесно сотрудничать с самым ревностным защитником и сторонником Фрича, которого ввиду того, что он буквально стоял горой за последнего, называли «паладином Фрича». Как вы поняли, речь идет об Остере. Пытаясь сделать все для того, чтобы очистить командующего сухопутными войсками от всех обвинений и добитмя восстановления его в должности, Остер одновременно пытался использовать эту ситуацию для подготовки выступления против нацистского режима. В результате своих усилий, которые явно показали, что он тянет за канат отнюдь не со стороны Гитлера, Донаньи был уволен из министерства юстиции. Мартин Борман, заместитель Рудольфа Гесса, бывшего заместителем Гитлера по нацистской партии, направил Гёртнеру письмо, указав, что на посту, который занимал Донаньи, не может находиться человек, не являющийся членом национал–социалистической партии. И Донаньи был вновь переведен в Верховный суд, размещавшийся в Лейпциге. Тем не менее он был убежден, что этот перевод никоим образом не должен мешать поддерживать и развивать тесные отношения с его друзьями в абвере. Донаньи имел приглашение выступать раз в две недели с лекциями в Совете по политике в Берлине; он использовал это для поездок в Берлин и встреч со своими друзьями. Эти встречи завершались длительными беседами по вечерам, в которых принимали участие люди, группировавшиеся вокруг Остера, Герделера, Хасселя и им подобным. В течение нескольких последующих месяцев эти отношения стали настолько прочными, что Канарис через Остера уведомил Донаньи, что в случае начала войны он добьется откомандирования Донаньи в распоряжение абвера для того, чтобы тот активно занимался организацией и расширением деятельности внутри абверовского центра Сопротивления, используя для этого все имеющиеся в распоряжении средства.
   25 августа 1939 года, когда Гитлер впервые отдал приказ о нападении на Польшу (который затем был отменен), Донаньи приступил к выполнению своих обязанностей в центральном отделе абвера, которым командовал Остер; есть все основания считать это подразделение центром оперативной деятельности Сопротивления внутри абвера. Он был назначен на пост руководителя отдела по политическим вопросам, и в его официальные обязанности входило регулярное информирование Канариса о развитии международной обстановки. Это также прекрасно сочеталось с его работой в интересах оппозиции. Его действительные «политические» задачи состояли в сборе максимального количества материала, подтверждающего преступную деятельность нацистского режима, а также в участии в подготовке предполагавшегося переворота и оказании содействия в разработке планов обустройства Германии, очищенной от нацизма. Став «архивариусом» внутриабверовского центра оппозиции, он сменил на этом посту Гроскурта, который продолжал собирать подобного же рода информацию, исключительно ценную для оппозиции, уже работая в ОКХ. Сначала Донаньи трудился в абвере в качестве гражданского лица, но затем он получил особый офицерский ранг, соответствующий командиру батальона или майору. Вскоре он уже работал с чрезвычайной активностью, значительно выходя за рамки и без того многочисленных задач, поставленных перед абверовским оппозиционным центром неутомимым Остером[50].

Остер и Сас

   Все были настолько поглощены вопросом о том, будет или нет война вообще, что не обратили внимание на такой аспект, как последствия начала войны для нейтральных европейских стран, в частности Бельгии, Голландии и Люксембурга. А ведь уже в течение 25 лет шло обсуждение вопроса о том, почему Германия нанесла удар через Бельгию в 1914 году, нарушив таким образом ее нейтралитет, и какие это имело последствия. Всем ведь было хорошо известно, что и теперь действуют те же факторы, что и во время Первой мировой войны, за исключением наличия Восточного фронта, которые делают «северный удар» практически неизбежным, поскольку именно Германия не могла в первую очередь себе позволить, чтобы война на Западном фронте замерла и возникла патовая ситуация, которая для Гитлера означала бы, попросту говоря, тупик. И эти факторы воздействовали на германскую политику в 1939 году еще сильнее, чем в 1914–м. Этому способствовало возведение мощных укреплений на западной границе Германии – линии Мажино и «западной стены». В своем выступлении 22 августа 1939 года Гитлер не затронул этой проблемы. Он попытался убедить генералов, что западные державы не будут вмешиваться и предоставят Польшу ее собственной судьбе; в этой связи он подчеркнул, что Бельгия, Голландия и Люксембург искренне и строго придерживаются нейтралитета и что нейтральный статус этих стран выгоден Германии, поскольку оказывает сдерживающее воздействие на Англию и Францию. Однако 27 сентября того же года Гитлер переменил позицию на 180 градусов, по крайней мере в отношении Бельгии, которую он теперь обвинил в нарушении политики нейтралитета; это ему было нужно для того, чтобы оправдать наступление Германии на западном направлении.
   На подобный политический цинизм многие генералы могли бы, вероятно, закрыть глаза, если бы считали план Гитлера обоснованным с военной точки зрения. Но поскольку они считали его необоснованным и не хотели иметь с ним ничего общего, то решили выступить против наступления на западе «по моральным соображениям». Даже такие «трудные случаи», как Рейхенау, откликнулись на это предложение. Причем в реакции генералов была и известная доля искренности. В течение двух десятилетий после нападения на нейтральную Бельгию во время Первой мировой войны многих в Германии мучили угрызения совести. Этот случай также широко обсуждался мировой общественностью, и «приговор» суда мирового общественного мнения был не в пользу тех, кто определял политику в империи Гогенцоллернов.
   Все это удваивало значение этого вопроса для самых суровых критиков Третьего рейха. Безусловно, в их число входили те представители немецкого народа, для кого «искреннее уважение к мнению людей во всем мире» было одной из важнейших мотиваций выступления против нацистского режима. Для тех участников оппозиции, кто ставил на первое место моральные соображения, эта ситуация явилась подтверждением того, что «клин клином вышибают», и укрепила их во мнении, что в борьбе против нацистов хороши практически все средства. Остер, который уже принял для себя решение, еще более утвердился во мнении, что в борьбе с режимом следует использовать все, что наиболее эффективно подходит для достижения цели.
   В 1932 году Остер познакомился с голландским офицером Джисбертом Якобом Сасом. Это знакомство переросло в дружбу в 1936 году, когда Сас стал по совместительству военным атташе Голландии в Берлине. Сас и Остер много времени проводили вместе, перешли на «ты», часто и подолгу обсуждали современную обстановку в мире, и в их взглядах обнаружилось много общего. По роду своих служебных обязанностей Сас в течение месяца десять дней проводил в Берлине, а двадцать – в Гааге, постоянно курсируя между двумя столицами. Используя дипломатический иммунитет, Сас провозил с собой такую литературу, от которой у нацистских цензоров волосы бы встали дыбом. После войны, когда Остера уже не было в живых, Сас вспоминал, как они с его другом в 1939 году ездили в Польшу и Остер, заболев, оказался прикованным к постели. Тогда они вдвоем подробно изучили и обсудили книгу Германа Раушнинга «Революция нигилизма».
   В 1937 году Саса отозвали в Гаагу, где он стал начальником оперативного отдела голландского Генерального штаба. Затем произошло вторжение нацистов в Чехословакию, которая была полностью оккупирована вопреки Мюнхенскому соглашению; у европейцев наконец наступило прозрение и осознание того, с кем они имеют дело. Главнокомандующий вооруженными силами Голландии генерал Рейндерс вспомнил о тех уникальных по важности сообщениях (наверняка основанных на очень ценных личных контактах), которые Сас присылал еще два года назад. В результате в апреле 1939 года Сас вновь оказался в Берлине уже в ранге майора и стал работать в качестве военного атташе уже «на полной ставке» и на постоянной основе, занимаясь исключительно этими вопросами. Он возобновил свои отношения с Остером, и голландские военные круги не имели никаких оснований быть разочарованными в его работе. Именно благодаря Сасу голландское правительство было исключительно хорошо информировано о том, что происходило в Берлине в жаркие дни августа 1939 года. Рейндерс был настолько доволен деятельностью Саса, что в начале сентября 1939 года, когда выяснилось, что предоставленная Сасом информация была точна и достоверна, дал исключительно высокую оценку его работе и выразил ему благодарность в самых лестных выражениях.
   Однако столь теплое отношение со стороны Рейндерса продолжалось лишь до конца сентября того же года. 28 сентября 1939 года – знаковая, хотя, вероятно, и не особо важная дата; именно за день до этого Гитлер объявил на совещании в рейхсканцелярии о планах наступления на западе. Именно 28 сентября Сас направил в Гаагу анализ ситуации, содержавший устрашающе точный, как впоследствии выяснилось, прогноз, который показал, что он не просто счастливчик, которому повезло познакомиться с ценным информатором[51].
   Как писал в своем прогнозе Сас, шесть недель спустя после падения Варшавы на Западе возникнет «очень напряженная ситуация», вызванная планами немецкого наступления на этом направлении. На этот раз, отмечал Сас, в отличие от плана Шлиффена в 1914 году, немцы не ограничатся только Бельгией и Люксембургом, а будут вести наступление и через территорию Нидерландов.
   Подобный прогноз никак не устраивал генерала Рейндерса, и акции Саса в глазах военного руководства в Гааге впервые начали падать. Хотя Сас и знал, что он впал в немилость, это не остановило доблестного майора, и он продолжал упорно отстаивать свою точку зрения. Несколько дней спустя после направления в Гаагу своего прогноза Сас сказал Остеру: «Ты скоро все увидишь сам. События на Западе вот–вот начнутся, и голландцам не удастся остаться в стороне. Наступление будет вестись через Голландию. Немцы, естественно, не повторят ошибку, допущенную в Первую мировую войну, когда они сделали тот знаменитый крюк в обход Южного Лимбурга. На этот раз они будут наступать по самому короткому маршруту и пойдут прямо». Остер высказал мнение, что пока еще дело не зашло столь далеко. Но в любом случае, сказал Остер, он будет лично следить за развитием ситуации и немедленно предоставлять информацию о любых изменениях обстановки. Однако сделать это было не так–то просто. Поскольку он служил в разведке и не занимался по долгу службы оперативными вопросами, связанными с теми или иными вариантами возможных военных операций, он не был в курсе всех деталей, которые при планировании подобных операций рассматривались и обсуждались. Ему приходилось добывать информацию очень осторожно, делая при этом вид, что эти вопросы его, собственно, мало интересуют. Искомую информацию он получал, как правило, в весьма отрывочном и неполном виде – ведь это был либо ответ на заданный как бы невзначай вопрос, либо случайно услышанный им обрывок разговора. Поэтому иногда он был совершенно не в курсе дат, назначенных Гитлером для начала операций, или же ошибался на несколько дней.
   В один из октябрьских дней 1939 года Остер приехал к Сасу домой и сказал ему: «Нет, пока до этого еще не дошло. Сейчас они разрабатывают планы наступления только через Бельгию. Если что–то изменится, я тебе немедленно сообщу». Спустя две недели он снова приехал к Сасу и с грустью сказал: «Ты был прав. Теперь настал черед Голландии». Сас сообщил об этом Рейндерсу, и с этого момента его отношения с Верховным главнокомандующим стали непрерывно ухудшаться. Генерал просто отказывался верить, что такое могло произойти, тем более что Сас не раскрывал источник этих сведений, говоря лишь, что это высокопоставленный офицер из ОКВ, которому «совесть больше не позволяет продолжать работать на шайку бандитов». Все возрастающие скептицизм и пренебрежение Рейндерса по отношению к Сасу передавались и его подчиненным и, что было особенно неприятно, руководителям разведки, которые непосредственно получали передаваемые Сасом донесения и давали по ним заключения. Когда в то время в Германию приехал из Голландии подполковник Джисберт Ходенпил, Сас лишь случайно узнал об истинной цели его приезда. По приказу руководителя разведки полковника ван де Пласке, Ходенпил под видом обычной инспекционной поездки специально прибыл для того, чтобы выяснить достоверность посылаемых Сасом донесений. По результатам проверки он сообщил из Берлина, что сообщения Саса слишком преувеличены и в них чрезмерно «сгущаются краски», а потому к ним не следует относиться всерьез.
   Сас решил окончательно во всем разобраться и расставить все точки над «i». 5 ноября 1939 года он приехал в Гаагу и отстаивал свою точку зрения перед ван де Пласке, который дал Сасу самые серьезные заверения о своем полном доверии к нему. Более откровенным, даже можно сказать слишком, был адъютант военного министра капитан Крулс, который прокричал Сасу: «Воспринимать все это всерьез? Да посмотрите сюда!» И Крулс показал ему секретную папку с разведывательными донесениями, в которой были подшиты и сообщения Саса – на полях их были сделаны ироничные восклицания и пренебрежительные реплики. Позже Сас узнал, что на всех его донесениях была нанесена короткая резолюция в виде строчки, гласившей, что сообщения военного атташе в Берлине «не заслуживают доверия»[52].
   Сас решил, что с него довольно, и, вернувшись в Берлин, приготовился подать рапорт об отставке. Приехав в немецкую столицу рано утром 7 ноября, он нашел дома срочный вызов на встречу с Остером. Рядом с домом последнего стоял служебный автомобиль, а Остер, что было также неожиданно, был в военной форме. Сказав Сасу, что он должен срочно уехать из города, и пригласив его наскоро позавтракать, Остер сообщил, что наступление на Западе запланировано на 12 ноября и что оно будет осуществляться через Голландию. Сам же он, по его словам, ехал на Западный фронт, чтобы встретиться с Витцлебеном и другими генералами и убедить их осуществить переворот и таким образом сорвать запланированное наступление. «Шансы минимальные, – сказал Остер. – Но ты в любом случае предприми все меры, которые сможешь». Остер имел в виду, что Сас должен вернуться в Гаагу и сделать все, чтобы вооруженные силы Голландии были приведены в повышенную боевую готовность.
   

notes

Примечания

1

   Несмотря на тяжелые потери, именно коммунисты находились в авангарде борьбы против Гитлера и его режима и внесли решающий вклад, в том числе и организационный, в эту борьбу и вовлечение в нее всех наиболее боевых и решительных антифашистских сил. «Коммунисты, – писал исследователь антифашистского Сопротивления Р. Пехель, – были единственными, кто после роспуска их партии и ареста большинства ее руководителей и активистов тотчас же вновь возобновил борьбу против фашистского режима, на этот раз в условиях подполья. Их руководители сидели в застенках гестапо и в концентрационных лагерях, их судили группами. Смертные приговоры сыпались на них градом… И все же они так мужественно держались на суде, что даже видавших виды гитлеровских судей бросало в пот от такой решительности и непоколебимости коммунистов в их вражде к национал–социализму». (Примеч. пер.)

2

3

4

   Одна из ведущих фигур оппозиции в германском МИДе, Альбрехт фон Кессель, в своей неопубликованной рукописи, написанной в конце 1944 – начале 1945 года подчеркивал, что именно по этой причине ряд уцелевших участников тех событий не могли поделиться информацией даже относительно важных дел, осуществлявшихся группой, в которую они входили. «По целому ряду направлений я не могу ничего сказать или прояснить, – писал он, – поскольку я ничего об этом не знал или не хотел знать». (Здесь и далее примеч. авт., кроме особо оговоренных случаев.)

5

   Это подтверждают оставшиеся в живых участники оппозиции. Как вспоминает Йозеф Мюллер, бывший ведущей фигурой в контактах с Англией при посредничестве Ватикана, он часто встречался в доме заместителя начальника абвера (военной разведки) Ганса Остера с людьми, имен которых он не знал; он также никому не был представлен, и его имя не упоминалось. Подобную картину он наблюдал и в доме графа Гельмута фон Мольтке, у которого, в частности, он неоднократно вел долгие обсуждения с представителями социал–демократов по различным экономическим и политическим вопросам.

6

7

   Гитлер с презрением относился ко всем ведомствам и службам, в работе которых требовался высокий профессионализм, поскольку видел в них вызов его «избранности» как «гениального самородка», интуиция которого стояла, как он считал, намного выше, чем профессиональная подготовка и богатый профессиональный опыт. С еще большим отвращением и презрением, чем к дипломатам, он относился лишь к юристам, которые всегда удостаивались наиболее ядовитых и злобных выпадов с его стороны.

8

   Об этом Кордт рассказал автору в беседах с ним, состоявшихся в декабре 1945 г. Эти беседы нельзя назвать обычными беседами или интервью, как нельзя назвать и допросами, поскольку Кордт не был военнопленным. По инициативе автора, работавшего тогда в госдепартаменте США, Кордт был доставлен в Германию из Китая, где он находился на дипломатической работе, чтобы поделиться исторически важной информацией, а также выступить в качестве свидетеля, когда во время Нюрнбергского трибунала слушалось дело Риббентропа.

9

   Письма Буркхардта были полны иронии, и временами он умышленно копировал стиль выступлений Артура Грейзера – нациста, председателя Законодательного собрания Данцига. Буркхардт был весьма разочарован тем, что после войны американские издатели опубликовали эти письма среди прочих документов германского МИДа времен нацистского режима, не связавшись предварительно с ним и не получив соответствующих пояснений, без которых эти письма выставляют в карикатурном свете и Буркхардта, и Вайцзеккера.

10

   Такие занимавшие ответственные посты дипломаты, как Хассель и германский посол в Москве граф фон Шуленбург, часто рассматривались в кругах оппозиции как кандидаты на пост министра иностранных дел. Но поскольку, согласно оценкам в этих же кругах, от этих дипломатов можно было ожидать весьма прохладного отношения к своим обязанностям и не рассчитывать на особую активность с их стороны, то приоритет отдавался кандидатуре Вайцзеккера, который к тому же был прекрасно знаком со всеми нюансами текущего положения дел.

11

12

   Все обвинения против Фрича были состряпаны по приказу Гиммлера и его правой руки Гейдриха, поскольку Фрич пытался сдерживать рост влияния СС в вооруженных силах. В памятной записке от 1 февраля 1938 г. Фрич, в частности, писал: «…Это вооруженное формирование по мере роста становится противовесом регулярной армии и угрожает ее значимости своим фактом своего существования. Хотя армия имеет определенное право инспекции состояния боевой подготовки в формированиях СС, этот отряд особого назначения развивается совершенно самостоятельно, а его личный состав целенаправленно воспитывается в духе вражды к регулярной армии». (Примеч. пер.)

13

   Такой точки зрения придерживается, в частности, Джон Уилер–Беннетт. Отдавая должное Беку за то, что он «возвышался над другими как человек высокой чести, несравненной прямоты и честности, огромного мужества и силы духа», Уилер–Беннетт в то же время отмечает, что Бек «не сумел увидеть вещи шире, чем было в целом характерно для той профессиональной среды, которую он представлял», и был типичным носителем тех взглядов и заблуждений, согласно которым «армия может спокойно предоставить возможность национал–социалистам осуществлять свой эксперимент, терпеливо за ним наблюдая, поскольку она в состоянии в любой момент вмешаться и положить ему конец».

14

   В беседе с автором, состоявшейся 19 июня 1958 года, Гальдер рассказал еще одну историю, показывающую двуличие Гитлера. Во время войны Гальдер в течение восьми дней присутствовал на нескольких встречах Гитлера с Муссолини, румынским маршалом Антонеску и фельдмаршалом Маннергеймом из Финляндии. Каждая встреча начиналась с краткого изложения положения на фронтах, которое делал руководитель оперативного отдела Верховного командования вооруженных сил (ОКВ) генерал Йодль. Затем Гитлер делал уже свои пояснения, наклонявшись по очереди к каждому из присутствовавших, причем каждому говорил разное, а порой и прямо противоположное. Муссолини сидел со скептическим видом, Антонеску был полон доверия и даже воодушевлен, а Маннергейм, слегка повернувшись, бросил иронический взгляд на начальника германского Генерального штаба.

15

16

   Когда новость о том, что Чемберлен прибывает в Мюнхен, молниеносно распространилась по Берлину, ведущие участники заговора собрались в доме Остера. Как вспоминает присутствовавший там Фридрих Вильгельм Гинц, генерал фон Витцлебен сказал собравшимся: «Видите, господа, для этой несчастной глупой нации он вновь божественный и обожаемый фюрер, уникальный и неповторимый посланец Провидения; ну а мы лишь кучка реакционных и недовольных офицеров и политиков, которые осмелились в этот торжественный момент блистательного триумфа величайшего из всех государственных деятелей встать у него на пути. Если мы предпримем что–либо сейчас, то в анналах немецкой, да и не только немецкой истории будет записано, что мы предали величайшего представителя немецкого народа в момент, когда его величие было признано во всем мире».

17

18

19

   «Гитлер считал, что беспринципный делец вполне подходит для
   осуществления того, чтобы место дипломатов и дипломатии старой немецкой консервативно–реакционной школы заняли новые дипломаты и новая дипломатия – агрессивная, алчная, бездумная, без совести и предрассудков. В 1938 году Риббентроп был назначен министром иностранных дел. Характерным для него служебным актом явилось учреждение в министерстве иностранных дел специального отдела – так сказать, государственной воровской шайки, которая специализировалась на произведениях искусства и других ценных предметах. Главной задачей отдела были поиски в музеях, замках, частных собраниях оккупированных государств и областей шедевров искусства и других ценных вещей и их переправка в Германию в качестве военных трофеев. При этом, конечно, кое–что из награбленного всегда предназначалось лично для господина министра и для господина Геринга». (Примеч. пер.)

20

21

   Об этом рассказала автору Кристина фон Донаньи в беседе, состоявшейся 26 июня 1958 года. Она лично знала, в частности, о том, что в одном случае Бауэр специально выделил на эти цели 10 000 рейхсмарок. Она особо вспоминает, как ее муж сказал ей со смесью торжества и облегчения в голосе: «Ну вот, мы все подготовили. Сегодня Лейшнер встречается с Беком». Гинц вспоминает, что он лично привез Лейшнера и Германа Мааса к Остеру. «Мы также организовали, – говорит он, – первую встречу представителей оппозиции из рядов социал–демократов с их «коллегами» в МИДе, а также с окружением Герделера».

22

23

24

25

26

   Именно один из таких романов, завязавшийся на одной из офицерских вечеринок, проводившихся по четвергам в Мюнстере, привел к скандалу, из–за которого Остер на короткое время в начале 30–х годов был уволен с военной службы (он служил в сухопутных силах). Из письма, о котором будет сказано чуть ниже, следует, что впоследствии он был восстановлен на военной службе и направлен в абвер. Однако просьба его нового начальника адмирала Канариса о том, чтобы Остер был полностью восстановлен и взят в Генеральный штаб, была отклонена полковником Госсбахом, который с 1934 по 1938 год возглавлял Центральное управление Генштаба и отвечал за личные дела офицеров. У автора имеется копия письма генерала в отставке Фридриха Госсбаха профессору Вольфгангу Форстеру от 14 сентября 1952 года. Остер, который был не лишен известной доли свойственного человеку тщеславия, ощутил это очень явно. Хотя ему позволили носить брюки с красным кантом, нашивки на воротнике его форменного кителя были золотыми, а не серебряными, как обычно у тех, кто служит в Генштабе.

27

28

29

30

31

32

33

34

   Альбрехт фон Кессель вспоминает, что в конце 1934 года его друг, который очень хорошо знал Канариса и часто с ним общался, рассказывал, ссылаясь на Канариса, что военные выступят против режима в течение ближайших недель. Это мнение имело под собой серьезные основания, поскольку в то время отношения между армией и нацистской партией были очень напряженными. Чтобы избежать кризиса, Гитлер, по мнению Канариса, вернулся к прежней системе, сняв все наложенные Версальским договором ограничения на формирование армии и дав возможность вернуться в ряды вооруженных сил с обеспечением быстрого карьерного роста тем офицерам, которые были уволены со службы в 1919 году.

35

   Хотелось бы привести мнение о Канарисе, высказанное в одном из писем известным исследователем Х.Р. Тревор–Ропером, автором книги «Последние дни Гитлера», впервые вышедшей в 1947 году: «…я считаю, что допустил несправедливость по отношению к Канарису, низко оценив его организаторские способности, учитывая его слабое служебное рвение и халатность. Теперь я убежден, что Канариса не интересовала разведка. Его интересовала возможность позволять другим устраивать заговоры против нацистов. Подлинный Канарис был, пожалуй, личностью, напоминающей героев Пруста, слишком сложной (и скрытной), чтобы ее можно было успешно разгадать без особых усилий. Несомненно, он был стойким противником нацистов по своему мировоззрению и целям, но в его характере присутствовали черты восточного фатализма, мешавшие ему взять инициативу в свои руки, поэтому он предпочитал держаться от всего в стороне – от разведки, которой он должен был руководить, и от заговорщиков, которых он (с помощью разведки) охранял. В конце концов он потерпел фиаско на обоих фронтах». (Примеч. пер.)

36

37

38

39

40

   Лидеры оппозиции имели к тому моменту слишком устоявшееся мнение о Рейхенау, чтобы правильно оценить мотивы его поведения. Один из них, обращая внимание на его мужественный вызов Гитлеру (в сложившихся обстоятельствах были все основания охарактеризовать действия Рейхенау именно как вызов), записал в своем дневнике 30 октября 1939 года: «Поведение такого человека, как Рейхенау, представляется очень важным и значимым. Ведь он всегда держит нос по ветру и очень чутко улавливает, откуда ветер дует». Другие считали, что Рейхенау выступил против проведения операции через территорию нейтральных стран, чтобы выразить тем самым недовольство тем, что находящимся под его началом войскам собираются дать невыполнимое задание.

41

42

43

44

   Имеется в виду еврейский погром, проведенный в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года по всей Германии, получивший название «Хрустальная ночь», поскольку организованная эсэсовцами толпа разбивала витрины принадлежавших евреям магазинов. В качестве формального повода для погрома было использовано убийство в Париже (7 ноября 1938 года) советника германского посольства Эрнста фон Рата, совершенное семнадцатилетним польским евреем Гершелем Грюншпаном.

45

46

   Некоторые тенденции, наметившиеся в нацистской Германии, тревожили Рейхенау и вызывали его беспокойство еще раньше. Однажды он направил человека в Англию, чтобы обсудить с нашедшими там приют политическими беженцами, спасшимися от нацистов, возможность установления хотя бы ограниченных контактов между организацией «Молодежь за Гитлера» (предполагалось охватить контактами 10 тысяч человек с немецкой стороны) и Международным движением скаутов. Объявленной целью этих контактов было максимальное сглаживание последствий обработки молодежи в милитаристском и националистическом духе, которой она подвергалась в самых крайних и разнузданных формах. Однако репутация Рейхенау как «нацистского генерала» помешала тому, чтобы это предложение было серьезно рассмотрено.

47

48

49

50

51

52

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →