Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Ирландии ни разу не проводилась операция по смене пола.

Еще   [X]

 0 

Шкатулка рыцаря (сборник) (Прашкевич Геннадий)

Криминальная фантастика, фантастика эссеистическая, наконец, просто реализм, замешанный на юморе и фантастических похождениях героев, выделяет эту книгу из всего написанного Геннадием Прашкевичем. Странная тайна связывает наше прошлое и настоящее и, несомненно, влияет на далекое будущее («Шкатулка рыцаря»); революционные потрясения в обществе резко меняют каждого человека («Дыша духами и туманами»); те же революционные потрясения, возможно, меняют не просто историю отдельного человека или всего человечества, они потрясают основы всей Вселенной («Румын сделал открытие»). Ведь пуля летит и летит «со скоростью, превосходящей все последние изобретения». В книгу включена одна из самых ранних научно-фантастических повестей писателя – «Мир, в котором я дома», типичный образец жанра, сейчас практически выродившегося.

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Шкатулка рыцаря (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Шкатулка рыцаря (сборник)»

Шкатулка рыцаря (сборник)

   Криминальная фантастика, фантастика эссеистическая, наконец, просто реализм, замешанный на юморе и фантастических похождениях героев, выделяет эту книгу из всего написанного Геннадием Прашкевичем. Странная тайна связывает наше прошлое и настоящее и, несомненно, влияет на далекое будущее («Шкатулка рыцаря»); революционные потрясения в обществе резко меняют каждого человека («Дыша духами и туманами»); те же революционные потрясения, возможно, меняют не просто историю отдельного человека или всего человечества, они потрясают основы всей Вселенной («Румын сделал открытие»). Ведь пуля летит и летит «со скоростью, превосходящей все последние изобретения». В книгу включена одна из самых ранних научно-фантастических повестей писателя – «Мир, в котором я дома», типичный образец жанра, сейчас практически выродившегося.


Геннадий Прашкевич Шкатулка рыцаря (сборник)

   © Прашкевич Г.М., 2015
   © ООО «Литературный Совет», 2015
* * *

Шкатулка рыцаря

Глава I. «Негр, румяный с мороза…»

   Уну-Амон, торговец, отправленный Хирхором, верховным жрецом отца богов Амона, в Финикию закупать лес для закладки новой священной барки, с отвращением тянул из каменного бокала терпкое темное пиво. Время от времени он молитвенно складывал руки на груди, при этом его круглая, коротко стриженая голова непроизвольно дергалась – следствие глубокой раны, полученной в стычке с разбойниками где-то под Танисом. Сирийское море набегало на плоские песчаные берега, занимало все окна огромного деревянного дворца и весь горизонт, нагоняло тоску своим смутным немолчным гулом.
   «Я брожу по улицам, от меня несет пивом. – Уну-Амон, торговец, доверенный человек Хирхора, был уже пьян. – Запах выпитого отдаляет от меня людей. Он отдает мою душу на погибель. Я подобен сломанному рулю, наосу без бога, дому без хлеба и с шатающейся стеной. Люди бегут от меня, мой вид наносит им раны. Удались из чужого дворца, несчастный Уну-Амон, забудь про горький напиток тилку!»
   Так он думал и пил пиво. Так он думал и клял судьбу.
   «Я научился страдать, – клял он судьбу. – Я научился петь под чужую флейту и под аккомпанемент чужих гуслей. Я научился сидеть с гнусными девицами, умащенный, с гирляндой на шее. Я колочу себя по жирному животу, переваливаюсь, как гусь, а потом падаю в грязь».
   Уну-Амон страдал.
   Снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами к Смендесу, захватившему власть над севером Египта и назвавшемуся гордо Несубанебдедом, Уну-Амон давно не имел ни указанных выше грамот, ни самого идола. А Египет, ввергнутый в ужасную смуту, пугал его. Разбойники на море, разбойники на суше, разбойники в пустыне пугали Уну-Амона. Еще его пугали мор, болезни, выжженные пустыни, внезапные смерчи над тихими островами, водяные столбы, вдруг встающие над хорошо прогретыми прибрежными скалами.
   Поставив перед собой тяжелую шкатулку, отнятую у какого-то филистимлянина из Дора вместе с мешком серебра, Уну-Амон громко заплакал. Буря прибила его корабль к Кипру. Тут Уну-Амона как существо нежданное хотели сразу убить. Он с трудом нашел в свите царицы Хатибы уважительного старого человека, немного понимающего речь египтян.
   «Вот, царица, – сказал он через этого человека, – я слышал в Фивах, граде Амона, что все и всегда творят на свете неправду, только на Кипре у тебя – нет. Но теперь я вижу, что, кажется, и на Кипре неправда тоже творится ежедневно, а может, и ежечасно…»
   Удивленная царица Хатиба сказала: «Расскажи».
   И Уну-Амон рассказал.
   Он так рассказал.
   Хирхор, верховный жрец отца богов Амона, отправил его в Финикию. Он, Уну-Амон, снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами, был хорошо принят Смендесом, назвавшимся Несубанебдедом, и в Танисе сел на деревянный корабль, чтобы плыть в Дор, где осели филистимляне Джаккара. Здесь царь Бадиль совсем хорошо принял Уну-Амона, но несчастного египтянина обокрал собственный матрос – он унес все деньги, предназначенные для путешествия, и унес все деньги, доверенные Уну-Амону для передачи в Сирии. В отчаянии Уну-Амон пожаловался царю Бадилю на случившееся, но не получил никакой помощи, ибо вором оказался собственный человек, а не туземец. Уну-Амон, плача и рыдая, уехал в Тир, а оттуда в Библ. На свое счастье, он встретил в пути некоего филистимлянина из Дора и, восстанавливая справедливость, творя то, что подсказал ему сердечно наставляющий его великий Амон, отнял у филистимлянина мешок с тридцатью сиклями серебра, оправдывая себя тем, что у него в Доре украли столько же. Царь Библа Закарбаал, узнав о появлении египтянина, заставил Уну-Амона девятнадцать дней сидеть на провонявшем корабле в гавани, не пускал его на берег и даже ежедневно передавал строгие приказания удалиться как можно быстрее. На двадцатый день, когда Закарбаал приносил жертвы своим богам, одно справедливое божество схватило главного помощника царя и заставило его дико плясать, выкрикивая при этом: «Пусть приведут сюда Уну-Амона! Пусть приведут сюда несчастного египтянина Уну-Амона! Пусть предстанет перед царем Библа этот печальный посланник отца богов!»
   Уну-Амона доставили к царю.
   Царь Закарбаал сидел в верхней комнате высокого деревянного дворца, спиной к окну, так что теперь уже за его спиной разбивались нескончаемые, как жизнь, волны Сирийского моря.
   «Я прибыл за лесом для закладки новой священной барки Амона-Ра, отца богов, – сказал ему Уну-Амон. – Наши люди всегда брали лес в твоих землях. Твой отец давал моим фараонам нужный нам лес, и твой дед давал. Все давали нам лес, и ты дашь».
   Царь Закарбаал засмеялся. «Это верно, – сказал он. – Мой отец давал твоим фараонам лес, и мой дед давал. Но фараоны всегда платили за лес, это тоже верно, так сказано в книгах. И писцы говорят, что фараоны всегда платили за лес».
   Потом царь Закарбаал добавил: «Если бы царь Египта был моим царем, он бы не стал посылать мне серебро, не стал посылать мне золото, он бы просто сказал – выполняй повеления великого Амона! А я не слуга тебе, как не слуга тому, кто тебя послал. Стоит мне закричать к Ливану, и небо откроется, и бревна будут лежать на берегу моря. Но писцы говорят: фараоны всегда платили за лес. И сейчас пусть платят. Разве не так, жалкий червь?»
   «Одумайся. Ты заставил меня девятнадцать дней бессмысленно ждать на рейде, – смиренно, но твердо ответил Уну-Амон. – Как было прежде, я дам тебе серебро, я дам тебе ценности, они придутся тебе по вкусу, но прикажи рубить лес».
   И добавил негромко: «Лев свое возьмет».
   Царь Закарбаал долго думал, потом согласно кивнул.
   Он взял египетское золото, взял серебро и приказал грузить корабль египтянина лесом. Правда, на прощание сказал: «Не испытывай больше, жалкий червь, ужасов моря. Если ты еще раз попадешь в Библ, я поступлю с тобой так, как поступил когда-то с послами фараона Рамзеса, которые провели здесь семнадцать лет и умерли в одиночестве».
   И вежливо спросил: «Показать тебе их могилы?»
   Уну-Амон отказался. «Лучше поставь памятную доску о своих заслугах перед отцом богов богом Амоном. Пусть последующие послы из Египта и других стран чтут твое имя, и пусть сам ты всегда будешь получать воду на Западе, подобно богам, находящимся там».
   Простившись с Закарбаалом, Уну-Амон собрался отчалить, но в этот момент в гавань вошли корабли джаккарцев, решивших задержать египтянина.
   Уну-Амон стал плакать. Он плакал так громко, что, услышав его плач, секретарь царя Закарбаала спросил: «В чем твоя беда?»
   Уну-Амон, плача, ответил: «Видишь птиц, которые дважды спускаются к Египту? Один раз, а потом другой раз. Они всегда достигают своей цели, а я сколько времени теперь должен сидеть в Библе покинутым? Эти люди на кораблях пришли обидеть меня».
   Утешая Уну-Амона, царь Библа послал ему два сосуда с крепким пивом, жирного барана и египтянку Тентнут, которая пела у него при дворе. «Ешь, пей и не унывай», – передал он Уну-Амону, и корабль египтянина наконец отчалил.
   Джаккарцы его не преследовали, зато буря пригнала корабль к Кипру.
   Теперь, поставив перед собой шкатулку, найденную в мешке ограбленного им филистимлянина, Уну-Амон опять горестно и пьяно плакал. Потом медленно опустил палец на некий алый кружок, единственное украшение странной металлической шкатулки, не имеющей никаких внешних замков или запоров. Шкатулка поблескивала, как медная, но была необычайно тяжела. Не как медная и даже не как золотая, а даже еще тяжелее. Уну-Амон надеялся, что в шкатулке лежит большое богатство. Если это так, подумал он, плача, я выкуплю у царицы Хатибы корабль и доставлю верховному жрецу Хирхору лес для закладки священной барки.
   «Я смраден, я пьян, я нечист, – бормотал он про себя. – Пусть Амон-Ра, отец богов, пожалеет несчастного путешественника, пусть он вознаградит мое терпение большим богатством. Пусть он вознаградит меня поистине большим богатством. Я был послан в Финикию, я сделал все, чтобы приобрести лес для закладки священной барки. Неужели великий Амон-Ра, отец богов, не подарит мне сокровище?»
   Палец египтянина коснулся алого кружка, мягко продавил металлическую крышку, как бы даже на мгновение погрузился в странный металл, но, понятно, так лишь показалось, хотя Уну-Амон вдруг почувствовал: что-то произошло! Не могли неизвестные красивые птицы запеть – в комнате было пусто, а за окнами ревело, разбиваясь на песках, Сирийское море. Не могла лопнуть туго натянутая металлическая струна – ничего такого в комнате не было. Но что-то произошло, звук странный долгий раздался. Он не заглушил морского прибоя, но он раздался, он раздался совсем рядом, он действительно тут раздался, и Уну-Амон жадно протянул вперед руки: сейчас шкатулка раскроется!
   Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если не грабитель, то уж точно вор!
   Шкатулка темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, будто освещенная снаружи и изнутри. Она на глазах превращалась в нечто стеклянистое, в нечто полупрозрачное, каким бывает тело выброшенной на берег морской твари медузы, не теряя, впрочем, формы. Наверное, и содержимое шкатулки становилось невидимым и прозрачным, потому что изумленный Уну-Амон ничего больше не увидел, кроме смутного, неясно поблескивающего тумана.
   А потом и туман растаял.

   13 июля 1993 года
   Из офиса «Тринити» выносили мебель.
   Один из грузчиков показался Шурику знакомым.
   Лица Шурик не разглядел, но характерная сутулость, потертый плащ, затасканная, потерявшая вид кепка… Ерунда, конечно, раньше он не видел этого человека. Крикнули бомжа на улице, вот он и таскает мебель, зарабатывает копейки на бедную жизнь. Хотя похож, даже очень похож чем-то на Данильцына; проходил у Роальда такой по мебельным кражам.
   Закурив, Шурик прошел в подъезд.
   Заберу у Роальда отпускные и уеду, уеду.
   Подальше от города уеду, от лже-Данильцына, от Роальда.
   И от Лерки уеду, от жены. «Тебя скоро убьют, – беспощадно сказала ему жена, забирая свои вещи. – Сейчас перестройка. Сейчас каждое дерьмо таскает в карманах нож или пушку, а ты работаешь именно с дерьмом. Ты на помойке работаешь, на грязной свалке, среди самых грязных вонючих свиней. Не хочу быть вдовой человека, работавшего на помойке!»
   И ушла. Совсем ушла.
   «И правильно сделала, – оценил поступок Лерки Роальд Салинскас, человек, которого даже привокзальные грузчики держали за грубого. – Ты работаешь в дерьме, на помойке, среди свиней и от оружия отказываешься. Все это правда. Лерка права, зачем ей быть вдовой дурака?» И подумав, добавил: «Привыкай к оружию. Хочешь быть профессионалом, привыкай».
   Шурик и на этот раз отмахнулся.
   ПМ, пистолет Макарова, зарегистрированный на его имя, до сих пор хранился в сейфе у Роальда. Отказывался от оружия Шурик не просто так. Он хорошо знал себя. Сострадание и ненависть – сильные штуки. Если не хватает сил на то и другое вместе, надо сознательно выбирать одно. Шурик не доверял себе. В ярости он бывал слепым. Поэтому лучше обходиться без оружия. Его даже не интересовало, где хранится его ПМ, но, наверное, в сейфе, с недавних пор утвердившемся в самом просторном углу частного сыскного бюро, основанного Роальдом.
   Офис сыскного бюро богатым не выглядел.
   Стоял там письменный стол. У дверей торчала рогатая вешалка для верхней одежды. Промокший под утренним дождем плащ Роальда болтался на вешалке, как повесившееся чучело. На широком подоконнике – газеты. Стулья, по дешевке купленные у разорившегося СП «Альт», угрюмый кожаный диван времен давней хрущевской оттепели, полки со справочниками. Честно говоря, Шурик действительно не знал, где Роальд хранит оружие и документацию. Особенно документацию. «Меня шлепнут – Лерка вдовой останется, – сказал однажды Шурик Роальду, – а вот если тебя шлепнут – бюро придется прикрыть. Как тогда работать, если никто не знает, где ты хранишь оружие и документацию?»
   «Злостный зирпич… Понадобится, найдете…»
   Обычно немногословный, Роальд время от времени разражался непонятными поэтическими цитатами. Набрался он этих цитат у Врача. Лёня Врач (по профессии он тоже был врач), давний друг Роальда, время от времени наезжал в контору. Жил он в небольшом городке Т., почти в ста пятидесяти километрах от сыскного бюро, ходил в подчеркнуто демократичном (то есть сильно поношенном) костюме, не признавал галстуков и, по мнению Шурика, был чокнутым.
   «Графиня хупалась в мирюзовой ванне, а злостный зирпич падал с карниза…»
   Поначалу Шурик думал, что Роальд начитался всякой этой чепухи в пограничных библиотечках, когда служил на Курилах, – чего там только не найдешь в этих маленьких пограничных библиотечках! – но Роальд как-то не укладывался в представление о много читающем человеке.
   «В горницу вошел негр, румяный с мороза!»
   К черту! Получу деньги и уеду! Надоели сумасшедшие, дураки, ревнивцы, придурки, умницы и гении, кем бы там они на самом деле ни оказывались.
   Роальд поднял голову: «В горницу вошел негр, румяный с мороза…»
   Еще бы! Конечно, негр! Что еще мог сказать Роальд? Жаль, не с кем пари держать: Шурик запросто мог вычислить следующую цитату. Впрочем, черт с ним, с Роальдом! Все равно через несколько часов он, Шурик, будет смотреть на мир из окна железнодорожного вагона и глотать светлое пиво.
   – Я в отпуске, – сразу предупредил он Роальда.
   – Да ну? – удивился Роальд без особого интереса. – С какого числа?
   Серые, крупные, холодные навылет глаза Роальда уперлись в лежащую перед ним топографическую карту.
   – С тринадцатого, – ответил Шурик.
   – Дерьмовое число, неудачное… – Роальд оторвался от карты и неодобрительно покосился на Шурика. – Зачем дразнить судьбу? Тринадцатое… Ты плюнь… – и закончил: – Уйдешь с шестнадцатого. – И еще зачем-то добавил: – С шестнадцатого хоть в Марий Эл.
   – Это в Африке? – глупо спросил Шурик.
   – Это в России. Географию родного отечества следует знать. – Роальд никогда не стеснялся подчеркивать интеллектуальную несостоятельность собеседника.
   – Да ну? – не поверил Шурик. – Район такой?
   – Республика.
   – Богатая?
   – Скорее молодая.
   – И что там у них есть?
   – Все, что полагается молодой республике, – пожал плечами Роальд. – Флаг, герб, гимн.
   – А лес?
   – А лесов у них.
   – А рыбные озера? Горы? Моря?
   – Да брось ты. Гимн есть, флаги пошиты, герб имеется. Что еще надо?
   – Не поеду. В Марий Эл не поеду. Даже с шестнадцатого не поеду. Зачем мне республика без рыбных озер? И не надо мне про числительные. Я, Роальд, в отпуске! С тринадцатого!
   – Поздравляю, – рассеянно сказал Роальд.
   И поманил Шурика пальцем:
   – В городке Т. бывал?
   Шурик ухмыльнулся. В городке Т. (там, где жил Лёня Врач) Шурик в свое время окончил среднюю школу (с определенными трудностями), работал в вагонном депо электросварщиком (много ума не надо), а позже поступил в железнодорожный техникум (помогла тетка, входившая в приемную комиссию). Ничего хорошего из учебы в техникуме не получилось – в тихих городках молодые люди быстро набираются негативного опыта. Но Шурику повезло: со второго курса его забрали в армию. Сержант Инфантьев, внимательно изучив нагловато-доверчивую физиономию Шурика, сразу проникся к нему симпатией: чуть ли не на полковом знамени сержант громко и принародно поклялся сделать из Шурика настоящего человека.
   И слово сдержал.
   А потом милиция.
   А потом заочный юрфак и частное сыскное бюро.
   Толчок карьере дал Шурику именно сержант Инфантьев, а теперь и Роальд оценил его наблюдательность и настырность, правда, на силовые акции предпочитал отправлять Сашку Скокова или Сашку Вельша. Где Скоков работал до сыскного бюро, никто не знал, а вот Сашка Вельш был просто здоровенный немец, не сильно любопытный, зато умевший держать язык за зубами. Иногда с ними работал Коля Ежов, про которого в бюро не без гордости говорили – это вам не Абакумов!
   – Ну, – повторил Роальд. – Бывал в Т.?
   – Я бы мог техникум там закончить. Сейчас бы водил поезда, получал хорошие деньги и в отпуск ходил по графику.
   – И сел бы в итоге по своей глупости.
   – Я два года не отдыхал. У меня плечо выбито. От меня жена ушла.
   – Прости всех, сразу полегчает.
   – Как это простить всех?
   – А так, – грубо хмыкнул Роальд. – Дали тебе по морде – прости, не копи злость, ни к чему это. По логике вещей все равно кому-то должны дать по морде. Почему не тебе? – Роальд, без всякого сомнения, перелагал Шурику известные идеи Лёни Врача. – Хулиганье всегда хулиганье. И мусор всегда мусор. Нет смысла злиться. У тебя рожа и без того перекошенная. Прости всех! Поймай очередного ублюдка, сдай его куда следует и тут же прости.
   – Это что же, и Соловья простить?
   – Ты сначала поймай этого Соловья.
   – Как это – поймай? Зачем его ловить? Соловей в зоне.
   Банду Соловья (он же Костя-Пуза) они взяли в прошлом году. В перестрелке (Соловей всегда пользовался оружием) ранили Сашку Скокова. Сам Соловей (особые приметы: на пальцах левой руки татуировка – Костя, на пальцах правой соответственно – Пуза) хорошо повалял в картофельной ботве Шурика. Не приди на помощь Роальд, может, и завалял бы.
   – Разве Соловей не в зоне?
   – Сбежал, скотина. – Холодные глаза Роальда омрачились. – Теперь всплыл с обрезом. И обрез этот уже дважды выстрелил.
   – Ничего не хочу больше слышать!
   – Да я же тебя не за Соловьем посылаю.
   – Я в отпуске, – уже не столь уверенно повторил Шурик.
   – С шестнадцатого, – согласился Роальд.
   – Почему с шестнадцатого?
   – Потому что для поездки в Т. тебе трех дней вполне хватит. Сегодня уедешь, шестнадцатого вернешься. И прямо хоть в Марий Эл.
   Шурика передернуло:
   – Что это за работа – на три дня?
   Роальд усмехнулся:
   – Двойное убийство.
   – Двойное убийство? Раскрыть двойное убийство за три дня?
   – Не раскрыть. Это не твое дело. Не допустить третьего.
   – Круто, – присвистнул Шурик. – А трупы чьи?
   – Не торопись. Нет трупов.
   – То есть как?
   – А так…
   В тихом, незаметном железнодорожном городке Т., ныне с головой погрузившемся в дикую рыночную экономику, объяснил Роальд, жил себе тихо и незаметно некий бульдозерист Иван Лигуша. Лигушей он был не по прозвищу, а по фамилии – получил ее по наследству. Здоровый, как бык, неприхотливый в быту Лигуша всегда и во всем был безотказен – выкопать ров, засыпать канаву, снести забор, просто помочь соседу. Жил одиноко – в частном домике, не имел жены, не имел детей, близких родственников повыбило еще в войну, соответственно не пил, не курил, не гулял, на работе рвением не отличался, правда, и не бегал от работы. Некоторое скудоумие делало его умеренным оптимистом. Да и как иначе? Потрясись в кабине бульдозера!
   Но полгода назад начались с Лигушей, скажем так, странности.
   Для начала он попал под машину. Не под «Запорожец», не под «Москвич», даже не под «Волгу», а под тяжело груженый КамАЗ. Крепыш от рождения, бульдозерист выжил, врачи перебрали его буквально по косточкам, только вот с памятью Лигуши приключилась какая-то чепуха: имя, домашний адрес, место работы, имена соседей помнит, а спроси его: «Иван! Ты где в отпуске был?» – он лоб наморщит и не вспомнит. «А картошку посадил?» Даже на такой вопрос он, пока в окошко на огород не глянет, не ответит. Или спросишь: «Ездил за мясом?» Предполагается, понятно, в Берёзовку. А он радуется: «А то! Рона-то как разлилась!» – «Какая Рона?» – «Ну, река». – «Там же речка Говнянка, какая Рона?» – «Ну, может». – «А мясо-то привез? Почем в Берёзовке свинина?» Лигуша посчитает в уме и выдаст: «Столько-то франков», будто Берёзовка уже отделилась от России.
   Пристрастился бульдозерист бывать в кафе «Тайга» при одноименной гостинице. Раньше, до встречи с тем КамАЗом, совсем не пил, а сейчас к выпивке пристрастился – большой вес мог взять за вечер. Глаза блестящие, вроде не смотрит ни на кого, а все равно всех видит, всё понимает. Сидит, помалкивает, петрушит что-то свое, а потом прогудит какой-нибудь незнакомой, случайно оказавшейся за его столиком женщине: «Что? Опять была у Синцова?» Женщина, может, соседка по улице, иногда блондинка, иногда брюнетка, неважно, скромница или задира, в кудряшках или с затейливой прической на голове, непременно краснела. Бросала недопитый кофе и бежала от пытливого бульдозериста.
   А Лигуша действительно каким-то образом чувствовал, чье мясо кошка съела.
   Сядет, скажем, напротив Лигуши некий Ванька Матрос, кочегар. Винишко свое Матрос давно вылакал, в голове темно, душно, еще хочется. Сидит, думает: «Вот вмажу сейчас Лигуше!» А Иван поднимает голову и в ответ на такие его паскудные мысли выдает вслух: «Ты, мол, пока беды не случилось, пока не въехали тебе пивной кружкой в череп, пока не обмакнули дурной головой в сточную канаву, катись домой, и поскорее, и не переулками, а Зеленой улицей, а то в переулках тебе морду набьют и карманы обчистят!» И все такое прочее.
   Не каждый такое терпел, но все знали: Лигуша точно говорит.
   Мало ли что у него странности. Мало ли что не все помнит. Мало ли что на первомайскую демонстрацию Лигуша вышел с портретом Дарвина. Если уж Лигуша сказал: иди по Зеленой, а не переулками, то прямо по Зеленой и иди. Кто шел переулками, тех и били, и обирали, и окунали головой в сточную канаву, так что со временем Лигушины рекомендации стали приниматься беспрекословно. И если уж кто-то терял бумажник, то не в милицию такой бедняга шел время тратить, а к Лигуше: вот, дескать, жизнь не удалась!
   Лигуша кивал: это ничего, это уладим!
   И улаживал: указывал, что у кого искать.
   Было время, когда мужики всерьез подозревали – может, Лигуша с этим ворьем в специальном сговоре? – но ничем такое не подтвердилось. В конце концов дошло до людей: дар у бульдозериста такой. Вот в газетах писали: одну доярку молнией трахнуло, так она сразу стала сквозь толстые стены видеть. А тут тяжелогруженый КамАЗ!
   – Помнишь анекдот? – грубо спросил Роальд. – Мужика несли хоронить, понятно, народ простой, перепились, покойника потеряли. Он выпал на дорогу, там его в пыли грузовик переехал. Водитель, понятно, не знал, что перееханный был уже неживым, взял да сплавил труп в озеро, а там браконьеры взрывчаткой рыбу глушили. Труп всплыл. Испугались, конечно. Дело происходило в пограничной зоне, бросили несчастного на контрольно-следовую полосу, пограничники труп засекли, приняли за нарушителя и шваркнули из гранатомета. Хирург в операционной провел над нарушителем пять часов. Вышел, стянул с рук перчатки, устало выдохнул: «Жить будет!» Считай, это о Лигуше. Одна только Анечка Кошкина в городке Т., многолетняя сотрудница местной библиотеки, привечает его, остальные его побаиваются.
   – К чему ты все это рассказал?
   – Да к тому, что Лигушу опять убили.
   – Как это опять? Почему опять? Насмерть?
   – Ну да. Второй раз убивают и опять насмерть.
   – Да ну, – не поверил Шурик. – Нельзя отсидеть два пожизненных срока. И убить насмерть человека два раза подряд нельзя.
   Роальд спокойно объяснил.
   Эта Анечка Кошкина – дама не из простых.
   Она маленькая, рыжая, голос у нее большой проникающей силы, глаза зеленые, болотного цвета, и вразлет. До того, как Лигуша побывал под КамАЗом, Анечка Кошкина активно пыталась сделать бульдозериста своим мужем. Дело почти сложилось, но тут выкатился этот КамАЗ. В общем, Анечку Иван узнал уже после того, как его спасли из мертвых. Он в клинической смерти был, объяснил Роальд грубо. Мертвец мертвецом. После лечения Анечку вспомнил, но прежнего общения как-то не получалось. Например, начисто забыл, что обещал жениться на Анечке. Понятно, Кошкину это раздражало. Чем сильней она пыталась ускорить естественные, на ее взгляд, решения, тем сильней упирался Лигуша. Короче, где-то в мае обиженная Анечка заявилась в кафе не одна, а с новым кавалером. Мордастый наглый придурок, моложе на год, на пальцах левой руки наколка – Костя, а на пальцах правой – Пуза. Сечешь? Но разговор у него был правильный, грамотный, это Соловей умеет. Он даже из зоны слинял грамотно, без особого шума. Числится в розыске, а поди найди его! Вот и явились, значит, они, Соловей да Анечка, пара сладкая, в кафе, и стал Соловей обращать внимание на бульдозериста. Может, из ревности. Сидит рядом с Анечкой, а выговаривает каждое слово так, чтобы доходило до бульдозериста. Говорит про него: тупой, наверное. Это он так вслух о Лигуше. Как с таким говорить о звездном небе, правда, Анечка? Свидетели подтверждают, что Соловей специально так себя вел. Т. городок небольшой, но старинный. В нем особняков купеческих со стенами толщиною в метр осталось довольно. Когда такие дома ломают, золотишко находят в прогнивших кожаных кисетах, старинные документы. Однажды скелет нашли, видать, кого-то замуровали в стену по пьяному делу. А мало ли что еще может попасть в руки тупому бульдозеристу? Соловей много чего плел.
   Ну а финал прост, как цифра пять.
   Соловей поет, Соловей глазки строит, у Соловья счастливое будущее в глазах читается, а Лигуша что? – простой бульдозерист – он и есть простой бульдозерист. Он свой обязательный вес взял и Соловья не слушал. Только одному знакомому сказал, сплюнув: «Вон видишь, какой-то Пуза мою Анечку завлекает, а зря. Завлекать ему ее – до июля. Ни днем больше. Сядет в июле Пуза».
   Тут Соловей и сорвался. Видать, сильно чего-то хотел.
   Выхватил из-под плаща обрез и пальнул картечью – сразу из двух стволов.
   Это он профессионально делал. Когда за Лигушей приехали, пульс у бульдозериста исчез, давление упало до нуля, зрачки на свет не реагировали. Свезли Лигушу прямо в морг. А помереть в ту ночь мог смотритель морга, потому что именно на него утром выполз застреленный бульдозерист. На нем даже открытые раны затянулись. Медики уверяют, что такое даже природе не под силу. Но факт есть факт. Вот теперь Пуза и исчез, затаился. Лежит на дне с обрезом в обнимку. Так что смотри, Шурик. Обрез опять может выстрелить.
   – А с Анечкой как?
   А с Анечкой Соловей познакомился в библиотеке.
   Она сама рассказала подробности о том, как красивый умный мужчина долго выбирал полезное чтение, выбрал книжку русского классического писателя Тургенева, очень хвалил роман «Вешние воды». Потом пообещал богатого спонсора. Не Тургеневу, а библиотеке. Вот, сказал, сделаем вам хороший ремонт! Анечку Кошкину это не могло не восхитить, отсюда внезапное презрение к придурошному Лигуше, обманувшему ее женские ожидания. Сам суди. Майским нежным вечером выйдя из местного магазина, Кошкина встретила на крыльце Лигушу. Несла Анечка в руках большой хрустальный подарочный рог. Безумные деньги по нашим временам. А Лигуша, как и следовало ожидать, ухмыльнулся: вот, дескать, Анька – дура ты, и на роду у тебя написано – дура! И рог этот хрустальный подарочный ты бездарно разобьешь, дура! Анечка Кошкина утверждает, что все это Лигуша сказал совсем простыми словами, среди них ни одного приличного не было. В итоге тем рогом Анечка отделала самого Лигушу. Маленькая, рыжая, ей до головы Лигуши еще надо допрыгнуть, а допрыгнула. И не один раз. Так отделала бывшего бульдозериста, что он замертво свалился в лужу, всегда летом гниющую у магазина. Когда приехала скорая, Лигуша уже захлебнулся, можно было уезжать, его даже не в реанимацию отправили, а обратно в морг. Ну а дальше все как в сказке: ночь… ползущий Лигуша… обмерший смотритель… Так что надо тебе, Шурик, со всем этим разобраться.
   – За три дня?
   – Тебе помогут.
   – Кто мне может помочь?
   – Лежу и греюсь близ свиньи… – загадочно произнес Роальд и объяснил: – Поможет тебе Лёня Врач. Он в Т. человек известный. К нему, как к Лигуше, тоже всяк идет. Он сильными средствами лечит.
   – От чего?
   – С чем придешь, от того и лечит.
   – У него диплом есть? Или лицензия?
   – У него большой опыт и тонкая интуиция.
   – Вот еще веселенькое дело, – пробормотал Шурик.
   – Но ты ведь любишь веселенькие дела, – грубо польстил Роальд.
   – Знаешь, – без всякого энтузиазма ответил Шурик. – Есть чудаки, которые утверждают, будто параллельные линии пересекаются в пространстве. Но это для извращенцев. Я в такое не верю. Какой вид у этого Лигуши?
   Роальд пожал плечами:
   – Умственно отсталый, наверное.
   – А на что живет? На какие средства?
   – Ну, свой огород. Это ясный хрен. Пенсия по инвалидности. Опять же возврат потерянных документов, вещей, денег.
   – Каких документов, каких вещей, денег?
   – Я же сказал. Потерянных. Не видел, что ли, объявлений в газетах? Потерялся, мол, любимый кобель, ноги кривые, прикус неправильный. Вернуть за вознаграждение. А еще люди сами теряют вещи. Еще у людей воруют кошельки. Я же объяснил тебе, в Т. так заведено: попал в беду, шагай к Лигуше.
   – Ну, один раз выручит, ну, два, – заинтересовался Шурик. – А потом?
   – А ты потеряй что-нибудь и проверь специально.
   – И всё это началось после наезда на КамАЗ?
   – Это КамАЗ на Лигушу наехал.
   – Ну, пусть так. Но почему шестнадцатого?
   Роальд неторопливо полез в карман и извлек записку.
   На листке, вырванном из школьной тетради, крупными корявыми буквами было выведено: «Пятнадцатого меня убьют».
   – Видишь? Шестнадцатого ты будешь уже свободен.
   – А кто это написал?
   – Иван Лигуша.
   – Да с чего он взял, что его убьют?
   Роальд задумчиво прошелся по комнате.
   Он был крепкий мужик. Волосы на висках серебрились, кулак не казался крупным, но это ничего не значило. Шурик не хотел бы попасть под удар Роальда. Еще меньше Шурику хотелось бы попасть в сферу внимания Роальда, имея за душой какой-нибудь грех. Совсем недавно вот в этой комнате заламывала руки перед Роальдом холеная дама лет тридцати, ну, от силы тридцати трех. У меня муж подонок! – заламывала она холеные руки. У меня муж говнюк! Приходит поздно, говорит о внеурочной работе, а несет от него коньяком и противными духами. Никогда раньше от внеурочных работ ее мужа не несло таким коньяком и такими духами. Она (дама) готова отдать все свои сбережения, лишь бы застукать говнюка с поличным.
   Тяжелая сцена. Роальд так и сказал: «Мадам, вы умная и симпатичная женщина. Ваш возраст оставляет вам блестящую перспективу. У вас хорошая квартира, хорошая работа, у вас даже есть определенные накопления. Зачем вам этот говнюк?»
   Дама оторопела: «Это вы о ком?»
   «Ну, не о любовнике же вашем, – проницательно заметил Роальд. – Это я о человеке, которого вы называете мужем и говнюком. Почему вам не бросить его? Может, такой вариант наиболее экономичен?»
   Широко раскрыв глаза, дама глянула в зеркальце, извлеченное из изящной французской косметички. «Вы что, отказываетесь от хорошего гонорара? – проговорила она почти спокойно. – Трудно вам, что ли, застукать с поличным этого, как вы правильно расслышали, говнюка?»
   «Нетрудно, – заметил Роальд. – Но я хочу вернуть вам уверенность».
   Мы все тут сумасшедшие, подумал Шурик. Роальд – точно сумасшедший. И Врач – сумасшедший. Но вслух сказал:
   – Ладно, поеду. Но с шестнадцатого я в отпуске.
   – Злюстра зияет над графом заиндевелым, мороз его задымил, взнуздал… – уклончиво заметил Роальд.
   – Нет, ты скажи прямо.
   – Я и говорю. С шестнадцатого хоть в Марий Эл.
   Роальд ухмыльнулся и выложил на стол пачку газетных вырезок.
   – А это что? – удивился Шурик.
   – Материал для раздумий. Информация к размышлению.
   – Газета «Шанс»? Паршивая рекламная газетенка. Зачем она мне?
   – Сейчас поймешь. Я ведь еще не объяснил тебе твою прямую задачу.
   – А чего тут объяснять? И так все понятно. Окружить гражданина Лигушу заботой и вниманием. Пресечь всякие попытки покушений. Прозондировать темные закоулки провинциального городка Т. – не бугрятся ли где-нибудь поганые очертания Кости-Пузы. А шестнадцатого выпить чашку кофе, слупить с убитого Лигуши гонорар и вернуться. Только, черт побери, Роальд, почему этого Лигушу не могут убить ну, скажем, на день раньше?
   – Не знаю.
   – Неубедительно.
   – Наверное. Но ты постоянно помни, что Соловей в Т. И обрез там. И Соловей явно хочет что-то узнать от бульдозериста.
   – Но что может знать Лигуша такого, чтобы Соловей ходил за ним хвостиком?
   – Поясняю. Две недели назад Лигуша приезжал в город. С его собственных слов известно, что при нем была некая ценная вещь. Он за нее боялся, поэтому привез в город и поместил в надежное место. Вот только, – Роальд недовольно поджал губы, – он не помнит, что за ценная вещь была при нем и в каком надежном месте он ее спрятал.
   – Неужели никаких зацепок?
   – Зацепка, вообще-то, есть…
   – Ну?
   – Перед тем как упрятать свою ценную вещь в надежное место, глупый Лигуша дал бесплатное объявление в газете «Шанс». Платные объявления фиксируются, всегда можно отыскать подателя, а в разделе бесплатных объявлений помещается всякая чепуха. Понимаешь? Так сказать, отдел для дураков и нищих. Вот Лигуша и думает, что он надежно застраховался. Правда, помнит только сам факт: ездил в город, спрятал вещь ценную. Я, понятно, навел справки в редакции, но по бесплатным объявлениям у них ничего не фиксируется. Это как бы благотворительность. К примеру, приходит стеснительный человек, говорит: «Хочу напомнить жене, что я вернулся». – «И долго вас не было?» – «Три года!» Или приходит согбенный старик: «Сын у меня загулял. Третий месяц гуляет, хочу о себе напомнить». – «Думаете, он читает газеты?» – «Вашу газету читают все». Так что забирай эти вырезки. У меня два комплекта таких, будем искать. В этой пачке все бесплатные объявления, напечатанные в газете за последние две недели. Вчитывайся внимательно, прислушивайся к внутреннему голосу. Не может быть, чтобы мы с тобой, – подольстил Роальд, – не поняли, какое именно сообщение принадлежит Лигуше.
   – Он же сумасшедший.
   – Может, и сумасшедший, – сухо сказал Роальд, – но в него стреляли, его пытались убить хрустальным рогом, за ним охотится небезызвестный тебе Костя-Пуза. Так что наше прямое дело помочь доверившемуся нам клиенту. А главное… – Роальд сделал паузу. – Главное, Костя-Пуза все еще в бегах.
   И хмыкнул: «В горницу вошел негр, румяный с мороза».

Глава II. «Пятнадцатого меня убьют…»

   Когда «Пилигрим», неф епископа Суассонского, ударило бортом о каменную выпуклую стену башни, дико подсвеченную отблесками великого пожара, некий венецианец чистый душой сумел спрыгнуть на башню. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз не успел последовать за венецианцем, ибо волною неф от башни тут же отнесло, однако рыцарь видел, как взметнулись мечи наемных англов и данов, как взметнулись боевые топоры нечестивых ромеев, отколовшихся от святой римской церкви. Чистый душой, полный веры венецианец пал, и это зрелище разъярило рыцаря. Когда «Пилигрим» вновь прижало к башне, рыцарь Андрэ де Дюрбуаз легко перепрыгнул с мостика на площадку и всей массой своего мощного тела обрушился на ничтожных ромеев.
   Благодарением Господа кольчуга на рыцаре оказалась отменного качества, она выдержала все обрушившиеся на рыцаря удары, его даже не ранили, ибо Господь в тот день не желал смерти своего верного сына. Более того, Господь в тот день так желал, чтобы смиренные пилигримы покарали наконец нечестивцев, отпавших от истинной веры, и вошли бы в горящий Константинополь. Господь в тот день так пожелал, чтобы лжеимператор ромеев некий Мурцуфл, вечно насупленный, как бы искалеченный собственной злобой, был жестоко отмщен за бесчестное убийство истинного императора – юного Алексея, а жители бесчестного города покорены и опозорены. Богоугодные мысли рыцаря Андрэ де Дюрбуаза и его безмерная храбрость помогли ему. Он выдержал все удары данов и англов, он решительно разметал трусливых ромеев. Подняв над головой окровавленный меч, он прорычал так, что его услышали даже на отдаленных судах, подтягивающихся к Константинополю: «Монжой!»
   И с отдаленных кораблей ответили: «Монжуа!»
   Вдохновенное лицо рыцаря Андрэ де Дюрбуаза светилось такой неистовой праведностью и такой неистовой беспощадностью, что бесчестные ромеи и их наемники в ужасе и в крови скатились вниз по деревянным лестницам башни, и все, кто находился ниже их, присоединялись к ним и бежали – тоже в страхе и в ужасе. И получилось так, что рыцарь Андрэ де Дюрбуаз один, поддержанный лишь боевым кличем с приближающихся кораблей, дал возможность праведным пилигримам сеньора Пьера де Брашеля окончательно захватить башню.
   «Монжуа!» – неслось над Золотым Рогом.
   И в ответ звучало: «Монжой!»
   Вместе со святыми воинами мессира Пьера Амьенского доблестный рыцарь Андрэ де Дюрбуаз ворвался в горящий Константинополь. С каменных стен, надстроенных деревянными щитами, на штурмующих беспрерывно сыпались бревна, круглые валуны, горшки с кипящей смолой. Шипя, выбрасывался из специальных сосудов греческий огонь, заполняя воздух ужасным смрадом и копотью. В какой-то момент отпор, оказываемый бесчестными ромеями, оказался таким ужасным, что даже сам лжеимператор Мурцуфл, вечно нахмуренный, ощутил некоторую надежду. Он, наверное, решил, что Господь остановил нападающих. Радуясь удаче, презренный лжеимператор направил своего коня навстречу кучке окровавленных, вырвавшихся из пламени пилигримов, но его порыв остался лишь порывом. В навалившемся на него ужасе лжеимператор вдруг повернул коня и погнал его прочь от собственных алых палаток, поставленных на холме так, чтобы явственно видеть флот французов и венецианцев, растянувшийся в заливе чуть не на целое лье.
   Грешный город пал.
   Огромный город, оставленный Господом, не устоял перед ничтожной по количеству, но крепкой в своей вере армией святых пилигримов. Город пылал, в уцелевших его кварталах всю ночь звенели мечи, всю ночь святые воины добивали остатки императорской гвардии, хватали рабов и имущество, прибивали свои щиты к воротам захваченных вилл.
   Рыцарю Андрэ де Дюрбуазу Господь и меч даровали каменный особняк, уютно затаившийся в тенистой роще. Устало присев на открытой террасе, рыцарь услышал звон фонтана и тревожный шум листвы, раздуваемой порывами налетающего с залива ветра. Отсветы пожара, охватившего всю портовую часть Константинополя – от ворот святой Варвары до Влахернского дворца, – красиво играли на оружии, серебряных светильниках, золотых украшениях, тканях и сосудах, на кипарисовых ларцах, наполненных жемчугом и золотыми безантами. Но благородный рыцарь смотрел на сокровища равнодушно: еще до штурма праведные пилигримы на святых мощах поклялись отдать все захваченное в общую казну.
   Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз не собирался нарушать клятву.
   Однако внимание его привлекла шкатулка – не кипарисовая, не деревянная, не железная, а как бы из меди, по крайней мере, поблескивающая, как медная. Не было видно никаких замков или запоров. Рыцарь устало дотянулся до шкатулки и удивился еще больше: она весила так, будто ее набили золотом или тем жидким тусклым металлом, который алхимики считают отцом всех металлов вообще; ни одна вещь не должна столько весить.
   Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз захотел увидеть содержимое шкатулки.
   Действительно, никаких замков, никаких запоров. Однако на крышке, выпуклой и тускло поблескивающей, алела некая округленная вдавленность, к которой палец рыцаря прикоснулся как бы сам собою, как бы нехотя. Сейчас он, честный рыцарь Андрэ де Дюрбуаз, глянет в шкатулку и бросит ее обратно в груду захваченной у ромеев добычи – ведь все эти вещи принадлежат святым паладинам.
   – Храни меня Бог!
   Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз много слышал о мерзостях грешного города.
   Он слышал, например, что жители Константинополя бесконечно развращены, что сам базилевс бесконечно развращен, а многочисленные его священнослужители давно отпали от истинной веры. Они крестятся тремя пальцами, не верят в запас божьей благодати, создаваемой деяниями святых, они считают, что дух святой исходит только от Бога-отца, они унижают святую Римскую церковь, отзываясь о ней презрительно и равнодушно, а своего лжеимператора насупленного Мурцуфла равняют чуть ли не с самим Господом-богом, тогда как сей ничтожный базилевс часто, забывая властительное спокойствие, отплясывает в безумии своем веселый кордакс, сопровождая пляску непристойными телодвижениями.
   Грех! Смертный грех!
   Город черной ужасной похоти!
   Палец рыцаря Андрэ де Дюрбуаза как бы погрузился в прохладный металл.
   О, дьявольские штучки! Под пальцем рыцаря шкатулка странно изменилась.
   Долгий звук раздался, будто вскрикнула райская птица, а может, дрогнула напряженная до предела струна, сама же шкатулка при этом начала стекленеть, мутиться, но и очищаться тут же, как очищаются воды взбаламученного, но быстрого ручья. Она на глазах бледнела, ее только что плотное вещество превращалось в плоть морского животного медузы, только еще более прозрачную. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз увидел смутную игру стеклянных теней, призрачных вспышек, таинственных преломлений, отблесков, то кровавых от близкого пожара, то почти невидимых, лишь угадываемых каким-то непрямым зрением в дьявольской, несомненно, не Господом дарованной игре.
   Потом таинственная шкатулка исчезла.
   Она будто растаяла в его руках. «Спаси нас Бог!»
   Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз торопливо осенил себя крестным знамением.
   Если бы не навалившаяся усталость, если бы не ноющие от боли мышцы, усталое тело, он покинул бы виллу, в которой так откровенно хранятся вещи явно не божественного происхождения, но рыцарь устал. Он первым ворвался в осажденный Константинополь, и он устал, а город нечестивых ромеев шумно горел от стены до стены, и все лучшие здания и виллы давно были захвачены другими святыми пилигримами. Поэтому рыцарь Андрэ де Дюрбуаз еще раз прошептал молитву, отгоняя дьявольское наваждение, и громко крикнул оруженосцев, всегда готовых ему помочь.

   13 июля 1993 года
   Меняю левое крыло на правое.

   Не меньше как два ангела, искалечившись при грехопадении, обмениваются поврежденными крыльями.
   Шурик хмыкнул.
   Женщина, сидевшая между ним и окном автобуса, маленькая, рыжая, скосила на Шурика зеленые, болотного цвета глаза. Простенькое ситцевое платье, вполне уместное в такую жару, никаких украшений, разве что простые сережки в ушах. Очень маленькие, не сразу заметишь, сердечки. Мятый голубой плащ и кожаная сумка – на коленях.
   – Извините.
   – Да ладно, – протянула женщина.
   Зеленые глаза болотно и зло блеснули.
   Двухкомнатную квартиру в доме барачного типа, комнаты смежные, одна – шесть метров, другая десять, первый этаж, без удобств, без горячей и холодной воды, без электричества и отопления, селение Сапоги в низовьях реки Оби меняю на благоустроенную трехкомнатную в любом южном штате Америки. В Сапогах хорошо развита грибная промышленность (трудартель «Ленинец»), воздух чист и прозрачен.
   Шурик опять хмыкнул.
   Рыжая опять презрительно повела плечом.
   Неприязнь ее была чиста и прозрачна, как воздух в Сапогах.
   Автобус взрыкивал на подъемах, вдруг набегала на стекла тень березовых рощиц, открывались поля. Побулькивали баночным пивом уверенные челноки, ввозящие в городок Т. сенегальский кетчуп, японские презервативы, тасманскую шерсть, китайские тапочки и польскую колу – все, конечно, подлинное. Помаргивали настороженно с любой стороны ожидающие засад беженцы-таджики, кутающиеся в пестрые, как осенний лес, халаты. За спиной Шурика двое парней в спортивных костюмах, сработанных даже не в Польше, а где-нибудь в Искитиме или на станции Болотная, приглушенными голосами обсуждали судьбу их близкого приятеля. Они любовно называли его уродом. Из всех уродов урод – собрался жениться.
   Пять лет назад, будучи военнослужащим, участвовал в ночном ограблении магазина. Осознав вину, готов добровольно отдаться в руки правосудия. Поскольку ограбленный магазин находился на территории бывшей ГДР, могу ли рассчитывать на отсидку в ИТЛ объединенной Германии?
   Вырезки из газеты «Шанс» оказались не худшим чтением.
   Расковался народ, одобрительно думал Шурик. Смотришь, собьет копыта.
   Две особи противоположного пола, составляющие простую сельскую семью, готовы рассмотреть деловые предложения любого зоопарка мира экспонировать их как типичный биологический вид Гомо советикус на условиях: а) обеспечение питанием по разряду высших млекопитающих; б) предоставление одного выходного дня в неделю для повышения культурного уровня; в) по истечению срока контракта – выход на волю в том районе земного шара, в котором экспонировалась указанная пара.
   Может, это и есть зашифрованное указание бывшего бульдозериста?
   Две особи – двойка… Затем: абв… Ну, можно наскрести еще пару цифр… Для кода маловато… Скорее обычный отчаянный крик души вполне конкретных представителей указанного в объявлении биологического вида.
   Шурик вздохнул. Он бы не пошел смотреть указанную пару.
   Будь я немцем или аргентинцем, поляком или чилийцем, даже негром преклонных годов или молодым гусанос, не пошел бы я смотреть на представителей вида Гомо советикус, пусть даже их кормят по разряду высших млекопитающих.
   Одинокая женщина с древнерусским характером, потомок известного древнего рода пчеловодов, страстно мечтает о встрече с одиноким мужчиной, гордящимся такими же чертами характера.
   Сильно сказано.
   А если подкачает род пчеловода?
   Вдруг по пьяни этот пчеловод начнет гордиться совсем другими чертами своего характера?
   Иван!
   И ничего больше.
   Бог мой, как страстно могут взывать к любви одинокие женщины с древним древнерусским характером! Вот ведь не Фриц интересует неизвестную женщину. Ведь не к Герхарду обращен этот от сердца идущий зов. Не к Соломону и не к Лукасу, не к какому-то там Ромео…
   Иван!
   Шурик покосился на рыжую соседку.
   У этой характер из древнерусских. Никаких чувств не скрывает.
   И глаза у нее как зеленое болото, полное настоящих малярийных комаров.
   Прошу отозваться всех, кто хотя бы раз в жизни сталкивался с аномальными явлениями.
   Однажды Сашка Скоков рассказал Шурику аномальную историю.
   Его приятель, небогатый фермер, распахивал за городом собственное свекловичное поле. Тракторишко рычит, душно, пыльные поля кругом, рядом скоростное шоссе, по которому бесконечным потоком несутся машины. Обычная ординарная суета.
   Решив перекусить, фермер подогнал свой тракторишко к обочине. На глазах равнодушной, прущей по шоссе шоферни расстелил на старом пне позавчерашнюю газетку, выложил нехитрую закуску, выставил чекушечку водки. Сто граммов, не больше, даже неполная чекушечка. У каждого свои устоявшиеся привычки. Фермер отвел локоть в сторону, торжественно задирая голову, и в этот момент кто-то требовательно похлопал его по плечу.
   «Иди ты!» – сказал фермер.
   Ему не ответили. Пришлось обернуться.
   Опираясь на блестящие, как бы под собственным весом расползающиеся спиральные кольца, пристально, даже загадочно смотрел на фермера гигантский тропический питон.
   Настоящий.
   Не придуманный.
   Фермер и раздумывать не стал.
   Одним движением отшиб у чекушечки дно и с «розочкой» в руке бросился на вторгнувшегося на его территорию тропического питона. Веры в успех у него не было, он надеялся на помощь земляков, ведь машины по шоссе так и катили. По словам Сашки Скокова, а Скокову можно верить, грандиозная битва Геракла со Змеем длилась минут двадцать. Кровь хлестала фонтанами. Иногда опутавший фермера питон отбрасывал свой хвост чуть не под колеса КамАЗов и ЗИЛов, иногда крик фермера превышал допустимую норму децибел, но ни одному водителю в голову не пришло остановиться и спросить, не причиняет ли гигантский питон неудобств данному виду человека.
   Недавно узнал, что моего прадеда звали Фима. Имею ли я право незамедлительно подать документы на выезд из страны?
   Шурик хмыкнул.
   Автобус перебежал деревянный мост.
   Очень старый мост, судя по деревянной конструкции.
   Багровые листья осин на высоком берегу мелкой речушки трепетали как флажки на праздничной демонстрации. Июльский уставший от жары лес походил на театральную декорацию, перенесенную со сцены на пленер, фальшивую и в то же время невероятно живую. «Пятнадцатого меня убьют», – вспомнил Шурик. Смотри ты, какая самоуверенность! Впрочем, далеко не каждый может так смело и просто заявить о своем последнем дне. Наверное, у бульдозериста Лигуши, наряду с недостатками, имелись и какие-то достоинства.
   Отдам бесплатно зуб мамонта.
   Человек бескорыстный! – восхитился Шурик.
   Плевать ему на рыночную экономику, романтик, наверное.
   Целый зуб мамонта! Не молочный, небось. Безвозмездно и бескорыстно. Кому-то бесконечно нужен зуб мамонта, он готов выложить за него последние миллионы, а тут нате вам: бесплатно! Человек не требует тепленького местечка в зоопарке, не унижается, ничего не просит…
   Усталый мужчина шестидесяти лет, образование среднее, коммунист, ищет ту свою половину, которая все выдержит и выдюжит, не продаст и не предаст, а в роковой час печально закроет остекленевшие глаза своего милого друга, с благодарностию поцелует его в холодный лоб и, рыдая, проводит туда, откуда не возвращаются даже коммунисты.
   Шурик содрогнулся.
   Желтый холодный лоб.
   Не рыжая, наверное, и не злая.
   И не будут рыдать над тобой приятели в спортивных костюмах.
   И не потянутся губы любимой к холодному лбу отходящего в лучший мир коммуниста. И не зарыдает над усталым мужчиной шестидесяти лет хмурый богодул измученный икотой внезапного похмелья. И не хлынут слезы черных, как ночь, таджиков…
   Кстати, вспомнил Шурик, таджикских беженцев в Т. почему-то называют Максимками, вкладывая в это слово одновременно и жалость, и благодушие. Такие Максимки основали там целый кишлак на руинах недостроенной гостиницы. Местные богодулы совершают в указанный кишлак настоящие путешествия. Поход к кишлаку там неофициально приравнивается к загранкомандировке. «Мы так еще до Индии дойдем!» – хвастаются местные богодулы. Они всерьез уверены, что рано или поздно кто-то из них омоет пыльные сапоги в теплых водах Индийского океана.
   Широк русский человек. Не выйди вовремя закон о частной и охранной деятельности, подумал Шурик, тянул бы я до сих пор армейскую лямку, поддавшись на уговоры сержанта Инфантьева.
   Но закон вышел когда нужно.
   Роальд, суровый прагматик, создал одно из самых первых в стране частных сыскных бюро. За два года работы Шурик насмотрелся всякого. Его уже не удивляли бурные слезы, вскрики, биение кулаками в грудь, он разучился верить голубизне нежных женских глаз. Коля Ежов (который не Абакумов) выследил однажды женщину, с завидным упорством преследовавшую свою соперницу. Бывшую соперницу при этом. Когда утром клиентка сыскного бюро, назовем ее госпожой С., выходила из дому, тут же появлялся синий жигуленок некоей госпожи М. Если госпожа С. прыгала в трамвай или в другой общественный транспорт, госпожу М. это не смущало: в своей машине она следовала за трамваем до самого места работы госпожи С. Каждый день, каждое утро! И все только потому, что год назад госпожа С. увела у госпожи М. мужа, никому не известного господина М. Коля Ежов в тот раз хорошо поработал. Госпожа С., по его сведениям, оказалась скромницей, грубого слова не произнесет, а госпожа М., наоборот, – сучкой, клейма негде поставить. Богатая волевая хамка, отсюда главный вопрос: зачем ей преследовать скромницу? Ведь у госпожи М. все было при себе – и пронзительно голубые глаза, и светлые волосы, и холеные руки на руле. Ну, ушел муж к другой, так это сплошь и рядом бывает, никто за это соперниц не преследует. На девичниках – да, можно поговорить. Там все ясно: все мужики – пьянь, грызуны, бестолочь. Один к тебе приходит с цветами, другой с «бабоукладчиком» (так госпожа М. называла сладкие ликеры), а разницы никакой. Только наладишь мужика в постель, а он, грызун, глядь, ужалился и лежит на полу блаженно. В общем, Коля Ежов разобрался с госпожой М. справедливо. Выяснил, что никакого криминала нет. Даже ежедневных преследований не было. Просто госпожа М. поменяла квартиру, и место ее работы оказалось рядом с местом работы бывшей соперницы. Людям часто кажется, что их преследуют. На самом деле преследуют не нас, а свои цели.
   Всем известно, что монополии – это плохо, любую продукцию должны производить несколько предприятий. А предусматривают ли у нас те же антимонопольные меры наличие сразу нескольких президентов, чтобы из кучи многих дурацких указов каждый гражданин мог без труда выбрать для себя наименее дурацкий?
   Привычка работать тщательно не позволяла Шурику пропускать массу стандартных объявлений.
   «Продам дом с хозяйственными пристройками…»
   «Именная бизнес-программа осуществит вашу мечту…»
   «Немец тридцати шести лет примет русскую подругу от семнадцати…»
   «Опытный юрист поможет неопытной фирме…»
   «Продам щенков, куплю корову…»
   Шурик уже не верил, что из всей этой пестрой мешанины можно выловить информацию, относящуюся к бывшему бульдозеристу Ивану Лигуше, надежно упрятавшему в городе что-то такое, из-за чего пятнадцатого его могут убить.
   Бред какой-то.
   Село под холмом, речушка…
   Еще одно село дугой уходит за холм…
   «Пятнадцатого меня убьют». В свое время, из чистого любопытства, Шурик прошел краткий курс графологии. Судя по хитрым завитушкам букв, бульдозерист Иван Лигуша не был лишен самоуверенности. Вот, например, легкий нажим в гласных. Отгораживается от мира?
   Объявляю о создании добровольного Союза слесарей. Всем, кто вступит в Союз сразу и добровольно, полагаются льготы.
   Интересно бы знать подробности.
   Впервые! Только у нас! Срочная распродажа! Египетские пирамиды, Эйфелева башня, Лувр, Вестминстер, московский Кремль, Суэцкий, Волго-Донской, Панамский и все марсианские каналы, плюс пять самых крупных солнечных пятен и ближайшие спутники Юпитера!
   Неплохой масштаб.
   Рыжая соседка шепнула: «Масоны…»
   Шурик не понял: «Масоны? Вы так сказали?»
   – Масоны, масоны… – негромко, но злобно прошипела соседка. – Русский Кремль, срочная распродажа… – В зеленых, болотного цвета глазах угадывалось легкое безумие.
   – Да кто же такое купит?
   – Масоны!
   Слышал от ясновидцев, что Великий Вождь умер насильственной смертью, то есть его энергетическая сила осталась лежать там, где лежит тело. Не думаете ли вы, что рано или поздно это поможет возникновению полтергейста, который наломает немало дров?
   – Вот именно!
   Рассматривая рубль нового выпуска, обратил внимание на то, что слово «один» написано как бы на деревянном торце, там даже годовые кольца просматриваются. Означает ли это, что наш отечественный рубль наконец официально признан деревянным?
   – Зачем вам это? – прошипела рыжая.
   – В каком смысле зачем? Сокращаю дорогу.
   – Не дорогу вы сокращаете. Жизнь вы сокращаете.
   – Это еще почему? – удивленно посмотрел на нее Шурик.
   – Все вы понимаете, – прошипела рыжая и вдруг нервно ткнула в газетную строку.
   Симпатичная женщина не первой молодости увезет в США энергичного молодого мужчину.
   – Ну и дай ей Бог.
   – А если она увезет вашего сына?
   – У меня нет сына – энергичного молодого мужчины, да к тому же нуждающегося для переезда в США в помощи симпатичной женщины, пусть даже и не первой молодости, – признался Шурик.
   – А это? – задохнулась от гнева рыжая.
   Женщина с опытом и в полном расцвете чувств с удовольствием и эффектно поможет богатому пожилому мужчине растратить все его бесчестно нажитые капиталы…
   – Да на здоровье, – благодушно кивнул Шурик.
   Он не одобрял поведения таких вот опытных женщин, но злобное пристрастие зеленоглазой соседки невольно заставляло его вступаться за них.
   – Пусть живут как хотят.
   – Ничего себе, «как хотят»!
   Продам мужа за СКВ или отдам в аренду!
   – Это как понять? Или вот…
   Ищу человека, способного выполнить любое задание.
   Шурик пожал плечами.
   – Всякие попадаются объявления.
   Господа! Не «вольво» и не «Мерседес», не трактор и не комбайн, – прошу у вас всего только одну лопату, обыкновенную железную лопату! Кто поможет несчастному огороднику?
   – Вы считаете это обычным объявлением?
   – А почему нет? – пожал плечами Шурик.
   – Вы правда так считаете?
   – Правда.
   – Тогда все понятно.
   – Что именно понятно?
   – Это такие, как вы, довели страну до ручки!
   – Нет уж, вы объясните, – обиделся Шурик, убирая газетные вырезки в сумку.
   – Ага. «Объясните». У нас тоже один такой живет. Непонимашка! – Рыжая презрительно сощурилась, зеленые глаза хищно сверкнули. – В жизни не пропустил ни одного профсоюзного собрания, картошку сажал да решал в «Огоньке» кроссворды, а теперь выяснилось, он наследство в Парагвае получил, скот!
   – Да почему же скот? Да на здоровье!
   – Так в Парагвае же! – Рыжая резко выпрямилась. – Не в соседнем селе, не в Москве, даже не в Болгарии, а в Па-раг-вае! Среди недобитых фашистов, вы что, газеты не читаете? При прежней власти этого скота отправили бы на Колыму изучать конституцию страны и уголовное право. А сейчас… – горестно вздохнула рыжая, – сейчас этот скот совсем обнаглел, скупает валюту… Всю жизнь оттрубил в локомотивном депо, теперь рвется в Парагвай… До того дошел, что подал заявление о выходе из КПСС, скот, а ведь ни дня в ней не состоял…
   Старая коза! Верни вилы, которые ты сперла у меня в прежней жизни!
   Шурик покачал головой. Напор рыжей соседки ему не нравился.
   Парни в импортных спортивных костюмах давно обсудили судьбу приятеля-урода, а рыжая все еще кипела. Даже Максимки впереди забылись сном, а она так и кипела.
   – По делам в город ездили?
   Рыжая зашипела. Но все-таки снизошла.
   Гад один обидел ее. Не трогай ее этот гад, она бы ни в какой этот поганый город не поехала. Но вот гад обидел, а она честь бережет смолоду. Она по характеру человек мягкий, даже беспомощный, но когда речь о чести, она никакому гаду не спустит!
   Анечка Кошкина! – вдруг дошло до Шурика.
   Судя по тому, что говорил Роальд, это и есть Анечка Кошкина!
   Все подходит: злая… рыжая… хрупкого сложения… В городе шум, тоска, не будь нужды не поехала бы… Точно Анечка! Тихая, а ей драку приписывают, вы только подумайте! Ладно. Власти не разобрались, она разберется. Законов нет в стране, кончилась, шипела рыжая. Она вот рог хрустальный подарочный, чудесный подарочный рог расшибла о голову одного гада, а возместить стоимость расшибленного рога никто ей не хочет. Местная прокуратура подкуплена. В милиции сплошь негодяи. Ее саму чуть не упекли в тюрьму, хорошо, что этот гад выжил. Но если честно, она бы предпочла тюрьму. Что бы ни творилось в этом засраном мире, торжествующе шипела рыжая, какие бы вихри ни вились над нами, я с этого гада слуплю полную стоимость хрустального рога! Пусть прокуратура подкуплена, пусть власть продалась мафии и масонам, от своего не отступлюсь.
   Кошкина! Точно Кошкина! Это она отделала рогом бывшего бульдозериста.
   Искоса, стараясь не выдать себя, Шурик присматривался к Анечке.
   – Как там у вас в Т.? – спросил он. – Жить можно?
   – Да как там жить, если людей бьют!
   – Как бьют? Где? – опешил Шурик.
   – Да везде, – снова включилась рыжая. – В милиции, в школах, в переулках, на рынке, на обочинах дорог, в магазинах, на чердаках детских домов, в частных погребах, в огородах, на автобусных остановках…
   – Да что ж это такое? – не выдержал Шурик. – И давно так?
   – А как перестройку объявили, так и началось.
   – Это из-за денег, наверное?
   – Да ну, какие деньги!
   – Тогда из-за чего шум?
   – Да из-за нервов, из-за нервов, – презрительно объяснила Кошкина. – Вот подваливает к вам бандюга и сразу говорит: не дергайся, давай деньги. А у вас пустой карман, вы зарплату три месяца не получали. Вот и бьют грабителей.
   И неожиданно прошипела:
   – Я его все равно убью!
   – Да о ком это вы?
   – Об одном гаде.
   – Вы опасные вещи говорите.
   – Я знаю, что я говорю! Вот возьму отгул и займусь гадом. Я же не на дереве живу, – покосилась Кошкина на спящих впереди Максимок. – Пятнадцатого возьму отгул и убью гада!
   – Почему пятнадцатого? – испугался Шурик.
   – А так хочу!

Глава III. «Полморды! С маху!
Одним выстрелом!..»

   Бернар Жюно, главный инквизитор, поджав узкие бесцветные губы, поднял глаза на еретика. Тот ответил спокойной улыбкой. По глазам было видно, что он не чувствует за собой вины. Он даже осмелился нарушить молчание и задал вопрос, которым, собственно, грешат все: зачем его, человека верующего и уважающего все догматы великой святой Римской церкви, привели сюда в этот не то свинарник, не то подвал? Разве нет в древнем Ле Туре мест, более достойных уважительной беседы о вечных ценностях? Он надеется, ему объяснят это.
   «Вас обвиняют в том, что вы – еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой Римской церкви», – учтиво, но сухо ответил инквизитор. Он не торопился. Он знал: скоро спесь с еретика слетит, как книжная пыль, и в голосе вместо уверенности зазвучит мольба.
   «Но, сударь! – искренне возмутился еретик. – Вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал никакой другой веры кроме христианской!»
   «Вы называете вашу веру истинно христианской только потому, что считаете нашу ложной, – сухо возразил инквизитор Бернар Жюно. – Я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными святая Римская церковь?»
   «Я верую во все то, во что верует святая Римская церковь и чему вы сами публично поучаете нас». – Голос еретика прозвучал вызывающе.
   «Быть может, в Риме действительно есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к секте, которую вы считаете единственной святой Римской церковью, – сухо возразил инквизитор. – Когда я говорю, что у нас есть нечто общее с вами, например, что у нас есть Бог, вы вполне можете оставаться еретиком, тайно отказываясь веровать в другие вещи, которым следует веровать».
   «Я верую во все то, во что должен верить истинный христианин».
   «Эти хитрости я знаю, – сухо возразил Бернар Жюно. – Говоря так, вы на самом деле считаете, что истинный христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Разве не так? Отвечайте прямо: веруете ли вы в Бога-отца, в Бога-сына и в Бога-духа святого?»
   «Верую».
   Впервые в голосе еретика мелькнула неясная тревога.
   Бернар Жюно удовлетворенно улыбнулся. Только краешек улыбки, самый-самый краешек скользнул в уголках его тонких бескровных губ. Он хорошо знал: еретик заговорит. Он скоро заговорит. А если он не захочет говорить, его к этому принудят. Бернар Жюно знал: как бы еретик ни выкручивался, как бы хитро он ни отказывался говорить правду, заговорить его все равно принудят, потому что сразу несколько свидетелей из Ле Тура видели, как из рук этого человека исчезла древняя шкатулка, выполненная, возможно, из золота и наполненная, возможно, большими сокровищами. Может, это были сокровища мавров, обнаруженные в старых развалинах, а может, в шкатулке находились драгоценные камни, вывезенные святыми пилигримами с далекого Востока. Это неважно! Главное в том, что шкатулка должна вернуться. Сразу несколько свидетелей с чувством вполне понятного страха видели, как таинственное вместилище неизвестных сокровищ растаяло в воздухе только потому, что этот еретик и мысли не допускал о благородном пожертвовании всего найденного им в тайных подвалах – святой Римской церкви, для всех и для каждого благочестиво и терпеливо молящей блага у Господа.
   «Веруете ли вы в Господа Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса? Веруете ли вы в то, что за обедней, свершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса?»
   «Да разве я не должен веровать в это?»
   «Я вас спрашиваю не о том, во что вы не должны веровать. Я спрашиваю, веруете ли вы?»
   «Верую во все, во что приказываете веровать вы и другие хорошие ученые люди», – голос еретика наконец дрогнул. Он еще боролся с гордыней, но уверенность его быстро испарялась.
   «Эти другие хорошие ученые люди, несомненно, принадлежат к вашей секте, я ведь прав? – сухо заметил инквизитор. – Если я согласен с ними, вы, разумеется, верите мне, если же нет, то не верите. Это так? Смотрите мне в глаза».
   Сбитый с толку еретик изумленно обвел взглядом подвал, освещенный лишь несколькими свечами да огнем, медленно разгорающимся в камине. Молчаливый писец, серый и незаметный, как мышь. Металлические клещи, дыба под потолком. Страшные шипы, бичи, веревки, развешанные по стенам. Низкие закопченные своды. Еретик напрасно назвал это место свинарником. Неосторожные, необдуманные слова! Несчастный еретик уже понимал, что инквизитор теперь не отступится, что он будет его расспрашивать долго, хитро, впрямую и исподволь, с чрезвычайной осторожностью подводя к тому, о чем сам еретик пока даже и не догадывался. Надо жить тихо и незаметно, подумал еретик с опозданием. Если ты купил крепкий красивый каменный дом, построенный еще чуть ли не век назад, не стоит столь шумно, столь изумленно выбегать на широкий двор с криком, несомненно, беспокоящим соседей: «Смотрите, смотрите, что лежало в брошенном сундуке умершего старика Барбье!»
   А потом она исчезла, эта дьявольская шкатулка!
   Как она исчезла? О, Боже праведный, куда исчезла?
   Ведь он держал ее в руках, он сильно дивился ее необыкновенной тяжести.
   Конечно, ему очень хотелось узнать, что находилось там внутри. Он ведь понимал, что даже золото не может весить так много. Он не нашел никаких наружных запоров, никакого заметного замка, только палец сам собою лег в какую-то удобную выемку, будто для того и созданную. Эта выемка казалась подчеркнуто алой, она решительно бросалась в глаза.
   Куда исчезла дьявольская шкатулка?
   «Вы считаете в святом учении хорошим для себя только то, что в нем согласно с мнением ваших тайных ученых, это мы знаем, – сухо продолжил инквизитор. – А веруете ли вы в то, что на престоле в алтаре находится тело истинного Господа нашего Иисуса Христа?»
   «Верую».
   «Конечно, вы знаете, что там находится тело, и вы знаете, что все тела являются телом нашего Господа, – еще суше продолжил святой инквизитор. – Теперь я вас спрашиваю: находящееся на престоле в алтаре тело действительно ли является истинным телом нашего Господа, родившегося от пресвятой девы Марии, распятого, воскресшего и восшедшего на небеса?»
   С тяжелым подозрением, с дрожью в голосе еретик затравленно огрызнулся:
   «А вы-то веруете в это?»
   Наконец он мой, – восторжествовал инквизитор, и тень улыбки снова скользнула по уголкам его тонких жестоких губ. Сейчас я позову палача. Сейчас еретик начнет признаваться. Сейчас он укажет точное местонахождение исчезнувшей шкатулки. Не может быть так, чтобы такая драгоценная вещь, по праву принадлежащая только великой святой Римской церкви, оказалась бы в руках какого-то жалкого мелкого грешника.
   Подняв руку, он щелкнул пальцами.

   13 июля 1993 года
   Телеграфистка, сорок пять, сто шестьдесят два, беспорядочная тяга к спиртному. Где ты, мой кукушонок?
   – Ау! – позвал Шурик.
   Кукушонок не откликнулся.
   Пива, подумал Шурик. Много пива! Немедленно!
   А если пива нет, решил он, то хотя бы горячий душ – смыть пыль.
   Ничего крепче пива Шурик позволить себе не мог. Слишком много дел, ему нужна была ясная голова. От жары ныло давно выбитое на тренировке плечо. Экстрасенс Серёжа, почти год работавший на контору Роальда, не успел довести лечение до конца, улетел в Москву – участвовал в каком-то глобальном эксперименте, затеянном сибирским академиком Казначеевым. Ничего страшного, объяснил экстрасенс Шурику, я взял с собой твою фотографию. Буду работать с ней, так удобнее. Единственная просьба к тебе – не пить. Вообще не пить, особенно крепкого.
   Вода в душевой оказалась совсем ледяная.
   Приведя себя в относительный порядок, Шурик накинул рубашку, натянул брюки и вышел на широкий балкон. По потрескавшимся деревянным перилам балкона густо расползлись карандашные надписи. Самая длинная привлекла внимание Шурика своей непритязательностью. «Вид из этого окошка удивит тебя немножко». Наверное, автор надписи искренне желал добра всем будущим жильцам гостиницы и даже дружески предупреждал незнакомцев о неких неожиданностях, могущих поразить неопытного человека.
   Вечерело. Листва берез, вялая от жары, чуть подрагивала.
   Подрагивала листва даже не от ветерка. Не ветерок это был, а так, некие, почти незаметные перемещения прогретых, будто в печке, воздушных масс. Глухая улочка, ответвляясь от главной, исчезала в плотном массиве берез и высокой китайской сирени. Но это был не парк, потому что из-за листвы, из-за плотных зарослей, утомленных июльской жарой, время от времени доносились волнующие запахи, оттуда же поднимался шашлычный сладкий дымок. А под самым балконом надувалось бело-голубое полотнище летнего кафе. Под полотнищем, как осы, гудели местные выпивохи.
   Куплю все!
   Что-то насторожило Шурика.
   За кустами китайской сирени, украшающими площадь, стоял человек.
   Причем стоял явно затаившись. И внимательно вглядывался в окна гостиницы, не забывая при этом поглядывать на выпивох, гудящих в кафе. Незнакомец был напряжен, наверное, понимал, что совершает непозволительное.
   Или это женщина? Тогда почему такая плоская?
   Или все же мужчина? Почему тогда бедра такой ширины?
   Это каменный человек! Скульптура! – вдруг дошло до Шурика. Пракситель эпохи раннего сенокоса. Аполлон ужалившийся. Пытаясь рассмотреть скульптуру, Шурик перегнулся через перила. На плечах Аполлона доморощенного топорщилось нечто вроде каменной телогрейки, плотно обхватывающей немощную грудь, зато каменные штаны, на ногах лихо смятые в гармошечку, туго обтягивали круглые, как гитара, бедра. Все-таки мужик, утвердился Шурик. Вон какой серп в руке.
   Но если мужик, зачем ему такие длинные космы?
   А если женщина, то почему с такой прытью рвет от нее такой же каменный пионер?
   Много необыкновенных загадок на свете. Вот, например, сколько граммов кальция в сутки должен получать муж от жены, чтобы всего за одну неделю его рога вымахали на метр?
   В номере противно затренькал телефон.
   Конечно, Роальд. Он все рассчитал по минутам.
   «Жарко?»
   «А то!»
   «Спустись в кафе и выпей пива, – разрешил Роальд. – Но на свои. Я пьянству сотрудников не потатчик. А что в Т. душ только холодный… – Роальд обо всем знал, – так и этому радуйся. – И добавил: – В номере не засиживайся. Вечерняя жизнь в Т., по крайней мере, та ее часть, которой ты должен интересоваться, проходит в шумных общественных местах, одно из них расположено как раз под твоим балконом. – Несомненно, Роальд хорошо знал гостиницу. – Спустись в кафе, возьми пива, поболтай с посетителями, присмотрись, что там к чему, но, понятно, ни во что не вмешивайся».
   «А если Лигушу начнут убивать?»
   «Лигушу убьют пятнадцатого, – уверенно ответил Роальд. – Если ты не дурак, помни это. Спустись в кафе и наслаждайся жизнью. А если на Лигушу наедут, – несколько непоследовательно добавил он, – смотри, чтобы ничего не случилось».
   Пыль еще не осела после очередного набега покупателей, а на нашем складе снова «Петров», «Орлов», «Горбачев», «Асланов», «Распутин» и все, что требуется для теплой компании!
   Шурик спустился в кафе.
   Легкие столики. Полосатый тент.
   За дальним столиком, приткнувшимся к красной кирпичной стене гостиницы, скучали длинноволосые тинейджеры. Человек семь. Они так походили друг на друга, будто их сделали с помощью фоторобота. Побитые носы, синяки под глазами, патлы до плеч. Ладони тинейджеров сами собой, независимо от предполагаемого сознания, отбивали по столику сложный, постоянно меняющийся ритм. Ни жизнь, ни погода, ни выпивка, ни соседи по столикам тинейджеров не интересовали.
   Вечеринка молчания. Вечеря равнодушных.
   Зато соседний столик был занят мужиками в расцвете лет.
   Младшему под сорок, старшему чуть за пятьдесят. «Любохари, любуйцы, – сказал бы Роальд, обожающий цитировать глупости Лёни Врача. – В половинчатых шляпах совсем отемневшие Горгона с Гаргосом, сму-у-утно вращая инфернальным умом и волоча чугунное ядро, прикованное к ноге, идут на базар…» Подумать страшно! «В сапожках искристых ясавец Лель губами нежными, как у Иосифа пухового перед зачатием Христа, целует пурпур крыл еще замерзшего Эрота…» Когда Шурик услышал такое в первый раз, ему послышалось – енота. Только узнав, что речь идет о боге любви, он несколько успокоился. Хотя какой там бог любви! Обычное, в сущности, баловство. Колчан за спину, на глаза платок, и пошел садить вслепую стрелами по толпе.
   Хорошая компания, оценил Шурик. Настоящие мужики. Бурную жизнь прожили.
   Темные брюки, пусть не новые, застиранные. Бурые рубашки. «В сапожках искристых ясавец Лель. И скользкий иезуй с ними, он же соленый зудав. И потрепанный жизнью сахранец, наслажденец сладкий…»
   – …весь класс по-чешски! – потрясал кулаками здоровенный Гаргос, смутно вращая инфернальным умом и обращаясь к потрепанному жизнью сахранцу. – Это вам не пиво сосать! Год сорок второй, зима, представьте себе, воробьи от холода дохнут, а мы в мерзлом классе язык учим. Иностранный. В деревню немца пригнали. Он сдался в плен, его проверили, тихий. Днем коровники чистит, вечером преподает в школе язык. – Здоровенный Горгос умело выдержал паузу. – Кто мог знать, что вовсе не фриц он, а чех, и учит он нас чешскому, а не немецкому? Но кое-кто до сих пор считает, что учился немецкому…
   Издалека, из-за берез и сирени, долетел рыдающий женский голос: «Барон… Барон…» И снова: «Барон…» Поскольку ни тинейджеры, ни компания, окружавшая здоровенного Гаргоса, никак не отреагировали на этот голос, Шурик решил, что поиск неизвестного барона в Т. дело, в общем, налаженное, будничное. Вроде собирания пустых бутылок. И, выбросив ненужный призыв из головы, внимательнее присмотрелся к компании.
   Двое сидели спинами к Шурику.
   Судя по багровым, в складках, затылкам, крепкие были мужики.
   И смеялись они крепко, с чувством. И стояли перед ними крепкие полные пивные кружки. И так же крепко смеялся над собственным рассказом здоровенный Гаргос, умудрившийся в детстве выучить вместо немецкого языка чешский. Этот усатый сахранец, иезуй, зудав соленый, щедро украшенный спелой пшеницей зрелых усов, поглядывал на приятелей несколько свысока, с превосходством, как типичный главгвоздь, а ведь мужики, скажем так, собрались действительно крепкие.
   «Вот для тебя паром дышит жирный разомлюй!»
   Роль разомлюя играл большой рыхлый человек, сидевший в стороне за отдельным столиком, выставленным прямо на тротуар. Если человеческое тело впрямь является храмом души, то храм, возведенный за отдельным столиком, выглядел основательно запущенным. Не очень глубокие, но отчетливые морщины бороздили широкое лицо, сизые щеки в неопрятной щетине, прическа подчеркивает низкую линию лба. Но и сидя рыхлый человек, бульдозерист Иван Лигуша, возвышался над тинейджерами и слушателями Гаргоса. Нелегко было Анечке допрыгнуть до его лба.
   – Да ладно, что там немецкий! Вы посмотрите, люди у нас какие редкостные! – Гаргос, жертва военнопленного чеха, убедительно закатывал глаза, доверительно щурился. – Редкостные, удивительной чистоты люди! Не индейцы какие-то, если брать по совести. Даже не Максимки. Не сигают по всяким там пальмам голые. Все простые, ручной работы…
   – …а если ходят странно, так это у них штаны так пошиты.
   Наверное, Иван Лигуша, бывший бульдозерист, не впервые вступал в общую беседу таким манером. Несколько слов произнес, а голову не поднял.
   Зато Гаргос дернулся, как ужаленный.
   – Редкостные у нас люди и редкостные чудесные места, – повысил он голос. – Вон какая длинная улица, зато растянулась на несколько километров! За солью к соседу отправишься, так, считай, с ночевкой…
   – …а если морды сельчан постоянно в копоти, так это потому, что дома свои они поджигают сами.
   Подсказки Лигуши звучали сипло и вызывающе.
   Широкоплечий Гаргос опять дернулся, но и на этот раз нашел в себе силы продолжить рассказ:
   – И река у нас! Сами знаете, какая река! Плесы по девять верст, глубина до семи метров. Рыбу пугнешь, всплывает налим, таймень часто всплывает…
   – …а если всплывет и парочка водолазов, так это потому, что рыбу мы динамитом глушим.
   – Да в рыбе ли дело? – Гаргос густо побагровел, но все равно теперь он смотрел только на иезуя, самодовольно поглаживающего густо колосящиеся усы. – Культура у нас, большая культура, вот что радует. И клуб тебе, и богатая библиотека, и даже цирк приезжает! Там птицы, змеи, бегемот в клетке. Ну, этот бегемот, прямо смех! Челюсть отклячил, ждет. А народ у нас добродушный, чего только ни бросали! И яблоки, и огурцы, и помидоры, и свеклу…
   – …а если и гранату бросили, – сипло прогудел Лигуша, – так это потому, что сами ее смастерили.
   – Да вот сами! – вскинулся наконец Гаргос. – Умельцы у нас такие, что хоть мельницу поставят, хоть гранату соорудят! Сами помните, рванула так, что в твоем вонючем Парагвае все негры с деревьев попадали!
   – Какие это в Парагвае негры? – насторожился усатый сахранец.
   – Нацисты перекрашенные, – сипло подсказал Лигуша.
   К Шурику неслышно приблизился официант:
   – Что будем заказывать?
   – Рыбий корм, – машинально ответил Шурик, разглядывая веселую витрину крошечного магазинчика, уютно устроившегося на краю площади. Весь в стекле, похожий на аквариум, магазинчик был украшен крупной, бросающейся в глаза вывеской: «РУССКАЯ РЫБА».
   Официант понимающе улыбнулся:
   – Не держим-с.
   – А русская рыба?
   – Хек? Треска? Лещик?
   – Лещик, пожалуй. А пиво?
   – Исключительно жигулевское.
   – Вот его и несите. – Шурик опасливо понизил голос: – А этот там у вас в скверике… Ну, вроде как монумент… Это кто?
   – А-а-а, в скверике, – расслабился официант. – Это у нас известная художественная скульптура. Так сказать, историческое изваяние на память для горожан. Константин Эдмундович, если не ошибаюсь.
   – А по роду занятий?
   – Первооткрыватель, наверное.
   – Если первооткрыватель, почему от него пионер убегает?
   – Тогда первопокоритель, – счастливо кивнул официант. – Тут у нас чего только не стояло-с. Но так получается, что ничто не стоит долго. То день ВДВ, то…
   Инвалид Великой Отечественной войны с правом на получение личного автомобиля ищет спонсора, готового оплатить неизбежную взятку.
   За соседним столиком снова загомонили.
   – …вот тебе писали, что в Парагвае картошки нет. Врать не будешь, писали? – Гаргос опять обращался к усатому, и до Шурика наконец дошло, что зудав соленый, сахранец и иезуй есть тот самый человек, которого ненавидела Анечка Кошкина за то, что он получил в Парагвае наследство. – И я читал, нет там картошки. Одни индеанки. На ней пуговку расстегни, она уже вся голая…
   Издалека томительно донеслось: «Барон…»
   Уважаемый господин президент! А не обменяться ли вам в целях полной безопасности всех народов кнопками запуска ядерных ракет со всеми президентами государств, владеющих ядерным оружием?
   Иван Лигуша молча повел огромным рыхлым плечом.
   В словаре научных терминов сказано: «Плюрализм – это разновидность эксгибиционизма в сочетании с вуайеризмом, то есть непременное участие в половой близости трех и более партнеров». Как же следует тогда понимать выражение – плюрализм мнений?
   – …а еще гуси, – убеждал наслажденца, сахранца сладкого совершенно распоясавшийся от многой выпивки Гаргос. – У нас тут всякий гусь – это гусь, а у тебя гусь – гусанос.
   – Гус? – Усатый вдруг заговорил с парагвайским акцентом.
   Беляматокий.
   Редкостное слово, оценил Шурик.
   Ни одна буква не повторяется. Жаль, неизвестно, что означает.
   Впрочем, Иван Лигуша на такое богатое слово все равно не потянет. Это рвется кто-то другой, зовет родную душу через всю страну – беляматокий! Тоскливый зов. Долгий. Это не Барона искать.
   Что-то изменилось в кафе.
   Шурик оторвался от вырезок из газеты «Шанс».
   В кафе стояла тишина. Приятели Гаргоса смотрели почему-то на Шурика.
   – Чё, Иван? – волнуясь, спросил Гаргос. – Драка сегодня будет?
   – А вы монетку бросьте. Решка – непременно к драке.
   – А точнее? Он что, уйдет? Ты нам скажи. Вот встанет и уйдет, что ли?
   Иван Лигуша задумался. Неслышно возник рядом официант, доверительно шепнул в ухо Шурику: «Вас междугородняя вызывает. Через администратора, но вы можете подняться в свой номер».
   Шурик кивнул. Взгляды Гаргоса и компании ему не нравились.
   Он забрал у официанта поднос с салатом и с пивом (его собственный заказ) и встал. Всей спиною чувствовал, что Лигуша почему-то угадал в нем… Но кого угадал? Что угадал?
   С подносом в руках Шурик поднялся по лестнице.
   Больше всего хотелось ему вернуться в кафе, запустить подносом в Гаргоса и выбить стул из-под великана Лигуши. Ладно, сказал он себе. Он хорошо знал свой характер. Однажды возле универмага «Россия» Шурик отбил у пьяных, совсем уже озверевших от пьяни юнцов некую девку, вопившую как милицейская сирена. Вырвавшись из потных и мерзких лап, девица дала деру, забыв позвонить в ближайшее отделение. Семь разочарованных морд, потные акселераты в джинсовом рванье, заглотившие каждый по паре бутылок портвейна, тяжело притопывая шнурованными кроссовками, пошли на Шурика. Козел! Украл удовольствие! Живая, голосистая девка, где она? На ходу вооружаясь кто палкой, кто ржавой железкой, акселераты молча шли на Шурика, круша по пути хрупкие стекла автомашин, приткнувшихся к коммерческим киоскам. Владельцы киосков трусливо прятались за металлическими ставнями, а Шурик боялся только одного: не сорваться, не искалечить юнцов.
   Эти мысли, конечно, здорово ему мешали.
   Из-за них он действовал не так быстро, как следовало.
   Не то чтобы пропускал удары, нет, просто в последний момент за остекленелыми взглядами, за кривыми ухмылками, за визгливыми воплями, мало напоминающими человеческие голоса, он вдруг, как звезду из тьмы колодца, прозревал в несчастных акселератах им самим непонятное отчаяние, может, даже – самого себя из далекого детства…
   А в другой раз на заплеванном центральном рынке два смуглых не наших гуся (правильнее, гусанос) в потертых кожаных куртках рассыпали по грязному снегу небогатый репчатый лук, принесенный на продажу какой-то местной старушкой. Старушка, крест-накрест перевязанная платком, моргала и плакала, беспомощно наблюдая, как эти смуглые гуси (гусанос) кривоного топтали сапогами ее небогатый лук. Шагах в пяти стоял местный милиционер в форме. Он старательно отворачивался.
   Уложив зарвавшихся гусей (гусанос) на заплеванный снег, Шурик показал милиционеру удостоверение.
   «Ладно, я их заберу», – лениво кивнул милиционер, не глядя на гусей (гусанос), втоптанных Шуриком в снег.
   «А если они через час вернутся?»
   «А тебе-то что? – усмехнулся милиционер. – Они свое получат».
   И усмехнулся: «По закону».
   «Видишь, – злобно прошипел один из гусей (гусанос) все еще лежа на грязном заплеванном снегу, но на глазах смелея. – Все должно быть по закону! Дошло? Убери руки!»
   Услышав про закон, старушка заплакала.
   Ледяной шип даже сейчас больно уколол Шурика.
   Ну как решить все эти проблемы? «Так не должно быть, – сказал он как-то Роальду. – Я однажды не выдержу. Вот стоит передо мной наглый тип, ничто его не исправит, а я кулак поднять не имею права. Почему? Может, я вконец отупел?»
   «Да нет, – грубо ответил Роальд. – Просто ты уже не трава».
   В августе, год назад, Роальд, Сашка Скоков и Шурик участвовали в засаде, устроенной на банду Соловья – Кости-Пузы. Два месяца Скоков выслеживал поганого Соловья, днюя и ночуя в картофельной ботве на огороде подозрительного старика Пыжова, лишь за приличную плату разрешившего поселиться в его домике тихому незаметному квартиранту. Деревянные домики частного сектора с огородами, беспорядочно разбросанными по плоскому берегу полумертвой речушки, были, собственно, окраиной города. Соловья это устраивало. За ним тянулся длинный след.
   Впервые в руки закона Соловей попал лет в пятнадцать.
   Шел шестьдесят восьмой год. Из колонии Соловей вышел уже в семьдесят первом, вышел уже Костей-Пузой. Кличка и имя были выколоты на пальцах обеих рук, будто Соловей всем сразу бросал вызов: а вот он теперь какой! Костя-Пуза. А дуги пусть медведь гнет.
   К сорока годам Соловей хорошо изучил «Кресты», Бутырку, Владимирскую пересыльную и массу других интересных мест. Убийство в Свердловске, разбой в казахских поселках…
   В ночь засады в деревянном домишке, выходящем глухой стеной в огород вечно поддатого старика Пыжова, пировали Костя-Пуза, его двоюродный брат и мрачноватый тип, известный уголовному миру не менее чем по семи кликухам. Несмотря на пиршество, бандиты держались настороже. На голос милицейского капитана, предложившего бандитам сдаться, Костя-Пуза ответил выстрелами из обреза. Его поддержал двоюродный брат, пустив в ход газовый пистолет. Пользуясь шумом, Костя-Пуза через угольный люк в сарае выскользнул в огород и в темноте налетел прямо на Шурика.
   Был момент, когда Шурик понял – не отобьется он от Соловья.
   К счастью, подоспел Роальд. Обирая с себя обрывки потоптанной картофельной ботвы, Шурик присел на корточки. Его трясло. Роальд хмуро сказал: «Сашку ранили». И кивнул в сторону дома.
   Сашка Скоков боком лежал на старом половике, брошенном под перила деревянного крылечка. Вышедшая луна ярко освещала запущенный двор и повязанных подельников Соловья. Рядом с ними стоял, нервно потирая длинные руки, хозяин дома – спившийся мужичонка в потасканной телогрейке. Без перерыва, сам себя не слыша, он повторял одно и то же: «Чего ж вы, а? Чего же вы, а?» Несло от всех от них перегаром, кислятиной, влажной землей, кто-то из милиционеров вызывал скорую, у всех были злые лица.
   «Ты как?»
   Скоков хмыкнул: «Да ладно…»
   Удивление Скокова доконало Шурика.
   Он даже курить не стал. Он просто вернулся в огород.
   Костя-Пуза в наручниках лежал в истоптанной картофельной ботве и злобно скрипел зубами. «Ты, мент! – шипел он в сторону Роальда. – Я тебя поимею!» Роальд молча курил. Впрочем, увидев Шурика, он окурок смял и бросил в ботву, а Шурику сказал: «Мотай отсюда». Тогда благодушный милицейский капитан, спустившийся с крылечка и очень довольный тем, что ранен не его человек, заметил: «Чего ты его гонишь? Пусть набежит разок».
   Шурик с маху пнул Соловья в живот.
   Крысы! Паскуды! Черви! Ну почему так? Отчего так? Что позволяет крысам и паскудам, червям склизким плодиться так неутомимо? Шурик бил ногами хрипящего, катающегося в картофельной ботве Костю-Пузу, а милицейский капитан благодушно придерживал за плечи хмурого Роальда: «Да ладно, пусть еще набежит разок».
   Крысы! Подонки! Плесень!
   Ладно… Хватит воспоминаний…
   Шурик ответил по телефону Роальду и с кружкой в руках вышел на балкон.
   Смеркалось. Душно несло влажной травой, вялыми листьями. За кустами сирени Константин Эдмундович, первооткрыватель, а может, первопокоритель, упорно гнался за каменным пионером, держа в откинутой руке серп.
   Из кафе доносилось:
   «…пришел, значит, мужик в столовую…»
   «…да сгорит она, сгорит… – сипло перебивал рассказчика Лигуша. – Уже на той неделе сгорит…»
   Мне двенадцать. Через шесть лет отдамся миллионеру. Телефон в редакции.
   Уходя от Шурика, Лерка сказала: ты работаешь на помойке, тебя убьют на помойке, тебя не могут не убить. Жена всегда права. Ты столько дерьма пересажал, сказала Лерка, что тебя уже не могут не убить. Чем больше дерьма вы сажаете в тюрьмы, тем больше его вываливается обратно.
   Затренькал телефон.
   Достал Роальд, никак не может угомониться.
   Шурик вернулся в комнату и снова поднял трубку.
   – Ты уже лег? Это я, твоя ласковая зверушка… Чувствуешь, какая я в твоих руках нежная и гибкая? Это всё потому, что в прежней жизни я была настоящей сладенькой кошкой…
   – Да ну? – удивился Шурик. – Ты это точно знаешь?
   – Конечно, котик… – простонала невидимая собеседница, опаляя Шурика огнем неземной страсти, и задышала тяжело, неровно, многообещающе: – М-м-м-м-м-м-м-м. Ты у меня обалденный… Я сразу решила: тебе отдамся… Куда ни гляну, везде ты… Глаза закрою, так и стоишь…
   «Барон… Барон…» – донеслось с улицы.
   Наверное, я схожу с ума, догадался Шурик.
   Не надо было мне ехать в Т., я тут когда-то уже сходил с ума.
   Шурик был уверен: звонила Анечка Кошкина. Правда, в автобусе ее голос звучал низко и злобно, а сейчас напоминал Эолову арфу, морской накат. М-м-м-м-м-м-м-м. Анечка умоляла: «Не набрасывайся на меня сразу… Подразни свою девочку…»
   – Вы не ошиблись телефоном?
   – Ой! А куда это я попала?
   – А куда вы целились?
   – Сорок семь три?
   – Извините, ошибочка вышла.
   – Я в суд подам на телефонную станцию!
   – Да ну, мараться-то, – сказал Шурик. – Я все равно собирался вам позвонить.
   – А предоплата? – сразу изменила тональность Кошкина. – Я без предоплаты не работаю. Я не шлюха. Я помогаю хорошим стеснительным мужчинам преодолеть их комплексы.
   – А выбор?
   – Какой выбор? – опешила Кошкина.
   – Есть у вас разрешение на работу с хорошими стеснительными мужчинами? Судя по вашему молчанию, нет, правильно?
   – Вы это к чему?
   Шурик усмехнулся:
   – А к тому, что у вас могут быть проблемы. Дошло?
   Кошкина все еще сопротивлялась:
   – Пока не очень.
   – Впрямую указать?
   – Уж будьте так добры.
   – Разрешения у вас нет, сами понимаете. А я, например, могу вернуть вам хотя бы стоимость хрустального рога.
   Анечка Кошкина ошеломленно выдохнула:
   – Вы что? Неужели так? Вы правда от Кости?
   – С этого и следовало начинать, – удовлетворенно заметил Шурик. То, что Анечка Кошкина назвала имя Соловья, ничуть его не удивило. – Хорошо бы теперь нам увидеться.
   – Только не сегодня.
   – Почему не сегодня?
   – Ну, вы же видите, я на дежурстве.
   Шурик не стал спрашивать, где это она дежурит.
   – Завтра в два, – сказал он, опасаясь, что Кошкина раздумает. – Около «Русской рыбы».
   Две неразлучных подруги желают создать семью нового типа – две жены и один муж. Ищем счастливца.
   Шурик допил пиво и снова выдвинулся на балкон.
   Снизу тревожно доносилось пьяное сипение бывшего бульдозериста: «Да ему скоро полморды снесут! Одним махом!» Неясно, кого Лигуша имел в виду, но звучало тревожно. «Много ты знаешь!» – возражал Горгос. «Точно, полморды! Одним выстрелом!» – «А мне наплевать! – без всякого акцента кричал парагваец. – Мне вообще наплевать, я в Асунсьон еду!»
   Вдруг налетел ветерок, зашуршала листва.
   Потом, сверкнув сквозь тьму, грохнул внизу выстрел.
   «Соловей, черт возьми!» – дошло до Шурика. Не задумываясь, он махнул с балкона в высокую клумбу, заученно перевернулся через плечо и вскочил на ноги. Прямо перед ним возник человек с обрезом. Победно вскинув руки, он вопил: «Полморды! Одним выстрелом!»
   Коротким ударом Шурик уложил убийцу на землю.
   «Не помог Лигуше… Не помог дураку… – клял он себя. – Оставил дурака без защиты…» Обрез полетел в кусты и самопроизвольно пальнул из второго ствола. Было слышно, как в кафе бьется посуда, шумно падают на пол люди.
   – За что ты его? – Шурик заломил руку убийцы.
   – За дело! Исключительно за дело! – Убийца был в эйфории. От него густо несло спиртным. – Полморды! Одним выстрелом!
   – Но за что? За что ты его?
   – А тебе за что нужно?
   – Как это мне?
   – Ну не мне же. Я тебя спрашиваю.
   – Подожди, не дергайся! – приказал Шурик. – Ты арестован по подозрению в убийстве. Смотри, – полез он в карман за удостоверением.
   – Это ты будешь смотреть мои бумажки, – обрадовался убийца. – На твои бумажки мне наплевать. Это не я, это ты будешь изучать мои бумажки!
   Поддав придурку ногой, Шурик выпрямился. Тощий официант в кафе деловито собирал битую посуду. «То день ВДВ, то ночь Пограничника… А то бандиты придут, сладких ликеров требуют…»
   – А ведь точно полморды! – сгрудились на террасе мужики. – Прав Иван!
   Все почему-то смотрели в сторону зарослей. И Шурик туда посмотрел. В уютном свете фонарей пригибался на бегу Константин Эдмундович. С серпом в откинутой руке, с полуснесенным картечью лицом…
   – За что его так?
   – А за дело! За дело!
   Мнимый убийца был в восторге от содеянного и попытался шагнуть в кафе прямо через ограждение.
   «Закрыто!» – остановил его официант.
   «Так полморды же!»
   «Вот и топай теперь домой».
   – Как это домой? – удивился Шурик. – Он же арестован.
   – Арестован? Ну надо же! – в свою очередь удивился официант. – А куда, интересно, ты поведешь этого придурка? Его никто не примет. Это же Дерюков. Он псих. От него даже дурдом отказывется.

Глава IV. «Я лечу сильными средствами…»

   Сенька Епишев, дьяк Аптекарского приказа, с большим недовольством смотрел на бородатого помяса, выставившего на стол тяжелую тускло поблескивающую шкатулку. Не след приносить в Аптекарский приказ вещи, не связанные с прямыми делами. В Аптекарский несут сборы лекарственных трав и цветов – это важное государево дело. Если ты истинный помяс, если ты истинный собиратель трав, сберегатель жизни, собирай травы да коренья, очищай их, перебирай тщательно, чтоб земля не попала в сбор, суши собранное на ветру или в печи на самом лехком духу, чтобы травы да коренья от жару не зарумянились. И в Аптекарский приказ, само собой, сделанный сбор неси не в какой-то железной шкатулке, невесть где выкованной, а в легком лубяном коробе.
   Все же точил дьяка бес любопытства. Не стой помяс Фимка Устинов напротив, пуча на дьяка бессмысленно голубые глаза, суетливый палец Сеньки Епишева давно бы лег на алую бросающуюся в глаза вмятину на темной, как бы неведомым огнем опаленной крышке. Непонятно, как шкатулка открывается… И вообще… Где это в тундре, в сендухе дикой, в халарче необитаемой отыскал помяс такую вещицу?
   Земли у нас немеряны, горделиво подумал дьяк. Идешь на север, идешь на восток, версты да версты. Ни он, умный дьяк, ни глупый помяс Устинов, ни многие другие промышленники, даже сам царь-государь и великий князь всея Руси Михаил Фёдорович не знают, по каким берегам и рекам проходят восточные да северные границы державы. Идешь, слева речка выпадет, справа серебряная жила откроется, хоть руби ее топором. На камне орел сидит, прикрылся, как серой шалью, крылом, голову из стороны в сторону поворачивает, робкая самоядь спешит в снегах на олешках, рухлядь мяхкую, дорогую спешат доставить в казну…
   Откуда в тундре такая шкатулка?
   Где самояди взять медь? Или то золото?
   Нет, дурак, дурак Фимка Устинов! Выставился выпученными немигающими глазами, пришептывает виновато: вот-де искал везде, всякие травы искал. И траву колун, к примеру, цвет на ней бел. Горьковата трава колун, растет при водах, но не на каждом озере. А он искал. И корень искал – просвирку. Тоже растет при воде от земли в четверть, а ягода на корне том чуть меньшая, чем курье яйцо, видом зелена, на вкус малина…
   Дьяк с укором слушал пришепетыванья помяса.
   Безумен Фимка, думал. В долгом одиночестве человек всегда как бы сламливается, становится открытым для самых слабых бесов. Вот бесы и настигли Фимку Устинова, подсунули ему шкатулку. Он в гиблых местах всякой скаредной пищей питался, много непонятного видел, – без греха такую шкатулку, тяжести необычной, из пустынных землиц не вынесешь. Сибирь, известно. Там карлы живут в локоть величиной, не каждый такой осмелится один на один на гуся с ножом выйти, там на деревьях раздвоенные люди живут, их пугни, они с испугу раздваиваются и падают в воду…
   Палец дьяка сам собой лег на алое пятно.
   Вот истерлось, видно, за какое-то долгое время.
   Помяс говорит, что вдруг ссыпался перед ним крутой берег. Древний, рыхлый. Подмыло, значит, его водой. А в глине, какая на землю ссыпалась, металлическая шкатулка открылась. Удивился помяс, никогда ничего такого не видел в сендухе, потом задумался: государево, видно, дело, нельзя такую вещь оставлять дикующим! И даже вскрыть не решился – законопослушен, богобоязнен, так и нес на плечах по тундре.
   Глупый помяс! Совсем одичал в сендухе.
   Палец дьяка наконец лег на алый кружок.
   Он, государев дьяк, только глянет, не потерялось ли что из шкатулки.
   Только и всего. Глянет и сразу передаст все наверх. Он понимает, дело, похоже, впрямь государево. Потому и нажал пальцем алое пятно.
   Изумился. Будто металлическая струна, напрягшись, лопнула.
   Долгий звон вошел в стены приказа – легкий, ясный, будто птичкины голоса славу Господу пропели, а сама шкатулка, обретение дьявольское, морок, наваждение, начала стекленеть, подрагивать, будто постный прозрачный студень, и сама собой растаяла в воздухе.
   – Свят! Свят!
   Крикнул на помяса:
   – Людей тут пугаешь!
   Фимка Устинов тоже честно пучил испуганные наглые глаза, левой рукой растерянно держался за бороду. Не было у него сил возразить дьяку. Сам шептал: «Свят! Свят!» И дышал густо.

   14 июля 1993 года
   Лучше всего праздничный вечер запомнится вашим гостям, если вы отравите их копчеными курами, купленными в магазине «Алау-2», ул. Горького, 19.
   Шурик раздраженно проглотил слюну.
   Совсем собравшись позавтракать, он не нашел в кармане бумажник.
   Скорее всего, выронил вчера, когда прыгал с балкона вниз. Ладно. Пускай. Вот еще одна возможность проверить талант Лигуши. А еще Анечка. Вот какая хитрая у нас Анечка. Работник библиотеки, можно сказать, работник культуры, а подрабатывает телефонным сексом. Да еще безумец Дерюков, стрелявший в Константина Эдмундовича…
   Как выяснилось в отделении, куда Шурик доставил человека с обрезом, Дерюков действительно совсем недавно вышел из психлечебницы, закрытой по финансовым обстоятельствам. Печальным, разумеется. А Дерюков еще с детства жил светлой мечтой: победить всех каменных гостей, заполонивших его страну и его город. Первооткрыватели, первопокорители, герои, спортсмены, балерины, землекопы, просто неизвестные мужчины в орденах, в мускулах, в шляпах, – все они стояли у Дерюкова поперек горла. «Куда ни сунься, – кричал в отделении Дерюков, – везде каменные гости. Растут, как грибы после дождя. На детские садики денег у нас нету, – кричал безумец, – даже психушку для нормальных людей закрыли, а как соорудить монумент, так есть миллионы! Да еще Максимки!»
   «Вы что, и с беженцами ведете войну?» – поинтересовался Шурик.
   «Пока нет, – вызывающе ответил Дерюков, шумно сморкаясь в огромный клетчатый платок. – Пока только готовлюсь. Не хватает сил на два фронта. Мне бы сперва с каменными гостями покончить!»
   Милиционеры, присутствовавшие на допросе, захихикали.
   «А мне, между прочим, показалось, – заметил Шурик, – что ты, Дерюков, целился в Ивана Лигушу».
   Показаться ему такое не могло, ибо вмешался он в происходящее уже после выстрела, но на всякий случай спросил, и псих, к сожалению, несказанно удивился:
   «Как так? Зачем мне стрелять в Ивана?»
   Короче, пустое дело. Отпустили психа Дерюкова.
   Обрез, правда, оказался меченым. Именно из него в апреле стреляли в Лигушу. Небезызвестный Костя-Пуза стрелял. Неважно, из светлой ревности, как считала Анечка Кошкина, или из темных хулиганских побуждений, как считал следователь. Шурик, кстати, со следователем познакомился. Неторопливый кудрявый человек спокойно пил чай в отделении. «Вы-то как думаете? – простодушно спросил следователь у Шурика. – Из каких побуждений пальнул Соловей в Лигушу?»
   «Из общечеловеческих», – ответил Шурик.
   Его злила история с Дерюковым. Он с тоской вспоминал об отпуске.
   «Вы мне лучше скажите, почему Соловей, выбрасывая обрез, не вынул из него патроны?»
   Господин президент! Софию Ротару как делить будем?
   Перерыв карманы, Шурик набрал мелочишки на кофе.
   Официант, не вчерашний, свежевымытый, благоухающий одеколоном, понимающе сощурился:
   – Без полного завтрака?
   – А это что такое?
   – Холодная курица, салат, овощи, немного местных фруктов, сыр, печенье, кофе со сливками.
   – Это полный?
   – Совершенно верно-с.
   – А неполный?
   – Опять же, местные фрукты.
   И предложил:
   – Может, чаю хотите?
   Вся страна говорит о приватизации. Я тоже за, но с жестким контролем, а то вот отнес сапожнику-частнику старые туфли в починку, а он мало что тысячу за подошвы с меня содрал, так еще запил на радостях. Теперь пришел в себя, говорит: ни туфлей нет у него, ни денег. Ну, не скотина разве? Я на всякий случай подпалил ему будку, чтобы наперед знал: в приватизации главное – честь и достоинство, а остальное мы в гробу видели при всех вождях и режимах!
   Крик души. Не мог написать такое Лигуша!
   Шурик припомнил огромную рыхлую фигуру бульдозериста, опухшее сырое лицо, пегий ежик над низким лбом. Будку подпалить Лигуша, наверное, мог, но сочинить такое послание…
   Всем джентльменам, помнящим ласковую путану Алису, гостиница «Сибирь», верхние номера: срочно нужна финансовая помощь в СКВ. Срок отдачи – полгода. Вы меня знаете!
   Шурик не выспался.
   Его раздражал официант, устроившийся за столиком у стены.
   Перед официантом стоял завтрак. Тоже, видимо, не полный, но и не простой.
   Кроме пухлой горячей булочки, официант глодал куриную ножку, на тарелочке перед ним лежали крупно нарубленные помидоры. Может, это и есть местные фрукты? Кто знает? Шурика раздражал утерянный бумажник. Его раздражала Анечка Кошкина. Еще больше раздражала эта нелепая история с психом. «Пятнадцатого меня убьют». Как Роальд купился на просьбу Лигуши?
   Мужчина, пятьдесят пять, крепко сложен, продаюсь бесплатно. Необходимые условия: сон – шесть часов в сутки, личное время – три часа, плотный обед, вкусный ужин, пачка сигарет «Астра» – каждое утро.
   Шурик даже не усмехнулся.
   Первого августа моей родной тетке исполнится сорок лет. От зверств и безысходности коммунального быта тетка больше не хочет жить. Люди! Вас прошу! Доброе слово спасает. Позвоните тетке по телефону. Скажите хорошему человеку несколько одобряющих слов!
   Шурик все знал о коммунальном быте.
   Это еще легко сказано – зверство и безысходность.
   Именно в коммунальных квартирах чаще всего произрастают самые диковинные извращения и уродства, возникают самые диковинные представления о мире, растут на страх людям Кости-Пузы и Дерюковы. Именно в таких квартирах среди безысходных банок с солеными огурцами валяется то граната Ф-1 в рубчатой оболочке, то скромный томик философа Платона. Странно, подумал Шурик, почему жителей коммуналок не хоронят в братских могилах?
   Отвечу всем Ивановым Иванам Иванычам, родными отцами которых были тоже Ивановы Иваны Иванычи. Тем, у кого и деды были Иванами Иванычами, обещаю дополнительную содержательную переписку. Иванов Иван Иванович.
   Я не могу этого читать!
   Шурик отложил вырезки.
   Мы обуем всю страну.
   Да уж. Обували. Не раз.
   «Барон… Барон…» – донеслось издали.
   Что, собственно, произошло? – подумал Шурик, пытаясь понять свое настроение. Встречусь сегодня с Анечкой Кошкиной, поговорю с Лёней Врачом, проверю таинственные способности Лигуши, а завтра – пятнадцатое. Убьют Лигушу или нет, с шестнадцатого я в отпуске. Значит, со всем нужно управиться сегодня. Допивая кофе, он всматривался в дымку березовых и сиреневых веток, в прозрачный утренний свет, чуть подрагивающий над первооткрывателем, которому кто-то сочувственно натянул на разбитую голову целлофановый пакет.
   В сущности, в Т. ничего не изменилось.
   Отсутствуй Шурик хоть сто лет, сменись хоть десять режимов, что тут может измениться? Грелку можно делать круглой, квадратной, прямоугольной, ромбической, украшать аппликациями и вологодскими кружевами, какая разница? – все равно она останется грелкой.
   В одном и том же месте, в старом парке на седьмой улице, с самого начала перестройки белая собачка в вязаном ошейнике ждет бросившего ее хозяина.
   Шурик поднялся.
   Сразу за площадью начинался пустырь.
   Когда-то на пустыре начали возводить современную гостиницу, подняли девять этажей, даже застеклили окна, но на этом все закончилось. Стекла повыбили, рамы выставили и унесли, забор, окружавший стройку, повалили и тоже украли, а под капитальными кирпичными стенами, в мутных зарослях лебеды прочно обосновались Максимки из солнечного Таджикистана.
   Заграничный кишлак. Совсем как в старом кино.
   Картонные коробки, деревянные ящики, жесть, фанера.
   Иногда в кишлак забредали местные алкаши. Их никто не гнал. Туризм – тоже статья дохода. Даже с бомжа можно что-то взять. Жизнь после жизни. Оглядываясь на призрачные картонные хижины, Шурик неторопливо пересек пустырь и свернул на Зеленую.
   Эта улица всегда была зеленой.
   Десять лет назад в канаве под трансформаторной будкой так же цвела ряска.
   И дом номер восемнадцать так же чернел в глубине довольно обширного, но запущенного двора. Сейчас на скамеечке под открытым окном уныло сидел человек в тапочках, в простых вельветовых брюках, в потертой байковой рубашке. На круглой голове плоско сидела кепка с большим козырьком. Из-под козырька недоброжелательно глянули на Шурика выцветшие, будто застиранные, глаза:
   – Живая очередь…
   Шурик глянул вправо, потом влево.
   Кроме них двоих, во дворе никого не было.
   Он уже смирно пристроился на скамеечке (зачем спорить, человеку, кажется, правда не по себе), когда в распахнутое настежь окно стремительно выглянул губастый тип, похожий на Буратино. «С каких это пор мы все сентябрим да октябрим… – заорал он в полный голос, тыкая в Шурика пальцем, – …закутавшись в фуфайки и в рогожи? Ты ведь от Роальда?
   – Ага. Я – Шурик.
   – Тогда заходи!
   – А живая очередь? – возмутился человек в тапочках.
   – Тебе ждать полезно, – крикнул Лёня Врач. – А ты, Шурик, заходи.
   Больше не оглядываясь, Шурик миновал темные сени и сразу оказался в теплой просторной комнате, занимающей едва ли не половину дома. Беленые известкой стены, массивные книжные шкафы. Пахло лаком и книжной пылью. Еще канифолью пахло и розами. Иностранных языков Шурик не знал, но написание фамилий на корешках было на удивление четким. Крамер… Кольдевей… Шлиман… Бикерман… Лейард… Берг… Жиров… Винклер… Картер… Чайлд… Ничего эти имена Шурику не говорили. Может, медики, подумал. Или психи. Один из простенков занимали высокие напольные часы в шикарном деревянном резном футляре, в другом простенке висел черно-белый портрет химика Менделеева. Правда, ручаться за это Шурик бы не стал. В последний раз Менделеева он видел в начальной школе.
   – Расслабься! – крикнул Врач.
   Письменный стол Врача был громаден.
   Книги, бумаги, ручки. Непогашенная сигарета в пепельнице.
   – Зачем тебе столько книг?
   – А атмосфера? Ты что! Как без книг? Ты же к профессионалу пришел! Что мне, хомуты вешать на стену? – Врач вскинул длинные руки. – Сам подумай. Что облагораживает человека?
   И сам ответил: «Книги!»
   Шурик пожал плечами:
   – У меня бумажник пропал.
   – С бумажником это к Лигуше! – Темные зрачки Лёни Врача сузились, волосы встали дыбом, толстые губы еще сильнее распухли, с них срывались странные, никак не истолковываемые Шуриком слова: – «Хлюстра упала старому графу на лысину, когда собирался завещание одной кокотке Ниню написать! Он так испугался, что вовсе не пискнул…» – Быстро наклоняя голову, как это делают куры, поглядывая на Шурика то левым, то правым глазом, Лёня Врач изумленно моргнул. – Смелей! Смелей! – воскликнул он. – Чего ты такой зажатый? Расслабься. Не стыдись глупостей, они твои!
   И быстро спросил:
   – Как плечо?
   – Откуда вы про плечо знаете?
   – Давай на ты. Отбрось условности. Я все знаю.
   Врач высунулся в окно и махнул рукой. Через минуту «живая очередь» в полном составе (в количестве одного человека) вошла в кабинет Врача и уважительно сдернула перед Врачом кепку. При этом «живая очередь» смущенно сопела, опускала глаза, пыталась сбить с вельветовых штанов воображаемую пыль.
   – Имя!
   – Печатнов.
   – Знаю! – отрезал Врач.
   – Хорошо у вас… Мебель ранешняя… – Печатнов с уважением провел коротким пальцем по закругленным углам ближайшего книжного шкафа.
   – Даже более ранешняя, чем ты думаешь, – подтвердил Врач.
   И вдруг крикнул:
   – Сильно хочешь убить Ивана Лигушу?
   Печатнов вздрогнул:
   – Так чего ж… Я и не скрываю…
   Врач обрадовался:
   – Со мной вранье не проходит.
   Печатнов обреченно кивнул.
   Тогда Врач обернулся к Шурику:
   – Видишь? Вот душа живая, простая, жаждущая, открытая. Не скована никакими мертвящими предрассудками! Убить так убить, дело маленькое.
   И успокоил Шурика:
   – Кофейник на плитке. Сахар на подоконнике.
   И снова крикнул:
   – Печатнов, пьешь по утрам кофе?
   «Живая очередь» неопределенно повела плечами.
   – Ладно, не ври. И ничего не придумывай. По глазам вижу, утром ты водку пьешь. Я помню, видел тебя в кафе. Тебя Лигуша метелил. Ты из электровозного депо, верно? Это тебя весной менты повязали за шум в ресторации «Арион»? Чего с таким рылом попер в ресторацию?
   – Лигушу хотел убить.
   – А чего же не убил? – укорил Врач. – Чего остановился на полпути? Смотришь, сейчас бы тут не болтался.
   Заломив руки, процитировал с чувством:
   – «Эти милые окровавленные рожи на фотографиях!»
   И, упершись кулаками в стол, снова укорил:
   – Принял решение, никогда не останавливайся.
   Что он несет такое? – удивился Шурик. У слесаря и без того пробки сгорели.
   – Себе-то можешь объяснить, чего тогда не убил Лигушу? – Врач прямо кипел от возмущения. – На слизняка ты вроде не похож, и руки крепкие! Какого черта остановился?
   И вдруг заподозрил:
   – Может, последствий не просчитал?
   Он быстро и страшно наклонился к онемевшему Печатнову:
   – Просчитал последствия?
   Неясно, что из сказанного дошло до сумеречного сознания слесаря Печатнова, но он выкрикнул:
   – Я же еще не остановился…
   – За это хвалю. Это ты хорошо настроен! – обрадовался Врач. – Учти, Печатнов, я человек прямой, плохому не научу, но и сочувствовать не стану. Таких, как ты, у нас сотни тысяч. Взялся убить Лигушу, убей! Без никаких! Сейчас и здесь! Чтобы идти в тюрьму с приятными воспоминаниями.
   – Да я Ивана все равно зарежу, – вдруг прорвало слесаря. – Не могу не зарезать. Он сядет, гусак, в кафешке напротив меня и одно твердит: «Ой, пожара боись, Печатнов, пожара». Твердит, дескать, домик у меня деревянный, сухой, займется сразу. А займется домик – город сгорит. Я лучше убью Лигушу, чем каждый день ждать пожара! Я спать перестал, душа истомилась.
   Они тут все с ума поспрыгивали, решил Шурик, снимая с плитки кофейник.
   – Ну наконец-то! – возликовал Врач. – Поздравляю тебя, Печатнов. Непременно шлепни Лигушу! Восстанови справедливость! Что может быть лучше для истомленного человека?
   И вонзил в Печатнова буравящий взгляд:
   – А способ?
   – Какой способ? – ужаснулся Печатнов.
   – Как это какой? – заорал Врач, притоптывая ногами. – Честно отвечай. Топор? Наезд машины? Выстрел из обреза? Удар ножа? Что именно? Учти, Печатнов, эстетика в этом деле немаловажна. Не станешь же ты, в самом деле, в уютном кафе при детях размахивать окровавленным топором?
   Шурик оторопел. Чашку с горячим кофе он поставил перед Врачом, тайно надеясь, что тот ее нечаянно опрокинет, а значит, опомнится. Но Врач жадно хлебнул и без промаха поставил чашку обратно.
   – Не бойся своих желаний, Печатнов! – рычал он, не спуская глаз с загипнотизированного слесаря. – Хочешь убить – убей. Не делай из своих желаний проблемы. Никаких рефлексий, ты – свободное существо! Сам факт твоего появления на свет дает тебе право на обман, на насилие, на измену, на многоженство, на все, что хочешь. Родился – живи. Смысл жизни – экспансия! Единственное, о чем ты должен всегда помнить, – последствия! Сразу должен забить в свои небольшие мозги: машешь топором пять минут, отсиживаешь содеянное – годами.
   И наклонился к слесарю:
   – Ты уже сидел?
   – Еще нет. – Печатнов даже вскочил со стула.
   – Тогда читай специальную литературу. Я укажу тебе, какая литература лучше готовит человека к отсидке. Достоевского не читай. Достоевский расслабляет. Ты, наверное, слышал, что наши тюрьмы самые плохие в мире? Ну, так это неправда, забудь! В Нигерии тюрьмы хуже. Правда, в Нигерию тебя вряд ли отправят.
   – Так я это… Я еще думаю… – бормотал Печатнов. – Зачем так сразу в Нигерию?..
   – А как иначе? – со значением произнес Врач. Даже Шурика от его слов пробрало морозом. – Если уж падаешь, Печатнов, так падай осмысленно.
   Он протянул руку и, не глядя, принял от Шурика чашку.
   – Выпей кофе, Печатнов. У меня вкусный кофе. В тюрьме такого не будет. В тюрьме вообще никакого кофе не будет. Ну, разве морковный. Ты же к авторитетам не относишься, правда? Значит, у тебя и морковный отберут. А этот кофе, Печатнов, называется «Пеле», в честь знаменитого футболиста, он многих знаменитостей опозорил на поле. В тюрьме тебе всякое вспоминать придется. Вечера в тюрьме долгие, особенно зимой. Грязь, холод, клопы с ноготь. Ты что любишь больше всего? Детей и баранину? Хороший выбор. В тюрьме у тебя не будет ни того, ни другого. Дочь, говоришь, в третьем классе, а сын во втором? Считай, им повезло. Лучший возраст для острого восприятия негативных явлений. В таком возрасте все воспринимается очень живо. Отец-убийца! Им будет что рассказать соседям по двору! Зарубить топором такое большое существо, как Лигуша!
   Врач перегнулся через стол и потрепал потрясенного слесаря по плечу.
   – Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Я умею раскрепощать. Я сниму твои комплексы. Ты выйдешь от меня другим человеком. А из тюрьмы выйдешь вообще другим! Вот несколько дней назад… – Врач указал на кресло, поставленное у окна, – на этом месте сидела женщина, влюбленная в чужого мужа. Банально, как мир, правда? Я сразу ей выложил: ничего не скрывай, говори как на духу. И она ничего не скрыла. Я ей сказал: ну да, большая любовь! Но тебя ведь мучает не любовь, а привходящие обстоятельства. Тебя мучает то, что любимый тобою самец полностью несвободен. Ах, тебе трудно говорить об этом! Ах, ты женщина скромная! Ах, у тебя семья, ты сама скована цепями долга, тебе больно, что самец, которого ты так безумно хочешь, полностью несвободен. Но ты ведь уже спишь с ним! Нет? Правда нет? У вас с ним просто красивые романтические отношения? То есть спишь с ним каким-то особенно извращенным образом? Ну так не тяни. Самый приемлемый вариант – отобрать желанного самца силой, подарить любимому свободу. Ах, этот твой самец волнуется! Он даже трепещет! Он не хочет причинять боль своей прежней самке! Ну, тогда убери ее! Полистай газеты, найдешь множество объявлений типа: «Выполню всё. По договоренности». Такие дела недорого стоят, да и поторговаться можно. Ах, у тебя нет нужной суммы! Не смеши. Это же ерунда! Укради в общественной кассе. Ты ведь имеешь доступ к общественной кассе? Вот видишь, как удачно все у тебя складывается. Что там, кстати, у твоего любимого? Что он готов принести в клювике? Ах, двухкомнатная хрущевка без телефона, первый этаж… Хорошая добавка к твоей однокомнатной без телефона на девятом… А еще у любимого двое сыновей-двоечников. Это совсем неплохо. Можешь ему никого не рожать, двоечников сейчас у любого самца навалом. Видишь, какой удачный расклад! Ты обворовываешь общественную кассу, заказываешь убийство прежней самки, и вот у тебя в собственности любимый самец с хрущевкой без телефона и двумя придурками-детенышами!
   – И что в-в-выбрала самка? – заикаясь, спросил Печатнов.
   Врач строго нахмурился: «Точно не пепси-колу!»
   Требуются сторожа и дворники. Русскоязычным не звонить.
   – «Он так испугался, что вовсе не пискнул», – удовлетворенно повторил Врач, проводив взглядом слесаря, чуть ли не бегом ринувшегося на улицу, над которой чернильными нездоровыми кляксами набухало предгрозовое небо.
   – Опасные вы людям советы даете.
   – Зато действенные!
   Врач с наслаждением допил кофе:
   – Я разбудил в слесаре Печатнове сомнения. Теперь ему не удастся заснуть спокойно. Он получил трезвое, пусть и элементарное, представление о свободе выбора. Осознание дихотомии бытия всегда на пользу. Обычно такие люди, как слесарь Печатнов, живут без особых сомнений, потому так легко хватаются за топор. Слишком многих, скажу тебе, пришибло именно при последнем всеобщем падении нравственности. Я за жестокое отношение к дуракам.
   Он с наслаждением откинулся на спинку кресла.
   «Юненький сырок… Сырная баба в кружевах… Красные и голубые юйца… Что вам полюбится, то и глотайте!»
   – Опасные, опасные советы.
   – Это точно. Я жаб не люблю!
   И никак не определяя сказанного, воскликнул:
   – Что делает человека личностью?
   Шурик открыл рот, но Врач протестующе вскинул руки:
   – Молчи! Не хочу слушать!
   И снова вскинул руки:
   – Тебе повезло. Ты попал к настоящему мастеру. Как мастер, я работаю только с живыми душами. Кости и мышцы, это не для меня. Для меня только то, о чем человек говорить не любит, что он тщательно прячет в подсознании, чего стесняется до дурноты, в чем не признается ни на каком допросе.
   – О чем это ты? – незаметно перешел на ты Шурик.
   – Исключительно об индивидуальном уродстве. – Врач так и впился глазами в Шурика. – Тебя это, может, и обошло, но что-то же мучает… не спорь, мучает… по глазам вижу… Ну так откройся! – снова заорал он. – Я высвобождаю скованные начала, выкапываю таланты, бездарно зарытые в землю, возвращаю людям то, что они сами у себя отняли. Никаких сантиментов!
   Врач сладострастно закатил влажно сверкнувшие глаза, тонкие ноздри вздрагивали.
   – Пять лет назад, когда я только начинал, явилась ко мне занюханная коротышка с глупыми овечкиными глазами. Она была убеждена: ее все ненавидят. Все умные и красивые, а она толстая, глупая, у нее короткие ноги. Вот-вот, сказал я. В точку! Это хорошо, что ты правильно осознаешь положение вещей! И толстая, и глупая, и ноги как тумбочки. От моих слов коротышка зарыдала. Она была убеждена: ее травят родители, учителя, соклассники, над ней издеваются прохожие. И правильно делают, сказал я, что взять с такой занюханной дуры? Наверное, сладкие книжки читаешь про любовь к ближним другого пола? Ну, говори, чем набита твоя кудрявая овечкина голова? Небось, чем-то таким про даму с собачкой? Коротышка взглянула на меня зареванными глазами и вдруг выдала: «Это вы про метелку с хундиком?». Вот тут я и прозрел. Вот тут я и понял, как надо говорить с закомплексованными существами! – Врач торжествующе вскинул над собой руки. – И я сказал этой дуре: прощайся! С собой прощайся! Какая ты сейчас, такой ты уже никогда не будешь! Можешь подойти к зеркалу. Видишь? Ты точно круглая дура, тупая толстуха, у тебя овечкина голова, а ноги сама знаешь. Но я дам тебе шанс. «Только один?» – спросила овечка. Наверное, не хотела долго мучиться. «Только один, – подтвердил я, – но для такой дуры это уже немало». Для начала, сказал я, соврати классного руководителя. Чтобы он и пискнуть на тебя больше не смел. Ах, тебе только пятнадцать? Ну так это же прекрасно. На пятнадцать лет все клюют. Переспи со своим классным руководителем, разврати директора школы, сведи с ума всех соклассников, пусть поймут, что только с такой дурой можно чувствовать себя гением. Пусть ощутят вкус свободы, ни в чем никому не отказывай. Всех держи на коротеньком поводке. Пусть самцы вокруг тебя придут в возбуждение, пусть они трубят, как мамонты в период течки, пусть испытывают смертную тягу к тебе. Только к тебе! Выбрось из сердца сочувствие. Кто тебе сочувствовал? Закрой глаза на слезы подруг, на страдание родителей, они свое уже откусали. Используй то немногое, чем тебя наделила природа, но используй стопроцентно!
   Черные глаза Врача испускали молнии.
   – Так вот. Эта овечка, эта толстуха с короткими ножками, она единственная из всего класса попала после окончания школы в пединститут, все остальные рассеялись по техникумам, а подружки неудачно повыскакивали замуж, потому что боялись, что страстная кудрявая дура их обскачет. А через год… – Врач ласково погладил рукой обшивку кресла. – Уже через год… да, это кресло много чего помнит… его так просто не расшатаешь… уже через год эта сладкая овечка сидела напротив меня… вот тут… осознавшая наконец, что это она – центр мира… И в ней был шарм, и в ней было столько шарма и убежденности, что я приказал ей: а теперь повтори все то же самое, только на новом уровне. Незачем коптить провинциальные пединститутские потолки, твое место в университете! И она повторила. И перешла в МГУ…
   – …и закончила проституцией, – догадался Шурик.
   – А вот и нет. Перевелась в Сорбонну. Я лечу сильными средствами.
   Раскурив длинную сигарету, Врач расслабленно опустился в мягкое кресло:
   – Я лечу сильными средствами. Если ко мне приходит человек с головной болью, я сразу говорю: абзац тебе, мужичок! Поздравляю. Это рак. После таких слов головную боль как рукой снимает. Если приходит неудачник с утверждениями, что, кроме паршивой общаги, дырявых носков и отсутствия каких бы то ни было перспектив, ему впереди уже ничего не светит, я говорю: ты прав. Ты совершенно прав! Только зачем тебе дырявые носки и паршивая общага? Есть масса удачных способов покончить с жизнью. Самоубийство раз и навсегда снимает все стрессы. А если тебе и этого мало, плюнь на все и ограбь торговый центр. А если тебе даже этого мало, садись и напиши грязную книгу. Вылей всю скопившуюся в тебе грязь на окружающих. Это здорово обескураживает, ты станешь знаменитым. Только побольше грязи. Тут главное, вывалить все. Чем сильней и несправедливей ты будешь поносить общество, тем торжественнее будут кричать о тебе. Исключительно волевые решения – вот что вводит нас в другой круг. Только не надо жалеть усилий. Плохих вариантов не существует. Если ты амеба – ускорь процесс деления, делись бесстыдно и дерзко. Если ты заяц – прыгай прямо на волка, пусть сволочь поймет, что такое настоящий страх. А если ты неудачник – плюнь на все! Какое тебе дело до проблем мира, если ты неудачник?
   Шурик ошеломленно молчал.
   Врач самодовольно откинулся на спинку кресла.
   В половинчатых шляпах
   совсем отемневшие Горгона с Гаргосом
   смутно вращая инфернальным умом
   и волоча чугунное ядро прикованное к ноге
   идут на базар чтобы купить там дело в шляпе
   для позументной маменьки Мормо!
   Их повстречал ме-фи-ти-чес-кий мясник Чекундра
   и жена его Овдотья огантированные ручки
   предлагая откушать голышей
   – «Дарвалдайтесь! – самодовольно вещал Врач. – С чесночком! Вонзите точеный зубляк в горыню мишучлу, берите кузовом! Закусывайте зеленой пяточкой морского водоглаза!»
   – Неужели у каждого есть выбор?
   – Конечно.
   – И у Анечки Кошкиной?
   Врач удовлетворенно хмыкнул:
   – Ты быстро усваиваешь даже очень сложные вещи. Как раз у Анечки Кошкиной выбор – на зависть! «Вертлявая, как шестикрылый воробей, голос нежней, чем голубиный пух под мышкою».
   – А у Лигуши?
   – О, Иван! Куда без Ивана?
   Врач вдруг опять необыкновенно оживился.
   – Вот феномен, достойный глубокого изучения. Иван точно не покончит жизнь самоубийством. Просто не дотянет до этого. Он рожден для того, чтобы его убивали.
   – Откуда ты знаешь? Как можно такое знать?
   – Любой человек, – самодовольно объяснил Врач, – как правило, на что-то годится. А Лигуша ни на что не годится. Он так устроен. Он умеет только умирать. Ну, еще возвращать людям потерянные вещи. Такие люди рано или поздно непременно вызывают у окружающих желание убить их.
   Врач скосил глаза на Шурика:
   – Ты тоже невзлюбишь Лигушу.
   – Да я-то за что?
   – За глупость.

   Иван!

Глава V. «Максимка? Бросай обратно!..»

   Роберт Кольдевей выпрямился и, вздохнув, обернулся к группе мужчин, учтиво к нему прислушивающихся. Белоснежные котелки гости держали в руках, в зачарованных глазах стыло ожидание немедленного чуда. Археолог для них, подумал Кольдевей, нечто вроде таинственного, не совсем понятного существа, всегда перепачканного глиной и пылью, но зато причастного ко всему тому, что самой вечностью упрятано в недрах таких вот чудовищных сухих холмов, как Джумджума.
   Что ж, решил Кольдевей, они получат свое.
   В конце концов, от этих господ зависит – продолжатся ли мои раскопки.
   Именно эти господа решают все финансовые задачи Германского Восточного Общества. А раз так, пусть вернутся из Джумджумы в Германию с полным осознанием невероятной важности проводимых им, Кольдевеем, и контролируемых ими, попечителями Германского Восточного Общества, археологических раскопок.
   Роберт Кольдевей провел своих важных гостей по унылым, выжженным солнцем отвалам грубого щебня и, внутренне усмехнувшись, показал полустертые письмена на развалинах каменной стены.
   – Именно эти слова были начертаны таинственным перстом на каменной стене во время одного из безумных пиров царя Валтасара, – объяснил он. И специально понизил голос: – «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала – мене, текел, упарсин…»
   Пусть дивятся. Чем больше странного расскажут они в Германии, тем лучше пойдут дела. Пусть все будут поражены. Вот они собственными глазами увидели руины, которые повергают в трепет неопытного человека! Вот они собственными глазами увидели руины пещи огненной, в которую царь Навуходоносор приказал бросить трех невинных отроков. И это еще не все! Я покажу им темный пыльный раскоп и заставлю уверовать, что именно в этой прокаленной яме томился несчастный пророк Даниил, брошенный на съедение львам.
   Кольдевей сжал зубы.
   Гости не должны уехать разочарованными.
   Собирая Совет Германского Восточного Общества, эти элегантные господа должны крепко помнить, что далеко в Месопотамии некий Роберт Кольдевей, археолог, родившийся в Брауншвейге, денно и нощно работает во славу и во имя возвышения именно Германского Восточного Общества. Они должны понять и постоянно помнить, что истинные археологи похожи на моряков. Перед археологами, как перед моряками, всегда простерты никем еще не изведанные пространства. Воспитанные господа в белоснежных цилиндрах должны накрепко запомнить: существует масса важнейших вопросов, ответить на которые может только прошлое. Черт побери! Он, Роберт Кольдевей, действительно убежден, что на большинство важнейших вопросов истории ответы можно получить только в прошлом! И он будет копать, пока есть силы и возможности. Он будет копать выжженные солнцем холмы. Он будет копать их даже в том случае, если господа из Совета Германского Восточного Общества вообще откажут ему в помощи.
   А это реально, покачал он головой. К сожалению, очень реально.
   Особенно теперь, когда проклятые британские войска готовы двинуться к Вавилону! Но я все равно буду копать холмы Джумджума, даже если отсюда уйдет последний рабочий! Разве не в Джумджуме найдена странная металлическая шкатулка, никак не вяжущаяся с дикими невероятными временами, протекшими над этой страной?
   Роберт Кольдевей не любил спешить.
   Случалось, он ускорял работу, но не более.
   Он не спешил, раскапывая южный берег Троады и зеленые берега острова Лесбос, не спешил, раскапывая вавилонские холмы. Может, потому и не знал усталости, может, потому и наткнулся на шкатулку, выкованную из необычно тяжелого металла. И вот странно. Впервые в жизни ему захотелось сразу, не теряя ни минуты, открыть непонятную находку. Обычно он осторожно обметал пыль самыми мягкими щетками, зарисовывал рабочие слои, тянул, всматривался, но сейчас рука археолога сама собой потянулась к шкатулке, указательный палец лег на алую вмятину, отчетливо помеченную на возможной крышке. Врожденное чутье подсказывало археологу: не надо этого делать! – но находка выглядела поистине уникальной. Даже рабочие-сирийцы, бросив мотыги, собрались вокруг. Они привыкли к тому, что в вавилонских холмах не находят железа, и вдруг… Такая шкатулка… Может, это золото? Припадая к фляжкам с водой, рабочие-сирийцы жадно следили за тем, как держит Кольдевей руку над шкатулкой, будто хочет ее погладить.
   А потом…
   А потом шкатулка исчезла,
   и рабочие услышали неистовую брань.
   Последнее удивило их даже больше, чем исчезновение шкатулки.
   На холмах Джумджума люди не ругаются. Если ты не хочешь, чтобы недобрые духи, таящиеся в руинах, набросились на тебя, если ты не хочешь, чтобы тяжелые камни обрушились на твою голову, а желтая пыль задушила, как душат путника жадные пальцы ночного грабителя, не давай воли бранным словам!
   Очень скоро Роберт Кольдевей ощутил последствия своего проступка.
   Сперва Совет Германского Восточного Общества отказал ему в ассигнованиях на продолжение раскопок, а потом проклятые британцы заняли Багдад и двинули войска к Вавилону…

   14 июля 1993 года
   Самый ужасный пример массового уничтожения живых существ – это всемирный потоп, ведь в те дни погибли миллионы совершенно невинных младенцев. Известно ли сегодня точное число жертв? Существуют ли специальные мемориалы, посвященные всемирному потопу? Осуждался ли прогрессивной мировой общественностью его зачинщик?
   Покинув Врача, Шурик отправился в кафе.
   Кофе там оказался невкусный, зато можно было подумать.
   «Ты тоже невзлюбишь Лигушу». Почему Врач так сказал? При последнем обвальном падении нравов в Т. пришибло, видимо, всех, а Врача особенно. То, что он делал и говорил, ни в какие ворота не лезло. И то, что Врач рассказал о Лигуше, тоже никуда не лезло. Оказывается, бывший бульдозерист, полный неудачник как в общественной, так и в личной жизни, никогда не смог бы покончить с собой уже потому, что был рожден для того, чтобы его постоянно убивали.
   Впрочем, в истории Ивана Лигуши многое приходилось принимать на веру.
   Зачем, например, Лигуша понадобился Соловью? Лёня Врач не один раз видел, как недурно одетый и хорошо сложенный человек, в котором, понятно, никто в Т. не мог заподозрить беглого зека, сиживал в кафе за одним столиком с Лигушей. Возможно, до этого Соловей предпринимал попытки попасть в дом бывшего бульдозериста, но что-то там не связалось. Сцепщик Исаев, например, возвращаясь с дежурства, слышал громкие голоса в доме бульдозериста. Ночь, рассказывал сцепщик, улица не освещена, а голоса злые. Потом кого-то выбросили за калитку. Правда, все знали, что сцепщик Исаев частенько возвращался с дежурства поддатый. Но последнее убийство бывшего бульдозериста произошло как раз на другой день после видений сцепщика.
   В кафе Костя-Пуза (для всех, понятно, даже не Соловей) появился в тот день с Анечкой Кошкиной. Анечка, обычно вертлявая, как шестикрылый воробей, держалась на этот раз как дама. Похоже, специально устроились рядом со столиком Лигуши, к которому, пока он не выпил первых шести литров пива, никто не подсаживался. И все шло мирно, неторопливо, без особых чувств, пока разомлюя Лигушу не стал раздражать нежный голосок Анечки Кошкиной.
   «Сядет, сядет твой кавалер…» – буркнул он, не глядя на Соловья.
   «А он и так сидит», – ответила Анечка нежно, не понимая подтекста.
   «В казенный дом сядет…» – уточнил Иван Лигуша.
   Анечка не поверила: «За что это?»
   «За то, что меня убьет».
   «А так и будет», – якобы усмехнулся Костя-Пуза и, выхватив из-под плаща обрез, одним выстрелом отправил Лигушу в морг, откуда Лигуша выполз только под утро. А в мае уже сама Анечка отправила бывшего бульдозериста в морг. Вот незадолго до последнего случая бывший бульдозерист и побывал в городе. Может, прятал что-то. Может, от Соловья и от Анечки прятал, никто этого не знает. Но в записке Роальду точно указал: «Пятнадцатого меня убьют».
   «Может, теперь ты убьешь Лигушу?» – ухмыльнулся Врач, провожая Шурика.
   Веселенькое дельце. Псих Дерюков находит обрез Кости-Пузы и стреляет из него в Константина Эдмундовича. Анечка Кошкина вообще не скрывает острого желания отправить бывшего бульдозериста на тот свет. Я-то при чем? «Не нравится мне все это, – сказал Шурик Врачу. – Чего хотел от Лигуши Костя-Пуза?»
   «Ну, этого я пока не знаю?»
   «А чего хотела от бывшего бульдозериста Анечка?»
   «А вот и этого я пока не знаю», – покачал головой Лёня Врач.
   «Ладно, поставим вопрос по-другому. Почему Костя-Пуза вдруг начал зачем-то искать дружбу с Лигушей? Почему Лигуша, никого не боясь, вдруг запаниковал и отправил Роальду записку? Наконец, что Лигуша спрятал в городе?»
   «Это не один вопрос, – недовольно заметил Врач. – Это три вопроса».
   «Ну, ответь хотя бы на последний».
   «Шкатулку!»
   «Какую шкатулку?»
   «Шкатулка рыцаря!»
   «Ты правда что-то такое знаешь?»
   Знал Врач немного, но догадки его выглядели неслабо.
   Он, Лёня Врач, человек въедливый и дотошный, много лет интересуется историей, изучает исторические документы на всех доступных ему языках. И Лигуша тут вовсе не с боку, с припеку. Изучая старые исторические документы, Лёня Врач в самых разных текстах: в записках Жоффруа де Виллардуэна, маршала Шампани, в дневниках археолога Роберта Кольдевея, в отчетах инквизитора Бернара Жюно, в жалобах древнеегипетского торговца Уну-Амона – обнаружил упоминания о некоей загадочной шкатулке, появлявшейся здесь и там, но никак не дававшейся людям в руки. Упоминания о заколдованной шкатулке Лёня Врач недавно нашел даже в ветхих отписках Сибирского приказа.
   «Все дьяки этого приказа были пьяницами», – не поверил Шурик.
   «Роберт Кольдевей тоже любил выпить, и маршал Шампани воздержанностью не отличался, – возразил Врач, – тем не менее мировая история стоит и на их показаниях. – Он почему-то употребил именно этот судебный термин. – А главное, упомянутую в их документах шкатулку видела Анечка Кошкина».
   «У Ивана Лигуши?»
   «В точку».
   «Что же это за шкатулка?»
   Врач на такой вопрос ответил уклончиво. Он, мол, собрал уже кучу очень интересных вырезок. Даже специальную папку завел, называется: «ИЗВЛЕЧЕНИЯ». И вот представь. Врач, как гипнотизер, уставился на Шурика. В апреле этого года, совсем незадолго до первого убийства бывшего бульдозериста, папка пропала!
   «Если ты подозреваешь Костю-Пузу, – хмыкнул Шурик, – то его, поверь, привлекают исключительно ассигнации».
   Речь идет о шкатулке, возразил Лёня Врач. Мы же не знаем истинной ее стоимости. Лигуша, кстати, не раз сносил бывшие купеческие особняки. Не каждый сразу бежит с такой интересной находкой в милицию…
   Научный коллектив города Супесь разработал программу «Дуромер», составленную на основе многих психоаналитических тестов. «Дуромер» позволяет с высокой степенью точности оценивать как физическое, так и интеллектуальное состояние любого животного организма.
   Соловей… Анечка Кошкина… Бывший бульдозерист…
   «Пятнадцатого меня убьют». Ну уж нет, сплюнул Шурик.
   Не дам я этому козлу убить Лигушу. Не хочу портить настроение перед отпуском.
   Питейно-закусочное заведение приглашает на торжественное открытие всех активных питейцев и всех активных закусочников.
   Шурик пересек площадь и остановился перед затененной витриной магазина «РУССКАЯ РЫБА». Витриной, кстати, служил огромный аквариум. Возможно, ночью он подсвечивался, но днем в аквариуме царил таинственный полумрак. Серебряно суетясь, рвались со дна воздушные пузырьки. Медленно, как в мультфильме, колебались зеленоватые космы водорослей. Что там прячется? Морской водоглаз, о котором не раз упоминал Лёня Врач? Или дело в шляпе, которую можно купить на базаре? И вообще, что такое ме-фи-ти-чес-кий мясник? Остро чувствуя свое интеллектуальное несовершенство, Шурик рассматривал цветные таблицы, вывешенные за витриной.
   Вепревые рыбы.
   А рядом – нандовые.
   Шурик всматривался в облачко мелких рыбешек, дымно вспухающее над колеблющимися водорослями. Какая из них нандовая, какая вепревая? Все в пестрой боевой раскраске, какой уже давно не пользуются даже шлюхи Гонконга. А мордастый губан, презрительно зависший над вспухающим рыбьим облачком, вообще напомнил ему Лигушу.
   – Чучело!
   – Это ты мне?
   Шурик обернулся.
   В двух шагах от витрины стояла Анечка Кошкина.
   – Это ты мне? – подозрительно повторила она.
   Он отрицательно помотал головой. Анечка Кошкина сейчас нисколько не походила на вертлявого шестикрылого воробья. Маленькая, рыжая, злая, она прямо пылала в облаке густого загара, ее зеленый взгляд проникал в душу.
   – Это мы с тобой в автобусе ехали, да? Ты мент, что ли?
   – Я Шурик. Так и называй.
   – Ну, Шурик. Ну, говори. Времени у меня мало.
   – Странные в Т. обычаи, – пожаловался Шурик. – Не успеешь с человеком познакомиться, как он вспоминает о времени. – И указал на лавочку под витриной. – Присядем.
   – А стоя?
   – Я, Анечка, не клиент.
   – А что тебя интересует?
   – Не что, а кто?
   – Ну так говори.
   – Некий Костя-Пуза. Слыхала?
   – А-а-а, – разочарованно протянула Анечка. – Я еще в автобусе подумала, что ты мент. У тебя рожа подлая. – Она, конечно, преувеличивала. – И о Соловье зря ты заговорил. Ну, Костя-Пуза. Так я все уже рассказала следователю. Пойди к нему и почитай.
   – Я неграмотный.
   – Неужели такие есть?
   – И со временем у меня тоже напряг, – напомнил Шурик. – Учти, твой дружок все еще где-то здесь прячется.
   – Ну и что? Нужна я ему!
   Злость Анечки оказалась неподдельной.
   В апреле, рассказала она Шурику, в городскую библиотеку, которой она заведует, зашел интеллигентный мужчина в добротном пальто, в добротных башмаках и в не менее добротной шляпе. Шляпу в дверях снял. Сразу видно, интеллигентный человек. Глаза Анечки сумрачно сверкнули. Пришел приличный человек, а в библиотеке пусто и холодно. Она сидела за столом в пальто и в шапке, а на ногах зимние сапоги.
   Но человек в шляпе не удивился, он знает, в какой стране живем.
   Чего, дескать? Нынче везде бардак и всё такое прочее. Он это, конечно, интеллигентно сказал. И попросил книгу писателя, имя которого сразу не выговоришь. Маршал Шампани! Месье Виллардуэн! Точно, Жоффруа де Виллардуэн! Она полезла в каталоги, и оказалось, что книжка такая правда есть, но на французском языке. Человек в шляпе заметно расстроился, он, оказывается, французским не очень хорошо владеет. Ну, Анечка его утешила: мы «Аргументы и факты» выписываем, они на русском, там тоже интересного много.
   Человек в шляпе улыбнулся и протянул руку: «Константин».
   Красивое имя, ей понравилось. Да и вообще Костя оказался обходительным.
   Кроме маршала Шампани, интересовал его немецкий ученый Роберт Кольдевей. Правда, книга этого Кольдевея оказалась на немецком языке, а Константин и его знал не очень хорошо. Вот какие интересы у человека! А то, что руки у него в наколках, так то детские игры. После долгого разговора он так и сказал: я, Аня, всё сделаю, но денег добуду для вашей библиотеки. А то ведь сами смотрите. Что ни захочешь прочесть, всё на иностранных языках. Нам, патриотам, такое не надо. Вроде и книги есть, а не прочитаешь. Умница!
   – На этом умнице трупы висят.
   – А я-то при чем? Разве я знала?
   Короче, Анечка подружилась с Константином.
   Сперва хотела Ивана позлить, паскудник много чего обещал, а потом увлеклась.
   Ну кто ж знал, что этот Константин… ну, Соловей… ну, что он так скоро схватится за обрез? Лигуша только там и сказал, что вот, мол, сядет твой кавалер. А Костя сразу обиделся и – за обрез. Не знал, что Лигуша вернется.
   – Как это вернется? – не понял Шурик.
   – Ну, как! Я следователю все написала. Пока у Ивана есть эта шкатулка, в него хоть из танка стреляй!
   – А следователь?
   – Он дурой меня назвал.
   – У Лигуши действительно есть шкатулка?
   – Была, – неохотно подтвердила Анечка. – Небольшая, а вес, как у кирпича. Может, она из золота. – Кошкина вызывающе облизнула алые узкие губы. – Соловей культурно мне в душу лез. – Глаза Анечки злобно вспыхнули. – Только стоимость рога я с него все равно слуплю!
   – С Соловья?
   – Нет, с Лигуши.
   – А в доме бульдозериста Соловей бывал?
   – Не знаю. Он Ивану не нравился.
   – Где может прятаться Костя?
   – Уехал, наверное.
   – Почему так думаешь?
   – Будь тут, появился бы…
   – Скажите, Аня, а Иван… Ну, Лигуша… Он что, прижимистый?
   – Лигуша-то! – Анечка снова вспыхнула, сжала кулачки. – Чай заказывает, высчитывает всё до копейки. На свалках ржавые гвозди подбирает. Хламом весь дом забил…
   Беляматокий.
   Шурик с сомнением смотрел вслед Кошкиной.
   Что-то не сходилось в словах Лёни Врача и Анечки. «Рожден, чтобы быть убитым». Как понять такое? И зачем Соловью понадобилась папка Врача, если, конечно, она именно Соловью понадобилась? Пожалуй, пора к Лигуше! – решил Шурик. Если укажет, где мой бумажник, обед закажу на двоих.
   Шурик снова вышел на Зеленую.
   Яркий ковер ряски под трансформаторной будкой.
   Покосившийся штакетник, седая лебеда, просевшие деревянные домики.
   Заросли одичавшей малины. На дороге в сухой пыли, топорщась, встряхиваясь, купались куры. Петух орал, уставясь во что-то плавающее перед его полусумасшедшими глазами. Недостроенная гостиница.
   – Барон… Барон…
   Причитая, подхватывая на ходу подол серой юбки, обогнала Шурика не старая, но какая-то сильно запущенная женщина. Космы некрашеные, кофта мятая. Истошно воя, обогнала женщину празднично сверкающая пожарная машина. Что за суета, черт возьми? Свернув в переулок, Шурик сразу оказался на пустыре, поросшем старым крыжовником. По вытоптанной траве пожарники в брезентовых робах бодро раскатывали плоский пожарный рукав. Над толпой зевак торчал знакомый Шурику парагваец в голубых штанах и в белой рубахе. В свете дня усы парагвайца несколько поблекли, выглядел он пасмурно. Не сгибаясь, длинной рукой раздавал зевакам тоненькую красно-синюю книжицу.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →