Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 2011 году из-за краж металлических деталей с путей поезда в Британии опоздали совокупно на 16 000 часов.

Еще   [X]

 0 

Чингисхан. Властелин мира (Лэмб Гарольд)

Семьсот лет назад изгою Чингисхану удалось вернуть свое ханство и изменить ход мировой истории. Он покорил три сильнейшие империи и вошел в историю как великий воин и жестокий правитель. В книге ярко и живо повествуется обо всех значительных событиях эпохи владычества Чингисхана, о жестокости и прогрессивных преобразованиях великого правителя, заставившего пятьдесят народов жить по своим законам.

Год издания: 2007

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Чингисхан. Властелин мира» также читают:

Предпросмотр книги «Чингисхан. Властелин мира»

Чингисхан. Властелин мира

   Семьсот лет назад изгою Чингисхану удалось вернуть свое ханство и изменить ход мировой истории. Он покорил три сильнейшие империи и вошел в историю как великий воин и жестокий правитель. В книге ярко и живо повествуется обо всех значительных событиях эпохи владычества Чингисхана, о жестокости и прогрессивных преобразованиях великого правителя, заставившего пятьдесят народов жить по своим законам.


Лэмб Гарольд Чингисхан. Властелин мира

Тайна

   На протяжении всей жизни ему давали много имен – Истребитель Людей, Кара Божья, Совершенный Воин и Властитель Тронов и Корон. Нам он больше известен под именем Чингисхан.
   В отличие от большинства правителей он достоин всех этих титулов. Нам привычен перечень великих, начиная от Александра Македонского, Юлия Цезаря и кончая Наполеоном. Однако Чингисхан как завоеватель был более масштабной фигурой, чем хорошо известные деятели европейской исторической сцены.
   Несомненно, трудно дать ему оценку, руководствуясь общепринятыми категориями. Когда он шел со своей ордой, отсчет велся масштабами широты и долготы, а не милями пройденного пути; города на его пути часто сравнивались с землей, а реки меняли свои русла; пустыни заполнялись беженцами и умирающими, и там, где прошла орда, волки и вороны оставались единственными живыми существами в некогда населенных землях.
   Такая кровавая расправа над людьми приводит в замешательство современные умы, даже искушенные представлениями времен Второй мировой войны. Чингисхан, предводитель кочевников, появившийся неожиданно из пустыни Гоби, вступил в войну с цивилизованным миром и вышел победителем.
   Нам следует вернуться в XIII век для того, чтобы осознать, что это значило. Мы обнаруживаем, что магометане были убеждены в том, что такое потрясение на земле могло быть вызвано только пришельцем со сверхъестественными способностями. Не иначе как близился конец света. «Никогда еще, – восклицает летописец, – ислам не оказывался в такой ситуации, меж двух огней – нашествием назаретян и монголов».
   И весь христианский мир пребывал в оцепенении от ужаса еще целое поколение после смерти Чингисхана, после того, как свирепые монгольские всадники промчались по Западной Европе. Правители Польши и Венгрии Болеслав и Бела бежали с поля брани, а силезский герцог Генрих и его тевтонские рыцари пали, пронзенные монгольскими стрелами у Лигницы, разделив судьбу русского великого князя Юрия; а прекрасная королева кастильская Бланш скорбно вопрошала у Людовика Святого: «Мой сын, где же ты?» Более хладнокровный германский король Фридрих II писал Генриху III Английскому, что татарское нашествие, должно быть, не что иное, как наказание Божье, ниспосланное на христианский мир за его грехи, а сами татары – это потомки десяти исчезнувших племен Израиля, поклонявшихся золотому тельцу и за свое идолопоклонство заброшенных в азиатские пустыни.
   Знаменитый Роджер Бэкон высказывал мнение, что монголы были солдатами Антихриста, которые пришли собрать последний, ужасный урожай.
   Эта вера была подкреплена любопытным пророчеством, ошибочно приписываемым святому Иеремии, о том, что в день пришествия Антихриста тюркская раса появится из страны Гога и Магога, из-за гор Азии, раса грязная и немытая, не употребляющая вина, соли и хлеба, и принесет несчастья всему миру.
   И вот папа созвал совет города Лиона отчасти для того, чтобы изыскать способы сдержать нашествие монголов, и отважный и уважаемый Джованни дель Плано Карпини, монах нищенствующего ордена, был направлен к монголам в качестве уполномоченного папского престола. «Поскольку мы в ужасе от близкой неминуемой опасности в их лице для Церкви Господней».
   В церквах были отслужены молебны во избежание монгольской «чумы».
   Если бы это разрушение, эти оковы для прогресса человечества были единственным, что принес с собой Чингисхан, то он был бы не более чем вторым Аттилой или Алариком, грозным бесцельным скитальцем. Но этот злодей был также Совершенным Воином и Властителем Тронов и Корон.
   И тут мы сталкиваемся с тайной, окружающей Чингисхана. Кочевник, охотник и пастух стал покорителем трех империй; варвар, никогда не видевший цивилизованного города и не умевший писать, разработал свод законов для пятидесяти народов.
   В отношении полководческих способностей Наполеон мог бы считаться самым выдающимся из европейцев. Но мы не должны забывать, что он оставил на произвол судьбы свою армию в Египте и бросил остатки еще одной своей армии в снегах России. И наконец, он потерпел поражение при Ватерлоо. Его империя распалась у него на глазах, его свод законов был разорван, а его сын лишен наследства еще при жизни самого императора. Вся превозносимая история его дел отдает театром, а сам Наполеон напоминает актера.
   По необходимости нам следует обратиться к Александру Македонскому, этому безрассудному и славному в своих победах юноше, в поисках гения-завоевателя, подобного Чингисхану. Богоподобный Александр вел в поход свои фаланги навстречу восходящему солнцу, неся с собой благо греческой культуры. Оба полководца умерли в зените славы одержанных побед, и их имена живут в легендах Азии сегодня.
   Лишь после их смерти разница в уровне того, чего достиг в жизни каждый из них, не оставляет места для сравнения. Военачальники Александра вскоре вступили в войну друг с другом за империю, из которой был вынужден бежать его сын.
   Чингисхан настолько прочно закрепил за собой место властителя земель от Армении до Кореи, от Тибета до Волги, что его сын вступил в права наследства, не вызвав протестов, а власть его внука Хубилай-хана все еще распространялась на полмира.
   Эта империя, созданная как по волшебству, рукой варвара, мистифицировала историков. Самая последняя общая история его эпохи, составленная учеными-историками Англии, признает, что этот факт представляется необъяснимым. Компетентный ученый не преминет поразиться «зловещей личности Чингисхана, которую, в конечном счете, мы могли бы объяснить не более, чем гениальность Шекспира».
   Многое способствовало сокрытию от нас личности Чингисхана. Хотя бы то, что монголы не умели писать и не старались научиться. В результате летописи его времени существуют лишь в разрозненных записях уйгуров, китайцев, персов и армян.
   Таким образом, самыми лучшими хроникерами великих монголов были их враги. Этот факт не следует забывать, давая оценку завоевателям. Монголы были для них людьми чужого племени. Более того, как и у европейцев XIII столетия, их представление о мире за пределами своей собственной земли было очень расплывчатым.
   Они увидели монголов, неожиданно появившихся из мрака неизвестности. Они испытали весь ужас монгольского нашествия и видели, как орда прошла дальше в другие, неведомые им земли. Некий магометанин печально резюмировал то, что ему довелось пережить от монголов: «Они явились, они сломали, сожгли и убили, потом связали добычу и скрылись прочь».
   Чрезвычайно трудно читать и сравнивать все эти разнообразные источники. Преуспевшие в этом востоковеды довольствовались главным образом политическими сторонами монгольских завоеваний. Они представляют нам Чингисхана как некую инкарнацию мощи варваров, кару, время от времени исходящую из пустыни, чтобы разрушить падшую цивилизацию.
   Сага «Сананг сечен» не помогает раскрыть эту тайну. Она просто утверждает, что Чингисхан был богдо (ниспосланный Небом) от расы богов. Вместо тайны мы имеем чудо.
   Средневековые хроники Европы склоняются к вере в сатанинскую силу, вселившуюся в монголов и нашедшую выход в Европе.
   Вызывает раздражение, что современные историки фактически вторят суевериям XIII столетия. Особенно когда речь идет о Европе того времени, не видевшей кочевников Чингисхана в качестве явных оккупантов.
   Есть верный способ пролить свет на тайну, окружающую Чингисхана. Он состоит в том, чтобы повернуть стрелки часов на семь столетий назад и взглянуть на Чингисхана так, как он представляется в хрониках его дней, и не как на чудо или воплощение варварской мощи, а как на реальную личность.
   Нас будут интересовать не политические достижения монголов, а то, что представлял собой человек, поднявший монголов от уровня никому не известного племени до властителей мира.
   Чтобы понять этого человека, мы просто должны приблизиться к нему и его окружению на той территории, которая существовала семьсот лет назад. Мы не можем оценивать его по меркам современной цивилизации. Мы должны рассматривать его согласно воззрениям сурового мира степей, населенного охотниками, кочевниками, скачущими на лошадях и использующими как средство транспорта оленей.
   Там люди одевались в шкуры животных и питались молоком и мясом. Они смазывали свое тело жиром, защищая его от холода и воды. Для них не имело значения, умрут ли они от голода или мороза или же их пронзит оружие недруга.
   «Тут нет ни больших, ни малых городов, – пишет доблестный Плано Карпини, первый европеец, попавший на эту землю, – но повсюду песчаные пустоши, нет и сотой части земли, которая была бы плодородной, за исключением тех очень редко встречающихся мест, которые орошают реки.
   Эта земля почти лишена деревьев, хотя и хорошо подходит для пастбищ. Даже император и принцы, как и все прочие, согреваются и готовят пищу, используя в качестве топлива лошадиный и коровий навоз.
   Климат очень суров, с сильными грозами и молниями, как в середине лета, от которых многие люди гибнут, и все это может сопровождаться сильными снегопадами и такими сильными порывами холодных ветров, что порой люди с трудом удерживаются в седле. Как-то при одном из них мы были вынуждены упасть ничком на землю, и ничего не было видно из-за жуткой пыли. Нередко выпадает обильный град, а невыносимая жара вдруг сменяется чрезмерным холодом».
   Это пустыня Гоби, в год 1162-й нашей эры, год Свиньи по календарю двенадцати зверей.

Часть первая

Глава 1
Пустыня

   Дети в этом уголке Северной Гоби не учились переносить страдания; они были рождены для них. После того как их отнимали от материнской груди и приучали к кобыльему молоку, предполагалось, что они позаботятся о себе сами.
   Самые близкие к очагу места в семейном шатре предназначались взрослым воинам и гостям. Женщины, правда, могли располагаться с левой стороны, но на некотором расстоянии, а мальчикам и девочкам приходилось устраиваться где придется.
   Так же и с пищей. Весной, когда лошади и коровы давали молоко в изобилии, проблем не было. Да и овцы откармливались. Добыча сама шла в руки, и охотники племени приносили оленя или даже медведя вместо тощих пушных зверей, таких, как лисица, куница и соболь. Все шло в котел и поедалось – первыми получали свою порцию крепкие мужчины, после них была очередь стариков и женщин, а детям приходилось драться за кости и жесткие куски мяса. Очень мало оставалось для собак.
   Зимой, когда добыча была скудной, дети питались хуже. Оставался только кумыс — молоко, хранящееся в кожаных мешках, перебродившее и взбитое. Оно было питательным и слегка опьяняющим для трех-четырехлетнего карапуза, если только он ухитрялся выпросить или стащить немного этого напитка. За отсутствием мяса вареное просо помогало утолить голод после сезона изобилия.
   Конец зимы был самым плохим временем для детей. Уже невозможно было выборочно забивать скот. В этот период воины племени обычно совершали набеги на другие племена, забирали у них запасы продовольствия, уводили скот и лошадей.
   Дети научились устраивать свою собственную охоту, гоняясь за собаками и крысами с дубинками или стреляя в них тупыми стрелами. Они тоже учились быть наездниками, используя для этого овец и удерживаясь на них, уцепившись за их длинную шерсть.
   Выносливость была первым качеством, которое унаследовал Чингисхан, получивший при рождении имя Темучин[1]. Он родился в отсутствие отца – тот совершал набег на одно из враждебных племен. Как роды, так и поход были удачными, неприятель был взят в плен, и суеверный отец дал младенцу имя плененного им Темучина.
   Его жилище представляло собой шатер, сделанный из войлока, натянутого на сплетенный из прутьев каркас с отверстием у свода для выхода дыма. Он был обмазан белой известью и украшен орнаментом. Эта особая разновидность шатра – юрта совершала походы по степям на повозке, которую тянули с десяток буйволов. Это было практично, поскольку куполообразная форма юрты позволяла противостоять буйным ветрам, а в случае необходимости ее можно было снять.
   Жены вождей – а отец Темучина был вождем – имели свои собственные украшенные орнаментом юрты, в которых жили их дети. Обязанностью девочек было следить за порядком в юрте, поддерживать огонь в каменной плите под очагом с дымоотводом. Одна из сестер Темучина стояла на платформе перед откидным полотнищем входа и управляла буйволами во время движения. Оси колес одной повозки прикреплялись к осям колес другой, и стоял скрип, и повозки раскачивались, возвышаясь над травой пастбищ, и чаще всего ни единого дерева или холма не было видно.
   В юрте хранились фамильные ценности: ковры из Бухары или Кабула, захваченные, вероятно, при нападении на караван, сундуки с женской одеждой, шелковыми платьями, выменянными у ушлого арабского торговца, изделия из серебра. Наиболее ценным было оружие, развешанное на стенах: короткие турецкие ятаганы, копья, колчаны из слоновой кости или бамбука, стрелы различной длины и веса и наверняка щиты из покрытой лаком дубленой кожи. Все это также было награблено или куплено, переходило из рук в руки вместе с удачей в бою.
   У Темучина – так звали Чингисхана в молодости – было много обязанностей. Мальчики в семье должны были ловить рыбу в бурных речках, которые нужно было преодолевать на пути от летнего пастбища к зимнему. Пасти лошадей входило в их обязанности, и им приходилось скакать в поле, разыскивая заблудившихся животных, и искать новые пастбища. Они следили, нет ли на горизонте вражеских всадников, и проводили ночи напролет в снегу, не разжигая огня. Жизнь заставляла их по нескольку дней не вылезать из седла и обходиться без горячей пищи по три дня кряду, а иногда и совсем без пищи. Когда баранины или конины было в избытке, они устраивали празднество, наверстывая упущенное, поглощая невероятное по сравнению с днями недоеданий количество припасов. В качестве развлечений они устраивали конные скачки в степи на расстояние двадцати миль в один конец и обратно или соревнования по борьбе, в которой ничего не стоило получить переломы. Темучин отличался большой физической силой и способностью планировать дела наперед, что было лишь еще одним способом адаптации к обстоятельствам. Он был чемпионом по борьбе, несмотря на поджарое телосложение. Он поразительно ловко обращался с луком, хотя и не столь искусно, как его брат Джучи-Касар, которого прозвали «лучник». Но Касар побаивался Темучина.
   Вдвоем они объединились против своих братьев по отцу, и первым серьезным актом с участием Темучина была расправа над одним из единокровных братьев, укравшим у него рыбу. Жалость, похоже, мало ценилась у этих юных кочевников, но мщение было делом чести. И Темучин узнал всю серьезность кровной вражды, не сравнимую с враждебностью мальчиков по отношению друг к другу. Его мать Оэлун отличалась красотой. Отец в свое время похитил ее у соседнего племени прямо со свадебного кортежа, направлявшегося к шатру предназначенного ей мужа. Будучи дальновидной и волевой, Оэлун после недолгих причитаний использовала в свою пользу сложившуюся ситуацию; но все в юрте знали, что однажды люди из ее племени придут, чтобы отомстить за причиненное зло.
   Ближе к ночи, при ярком свете горящего сухого навоза, Темучин любил слушать баллады бродячих певцов, старцев, скакавших от одной кибитки к другой с однострунным музыкальным инструментом, напевая утробным голосом сказания о славных предках и героях племени.
   Он осознавал свою силу и право на лидерство. Разве не он первенец удалого Есугея-багатура, хана якка-монголов, или Великих монголов, хозяина сорока тысяч юрт? Из песенных сказаний он знал, что был высокого происхождения от рода Борджигин, или сероглазых людей. Он внимал повествованию о своем предке Кабул-хане, таскавшем за бороду китайского императора и впоследствии отравленном за это. Он узнал, что названым братом его отца был Тогрул-хан – вождь кераитов, самого могущественного из кочевых племен Гоби. Именно он породил в Европе миф об Иоанне – священнике Азии. Но в то время кругозор Темучина был ограничен землями пастбищ его племени, якка-монголов. «Мы не составим и сотую часть Китая, – говорил мальчику мудрый советник, – и единственная причина того, почему нам удается справляться с ним, состоит в том, что все мы – кочевники, и все нам необходимое всегда с нами, и мы опытны в нашем способе ведения войны. Когда готовы, мы совершаем набег, когда нет – мы скрываемся. Если мы начнем строить города и изменим наши старые обычаи, то процветания у нас не будет. Кроме того, монастыри и храмы способствуют смягчению нравов, в то время как жестокость и воинственность покоряет народы» {1}.
   При исполнении обязанностей пастуха Темучину разрешалось скакать вместе со своим отцом Есугеем. Судя по всему, он имел приятную внешность, но крепость тела и прямота характера были более примечательными его особенностями, чем какая бы то ни было привлекательность черт лица. По-видимому, он был высок, широкоплеч и имел светловатого оттенка желто-коричневую кожу. Его широко поставленные над наклонным лбом глаза смотрели прямо. Цвет их радужной оболочки был зеленым или голубовато-серым с черными бусинками зрачков. Его заплетенные в косы длинные рыжевато-коричневые волосы болтались за спиной. Он был немногословен, а говорил, прежде обдумав то, что собирался сказать. Он обладал непоколебимой твердостью характера и талантом легко приобретать друзей. Его любовная страсть, так же как и у его предков, вспыхивала внезапно. Как-то, когда отец и сын коротали ночь в юрте одного из чужих воинов, внимание юноши привлекла девочка, следившая за порядком в шатре. Он тут же спросил Есугея, нельзя ли взять ее в жены.
   – Она еще ребенок, – возразил отец.
   – Когда подрастет, то будет в самый раз, – заметил Темучин.
   Есугей присмотрелся к девочке, девятилетней красавице по имени Борте, навевавшей воспоминания о легендарном родоначальнике племени – Сероглазом.
   – Она еще мала, – констатировал ее отец, втайне польщенный проявленным монголом интересом, – но все же вы можете на нее взглянуть. – А о Темучине он сказал одобрительно: – У вашего сына выразительное лицо и ясный взгляд.
   И на следующий день сделка была заключена и монгольский хан ускакал, оставив Темучина знакомиться со своей будущей невестой и ее отцом.
   Через несколько дней прискакал монгольский гонец и поведал, что Есугей, проведя ночь в гостях у вражеского племени, вероятно, был там отравлен, лежит при смерти и хочет видеть Темучина. И хотя тринадцатилетний Темучин скакал со всей быстротой, на которую конь был способен домчать его в стойбище, он застал там уже умершего отца. Мало того, произошло кое-что еще, пока отсутствовал Темучин. Старейшины рода обсудили положение дел, и две трети отказались от вождя и отправились на поиски других покровителей. Они боялись доверить свою судьбу и судьбы членов своих семей и стад неопытному юнцу.
   «Глубокая вода ушла, – говорили они, – крепкий камень разбит. Что нам делать с женщиной и ее детьми?»
   Мудрая и решительная Оэлун сделала что могла, чтобы избежать развала племени. Держа в руке родовое знамя с девятью хвостами яка, она поскакала за дезертирами и стала умолять их вернуться, уговорив в конце концов повернуть назад свои стада и кибитки лишь несколько семей.
   Темучин теперь сидел на белом коне хана якка-монголов, но его окружали лишь немногие из оставшихся представителей рода, и он столкнулся с неизбежностью того, что все заклятые враги монголов воспользуются смертью Есугея, чтобы выместить зло на его сыне.

Глава 2
Борьба за существование

   Расположенные к северу от заполонивших все песков Гоби, между двумя плодородными долинами рек Керулен и Онон, эти пастбища были лакомым куском. Холмы, покрытые березами и пихтами, полноводные реки благодаря позднему таянию снегов, – было где разгуляться. Все это было слишком хорошо известно племенам, совсем недавно подчинявшимся монголам, а теперь готовым захватить то, что переходило во владение тринадцатилетнего Темучина.
   Эти владения были бесценными для кочевников – тучные луга, климат с не слишком суровыми зимами и стада, дающие все необходимое для существования: шерсть для войлока и веревок для скрепления юрт, кости для наконечников стрел, кожу для седел, а также мешков для кумыса и сбруи для лошадей.
   Вероятно, Темучин мог бы сбежать. Он ничего не мог сделать для того, чтобы отвести настигающий удар. Его вассалы, как мы могли бы их назвать, были нерешительны и не слишком горели желанием отдавать юному хану положенную десятину от своего домашнего скота. Кроме того, они были разобщены, сновали по холмам, охраняя свои собственные стада от волков и неизбежных мелких вражеских набегов ранней весной.
   Он не убежал. Хроники повествуют, что он некоторое время горевал в одиночестве в юрте. Затем он приступил к руководству. Оставались еще младшие братья и сестры, которых нужно было кормить, и не покинувший его сводный брат.
   Борьба становилась неизбежной потому, что один из воинов по имени Таргутай, также происходивший из рода Борджигин, сероглазых людей, объявил, что теперь он властитель Северной Гоби. Таргутай был вождем тайчиутов – заклятых врагов монголов.
   И Таргутаю, убедившему большинство соплеменников Темучина встать под его знамя, предстояло теперь устроить облаву на молодого хана монголов, подобно тому как матерый волк преследует и душит щенка, потенциального будущего вожака стаи.
   Облава была начата без предупреждения. Тучи всадников помчались в орду, в стойбище монголов. Некоторые из них повернули в сторону, чтобы перехватить находившиеся поодаль стада. Сам Таргутай направился к юрте, где развевалось родовое знамя.
   А Темучин и его братья бежали еще до нападения вражеских воинов. Искусный лучник Касар, натянув поводья, придержал коня, чтобы пустить несколько стрел во врага. Оэлун рискнула остаться в юрте: Таргутай искал не ее, а Темучина.
   И началась охота. Тайчиуты след в след настигали юношей. Преследователи не особенно спешили. След был свежим, а кочевники привыкли идти по конскому следу при необходимости не один день. И если Темучин не пересядет на свежую лошадь, то его настигнут.
   Юноши инстинктивно поскакали под укрытие покрытой лесом теснины. Временами они спешивались и рубили деревья в узком проходе, чтобы задержать преследователей. Когда сгустились сумерки, они разделились: младшие братья и девочки спрятались в пещере, Касар свернул на другую дорогу, а сам Темучин поскакал к горе, надеясь спрятаться там.
   Там он отсиживался несколько дней, пока голод не заставил его рискнуть и попытаться прорваться на лошади через кордон тайчиутов. Его заметили, схватили и привели к Таргутаю, который велел надеть на него канг (колодку) – деревянное ярмо, надеваемое на плечи и стягивающее также кисти рук пленника. Обездвиженный таким образом Темучин был брошен, а воины поскакали обратно на свои пастбища, уводя захваченные стада. И вот он остался беспомощным, хотя и только с одним стерегущим его воином. Остальные ушли праздновать победу куда-то еще. Ночная тьма опустилась на лагерь, и юный монгол решился попытаться совершить побег.
   В сумраке шатра он ударил стражника по голове краем колодки, и тот упал без чувств. Выбегая из шатра, Темучин увидел взошедшую луну и полуосвещенный лес, где был раскинут лагерь. Углубившись в гущу леса, он выбрался к реке, через которую они перебирались за день до этого. И, услышав за собой шум преследования, вошел в воду, погрузившись в нее среди нависших к воде прибрежных кустов.
   Из этого укрытия он наблюдал, как тайчиутские всадники прочесывали в поисках него берег. И увидел, как один из воинов заметил его и, поколебавшись, ушел, не выдав его. В колодке Темучин оставался почти столь же беспомощным, что и прежде, и ему понадобилась как интуиция, так и смелость, чтобы сделать то, что он затем сделал. Он вышел из реки, последовал за всадниками обратно в лагерь и пробрался в юрту воина, который тогда заметил его в кустах и не выдал. Волей обстоятельств это оказался человек чужого племени, временно примкнувший к тайчиутам.
   При появлении проползающего в юрту юноши этот человек испугался больше, чем Темучин. Он пожалел пленника и теперь, должно быть, подумал, что лучше всего избавиться от юноши. Он разбил колодку и сжег обломки, а Темучина пока спрятал в повозке, нагруженной шерстью.
   Было очень жарко и неуютно прятаться, зарывшись в распущенную шерсть. К тому же, когда воины тайчиутов пришли обыскивать юрту и протыкали повозку копьями, острие одного из них поранило Темучину ногу.
   «Дым больше никогда не появился бы над моей юртой и очаг погас бы навсегда, если бы они тебя нашли, – мрачно проговорил этот человек, в то же время давая ему пищу и молоко, а также лук с двумя стрелами. – Теперь иди к своим братьям и матери».
   И Темучин, прискакав на одолженной лошади домой, нашел его не в лучшем виде, чем обрисовывал незнакомец: на месте его стойбища – пепелище, скот угнан, братья и мать куда-то исчезли. Он пошел по их следам и обнаружил свою голодную семью в укрытии: суровую Оэлун, отважного Касара и сводного брата Бельгутея, который его боготворил.
   Они теперь перебивались кое-как после благополучного житья, путешествуя в ночи от стойбища к стойбищу благожелательно настроенных к ним соплеменников. В их упряжи было не более восьми лошадей, а довольствоваться им приходилось охотой на мелкую дичь, вроде сурков и диких мышей, и рыбной ловлей вместо овцеводства. Темучин научился избегать засад и прорываться сквозь цепи воинов, устраивающих на него облавы. За ним охотились, и с каждым годом он становился все хитрее. Очевидно, что второй раз он пойман не был.
   По всей вероятности, молодой хан, бежавший с тучных пастбищ своих предков, не желал оставлять свое наследство врагам. Он наведывался в отдаленные друг от друга стойбища своего племени, всерьез требуя ханскую десятину от поголовья домашнего скота – верблюдов, ослов, лошадей и овец, – чтобы обеспечить свою семью.
   Примечательно, что Темучин избегал двух вещей. Сероглазая Борте все еще ожидала его появления, чтобы перебраться в его юрту, а ведь отец Борте был влиятельный человек в своем племени, под началом которого было много воинов. Однако Темучин не приближался к ним.
   Он также не обращался к старому и опытному Тогрулу, вождю тюркского племени кераитов, который когда-то побратался с Есугеем. Эта клятва давала право сыну любого из них в случае нужды считать побратима отца своим приемным отцом. Казалось, чего проще – прискакать через степь к кераитам, подданным этого Иоанна – священника Азии. Они жили за городскими стенами, имели настоящие сокровища, драгоценные камни, изделия из тканей, искусно сделанное оружие и даже шатры из золоченой ткани.
   «Идти как нищий, с пустыми руками, – возражал Темучин, – только вызывать презрение, а не дружеские чувства».
   И он упорствовал в этой решимости, которая не была ложной гордостью, а свойственной якка-монголам прямолинейностью образа мыслей. Иоанн-священник был обязан ему помочь – узы товарищества в Северной Азии связывают крепче, чем слово короля. Однако Темучин не воспользуется помощью этого хозяина городов и удивительных чудес до тех пор, пока не сможет появиться перед ним как союзник, а не как бродяга.
   Между тем какие-то воры украли его восемь коней.
   Случай с восьмью конями достоин того, чтобы дать его полный пересказ из хроник. Ворами оказались бродяги-тайчиуты. Бельгутей в это время отсутствовал, ускакав на девятой лошади, гнедой кобыле, той самой, на которой Темучин бежал из плена у Таргутая. Бельгутей охотился на сурков, и, когда он вернулся, молодой хан подошел к нему:
   – Коней украли.
   Дело было серьезным, так как все до одного братья остались пешими и могли полагаться лишь на милость проезжавших мимо всадников.
   Бельгутей вызвался отправиться на поиски.
   – Ты не сможешь выследить и найти их, – возразил Касар.
   – Я поеду.
   – Ты не сможешь их найти, – сказал Темучин, – а если и найдешь, то не сможешь их вернуть. Я поеду.
   И он поскакал на усталой гнедой кобыле по следу всадников и восьмерых угнанных коней и ехал так три дня. У него с собой было немного высушенного мяса, пристроенного между седлом и спиной лошади, чтобы оно оставалось мягким и теплым. Его запас быстро иссяк, но гораздо большую помеху создавала отстававшая лошадь. Тайчиуты, имевшие возможность менять коней, оставались вне поля его зрения.
   На четвертые сутки юный монгол встретил воина своего возраста, который доил кобылу неподалеку от тропы.
   – Не видел ли ты восьмерых коней и угоняющих их людей? – спросил Темучин, осаживая лошадь.
   – Да, перед рассветом восемь угоняемых коней промчались мимо. Я проведу тебя по их следу.
   Взглянув еще раз на монгола, незнакомый юноша, завязав свой кожаный мешок, припрятал его в высокой траве.
   – Ты выглядишь усталым и озабоченным, – сказал он. – Меня зовут Борчу, и я поскачу с тобой за этими конями.
   Уставшую кобылу оставили пастись на лугу, а Борчу заарканил и оседлал белого коня из табуна, который он пас, и предложил его Темучину. Они вновь поскакали по следу и через три дня выбрались к лагерю тайчиутов, неподалеку от которого и увидели на выпасе украденных коней.
   Их-то двое молодых людей и стали уводить, но сразу же за ними погнались воины, один из которых на белом жеребце с арканом в руке стал их нагонять. Борчу предложил воспользоваться луком Темучина и дать отпор преследователям, но Темучин этого делать не стал. Они скакали, пока не стало темнеть и воин на белом жеребце не оказался достаточно близко, чтобы воспользоваться своим арканом.
   – Эти люди могут тебя ранить, – сказал юный монгол своему новому товарищу, – я воспользуюсь луком.
   Соскочив с коня и оказавшись за ним, он наложил стрелу на тетиву и пустил ее в тайчиута, выбив его из седла, а другие, подъехав к упавшему, придержали коней. Молодые люди не мешкая поскакали дальше в ночной мгле и благополучно прибыли в стойбище отца Ворчу с лошадьми и с рассказом о своем приключении. Борчу поспешил отыскать и отдать отцу брошенный им кожаный мешок с молоком, чтобы избежать его гнева.
   – Когда я увидел его, ослабленного и удрученного, – объяснял он, – я отправился вместе с ним.
   Отец Борчу, владелец большого табуна, слушал с удовлетворением, так как слухи о приключениях Темучина передавались от юрты к юрте по всей степи. «Вы оба – молодые люди, – сказал он, – будьте всегда друзьями и впредь никогда друг друга не покидайте».
   Они дали молодому хану еду, наполнили кожаный мешок кобыльим молоком и проводили его в дорогу. Борчу через некоторое время последовал за ним, с подарком для вождя и его семьи. Это была черная шерсть, которую он ранее отобрал для себя.
   – Без тебя, – приветствуя его, сказал Темучин, – я не отыскал бы и не вернул своих восьмерых коней, так что половина из них – твоя.
   Но Борчу не согласился с этим.
   – Если я возьму у тебя то, что принадлежит тебе, как же ты сможешь называть меня своим другом?
   Ни Темучин, ни его юные храбрецы не отличались скупостью. Щедрость была неотъемлемой чертой его характера, а тех, кто оказывал ему услугу, он не забывал. Что же касается тех, кто выступал против него, каждый, кто находился по другую сторону его маленького отряда, был потенциальным врагом.
   «Подобно тому как купец верит, что его товар принесет прибыль, – наставлял он своих товарищей, – так же и монгол полагается исключительно на свою удачу и свою храбрость».
   В нем обнаруживались как достоинства, так и жестокость представителей другой расы – кочевников-арабов. Он не очень жаловал слабохарактерных и с недоверием относился ко всему, что находилось за пределами его орды. Темучин научился использовать свою хитрость против уловок своих врагов, однако его слово, данное им кому-либо из своих сторонников, было нерушимым.
   «Не сдержавший слова правитель – отвратителен», – говорил он по прошествии многих лет.
   Даже в его орде, которая прибавляла числом с возвращением воинов, ранее следовавших за его отцом, его авторитет зиждился не на чем ином, как на собственном умении ускользать от своих врагов и правдами и неправдами удерживать в своих руках все самые лучшие пастбища для тех, кто следовал за ним. Их стада и их оружие, по обычаю племени, принадлежали им самим, а не хану. Сын Есугея мог рассчитывать на их лояльность лишь до тех пор, пока он мог их защищать. Традиция – закон орды – позволяла соплеменникам выбрать себе другого лидера, если бы Темучин оказался неспособным вести бесконечные и беспощадные войны за кочевые земли.
   Благодаря своей хитрости Темучин был жив, и благодаря тому, что он делался все мудрее с годами, он становился центром, притягивающим к себе людей орды. В нем сочетались отвага и осторожность. Вождям, руководившим воинами своего племени в набегах в плодородный район между Керуленом и Ононом, удавалось заставить Темучина спуститься с холмов на более равнинную местность, но никогда не удавалось подчинить его себе.
   «Темучин и его братья, – говорили в то время, – становятся все сильнее».
   Лишь в Темучине горел неиссякаемый огонь устремленности к цели. Ему суждено было стать хозяином своего наследства. В то время, когда ему было семнадцать, он отправился в путь, чтобы найти Борте и сделать ее своей женой.

Глава 3
Битва кибиток

   Среди людей с луками и стрелами прижились пришельцы из страны с высокими белыми горами и длинными днями. Это были древние китайцы. Они по своему обыкновению обрисовывали «северных варваров» с присущим им юмором и взрывами смеха. Поскольку жизнь была наполнена непрерывным, тяжелым трудом, осложнялась недружелюбием некоторых людей и, в сущности, была сплошным страданием, любое отвлечение от этого тяжелого бремени давало повод повеселиться. Нельзя судить о Темучине и его монголах, не принимая во внимание, что он любил шутку. Их юмор был иногда так же необуздан, как и их жестокость.
   Свадьба и похороны давали редкий повод для икхюдюр, для праздника. Таким отдохновением от непримиримой, как в волчьей стае, вражды стало прибытие Темучина в стойбище отца Борте. Несколько сот юных всадников появились внезапно, в полном вооружении и облаченные в свободные куртки из дубленой овечьей кожи, с аляповато раскрашенными лаком нагрудниками, мешками для воды на подхвостниках их высоких седел, с пиками, притороченными поперек к обмазанным жиром, покрытым пылью и грязью плечам. И их скуластые лица жир предохранял от пронизывающего холодного ветра.
   «Когда до меня дошли слухи о том, что тебя преследует жестокий враг, мы уже не чаяли увидеть тебя в живых», – сказал Темучину, приветствуя его, отец Борте.
   И вот уже перед нами картина так редко выпадающего веселья, взрывов смеха, снующих слуг, озабоченных забоем баранов и откормленных коней и разделкой их туш для котла. Монгольские воины, оставив свое оружие у входа в юрту, усаживаются по правую руку от ее хозяев, пьют и хлопают в ладоши. Перед каждым осушением чаши слуга поспешает окропить напитком четыре стороны света, а однострунный инструмент (комуз) начинает звучать.
   Вереница степных джигитов с обветренными лицами тянут друг друга за уши, как будто собираясь растянуть вширь шеи друг друга, чтобы легче было заливать в глотку кумыс и рисовое вино, и неуклюже танцуют в своих «мокасинах» из оленьей кожи.
   В юрте вождя, на третий день, Борте сидела по левую руку, наряженная в длинное платье из белого фетра, косы волос отягощены серебряными монетами и крошечными фигурками, голову украшал конусообразный головной убор из березовой коры, покрытой дорогим шелком, поддерживаемый завитком из косичек над каждым ухом. Она, как полагается, хранила молчание до тех пор, пока не наступало время ее выхода. Тогда она срывалась с места и перебегала из юрты в юрту, а Темучин должен был ее догонять, преодолевая, как полагается в этой церемонии, сопротивление ее сестер и служанок, и наконец захватывал ее и усаживал на своего коня.
   Вот он, кратковременный икхюдюр для маленькой курносой красотки, которая рассталась со своим стойбищем и теперь сидела верхом на одной из низкорослых лошадей Темучина. Она ожидала его прихода четыре года, и теперь ей тринадцать лет.
   И вот она скачет, перехваченная вокруг талии и груди голубыми лентами, а ее слуги везут соболью шубу в подарок матери Темучина. Теперь Борте – жена хана и обязана заботиться о его юрте: доить скот, следить за стадом, когда мужчины на войне, сбивать войлок для шатров, шить одежду нитками из расщепленных сухожилий, шить сандалии и носки для мужчин.
   Все это ее обязанности. Но поистине судьба избрала ее для большего, в отличие от других женщин. В истории она известна как Борте Фуджин, императрица, мать троих сыновей, которая впоследствии управляла владениями более обширными, чем Римская империя.
   У собольей шубы тоже была своя судьба. Темучин подумал, что самое время посетить властителя кераитов Тогрула. Он взял с собой своих молодых храбрецов и соболью шубу в подарок.
   О Тогрул-хане сложилось представление как о честном и миролюбивом человеке. Если не он сам, то его подданные состояли преимущественно из несторианских христиан, обретших веру от ранних апостолов – святых Андрея и Фомы. Кераиты занимали земли речной долины там, где теперь находится город Урга. Будучи в большинстве тюркскими племенами, они были более привязаны к торговле и предметам роскоши, чем монголы.
   В свой первый визит ко двору своего, так сказать, приемного отца Темучин не просил помощи у могущественных кераитов, и сам Тогрул напомнил ему о связывающих их узах.
   Но вскоре Темучин запросил поддержки у старого хана. Вражда в Гоби вспыхнула с новой силой. Неожиданно появился грозный враг – племя с северной равнины, которое напало на монгольский лагерь. Это были меркиты, или мергены, – настоящие варвары и выходцы из района тундры, люди из «заснеженного белого мира». Там люди ездили на санях, которые тащили ездовые собаки и олени.
   Это были во всех отношениях стойкие бойцы и соплеменники того воина, у которого отец Темучина украл Оэлун восемнадцать лет назад. По всей вероятности, они не забыли старой обиды. Они прискакали ночью, бросая горящие факелы в лагерь, где находился молодой хан. Темучин успел сесть на коня и своими стрелами расчистить путь к спасению, но Борте попала в руки нападавших. Следуя кодексу племенной чести, они передали ее родственнику человека, потерявшего Оэлун. Воин с севера не долго радовался обладанию невестой монгола. Не имея достаточно воинов для нападения на меркитов, Темучин направился к своему приемному отцу Тогрулу и попросил у кераитов помощи. Помощь ему была охотно предоставлена, и монголы с кераитами при свете луны как снег на голову напали на лагерь агрессоров-меркитов. Этот эпизод описывается в хрониках так: Темучин скачет среди разбросанных шатров, зовет по имени свою потерянную невесту Борте, а она, услышав его, выбегает из юрты, хватается за поводья коня Темучина и узнается им.
   «Я нашел ту, которую искал», – воскликнул Темучин, обращаясь к своим спутникам, слезая с коня. И хотя он никогда не был уверен в том, что первенец Борте был именно его сын, его преданность ей не подлежит сомнению. Темучин не делал различия между сыновьями, которых она ему родила. У него были и другие дети, но эти были для него самыми дорогими.
   Другие его женщины и их дети почти не упоминаются в хрониках.
   Не раз интуиция Борте помогала узнавать о заговорах с целью покушения на его жизнь. Вот мы видим, как на заре она стоит на коленях у постели мужа и рыдает: «Если твои враги уничтожат твоих храбрых багатуров, величественных, как кедры, что станет с нашими маленькими, слабыми детьми?»
   Лишь благодаря необыкновенной физической крепости и волчьей способности инстинктивно чувствовать опасность хан еще оставался в живых. Однажды он был ранен стрелой в горло и, принятый за убитого, оставался лежать в снегу, а обнаружившие его двое товарищей отсосали кровь из его раны, растопили снег в горшке и промыли ее. Его воины были преданы ему не на словах. Они воровали для него пищу из вражеского стана, когда он лежал больной, а когда буран поднялся над равниной, они держали над ним кожаную накидку, пока он спал.
   Как-то в гостях, в юрте у одного считавшегося дружественным хана, он обнаружил яму под не вызывающим на первый взгляд подозрений ковром, на который Темучину было предложено сесть. Вскоре Темучину было суждено выручить свое племя из трудной ситуации.
   Набравшие силу монголы, численностью уже в 13 тысяч воинов, кочевали от летнего пастбища к зимнему. Они были рассредоточены на всем протяжении долины со своими кибитками, или крытыми повозками, которые катились меж медленно бредущих стад, когда хану доложили, что на горизонте показалась вражеская орда, которая быстро приближалась к ним.
   Ни один известный нам наследник европейского трона никогда не сталкивался с подобной ситуацией. Враг предстал перед монголами в виде 30 тысяч тайчиутов во главе с Таргутаем. Обратиться в бегство означало пожертвовать женщинами, скотом и всем имуществом племени. А если собрать свои боевые отряды и двинуться навстречу тайчиутам, то это неизбежно привело бы к тому, что их окружил бы численно превосходящий противник, и монголы были бы посечены или рассеяны. Это была кризисная ситуация в их кочевой жизни, при которой племя оказалось перед лицом опасности уничтожения, и оно ждало от хана немедленного принятия решения и действий.
   Незамедлительно и в свойственной ему манере Темучин встретил опасность. К этому времени все его воины были на конях и собрались под своими штандартами. Выстроив их в линию по эскадронам под защитой леса с одного фланга, он сформировал другой фланг в виде квадратного пространства, огороженного кибитками, и внутрь этого квадрата загнал скот. В кибитках спешно укрылись вооруженные луками женщины и дети.
   Теперь он был готов встретить пересекавшего долину неприятеля численностью в 30 тысяч воинов. Они двигались строем, эскадронами по пятьсот всадников. Один ряд в эскадроне состоял из ста человек, и, соответственно, таких рядов было пять. В первых двух шеренгах скакали воины, носившие доспехи – тяжелые железные пластины с отверстиями, через которые пропущены скрепляющие их между собой завязанные узлами ремни, и шлемы из железа или покрытой лаком грубой кожи, увенчанные гребнем из конского волоса. Лошади также были защищены – их шея, грудь и бока были закрыты кожей. Их всадники выставили маленькие круглые щиты и пики с кистями из конского волоса пониже острия.
   Однако эти шеренги вооруженных всадников остановились, в то время как самые задние ряды легковооруженных воинов продвинулись между ними вперед. На них была всего лишь дубленая кожа, и вооружены они были дротиками и луками. Они на своих юрких лошадях сновали перед монголами, метая дротики и стрелы и прикрывая выдвижение тяжелой конницы.
   Воины Темучина, вооруженные и экипированные подобным же образом, встретили атакующих стрелами, выпущенными из мощных, укрепленных рогами луков.
   Перестрелка прекратилась, когда легкая кавалерия тайчиутов откатилась назад, под прикрытие конников в доспехах, и ударные отряды перешли в галоп.
   Тогда Темучин выпустил им навстречу своих монголов. Но он выстроил свою орду в двойные эскадроны, по тысяче человек по фронту и десять рядов в глубину. И хотя у него было только тринадцать боевых дружин, а у тайчиутов шестьдесят отрядов, напор его более глубоко эшелонированных формирований на узком фронте сдерживал продвижение тайчиутов, и их первые эскадроны были рассеяны.
   Теперь Темучин мог бросить свою ударную тяжелую конницу против легких эскадронов неприятеля. Рассредоточившиеся и мчащиеся монголы под своим родовым знаменем из девяти хвостов яка пускали стрелы с каждой руки.
   И вспыхнула одна из жесточайших степных битв – орды всадников, яростные крики, наступающие под градом стрел воины, вооруженные короткими саблями, стаскивающие своих врагов с коней арканами и крюками на концах копий. Каждый эскадрон бился самостоятельно, и сражение шло по всей протяженности долины, а ратники рассеивались под натиском противника, перестраивали ряды и вновь шли в бой.
   Это продолжалось до сумерек. Темучин одержал решительную победу. Пали на поле брани 5 или 6 тысяч воинов неприятеля, и семьдесят вождей были доставлены ему с мечами и колчанами на шеях.
   Некоторые источники утверждают, что монгольский хан велел всех этих пленников тут же сварить заживо в котле, – эта жестокость выглядит неправдоподобной. Молодой хан был не очень-то жалостлив, но видел пользу, которую могли бы принести эти еще полные сил пленники у него на службе.

Глава 4
Темучин и потоки

   И он страстно жаждал иметь в подчинении верных ему людей. Несомненно, эта страсть объяснялась страданиями в те трудные годы, когда Борчу пожалел его, а стрелы простоватого Касара спасли его жизнь.
   Однако Темучин признавал за силу не политическую власть, о которой он не очень задумывался, и не богатство, в котором он, очевидно, видел мало проку. Будучи монголом, он хотел только того, что ему было необходимо. Его концепция силы сводилась к людской силе. Когда он восхвалял своих багатуров, он говорил, что они разбивали на мелкие части твердые камни, переворачивали валуны и останавливали стремительный напор врага.
   Превыше всего он ценил преданность. Предательство считалось непростительным грехом соплеменника. Предатель мог стать причиной разгрома всего стойбища или же завлечь орду в засаду. Преданность племени и хану была, так сказать, ultimum desideratum (в высшей степени желаемым). «Что можно сказать о человеке, дающем обещание на заре и нарушающем его с наступлением ночи?»
   Отголосок его страстного желания иметь верных подданных звучал в его молитвах. Для монгола было привычным делом подниматься на вершину скалы, которую он считал постоянным местопребыванием тенгри – небесных духов воздуха верхнего плана, которые ниспосылали ураганы и громы и порождали все внушающие трепет чудесные явления безграничного неба. Он возносил молитвы на четыре стороны света, перекинув через плечи свой пояс.
   «Вечное Небо, будь благосклонно ко мне; пошли духов верхнего воздуха мне в помощь, а на земле направь людей мне на подмогу».
   И люди собирались под его знаменем из девяти хвостов яка уже не семьями и юртами, а сотнями. Племя скитальцев, ставшее врагом для своего бывшего хана, всерьез обсуждало достоинства Темучина, предводителя монголов. «Он позволяет охотникам оставлять себе всю добычу во время большой охоты, а после битвы каждому воину оставлять себе причитающуюся ему долю захваченных трофеев. Он подарил шубу со своего плеча. Он слез со своего коня, на котором скакал, и отдал его нуждающемуся».
   Ни один коллекционер не радовался с таким пылом редкому приобретению, как монгольский хан, привечая этих скитальцев.
   Он собирал вокруг себя двор без казначеев и советников, которых ему заменяли духи войны. В него, конечно, вошли Борчу и Касар – его первые товарищи по оружию, Аргун – музыкант, игравший на лютне, Бэйян и Мухули – хитроумные и закаленные в сражениях военачальники, а также Су – искусный арбалетчик.
   Аргун предстает перед нами не столько как бард, сколько как просто веселый и общительный человек. С ним связан один яркий эпизод, когда он одолжил у хана золотую лютню и потерял ее. Вспыльчивый монгол пришел в ярость и послал двух паладинов убить его. Вместо этого они схватили провинившегося, заставили его выпить два кожаных мешка вина и заперли в укромном месте. На следующий день на рассвете они растолкали его и проводили ко входу в юрту хана, восклицая: «Свет уже озаряет твою орду (центр племени, ханская ставка и главная юрта стойбища), о хан! Открой вход и прояви свое милосердие».
   Воспользовавшись возникшей паузой, Аргун запел:
Когда дрозд поет «динг-донг»,
Ястреб хватает его когтями перед последней нотой —
Так же и гнев моего господина обрушивается на меня.
Увы, я люблю выпить, но я не вор.

   И хотя воровство каралось смертью, Аргун был прощен, а судьба золотой лютни остается загадкой и по сей день.
   Эти сподвижники хана были известны во всей Гоби под прозвищем «яростные потоки». Двое из них – Джебе-ноян («военачальник-стрела») и доблестный Субедей-багатур, – в то время еще просто мальчишки, впоследствии подвергли опустошению территории по всему девяностоградусному меридиану.
   Джебе-ноян впервые появляется в веренице событий как юноша из вражеского племени, спасающийся бегством после боя и окруженный монголами во главе с Темучином. Он потерял коня и попросил другого у монголов, предложив за это сражаться на их стороне. Темучин внял его просьбе, подарив юному Джебе быстроногого белоносого скакуна. Однако, сев на него, Джебе ухитрился прорваться между монгольскими воинами и ускакать. Затем он все же вернулся и сказал, что хочет служить хану.
   Впоследствии, когда Джебе-ноян пробирался через Тянь-Шань, преследуя Кучлеука с его племенем кара-киданей, он собрал табун в тысячу белоносых коней и послал его в дар хану. Это был знак того, что Джебе не забыл того давнего случая с конем, когда ему была сохранена жизнь.
   Не таким порывистым, как юный Джебе, но более сметливым был Субедей из племени оленеводов урианкхи. В нем было что-то от жестокой целеустремленности Темучина. Прежде чем ввязываться в войну с татарами, хан спросил у своих сподвижников, кто бы отважился повести воинов в наступление. Субедей вышел вперед и был удостоен за это похвалы хана, который предложил ему отобрать сто самых лучших воинов в качестве своих телохранителей. Субедей ответил, что ему никто не нужен для сопровождения и он намерен двинуться впереди орды в одиночестве. Темучин, поколебавшись, разрешил, и Субедей прискакал в лагерь татар и заявил, что ушел от хана и желал бы присоединиться к ним. Он убедил татар, что монгольской орды поблизости нет, так что они оказались совершенно не готовы, когда монголы напали на них и обратили в беспорядочное бегство.
   – Я буду оберегать тебя от твоих врагов так же, как войлок юрты укрывает от ветра, – обещал Субедей молодому хану. – Именно это я буду делать для тебя.
   – Когда мы будем брать в плен прекрасных женщин и захватывать великолепных жеребцов, то будем отдавать их тебе, – обещали ему его паладины. – Если же мы тебя ослушаемся или нанесем тебе вред, брось нас погибать в бесплодных местах.
   – Я был как во сне, когда вы пришли ко мне, – отвечал Темучин своим храбрецам. – Я прежде сидел в печали, а вы воодушевили меня.
   Они чествовали его так, как он того заслуживал в качестве истинного хана якка-монголов, а он определил каждому положение, которого тот заслуживал, учитывая особенности его характера.
   Он сказал, что Борчу будет сидеть подле него на курултае (собрании вождей) и будет в числе тех, кому доверено нести лук и колчан хана. Кому-то предстояло ведать продовольствием, отвечать за домашний скот. В ведении других были кибитки и слуги. Обладающего большой физической силой, но не блистающего умом Касара он поставил мечником.
   Темучин тщательно отбирал смышленых и отважных воинов в качестве военачальников, полководцев для своей вооруженной орды. Он ценил умение сдерживать гнев и выжидать подходящий момент для нанесения удара. Поистине суть характера монгола – его терпение. Храбрым и самоотверженным Темучин доверил присматривать за кибитками и запасами продовольствия. Бестолковых оставлял стеречь скот.
   Об одном военачальнике он сказал: «Нет человека более доблестного, чем Есудай, ни у кого нет таких редких способностей. Но поскольку самые длительные походы не утомляют его, поскольку он не чувствует ни голода, ни жажды, он полагает, что и его подчиненные тоже не страдают от этого. Вот почему он не годится для высокого командного поста. Полководец не должен забывать о том, что его подчиненные могут страдать от голода и жажды, и должен разумно использовать силу своих людей и животных».

   Чтобы поддерживать свой авторитет у этого сонма «яростных бойцов», молодому хану требовались непоколебимая решимость и тонко взвешенное чувство справедливости. Вожди, вставшие под его знамя, были так же неуправляемы, как, например, викинги. Хроники повествуют, как отец Борте появился со своими сторонниками и семью взрослыми сыновьями, чтобы представить их хану. Произошел обмен дарами, и семеро сыновей заняли места среди монголов, вызывая бесконечное раздражение, особенно один из них – шаман по имени Тебтенгри. Считалось, что он, как шаман, способен покидать по желанию свое физическое тело и посещать мир духов. Он также был наделен даром предсказания.
   И у Тебтенгри была агрессивная амбиция. Проведя несколько дней в юртах нескольких вождей, он и некоторые из его братьев напали на Касара и били его кулаками и палками.
   Касар пожаловался хану Темучину.
   – Ты же, брат, хвалился, – ответил тот, – что тебе нет равных в силе и хитрости, как же ты дал этим парням себя побить?
   Обозлившись, Касар ушел на свою половину в ставке хана и уже не подходил к Темучину. Тут хана разыскал Тебтенгри.
   – Мой дух слышал сказанное в другом мире, – сказал он, – и эта истина передана мне самим Небом. Темучин будет править своими подданными некоторое время, но потом над ними будет Касар. Если ты не покончишь с Касаром, твое правление продлится не долго.
   Хитрость шамана-волхва возымела действие на хана, который не мог отмахнуться от того, что он искренне принял за предсказание. В тот вечер он сел на коня и отправился с несколькими воинами схватить Касара. Об этом узнала его мать Оэлун. Она велела слугам приготовить повозку, запряженную быстроногим верблюдом, и поспешила за ханом.
   Она приехала к юрте Касара и пробралась мимо окружившей было ее ханской охраны. Войдя в главную юрту, она обнаружила Темучина напротив стоящего на коленях Касара без шапки и кушака. Встав на колени, она обнажила груди и сказала Темучину: «Вы оба вскормлены из этих грудей. У тебя, Темучин, много достоинств, а у Касара лишь его сила и искусство меткого лучника. Когда мятежники выступали против тебя, он их поражал своими стрелами».
   Молодой хан слушал молча, ожидая, когда иссякнет гнев его матери. Затем он вышел из юрты, сказав: «Мне было не по себе, когда я делал это. А теперь мне стыдно».
   Тебтенгри продолжал ходить из юрты в юрту и создавать неприятности. Утверждая, что в своих действиях руководствуется откровениями свыше, он был для монгольского хана как бельмо на глазу. Тебтенгри собрал вокруг себя немало сторонников и, будучи амбициозным, верил, что способен подорвать престиж молодого хана. Опасаясь вступать в конфликт с самим Темучином, он и его сообщники разыскали Темугу-отчигина, самого младшего из братьев хана, и принудили его преклонить перед ними колени.
   Традиция запрещала монголам применять оружие в разрешении конфликтов друг с другом, однако после этого поступка шамана Темучин вызвал Темугу и сказал ему:
   – Сегодня Тебтенгри придет в мою юрту. Обращайся с ним так, как захочешь.
   Положение Темучина было непростым. Мунлик, вождь олкунутов и отец Борте, много раз помогал ему в битвах и снискал уважение. Сам Тебтенгри был шаманом, прорицателем и колдуном. Темучин как хан должен был выступать в качестве судьи в урегулировании конфликтов и не идти на поводу своих желаний.
   Он был в юрте один и сидел у огня, когда вошли Мунлик и семеро его сыновей. Он приветствовал их и они сели по правую руку от него, когда вошел Темугу. Все оружие, конечно, было оставлено у входа в юрту, и младший брат схватил Тебтенгри за плечи.
   – Вчера меня силой заставили встать перед тобой на колени, но сегодня я померяюсь с тобой силой.
   Какое-то время они боролись, а другие сыновья Мунлика поднялись с места.
   – Боритесь не здесь! – обратился Темучин к дерущимся. – Идите наружу.
   У входа в юрту стояли в ожидании трое сильных бойцов. Они как раз ждали этого момента, действуя по указке Темугу или хана. Они схватили Тебтенгри, как только он появился, сломали ему позвоночник и отшвырнули в сторону. Он остался лежать неподвижно у колеса повозки.
   – Тебтенгри поставил меня вчера на колени! – воскликнул Темугу, обращаясь к своему брату хану. – Теперь, когда я хочу померяться с ним силой, он лежит и не встает.
   Мунлик и его шестеро сыновей бросились к выходу, выглянули и увидели тело шамана. Горе охватило вождя, и он обернулся к Темучину.
   – О, каган, я верой служил тебе до сегодняшнего дня.
   Значение сказанного не оставляло места сомнениям, и его сыновья приготовились наброситься на Темучина. Темучин встал. Он был безоружен и иначе как через вход выйти из юрты не мог. Вместо того чтобы звать на помощь, он сказал сурово разъяренным олкунутам:
   – Прочь с дороги! Мне нужно выйти.
   Озадаченные неожиданной командой, они посторонились, и он вышел из шатра к посту стражи из своих воинов. Все же этот случай стал одним из инцидентов в череде бесконечных конфликтов вокруг рыжеволосого хана. Но ему хотелось по возможности избежать кровавой вражды с родом Мунлика.
   Ночью Темучин велел двум своим людям поднять тело шамана и вытащить его через дымоход на самом верху юрты. Когда среди ордынцев стало расти любопытство по поводу того, что стало с колдуном, Темучин открыл вход в юрту, вышел и объяснил им:
   – Тебтенгри бил моих братьев и неправедно клеветал на них; за то небо не возлюбило его и отняло вместе и жизнь, и тело его.
   Но когда он вновь остался наедине с Мунликом, то говорил с ним совершенно серьезно:
   Между тем не было видно конца межплеменным войнам в Гоби, этой «волчьей распри» больших родов с погонями и преследованиями. И хотя монголы все еще считались слабее других племен, все же под знаменем хана было сто тысяч юрт. Защитой для его подданных были его ум и хитрость, а его жестокая смелость воодушевляла его воинов. Ответственность не за несколько семей, а за целый народ ложилась на его плечи. Сам он мог спать спокойно по ночам; поголовье его домашнего скота неуклонно росло благодаря получаемой «ханской десятине». Ему было уже за тридцать, он был в расцвете сил, а его сыновья теперь скакали вместе с ним и уже высматривали будущих жен, подобно тому как он сам когда-то путешествовал по равнинам бок о бок с Есугеем. Он отобрал у своих врагов то, что ему принадлежало по наследству, и не хотел лишаться этого богатства.
   Но что-то еще зрело в его голове – недодуманный план, невыраженное до конца желание.
   «Наши старейшины всегда говорили нам, – сказал он как-то на совете, – что различные мысли и думы не должны храниться только в одной голове. И с одной из них я хочу с вами поделиться. Я хочу распространить свою власть за пределы земель наших соседей».
   «Чтобы объединить «разящих воинов» в союз племен, чтобы противостоять своим заклятым врагам», – думал он. И он приступил к осуществлению задуманного со всем своим поистине величайшим упорством.

Глава 5
Когда штандарт остался на Гупте

   Мы не станем здесь углубляться в перипетии войн кочевых племен – татар и монголов, меркитов и кераитов, найманов и уйгуров, сновавших на всем пространстве от Великой Китайской стены до далеких гор срединной Азии на западе. XII век близился к закату, а Темучин все еще был поглощен созданием союза племен, о невозможности которого говорили старейшины. Это могло быть осуществлено только при одном условии – при превосходстве одного племени над всеми другими.
   Кераиты в своих городах на караванном пути от северных ворот Великой Китайской стены и далее на запад поддерживали, если так можно выразиться, баланс сил. Темучин направился к Тогрулу, прозванному Иоанн-священник, с предложением заключить союз. Монголы для кераитского хана были теперь достаточно сильны, что делало такой союз возможным.
   «Без твоей поддержки, о отец мой, я не буду чувствовать себя в безопасности. А твои коварные братья и племянники вторгнутся на твою землю и поделят между собой твои пастбища. Да и ты не сможешь жить в мире без нерушимой дружбы со мной. Твой сын недостаточно мудр, чтобы знать все это сегодня, но он лишится власти и самой жизни, если одержат верх твои враги. Единственный для нас выход, дающий нам возможность сохранить власть и выжить, – это установить друг с другом отношения непоколебимой дружбы. Там, где я, твой сын, наши общие проблемы будут разрешены».
   Старый хан был по праву названым отцом Темучина, и Иоанн-священник дал свое согласие. Он был стар, и ему был симпатичен молодой монгол. Слово свое Темучин держал. Когда кераиты были вытеснены со своих земель и изгнаны из своих городов западными племенами, в большинстве своем магометанами и буддистами, строго следовавшими своим обрядам, что вызывало неприятие кераитов, с их христианско-шаманистской верой, – монголы двинули на помощь оказавшемуся в трудном положении вождю свои «яростные потоки».
   И для начала, как союзник старого кераита, Темучин испробовал свои силы в искусстве управлять империей.
   И для этого, по его разумению, существовала прекрасная возможность. За Великой стеной Желтый император Китая не давал ему спокойно спать, напоминая о набегах татар с озера Буйр-Нур, которые досаждали на границах {4}. Он объявил, что лично поведет войско в поход через Великую стену, чтобы наказать агрессивное племя, – что породило панику среди его подданных. В конце концов, один из военачальников был направлен вместе с китайской армией в поход против татар, которые привычно отступили безо всякого для себя урона. Войско китайцев, состоявшее большей частью из пеших бойцов, не смогло догнать кочевников.
   Весть об этом дошла до Темучина, который стал действовать столь же энергично, как скакали нещадно подстегиваемые степные лошади, доставляя его послания через равнины. Он собрал всех людей племени и послал их к Иоанну-священнику, своему престарелому союзнику, с напоминанием, что именно татары когда-то расправились с его отцом. Кераиты ответили на призыв, и объединенные орды поскакали на татар, которые не могли отступить, так как в тылу у них находились китайцы.
   Последовавшая за этим битва подорвала силы татар, многие из них пополнили количество пленников племен-победителей, а военачальник китайского войска воспользовался благоприятной возможностью представить эту победу как свою личную заслугу. Он пожаловал Иоанну-священнику титул Ван-хан, или Царь царей, а Темучину – звание «командующий карательным корпусом». Эта награда ничего не стоила китайцам, если не считать покрытый позолотой серебряный медальон. Как титул, так и медальон, должно быть, произвели глубокое впечатление на привыкшего к суровым битвам монгола. Во всяком случае, медальон, впервые увиденный жителями пустыни, был выставлен на всеобщее обозрение в юрте хана.
   Темучин видел, как его сыновья следуют за Джебе-нояном («военачальник-стрела»), имевшим пристрастие носить сапоги на собольем меху и посеребренную кольчугу. Ее он отобрал у одного странствующего китайца. Джебе-ноян никогда не был спокоен, если не видел скачущих за собой товарищей. Он был хорошим наставником для старшего сына Темучина Джучи («гость»), родившегося как символ мрака, неприветливого и своевольного и все же достаточно сильного духом, что радовало хана.
   В последний раз в уходящем XII столетии повел Темучин своих соплеменников на охоту к низовью рек, к земле кераитов. Рассредоточившись широким полукругом, всадники загнали немало антилоп, несколько оленей и более мелкого зверя. Замкнув круг и пустив в ход прочные изогнутые луки, расстреливали свои жертвы до тех пор, пока последняя из них не легла бездыханной к ногам лучников.
   Охота монголов – дело нешуточное. Их ждали крытые кибитки и верблюжьи повозки где-нибудь поодаль в степи, и до возвращения охотников с быков была снята упряжь. Были установлены ограждения юрт, натянуто войлочное покрытие на каркас. Разведен огонь в очагах. Немалая добыча была оставлена в дар Тогрулу, который теперь именовался Ван-хан. Кераиты держались высокомерно по отношению к монголам. Добычу, по праву принадлежавшую людям Темучина, забирали люди Ван-хана, и монголы переживали по этому поводу.
   У Темучина было слишком много врагов на землях кераитов, выходцев из рода Борджигин, которые хотели бы отстранить его от ханства и от положения фаворита у кераитского властителя. И он направился к своему названому отцу. Между ними была договоренность, что, если возникнут разногласия, ни один из них не пойдет против другого, а оба встретятся и спокойно поговорят, чтобы прояснить суть проблемы.
   Темучин многому научился на горьком опыте. Он знал, что после смерти Ван-хана опять вспыхнет война, но среди кераитов были группы воинов, благоволивших к нему. Телохранители Ван-хана, подстрекаемые врагами монгольского хана к тому, чтобы захватить его, не пошли на это. А брачные предложения поступали к монголам. Среди девушек семьи вождя кераитов для Джучи была невеста.
   Однако Темучин оставался в своем лагере, предусмотрительно держась на расстоянии от ставки кераитов, в то время как его люди шли впереди него, проверяя, нет ли опасности. Его всадники не вернулись, но два пастуха прискакали ночью с новостью о кераитах. Новость была неприятной и зловещей.
   Его враги на западе – Джамуга-сечен, Токтоа, вождь непримиримых меркитов, сын Ван-хана и дяди Темучина – приняли решение покончить с ним. Они выбрали Джамугу гуркханом. Они убедили престарелого и нерешительного Ван-хана объединиться с ними. Предложение о браке было уловкой, как отчасти и подозревал Темучин.
   Его попытки по управлению империей провалились. Похоже, он старался сохранять вражду между кераитами и западными тюркскими племенами, укрепляя тем временем свои позиции на востоке, и поддерживать союз с Ван-ханом до тех пор, пока его восточные племена не станут достаточно сильными для того, чтобы обращаться с кераитами на равных. Его политика была благоразумной, но его хитрость столкнулась с еще большей хитростью и к тому же еще с вероломством.
   Кераиты, как сообщили ему пастухи, подтягивались к его лагерю, намереваясь напасть на него ночью и расстрелять хана стрелами прямо в юрте.
   Ситуация была почти отчаянной, поскольку у кераитов было численное преимущество, а Темучин должен был по мере сил оберегать семьи своих воинов. У него было 6 тысяч воинов; по некоторым источникам, эта цифра не превышает 3 тысяч воинов. Он был предупрежден и не стал терять ни минуты.
   Он направил тех, кто охранял его юрту, поднять спящих, предупредить военачальников и вывести мальчиков-пастухов. Скот был отогнан, чтобы произвести его клеймение еще до рассвета, а затем выгнать как можно больше на пастбища. Другого способа сохранить его не было. Люди ставки хана поспешили сесть на коней, всегда стоявших наготове, и погрузить весь свой скарб и женщин на легкие верблюжьи повозки. Безо всяких стенаний и споров они двинулись в долгий путь обратно на свои лагерные стоянки.
   Юрты и большие дубовые повозки он оставил на своих местах и поручил нескольким людям на резвых конях следить за тем, чтобы освещающие лагерь огни костров были достаточно высокими. Темучин уходил вместе со своими военачальниками и лучшими воинами племени, позаботившись о скрытности отхода. Не было никакой возможности избежать налета на лагерь вражеских войск, которые все приближались под покровом темноты.
   Беглецы проскакали восемь или девять миль по направлению к холмам, которые могли бы послужить некоторым укрытием для людей Темучина на случай, если они будут рассеяны. Он дал команду остановиться, чтобы дать передышку коням после того, как всадники перебрались через ручей.
   Тем временем кераиты еще до рассвета ворвались в покинутый лагерь. Они расстреляли из луков белый войлочный шатер хана, прежде чем обратили внимание на тишину в стойбище и отсутствие в нем скота и родового знамени. И они остановились в недоумении и стали совещаться. Яркие огни в лагере заставили их подумать, что монголы все еще оставались в юртах. А когда они поняли, что те покинули свои шатры, захватив ковры и утварь, даже запасные седла и кожаные мешки для молока, им показалось, что монголы сбежали в страхе и неорганизованно.
   Широкую полосу следов, которые вели на восток, не могла скрыть темнота, и кераиты сразу же бросились в погоню. Они перешли в галоп и прискакали к подножию холмов, когда рассвело, поднимая густые облака пыли позади своих коней. Темучин наблюдал за их приближением и видел, как они вереницей вытянулись в бешеной скачке. Всадники скакали порознь: те, кто был на лучших конях, вырвались вперед, оставляя позади соплеменников на менее резвых лошадях.
   Вместо того чтобы продолжать поджидать их в ущелье, Темучин вывел своих воинов в пешие построения ближнего боя, оставив коней отдыхать. Воины перебрались через речку, рассеяли передовые отряды кераитов и выстроились поперек холмистого поля, прикрывая отход всей орды. Затем появились Ван-хан и другие вожди кераитов. Кераиты перестроились, и началась жестокая смертельная битва.
   Никогда еще Темучин не сталкивался с таким жестким натиском. Потребовались все мужество его «яростных потоков» и стойкость его соплеменников, тяжеловооруженных всадников родов урут и мангут, которые всегда были к его услугам. Малое число воинов не позволяло ему атаковать с фронта, и ему оставалось полагаться на небольшое преимущество, которое давала ему местность, – единственное, на что могли уповать монголы. Когда день был на исходе, а Темучин на волоске от неотвратимого поражения, он вызвал Гюлдара – одного из своих названых братьев, который был хранителем знамени и вождем мангутов. Темучин велел ему обойти боевые порядки кераитов и взять и удержать высоту на их левом фланге. Эта высота называлась Гупта.
   «О хан, брат мой, – отвечал измотанный в бою Гюлдар, – я сяду на своего лучшего коня и прорвусь, кто бы ни стоял у меня на пути. Я установлю знамя с хвостами яка на Гупте. Я покажу тебе свое мужество, а если я буду сражен, будь кормильцем и наставником моих детей. Это все, что мне будет нужно, когда настанет мой конец».
   Это продвижение в обход было излюбленным маневром монголов. Оно называлось тулугма, или «обычный охват», когда заходят во фланг противника и обрушиваются на него сзади. В ситуации, когда его формирования потрепаны, а кераиты прорывают фронт и надвигается темнота, этот маневр Темучина был не чем иным, как отчаянной попыткой оказать сопротивление. Но верный Гюлдар все-таки поднялся на высоту, установил стяг и удержал позицию. Это сковало действия кераитов, особенно после того, как сын Ван-хана был ранен в лицо стрелой.
   Когда солнце зашло, кераиты частично отвели свои отряды с поля боя. Темучин задержался, чтобы прикрыть отход Гюлдара и подобрать раненых, среди которых было двое его сыновей, скакавших на захваченных лошадях по двое на одном скакуне. Затем он повернул на восток, а кераиты двинулись в погоню на следующий день.
   Это было одно из самых ожесточенных сражений Темучина, и он потерпел в нем поражение. Однако он сохранил боеспособное ядро своего племени, охрану ханской ставки и остался в живых сам.
   «Мы сражались с человеком, – говорил потом Ван-хан, – с которым нам не следовало бы ссориться».
   В монгольском сказании упоминается о том, как Гюлдар принес родовое знамя на Гупту.
   Но во время длительного отступления «зализывающих раны» воинов на измученных конях – так уж диктовала жизнь в этом бесплодном краю – они опять выстраивались полукругом для охоты, чтобы загнать антилопу, оленя или любую другую дичь, которую могли поразить их стрелы. И не спортивный азарт заставлял их делать это. Нужно было обеспечивать пропитанием орду.

Глава 6
Смерть Иоанна-священника

   Разъяренный монгол обратился с красноречивым упреком к Ван-хану:
   «О хан, мой отец, когда тебя преследовали враги, разве я не направил тебе в помощь четырех своих багатуров? Ты добрался до меня на слепом коне, в изорванной одежде, питаясь мясом одной-единственной овцы. Разве я не дал тебе много овец и лошадей?
   В прошлом твои люди брали себе военные трофеи, по праву принадлежавшие мне. Потом твои враги отняли их у тебя. Мои багатуры возвратили их тебе. Затем у Черной реки мы клялись, что не будем слушать тех, кто говорит о нас плохо, чтобы нас рассорить, но встретимся и обсудим проблему. Я не говорил, что моя награда за заслуги мала, и не требовал большего.
   Если сломается колесо запряженной быками повозки, быки не смогут двигаться дальше. Разве я не колесо твоей кибитки? Чем я тебя прогневал? Почему ты нападаешь на меня теперь?»
   В этом монологе можно уловить отголосок презрения. И упрекает он этого человека прежде всего за его нерешительность, отсутствие своей точки зрения: Иоанн-священник «сел на слепую лошадь».
   Темучин приступил к осуществлению самого нужного со всей своей непоколебимой решимостью. Курьеры были отправлены к соседним племенам, и вскоре как ханы подвластных ему территорий, так и их соседи уже сидели в юрте вождя монголов, согласно этикету поджав ноги, по обе стороны его ковра из шкуры белой лошади. Их длинные кафтаны были подпоясаны украшенными орнаментом кушаками, их морщинистые бронзовые лица проглядывали из-за дыма от очага. Это был совет ханов.
   Каждый выступал в свой черед. Это были представители рода Борджигин – сероглазых людей. Многим из них довелось познать горечь поражения в борьбе с Темучином. Некоторые из них готовы были уступить сильным кераитам и подчиниться Иоанну-священнику и его сыну. Более смелые выступали за войну с ними и передачу скипетра власти Темучину. Последних на совете оказалось большинство.
   Принимая скипетр, Темучин заявил, что все племена должны подчиняться его приказам, и ему должно быть предоставлено право наказывать тех, кто, по его мнению, того заслуживает. «Я с самого начала вам говорил, что у земель между тремя реками должен быть свой хозяин. А вы этого не понимали. Теперь, когда вы испугались, что Ван-хан займется вами, вы выбрали лидером меня. Я вам отдавал пленных, женщин, юрты и скот. Теперь я сохраню для вас земли и обычаи наших предков».
   В ту зиму Гоби была разделена на два враждебных лагеря – люди к востоку от озера Байкал противостояли западной конфедерации. На этот раз Темучин первым появился на равнине еще до того, как снег сошел с долин. Со своими новыми союзниками он без предупреждения приблизился к лагерю Ван-хана.
   Хроники дают забавное толкование уловки, на которую пошли кочевники. Темучин направил своего человека в стан врага, чтобы тот пожаловался на плохое отношение к нему в стойбище монголов. Он также должен был сообщить кераитам, что монгольская орда все еще очень далеко от их лагеря. Не слишком доверяя этому, кераиты послали несколько всадников на ближайшую высотку. Захватив с собой перебежчика, они должны были сами удостовериться в справедливости его слов. Монгольский воин-«перебежчик», проявляя осмотрительность, неподалеку от лагеря кераитов заметил фрагмент родового знамени Темучина на другой стороне того холма, по которому они поднимались. Он понимал, что на лошадях его стражи могут ускакать беспрепятственно, если заметят монгольский стяг. Поэтому он слез с коня и стал его осматривать. Когда его спросили, что он делает, он ответил: «Камень застрял в одном копыте». К тому времени, как сообразительный монгол «освободил» копыто коня от мнимого камня, подоспел передовой отряд Темучина и взял этих кераитов в плен. Лагерь Ван-хана был атакован, и начался ожесточенный бой.
   К ночи кераиты были разбиты, Ван-хан и его сыновья были ранены и бежали. Темучин прискакал в захваченный лагерь и отдал своим людям имущество кераитов: седла, покрытые цветным шелком и мягкой красной кожей, тонкие и искусно выкованные сабли, тарелки и кубки из серебра. Все это было ему не нужно. Шатер Ван-хана, покрытый золоченой тканью, он отдал в полную собственность двум пастухам, предупредившим его о наступлении кераитов в ту первую ночь близ Гупты.
   Ворвавшись далее в центр становища кераитов, монголы окружили их и пообещали оставить в живых, если те сдадутся. «Мужи, сражающиеся так, как вы, защищая своего господина, – герои. Присоединяйтесь ко мне и служите мне».
   Оставшиеся в живых кераиты встали под знамя Темучина, и он вошел в их город в пустыне Каракорум (Черные Пески).
   Его двоюродный брат, Джамуга-хитрец, впоследствии был схвачен и приведен к нему.
   – Какой участи ты заслуживаешь? – спросил Темучин.
   – Той же, что я уготовил бы для тебя, если бы ты мне попался! – отвечал не колеблясь Джамуга-сечен. – Медленную смерть.
   Он имел в виду мучительную смерть – медленное «расчленение по-китайски», которое начинается в первый день с отрезания мизинцев и продолжается до отрезания всех конечностей. Безусловно, потомкам рода Борджигин мужества было не занимать. Темучин, однако, следовал обычаю людей своего племени, который запрещал проливать кровь вождя высокого рода. И он велел предать Джамугу казни через повешение на шелковой тетиве или удушение тяжелым войлоком.
   Иоанн-священник, который не по своей воле вступил в войну, безнадежно пытался спастись бегством за пределами своей земли, но был убит двумя воинами одного из тюркских племен. Его череп, как повествуют хроники, был покрыт серебром и остался в юрте вождя этого племени, став предметом поклонения. Его сын был убит в сходной ситуации.
   Наверное, можно было бы ожидать, что вождь кочевников удовлетворится плодами такой победы. А последствия завоеваний кочевников всегда были одинаковы: накопление награбленных богатств, праздность или неугомонность, вслед за этим ссоры и дележ необустроенной кочевой империи.
   Темучин показал, что он не таков. У него теперь была основа для создания империи у кераитов, которые обрабатывали землю и строили города, дома в которых были, правда, из высушенной илистой земли и соломы, но все же это было постоянное место жительства. Изо всех сил стараясь поддерживать спокойствие и мир в стане кераитов, он, не откладывая ни на минуту, направил свои орды на новые завоевания.
   «Ценность предпринятого действия, – говорил он своим сыновьям, – в том, чтобы завершить его до конца».
   В течение трех лет после битвы, сделавшей его хозяином Гоби, он посылал своих закаленных в боях всадников далеко в долины западных тюркских племен, найманов и уйгуров, с их более высокой культурой. Прежде они враждовали с Иоанном-священником и, видимо, объединились, чтобы оказать сопротивление Темучину. Однако он не дал им времени осознать, с кем они имеют дело. Его всадники скакали от череды белых гор на севере вниз вдоль Великой стены, через древние города Бишбалык и Хотен.
   Марко Поло так говорил о Темучине:
   «Когда он покорял какую-либо провинцию, то не причинял вреда людям и не трогал их имущество, но просто оставлял часть своих людей наместниками в том краю, в то время как остальных вел на завоевание другой провинции. А когда те, кого он покорил, узнавали, как заботливо и надежно он защищает их от всех прочих и что он не сделал им ничего плохого, и видели, какой он благородный аристократ, – они присоединялись к нему со всей искренностью души и становились его преданными сторонниками. И когда он таким образом собрал такую массу людей, которая, казалось, могла заполонить всю землю, он стал думать о завоевании значительной части мира».
   Участь его давних врагов вряд ли была такой, как описано здесь. Как только силы кераитов были разгромлены, монголы стали преследовать всех мужчин ханской семьи и предавать их смерти. Побежденные были распределены между заслужившими поощрение монголами: самых привлекательных женщин они взяли себе в жены, других пленников сделали своими рабами. Брошенных детей взяли в свои семьи монгольские матери, а пастбища и скот побежденного племени перешли к новым владельцам.
   До этого момента жизнь Темучина складывалась в зависимости от действий его врагов. Невзгоды закалили его тело и придали ему мудрость матерого волка, которая как будто заставляла его интуитивно действовать в верном направлении. Теперь он был достаточно силен для того, чтобы завоевывать земли, исходя из своих собственных расчетов. И после первых побед над теми, кто ему угрожал с оружием в руках, он проявил себя как снисходительный властитель.
   Он вступал на новые земли, проходя через древние караванные пути и города Центральной Азии, и огромное любопытство пробуждалось в нем. Он отмечал среди пленников людей в свободной одежде, которые держались с достоинством. Он узнал, что они были учеными – астрологами, которые знали о звездах, и врачами, которые умели пользоваться целебными растениями, такими, как, например, ревень, и лечить женские болезни.
   Некий служивший побежденному вождю уйгур, не расстававшийся с маленькой золотой вещицей необычного вида, был приведен к Темучину.
   – Почему ты все время носишь это с собой? – спросил его монгол.
   – Я обязался хранить ее до самой смерти того, кто мне ее доверил.
   – Ты верно служишь своему хану, – согласился Темучин, – но он мертв, а его земля и все, чем он владел, теперь мое. Скажи мне, для чего нужен этот символ?
   – Когда мой господин хочет взять дань серебром или зерном, он дает поручение одному из своих подданных. Возникает необходимость заверить его повеление печатью, которая удостоверяет, что указ на самом деле исходит от хана.
   Темучин тут же велел сделать для него печать, и она была изготовлена из зеленого нефрита. Он помиловал пленного уйгура, дал ему должность в суде и велел обучать ханских детей письму уйгуров – разновидности сирийской письменности, принесенной к ним, по всей вероятности, несторианскими священниками еще задолго до того, как она вышла из употребления. Но самой большой награды удостоились его соратники – те из них, кто оказал помощь хану в трудные времена. Каждый из них получил титул map-хан (приближенный к хану) и занял более высокое положение, чем другие. Они имели право беспрепятственно входить в ханский шатер в любое время. Они могли первыми выбирать свою долю добычи, взятой в бою, и были освобождены от ханских «десятин» оброка.
   Более того, они фактически были вне подозрений. Девять раз подряд им могли прощаться проступки, за которые предавали смерти. Им предоставлялись любые земли, на их выбор, и эти привилегии передавались по наследству их детям до девятого поколения.
   В понимании кочевников, не было ничего более желанного, чем завязать дружбу с одним из тар-ханов. Их воодушевляли победа, трехлетний разгул в новых землях, а на данный момент их пока сдерживало благоговение перед монгольским ханом.
   Но вокруг личности завоевателя собрались самые необузданные натуры во всей Азии, тюрко-монгольские воины от моря до Тянь-Шаня, где Гучлук правил кара-киданями (или кара-китаями – «черными китайцами»). На время была забыта межплеменная вражда. Буддисты и шаманисты, сатанисты, магометане и несторианские христиане по-братски садились вместе в ожидании новых событий.
   Могло произойти все, что угодно. А случилось то, что монгольский хан перешагнул через рамки ограничений, в которых оставались его предки. Он созвал курултай, совет ханов, чтобы выбрать единого правителя всех народов Северной Азии. Императора.
   Он объяснил им, что они должны выбрать одного из их числа, чтобы отдать ему власть над всеми другими. Вполне естественно, что после событий последних трех лет выбор на курултае пал на Темучина. Более того, совет постановил, что он должен взять подобающее имя. Вперед вышел обладающий даром предсказания человек и объявил, что его новое имя должно быть Чингис Ха-Хан, Величайший из правителей, Повелитель всех людей.
   

notes

1

1

2

3

   Монгольское «Сокровенное сказание» довольно аллегорично и создает впечатление, что события в Гоби были порождением проявления доблести одних и коварной измены небольшой кучки других. В действительности история заговора шамана продолжалась длительное время и в это противоборство были вовлечены и немалые силы противных сторон. По-своему этот факт столь же значителен, как и в Европе война между церковью и королем в царствование Фридриха II, а затем и Фридриха-Вильгельма IV – «Невинного».

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →