Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Стрижи спят в полете.

Еще   [X]

 0 

Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века (Седов Геннадий)

Фанни Каплан – самая известная злодейка советской истории. В разных источниках упоминается под именами Фанни, Фаня, Дора и Фейга, отчествами Ефимовна, Хаимовна и Файвеловна, фамилиями Каплан, Ройд, Ройтблат и Ройдман. Характеристика Фанни выглядит так: еврейка, 20 лет, без определенных занятий, личной собственности не имеет, при себе денег один рубль. Именно она стреляла в «сердце революции», но, к счастью, промахнулась. Однако подлинная история неудачного покушения на Ленина долгие годы оставалась тайной за семью печатями. Фактов – огромное количество, версий – тоже, но кто мог послать на такое задание полубезумную и полуслепую женщину? Было ли на самом деле покушение или это походит больше на инсценировку? А если покушение все же имело место, но стреляла не Каплан? Тогда кому это было нужно?

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века» также читают:

Предпросмотр книги «Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века»

Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века

   Фанни Каплан – самая известная злодейка советской истории. В разных источниках упоминается под именами Фанни, Фаня, Дора и Фейга, отчествами Ефимовна, Хаимовна и Файвеловна, фамилиями Каплан, Ройд, Ройтблат и Ройдман. Характеристика Фанни выглядит так: еврейка, 20 лет, без определенных занятий, личной собственности не имеет, при себе денег один рубль. Именно она стреляла в «сердце революции», но, к счастью, промахнулась. Однако подлинная история неудачного покушения на Ленина долгие годы оставалась тайной за семью печатями. Фактов – огромное количество, версий – тоже, но кто мог послать на такое задание полубезумную и полуслепую женщину? Было ли на самом деле покушение или это походит больше на инсценировку? А если покушение все же имело место, но стреляла не Каплан? Тогда кому это было нужно?


Геннадий Седов Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века

   © Седов Г., 2015
   © ООО «Издательство АСТ», 2015

Душное приветливое гнездышко штетла

   Она несется что есть мочи по бесконечной тропинке в море трав, убегая от увязавшейся за ней с веселым лаем Милочки. Какой удивительный день, как дышится легко, как пахнет волшебно цветами, какой красоты – в оранжевых и пурпурных красках – облака на горизонте! Гречишное поле, колышимое ветром по ту сторону речки, стена темно-зеленого леса за холмом, пчелиные домики с окошечками, похожие издали на скворечни. Она мчится в узком петляющем лабиринте зелени, шумное дыхание Милочки рядом, вот-вот она ухватит ее за край подола – тропинка сворачивает в сторону, впереди обрыв с клубящимся внизу туманом, ноги ее не слушаются, мгновенье, и она рухнет вниз, в темную бездну – она всплескивает отчаянно руками и неожиданно ощущает: тело ее невесомо, она летит! Легко, свободно, как птица!
   Мечется, захлебываясь лаем, на краю скального выступа Милочка, – она поднимается все выше, парит, раскинув крылья, делает круги над местечком, снижается – внизу базарная площадь, на нее глядят с восторгом и ужасом люди, она проносится мимо прилавков, лавчонок, лабазов, рундуков зеленщиков, мясной лавки Эльякима, – впереди здание синагоги, еще миг, и она врежется в колоннадку над входом – взмахнув резко крыльями, она взмывает вверх, в синеву неба…
   – Фейга, Лея! Да проснитесь же вы, наконец!
   Волшебный сон тускнеет и гаснет. Над кроватью, где они спят вдвоем с младшей сестренкой, нависла фигура матери.
   – Что с вами сегодня? День какой, забыли? Поднимайтесь, поднимайтесь! Работа не ждет!
   – Да, мамэле, встаю…
   Она стягивает с себя одеяло, переваливается на край постели, нащупывает под койкой шлепанцы. Не проснувшаяся до конца Лея в ночной рубашечке трет, прислонившись к спинке кровати, глаза.
   За окном – подслеповатый рассвет, слышно, как за углом, на сеновале, квохчет взволнованно готовая разродиться новым яйцом несушка, как горланит ей в унисон из солидарности петух Гетман.
   Спустя короткое время, ополоснув из рукомойника лицо, наскоро причесавшись, поев с Леей на кухне подогретой картошки из чугунка, она включается в работу. Волочит из подсобки тяжелые котлы для стирки, устанавливает на камнях в конце двора. Таскает из колодца наполненные ведра на коромысле, приносит из сарая и складывает у очага дрова, раздувает под котлами огонь. Идет в дом, перебирает в корзине белье. Белое отдельно, серое отдельно. Очень грязное – в сторонку: пойдет в последнюю очередь, когда прокипят как следует в мыльном растворе остальные вещи. Клиенты из богатых домов придирчивы до ужаса, сделают историю из любого крохотного пятнышка.
   Вернувшись к котлам, сидя на корточках, она дует, напрягшись, в вяло колеблемые костерки в очагах. Дрова сырые, язычки пламени между поленьями, вспыхнув на миг, тут же гаснут, едкий дым разъедает глаза.
   Местечко мало-помалу просыпается. Вышла из дверей соседнего дома жена кладбищенского каменотеса Кейла, вешает на забор полосатую перину. Проехал в облаке пыли на своей телеге с бочкой «золотушник» Юда, оставив запах отхожего места. Прошагали мимо столяры-краснодеревщики Ханелисы, отец и братья-близнецы, мелькнула и пропала за углом шляпа торопящегося куда-то по обыкновению местечкового шадхена Мешулама.
   Через скрипучую калитку заходят во двор один за другим мальчишки с холщовыми сумками через плечо. Ученики отца. Зубрят четыре дня в неделю в домашнем хедере Тору и Талмуд, учатся арифметике. Выстроились у забора, переговариваются о чем-то, поглядывают в ее сторону.
   – Чего уставились? – она тянет пониже край юбки. – Идите в дом! Только не трогайте ничего.
   Вернулся спустя короткое время с утренней молитвы в синагоге отец, чистит на крыльце ботинки, исчезает за дверью. В доме раздается нестройный хор голосов, произносящих нараспев главы Пятикнижия. В конце улицы показалась мать с двумя корзинками в руках. Подбросив наскоро в очаг очередное поленце, она бежит ей навстречу, забирает корзинки.
   – Ничего не наторговала, – у матери испарина на лице, невеселый вид. – Плохой день.
   Не помнится, чтобы мать когда-нибудь отдыхала. Болтала, лузгая семечки, на крылечке с соседками, ходила по гостям. Встает с петухами, спать ложится последней. Печет хлеб, готовит еду, стирает, копается в огороде, торгует на рынке маринованными огурцами и выпечкой. Отец при всей его учености, звании меламеда и десятке сопливых учеников – не добытчик в семье. Заседает в местечковом кагале, решает с членами совета текущие дела общины. Молится три раза на дню в синагоге, ходит в баню с приятелями, домой нередко возвращается тепленьким. Выпить после бани и молитвы стакан-другой кошерного вина, объясняет ворчащей матери, – лишний повод восславить Творца, пропеть ему осанну за блага и деяния его.
   Восславления Творца заканчиваются одинаково. Лежа в темноте спальни с сестренкой, они слышат на половине родителей скрип кровати, взволнованный шепот матери:
   «Хаим, тише! Дети не спят!»
   Пятилетняя Лея хихикает уткнувшись ей в подмышки. Им смешно, тянет подурачиться.
   «Тише, Хаим!» – слышится за ширмой. Скрип металлических пружин то затихает, то возобновляется.
   Она долго не может уснуть. Лежит с открытыми глазами, думает. Чем занимаются по ночам взрослые, для нее не секрет. В одиннадцать неполных лет она – не наивный ребенок. У нее регулярные месячные, небольшие острые грудки под рубашкой, на ногах и подмышками растут волоски. Местные мальчишки при встречах с ней оживляются, делают большие глаза, отпускают за спиной грязные шуточки. В голове столько всякого – делается иной раз не по себе…
   Она проводит пальцами по бедрам, трогает лобок с курчавой ложбинкой. Пройдет немного времени и ее сосватают за кого-нибудь из здешних. В доме появится суетливый Мешулам в лапсердаке и широкополой шляпе, родители и шадхен будут говорить о приданом, свадебных расходах, спорить, торговаться. Так было у двух старших сестер, так принято у евреев: в двенадцать лет девочки выходят замуж, не сосватанные в четырнадцать считаются неудачницами, незамужние в шестнадцать – залежалым товаром.
   «За Фейгу я спокойна, – говорит мать. – С ее личиком и фигуркой в невестах не засидится».
   Тикают на стене невидимые ходики, посапывает в бок сестренка. Веки ее тяжелеют, смежаются, наплывают со стороны смутные видения.
   «Хорошо бы еще полетать во сне»… – проносится в голове последняя мысль.

   Событие, которое всю неделю обсуждается в местечке, – убийство в Дубоссарах четырнадцатилетнего подростка Михаила Рыбаченко. Газеты что ни день приносят очередную новость. На подозрении то родственники, то окрестные цыгане, то пьяный папертный нищий, заколовший паренька по ошибке, приняв его по беспамятству за привидение.
   – Ну, вот! – восклицает однажды появившийся на пороге с «Киевским вестником» в руке отец. – Виноваты-таки евреи! Вот послушайте! – принимается читать: «По делу убийства Рыбаченко появились новые подозрения. Среди населения Дубоссар циркулируют слухи о возможной ритуальной подоплеке преступления. Версию эту отчасти подтверждает тот факт, что труп был найден с зашитыми глазами, ушами и ртом, надрезами на венах и следами веревок на руках. В кишиневской газете «Бессарабец» горожане обсуждают возможную ритуальную подоплеку убийства. Выдвигаются предположения, что подросток был похищен и обескровлен евреями с целью использования его крови в каком-то ритуале»…
   – Как вам это нравится! – Отец потрясает над головой газетой. – Они уверены, что мальчика убили, чтобы замочить его кровью тесто для мацы! К Песаху. А? Чтоб я так жил!
   – Жди погромов, – качает головой мать.
   – Очень похоже…
   В воскресенье, на базаре, кто-то из приезжих разбросал между рядов листовку: «Православные христиане! Мальчик в Дубоссарах замучен жидами. Царь-батюшка издал секретный указ грабить и избивать евреев три дня после Пасхи. Поэтому бейте жидов, изгоняйте их, не прощайте пролития православной крови!»
   Хотиновка затаилась. Свеж был еще в памяти кошмар позапрошлого года, когда по главной улице прошли толпой прибывшие из соседних селений пьяные русские погромщики. Где-то, ни то в Полтаве, ни то в Виннице, ни то в Вильно, фельдшер-еврей убил свою кухарку. По одним сведениям христианку, по другим – католичку. Суд еще только начался, а газеты уже обвинили подозреваемого в ритуальном убийстве. По городам и селениям Польши, Литвы, Украины и Белоруссии прокатилась волна антиеврейских погромов.
   Она хорошо запомнила тот день. Как семья пряталась в погребе. Как бушевала наверху толпа. С улицы доносился дикий рев, свист, крики отчаяния избиваемых людей. В нескольких местах погромщиков встретило сопротивление. Когда кучка бандитов попыталась поджечь мебельную мастерскую Ханелисов, навстречу им вышел хозяин и оба сына-великана с палками в руках. Громилы дрогнули, бросились врассыпную.
   Ближе к вечеру в штетл прибыл, наконец, воинский отряд из Бердичева. Десяток погромщиков, в основном чернорабочих, подкреплявшихся коньяком и водкой в разоренном шинке Залмана Шляпентоха, удалось задержать. Все были в стельку пьяные, обнимались друг с дружкой, хохотали, увозимые в телегах.
   Перепуганные, замерзшие, они вернулись в дом. В комнатах был бедлам: сломанный буфет, этажерки, спинки разбитых стульев, в углу полусгоревший перевернутый диван с торчащими пружинами. Всюду осколки стекла, пух от вспоротых подушек и перин.
   …Над Хотиновкой – синие сумерки, догорает за дальним бором закатное солнце. Считаные дни до Песаха, народ готовится к празднику. Хозяйки пекут мацу, закупают продукты, сладкое вино к седеру. В домах генеральная уборка – с кухонных полок, из буфетов убирается хамец: хлеб, макароны, печенье, крупа. Дети в ожидании подарков, выкупа афсикомана во время праздничной трапезы, пения «Хад гадьи»:
   «Козлика, козлика отец мой купил, два зузим за него заплатил. Козлика, козлика, одного только козлика…»
   Все как всегда – привычно, знакомо, повторяется из года в год. А радости на лицах людей не видать. Не кончится добром эта история с Рыбаченко, ой, не кончится!

Белошвейка

   – Да, мамэле.
   – Учти, это город. Кругом незнакомые люди. Вечером одна не выходи… Погладить тебе лиловую юбку?
   – Не надо, мамэле, я сама.
   – Мадам Рубинчик известная дама в Житомире. Постарайся ей понравиться. Кто знает, вдруг она захочет взять тебя в прислуги. Или в горничные. Не говори, что тебе четырнадцать. Скажи – шестнадцать.
   Мать прислонилась к стене, смотрит жалостливо, как она укладывает в дорожный сундучок вещи. Все шитое-перешитое, чулки провисли, башмаки со скошенными каблуками.
   – Следи за собой. Чаще мойся. Особенно когда у тебя будут эти дела. – Мать поправляет платок на голове. – Сердце не на месте. Никогда так далеко тебя не отпускала.
   – Мамэле, не волнуйтесь, все будет хорошо.
   Она сдерживается, чтобы не запрыгать от радости. Завтра она будет в Житомире. Одна, вольная как птица! Будет жить у знатных людей, зарабатывать деньги.
   – Дай мне пять целковых, Хаим, – обращается мать к отцу.
   – Пять целковых? – делает тот удивленные глаза.
   – Пять, Хаим. Ты плохо меня слышишь?
   – Хорошо, как скажешь…
   Отец уходит за занавеску, возится там какое-то время, появляется, протягивает матери хрустящие «билетики».
   – Это на крайний случай, – отдает ей деньги мать. – Спрячь подальше. Не пригодятся, привезешь назад.
   – Хорошо, мамэле…
   Утром она первая на ногах, одета по-дорожному, в соломенной шляпке с лентами. Съела наспех на кухне оладышек, запила теплым молоком. Какое-то время они стоят вчетвером на крылечке, ждут.
   – Едет, кажется.
   Во двор в облаке пыли въезжает бричка-одноколка с балагулой Нехамьей на козлах.
   – Наше вам почтенье, реб Ройтман! – прикладывает Нехамья палец к картузу. – Доброго здоровья, мадам Двора!
   Нехамья не торопясь спускается вниз, подходит ближе.
   – Кажется, уже на взводе, – говорит мать.
   – Мадам Двора, – Нехамья старательно выговаривает слова. – У меня к вам приватный разговор.
   – Ни-ни-ни, Нехамья! – отмахивается выразительно мать. – Никаких приватных разговоров! Мы обо всем договорились! Получите всю сумму, когда вернетесь.
   – Побойтесь бога! Реб Ройтман, послушайте!..
   – Извините! – Отец торопливо целует ее в щеку, сходит с крыльца. – Договаривайтесь с женой, я опаздываю в синагогу!..
   – Вот так, милая барышня, – сетует Нехамья, когда они выезжают за ворота. – Честный балагула не может иметь от клиента хотя бы пять копеек аванса. Чтобы подкрепиться в дороге. Когда такое было, скажите, среди евреев?
   Она его не слушает. Смотрит по сторонам, покачиваясь на скамеечке. Прощай, унылое местечко! Впереди необыкновенная жизнь, шумный город в огнях, модные магазины, новые знакомства.
   – Фейга, шалом! – Выскакивает из мясной лавки Эльякима сын мясника, рыжий Шмуэль.
   Первый приставала, пялится всякий раз при встречах, как баран. Приперся на прошлой Рош а шана в дом, принес подарок – якобы от родителей: расписной гребень и набор цветных лент. Попросил у отца разрешения вручить барышне Фейге. Отец с матерью долго после этого о чем-то говорили наедине…
   – Куда собралась? – Шмуэль бежит рядом, держась за колесный щиток.
   – В Житомир.
   – Надолго?
   – Не знаю. Может, навсегда.
   Она глядит, смеясь, из-под козырька брички, как он застыл истуканом посреди дорожной колеи, как завеса пыли загораживает от нее базарную площадь с греющимися на солнышке козами, домишки под соломенными крышами, деревянные журавли колодцев, покосившиеся заборы, пустыри. Милый, привычный, скукоженный мирок штетла, с которым ей и грустно, и радостно расставаться.
   – Н-но, милая! – погоняет тощую кобылку Нехамья.
   Бричка поднимается на взгорок, вспугивает с края дороги стайку голубей.
   – Н-но-оо! – Приподнимается на козлах Нехамья. Дергает раз и другой поводья – бричка стремительно катит вниз.
   Она закрыла глаза, подпрыгивает на ухабах, ей весело и страшно.
   «Лечу! – раскидывает широко руки. – Ле-е-чу-у-у!»

   Деньги даром не даются. Права мамэле.
   Вторую неделю она в доме мадам Рубинчик. Житомира не видела – с утра до вечера за швейным столом. Кройка, подрубка, подшивка, строчка на швейной машинке. Спина как каменная, ноют по ночам исколотые иглами пальцы.
   Она – помощница Меланьи Тихоновны, самой дорогой в городе швеи. Наняты обе на полгода шить постельное и нижнее белье к свадьбе старшей дочери хозяйки. Простыни, покрывала, наволочки, пеньюары, панталончики – по двенадцать изделий каждого вида; все должно быть украшено кружевами, гладью, ришелье. Обернуться обязаны до конца октября, работы невпроворот, времени в обрез. Кушают на ходу, отдыхают в мастерской. Вокруг – на диванчике, спинках кресел, подоконнике – куски белоснежного полотна и муара, кружева, лоскуты аппликаций, бумажные выкройки, катушки разноцветных ниток.
   Скупая на похвалу Меланья Тихоновна ею довольна.
   – Умница, – берет у нее из рук очередную вещь, которую она обшила по краям плетеным кружевом. – Прошва ровненькая, нигде не сбилась. Кто рукодельничать учил?
   – Мамуля.
   – Добро, клади в стирку…
   Заглядывает изредка поглядеть, как готовят приданое, невеста, полнотелая веснушчатая Бейла. Не стыдится заголяться в их присутствии, выставлять напоказ богатые телеса. Примеряет то пеньюар, то панталончики, крутится у зеркала, пыхтит.
   – Срамота, – роняет негромко после ее ухода Меланья Тихоновна. Откусывает конец нитки, втыкает в ушко иголки новую. – А ведь приличные вроде люди.
   Обед и ужин кухарка приносит им в комнату на втором этаже, превращенную в мастерскую. Еда – с хозяйского стола. Свекольник, мясной студень, разварная рыба – ум отъешь!
   – Ох-хо-хо, – тяжело поднимается, отобедав, Меланья Тихоновна. Громко рыгает раз и другой, крестит мелко рот. – Жирный больно стюдень, не для меня… – Усаживается за швейную машинку. – Давай, поторапливайся, Фейга. – Принимается крутить ручку. – Ко мне сноха с сыном приехали, уйду нынче пораньше…
   Замечательно: она, наконец, может вечером прогуляться!
   Бежит, прибравшись в мастерской, к себе в комнатушку на половине прислуги, тащит из-под койки сундучок с вещами.
   Выбор небольшой. Лиловая юбка с оборками, серая кофточка, базарные башмаки. Стоя у окна, она тщательно причесывается, застегивает пуговицы на воротничке.
   «Напудриться!»
   От неожиданно возникшей мысли ее бросает в жар. Она в растерянности, прикусила губу. Извлекает со дна сундучка бережно хранимую перламутровую пудреницу, оставшуюся от старшей сестры, давит на защелку.
   Рисовой пудры – на донышке, дунь, и ничего не останется.
   Она глядится в тусклое зеркальце, проводит неуверенно вытертой бархоткой по щекам, кончику носа.
   «Ужас: публичная женщина!» – вихрем проносится в голове.
   Схватив с гвоздика влажное полотенце она трет что есть силы лицо…
   Вечерний Житомир – в душных сумерках, парит после короткого дождя. По Чудновской и прилегающим к ней улочкам еврейского квартала слоняются люди. Еще не закрылись мастерские – портняжные, сапожные, краснодеревщиков, жестянщиков. Пылает огонь в кузнях, стучат молотки, проезжают мимо груженные мешками телеги. Обогнав ее, прошагала мимо группа хасидов в лапсердаках и шляпах, торопящаяся в синагогу.
   – Подайте Христа ради погорельцам!
   Баба в тряпье с младенцем на руках. Загородила половину тротуара, тянет в сторону прохожих черную от грязи руку.
   Она обходит, стараясь не запачкать ботинки, дождевые лужицы. Вокруг горы мусора, полусгнившая рухлядь. Вонища, хоть рот затыкай. Под забором, облепив рыбьи кишки, алчно гудит рой изумрудных мух. Пятясь задом, волочит сквозь кусты грязную кость собака, мальчишка на крыше сарайчика целится в нее камнем.
   Она сворачивает с Чудновской на Кафедральную.
   – А я вот морду тебе сейчас расквашу! Ты и поймешь!
   Кучка мастеровых у дверей трактира. Столпились, хватают один другого за грудки.
   Она выразительно размахивает зонтиком, одолженным на вечер у горничной Людмилы, бежит мимо. Замедлила шаг, глядит с любопытством: на той стороне улицы фонарщик на стремянке орудует в раскрытом фонаре. Мгновение, и затеплились стеклянные стенки плафона, мягкий свет облил островок тротуара. Фонарщик спустился на землю, подхватил стремянку, устремился к другому столбу.
   На улице все больше народа. Она остановилась перед витриной шляпного магазина, глядит во все глаза.
   – К нам, милая барышня! – выбегает из распахнутых дверей приказчик в голубой косоворотке. – Милости просим!
   Она в нерешительности. Ужасно хочется войти…
   – За погляд денег не берем! – вертится ужом приказчик. – Шляпы загляденье! Парижская мода!
   Ой, да ладно! Не съедят же, в конце концов…
   Она бродит зачарованно вдоль застекленных шкафов. Сон наяву, разбегаются глаза. Шляпки на любой вкус, любое время года, любую погоду. Велюровые, фетровые, из шелка, соломки. Отделка из страусовых перьев, искусственных цветов, чучел птиц. С шелковыми и кружевными лентами завязок, кисейными наколками, закрывающими шею, красивыми булавками из меди и серебра.
   Выскользнула из портьеры, закрывающей боковую дверь, дама в строгом платье, глядит в ее сторону, шепчется о чем-то с приказчиком.
   – А вот эту примерьте! – кидается тот из-за прилавка.
   Уловил ее взгляд, достает с полки… невозможно оторваться. Миниатюрная малиновая шляпка. Без полей, наподобие раковины, на тулье букетик из перышек попугая, серебряная булавка с голубым камнем. Она уже видит себя в шляпке, по всему видать – из Парижа. Чудо, чудо! Наклонить чуточку на правую бровь, выпустить из-под края локончик…
   – Позвольте!
   Приказчик, похоже, хочет ей помочь, пробует снять с головы ее соломенную стыдобу огородного пугала.
   – Нет, нет, спасибо!
   Она бежит стремительно к выходу.
   – Барышня, постойте! – доносится вслед.
   Она на тротуаре, обгоняет прохожих. Впереди суматоха, слышны полицейские свистки.
   – Ломбард ограбили! – слышится в толпе.
   – Чей, когда?
   – Адисмана ломбард! Только что!
   – Адисмана?
   – Ага, на Острожской который. Рядом с бакалеей…
   Ей не по себе. На сегодня, пожалуй, хватит, пора домой. Сворачивает в переулок, чтобы сократить путь, останавливается. В переулке темно, мрачные какие-то постройки по сторонам. Не хватало еще заблудиться…
   Она не успевает повернуть назад. Мимо, едва не задев колесами, проносится грохоча коляска, заваливается набок, опрокидывается. Бьется, пытаясь подняться, лошадь, выбираются наружу какие-то люди, бегут вдоль деревьев. Один, в мятом картузе, волочит ногу, отстает. Стаскивает с плеча сумку, размахивается широко – сумка летит в заросли крапивы. Оборачивается в ее сторону…
   – Ярослав, Кирилл! – кричит. – Не задерживайтесь, уходите дворами! Я остаюсь!
   Парень ковыляет решительно в ее сторону. Она оцепенела, ноги как ватные, не слушаются: сейчас начнет душить!
   – Тихо!
   Он обнимает ее рукой за плечи. Совсем еще мальчишка. Пышный чуб из-под околышка фуражки, дышит прерывисто, тяжело…
   – Иди спокойно! Я твой миленок, ясно? Гуляем…
   Прилаживается поудобнее:
   – Не дрожи, не съем… Голову положи на плечо…
   Из темноты в конце переулка показываются верхоконные. Скачут по мостовой, надвигаются, загарцевали рядом. Полицейские. Шашки на перевязи, кобуры.
   – Кто такие? – перегнулся с седла старшой.
   – Фабричные, – отзывается парень. – С маслобойки.
   – Людей бегущих видали? С коляски энтой… – старшой указывает на опрокинутую пролетку.
   – Видали. Двоих али троих. Один, кажись, с сумкой. Побегли в сторону Рыбной…
   – Ага, давай! – трогают коней полицейские.
   Топот копыт, всадники исчезают за углом.
   – Накось, выкуси! – Парень смачно сплевывает под ноги. – Фараоны хреновы!
   Оборачивается воровато по сторонам, ковыляет к кустам крапивы, возвращается с сумкой.
   Они идут бок о бок, парень прикрывает полой рубахи сумку, старается не хромать.
   – Живешь где?
   – На Чудновской.
   Свернув за угол, они выходят на перекресток. В жидком свете фонарей можно разглядеть его лицо. Чернобровый, синие-пресиние глаза. Совсем не страшный.
   – Учишься? Гимназистка?
   – Работаю. У мадам Рубинчик. Белошвейкой.
   – А, у сахарозаводчицы? Слыхал… О том, что видела, ни слова! – у него посуровел голос. – Никому, никогда! Проболтаешься, пожалеешь. Поняла?
   Она кивает молча в ответ.
   Испарился он внезапно. Подтолкнул слегка в спину, когда они огибали башню водокачки, пропал из виду.
   Она не помнит, как добралась до дому. Долго стучала в калитку. Сонный сторож о чем-то спрашивал, она не отвечала. Перебежала двор с цветочными клумбами, завернула к флигелю. Поднялась по скрипучей лестнице, отперла дверь. Ворочалась в постели, вставала, пила воду. В мыслях вертелось безостановочно: опрокинутая коляска… полицейские в седлах… синеглазый парень…
   – Новость слыхала? – спросила утром усаживаясь за машинку Меланья Тихоновна. – Ломбард Адисмана ограбили. Анархисты вроде бы. Денег, грят, тыщи полторы унесли, если не больше. Самого едва на тот свет не спровадили… Вид у тебя… – покосилась из-под очков. – Спала плохо?
   – Да, чего-то. Комары заели…
   – По дому скучаешь. Эх-хе-хе… Ну, давай за работу. Воз и тележка еще шитья впереди…

1904 год: газетная хроника

Январь:

«Новое время»:

   ВЛАДИВОСТОК. «Сегодня здешние японцы мирно праздновали свой Новый год. Относительно переговоров между Японией и Россией ничего не известно».

   МОСКВА. «В Строгановском училище открылась первая выставка недавно основанного Союза русских художников. Выставка включает в себя до 200 произведений, среди которых находятся работы: В. Васнецова, А. Васнецова, К. Коровина, Малютина, Головина и др. Выставка обильна, но малоинтересна».

   МОСКВА. «Вчера на катке Патриарших прудов происходило состязание конькобежцев, устроенное Русским гимнастическим обществом. Дистанция 1500 метров. Из 14 бежавших первым сделал дистанцию г. Седов – 2 мин. 43 сек.».
«Новости дня»:
   МОСКВА. «Проживавший в собственном доме, в Малом Харитоньевском пер., г. Рябушинский проезжал на автомобиле по Триумфальной площади, где лошадь лихача кр. Емельяна Рощина, испугавшись автомобиля, помчалась с такой силой, что сдержать ее Рощин был не в состоянии. У соединительной линии Московско-Брестской жел. дор. с Николаевской у Тверской заставы лошадь налетела на острие барьера, пропорола себе живот и тут же пала. Выброшенный из саней Рощин тяжко разбился. Павшая лошадь стоит 600 рублей».

   ПЕТЕРБУРГ. «В Зимнем дворце состоялся первый большой бал. Приглашенных было около 3000. В 9.30 вечера вышли в Николаевский зал Их Величества. Первый тур польского Государь Император шел с Государыней Императрицей Александрой Федоровной. Государь был в мундире лейб-гвардии гусарского полка при Андреевской ленте, Государыня Александра Федоровна – в белом серебристом туалете при Андреевской ленте, имея на голове диадему, а не шее ожерелье из дивных бриллиантов».

   ПЕКИН (РЕЙТЕР). «На основании последних известий из Токио, в здешних миссиях придерживаются того мнения, что война неизбежна. Разногласия между Россией и Японией не заключаются вовсе в подробностях, а касаются существенного принципиального вопроса о том, имеет ли Япония право вмешиваться в дела Маньчжурии. Россия оспаривает это».

   ПЕТЕРБУРГ. «Вчера знаменитому химику Д.И. Менделееву удачно совершена операция снятия катаракты».

Февраль:

«Русь»:

   ПЕТЕРБУРГ. «По поручению своего правительства японский посланник при Высочайшем Дворе передал ноту, в коей доводится до сведения Императорского правительства о решении Японии прекратить дальнейшие переговоры и отозвать посланника и весь состав миссии из Петербурга».

   МОСКВА. «Телеграмма о перерыве дипломатических отношений между Японией и Россией произвело в Москве колоссальное впечатление. Всюду бодрые лица, бодрые речи.
   – Ну, что ж! Война, так война, коли они того хочут, – говорит мастеровой, бережно складывая заскорузлыми руками телеграмму и пряча ее в кошелек. – Все одно они нас не одолеют!
   – Где одолеть! – сочувственно подтверждает другой простолюдин. – Мы грудью станем!
   Старик вспоминает объявление в Москве войны 1877-78 года. Молодежь слушает его, затаив дыхание.
   – А что, японец страшнее турки? – спрашивает какой-то молодец в белом фартуке поверх нагольного полушубка.
   Вопрос остается без ответа. Никто не видел японцев, разве только на картинках».

   ПЕТЕРБУРГ. «Всеподданнейшая телеграмма, полученная Его Императорским Величеством от наместника на Дальнем Востоке.
   «Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что около полуночи с 26 на 27 января японские миноносцы произвели внезапную минную атаку на нашу эскадру на внешнем рейде крепости Порт-Артур, причем броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич» и крейсер «Паллада» получили пробоины. Степень их серьезности выясняется. Подробности предоставлю Вашему Величеству дополнительно. Генерал-адъютант Алексеев».
«Правительственный листок»:
   ПЕТЕРБУРГ. «Высочайший манифест.
   Божиею поспешествющей милостью, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Государь Польский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя страны Повелитель; и Государь Иверский, Картлинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горский Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Сормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.
   Объявляем всем Нашим верным подданным:
   В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира, Нами были предложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный Японским Правительством пересмотр существовавших между обоими Империями соглашений по корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были, однако, приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россиею. Не предуведомив о том, что перерыв таковых сношений знаменует собой открытие военных действий, Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур. По полученным о сем донесении Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженной силой ответить на вызов Японии.
   Объявляю о таковом решении нашем, Мы с непоколебимою верою в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту Отечества, призываем благословение Божие на доблестные Наши войска армии и флота. Дан в Санкт-Петербурге в двадцать седьмой день Января в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в десятое. На подлинном Собственною Его Императорского Высочества рукою подписано
   НИКОЛАЙ».

Хлеб и воля

   В комнате табачный дым до потолка, шум, толчея. Столпились вдоль стен, по углам, сидят по двое на шатких табуретах, на кровати, подоконнике. Приезжий – моложавый, с курчавой светлой бородкой член группы «Екатеринославских рабочих анархистов-коммунистов» – привык, судя по всему, к любой обстановке. Ждет терпеливо, улыбается.
   – Друзья! – произносит, улучив момент. – Еще раз повторяю: отношение наше к войне решительное: никакого сочувствия кровавой власти! Тем более поддержки. Сцепились буржуи двух империй – не поделили Корею и Маньчжурию. Черт с ними – пусть свернут себе шею! Легче будет справиться, когда наступит час решающего штурма ненавистного режима…
   Закашлялся, хлебнул остывшего чая из стакана.
   – Давайте обсудим текущие дела. Кто-то из присутствующих, по-моему, вы, товарищ, – кивнул в сторону низкорослого мастерового у стены, – просили рассказать о деятельности наших анархистских ячеек. Скажу честно: похвастать особо нечем. Набираемся сил. В нынешнем году провели одно покушение в Белостоке на владельца прядильной фабрики. Когда его рабочие забастовали из-за невыносимых условий труда, он вызвал на подмогу штрейкбрехеров. Произошла кровавая стычка, пострадали десятки пролетариев. В отместку наш товарищ Нисан Фарбер подкараулил директора на ступенях синагоги и нанес ему несколько ударов ножом… К сожалению, это у нас пока единственное на сегодня громкое дело. Занимаемся устной пропагандой, проводим беседы среди рабочих и ремесленников, устраиваем сходки. Беда: нет своей типографии. Выпустили несколько листовок на гектографе с призывом к бедноте и трудящимся к самовооружению, распространяем инструкции по изготовлению простейших бомб. В случаях преследования пролетариев со стороны хозяев расклеиваем на заводах и фабриках прокламации, обещаем суровую расправу над директорами и их лакеями-мастерами. Один, как вы только что слышали, получил по заслугам, остальные, как говорится, на мушке…
   – Ваше отношение к экспроприациям, товарищ?
   Из-за спин стоящей у окна молодежи выбирается парень в алой косоворотке с щегольским чубом набоку. Смотрит прищурясь, с вызовом.
   – С оговорками, товарищ. А ваше?
   – Мое без оговорок. – Парень оглядывается на приятелей, подмигивает. – Грабь, как говорится, грабленое. Без сомнений. Не так разве?
   – И так и не так. Должен предупредить… как вас величать, простите?
   – Виктор Гарский. Можно Шмидман, можно Мика.
   – Так вот, Виктор или Мика. Я высказываю только собственное мнение… Не все его разделяют, даже в нашей ячейке. Анархистское движение очень молодо, мы пока нащупываем правильный путь. Изымание средств у буржуазии, толстосумов пока необходимо, согласен. Без финансового обеспечения мы не можем наладить работу лабораторий по изготовлению взрывчатки, выпускать литературу, организовывать побеги наших братьев из царских застенков. Все так. Но не дай нам бог свести нашу деятельность к «скачкам», как выражаются уголовники, к бандитизму. Уподобиться уличным грабителям, забыть об историческом назначении анархизма – разрушении несправедливого государства со всеми его порядками и законами.
   – Мудрено выражается, – голос из зала. – Скажите лучше, что делать конкретно? Нынче, завтра…
   – Главное, не ждите повода, товарищи. Расширьте, насколько возможно, антибуржуазный террор. Индивидуальные покушения на представителей власти, на фабрикантов, банкиров, капиталистов. Не за какие-либо их провинности или действия, а просто за принадлежность к классу эксплуататоров. Террор безмотивный, всеобъемлющий! Я и мои товарищи, к примеру, ставим целью превратить Белосток во вторую Парижскую коммуну. Чтоб земля горела под ногами паразитов всех мастей… Давайте споем, друзья. – Обходит стол. – Нашу, «Варшавянку», а? – Обнимает за плечи Гарского… – Вихри враждебные веют над нами, – запевает вполголоса. – Темные силы нас злобно гнетут…
   – В бой роковой мы вступили с врагами, – подхватило несколько голосов.
   – Тише, товарищи! С улицы слышно…
   – …Нас еще судьбы безвестные ждут, – звучит слаженно, горячо… – Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу…
   – Расходимся! По одному.
   Председательствующий машет рукой.
   – О новой встрече оповестим. Внимательнее на улице, товарищи…
   – Как тебе Стрига?
   – Лапидус? Я не слушал, Виктор.
   – Что так?
   – Настроение не то. Давай зайдем куда-нибудь, посидим.
   Члены житомирской боевой ячейки анархистов Кирилл Илларионов и Виктор Гарский идут вдоль сонных домишек окраины.
   Над Житомиром звездная ночь, запах цветущих акаций из палисадников. Они переходят по шаткому мостку через канаву, подходят к шинку под соломенной крышей. Оглядываются, прежде чем шагнуть за порог.
   В убогом помещении – духота, коптит на прилавке керосиновая лампа. Посетителей – трое мастеровых за столиком в дальнем углу. Размахивают друг перед дружкой стаканами, шумно о чем-то спорят.
   – Милости просим! – Бежит навстречу шинкарь. – Давно не захаживали. Сюда, пожалуйста…
   Трет полотенцем столешницу, подвигает табуретки.
   – Что пить будем? Медовушку очень рекомендую. Только-только забродила, шампанского не надо.
   – Давай медовушку. И сушек соленых.
   – Момент!..
   – Об чем тоска-кручина? – Гарский иронично смотрит на приятеля. – Случилось что?
   – Случилось.
   – Втюрился никак? Оставь, Кирилл. Для таких дел заведение мадам Быстровой существует. Барышни на любой вкус. И светленькие и темненькие.
   Илларионов угрюм, сосредоточен.
   – Давай выпьем. – Разливает в стаканы из глиняного жбана.
   Чокнувшись, они пьют сладковато-горький тягучий напиток.
   – Хороша, – щурится улыбчиво Гарский. – По жилочкам побежала…
   – Я на войну ухожу, Виктор. – Илларионов разламывает сушку. – Добровольцем.
   – Вот те на!
   На лице Гарского изумление, привстал с табурета.
   – Добровольцем? На войну?
   – Именно.
   – Эй, парень! Ты, случаем, не рехнулся? Что ты говоришь!
   – Не рехнулся. Читал, что в газетах пишут?
   – На хрена мне твои газеты! Мозги дуракам засерают…
   – При чем тут дураки! Порт-Артур в осаде, держится из последних сил, крейсер «Варяг» потоплен. Желтолицые дикари вот-вот на колени Россию поставят.
   – И поделом. Пусть поставят. Хотя бы и раком. Наше дело – сторона.
   – Понятно. Мы, анархисты, всемирный пожар на планете собираемся разжечь. В нем и цари-кровопийцы, и императоры косоглазые, и прочая эксплуататорская сволочь сгорит…
   – Разве не так? Стригу слушал?
   – Да слушал, господи! Стрига, Стрига. Мне сейчас не до теорий. Пожар в нашем с тобой доме, понимаешь? Родина в опасности! Тебе это слово что-нибудь говорит?
   – Еще как! – зло блеснул глазами Гарский. – У любого еврея оно на лбу написано: «родина-мачеха».
   – Родина не может быть мачехой!
   – Еще как может… Тебе бы, Кирюша, в Ганчештах моих родиться. За чертой оседлости. Куда Россия отечественных жидов пинком под жопу задвинула. Парочку погромов пережить. Грабежи, поджоги. Увидеть, как у тебя на глазах родную сестру пьяная сволочь насилует. Все это я на собственной шкуре испытал, мне твой Порт-Артур и крейсер «Варяг» до фонаря! Мне хлеб и свободу дай! Свободу и хлеб, понял?
   – Табачком не располагаете, господа хорошие?
   У столика – взъерошенная личность в замасленной рубахе навыпуск. Покачивается нетвердо на ногах, улыбка до ушей.
   – Не курим. Отвали!
   – Прощ… щения просим…
   Допив медовуху и рассчитавшись с шинкарем, они идут к выходу.
   – Хочу спросить у тебя напоследок. – Илларионов нагибается на ходу, срывает ромашку у забора. – Не увидимся, должно быть…
   Они доходят до конца улицы, поднимаются по узкой тропинке на косогор.
   – Говори, слушаю.
   – Ты в самом деле той ночью сумку с деньгами не сумел найти? В крапиве?
   – Я же говорил, что нет. Забыл?
   – Не забыл.
   – Чего спрашиваешь тогда?
   – Вспомнилось. Ладно, оставим…
   – Нет уж, договаривай! Думаешь, зажилил?
   Они остановились, глядят в упор друг на друга.
   – Скажи, Виктор… – Илларионов трогает приятеля за плечо. – Откуда у тебя деньги? На девочек мадам Быстровой? На рестораны? На френч этот? Ребята черт знает в чем ходят, подошвы зевают, а ты в новых сапожках щеголяешь. Яловых…
   – Понятно. Все-таки думаешь, что зажилил. Коммуну обобрал!
   – Не финти, говори прямо!
   – Прямо и говорю – нет! Поклясться?
   – Что толку теперь! Обрыдло мне все это, понятно? Ложь на каждом шагу! Говорим одно, делаем другое. Я из дома ушел, институт бросил. Мечтал служить святому делу. А связался со шпаной… Прощай, Гарский! Извини, руки не подам…
   Илларионов шагает в глубину переулка, исчезает за поворотом.

   …На Острожской между деревьями скользит человеческая тень. Мелькнула на глухом пустыре с зарослями лопухов, махнула через забор, пробирается сквозь кусты малины к невысокому флигельку с резными наличниками, тянется к окну.
   Негромкий условный сигнал – постукивание костяшками пальцев по стеклу: тук-тук-тук… пауза… тук-тук… пауза… тук-тук…
   Скрип оконной рамы, заспанный голос из приотворенного окна:
   – Кто там?
   – Гарский, Антон Иванович! По срочному делу!

1904 год: газетная хроника

Апрель:

«Житомирский вестник»:
   Третьего дня, поутру, хозяйкой дома госпожой Сыромятниковой был обнаружен труп жильца, мещанина Павла Антипина, снимавшего угловую комнату в пристройке. Вызванная полиция обнаружила оного жильца лежащим в луже крови со следами многочисленных ранений в грудь и живот холодным оружием. При опознании трупа и в результате дальнейших расследований следствием установлено, что убитый, живший по подложному паспорту, является в действительности разыскиваемым анархистом Кириллом Илларионовым, причастным к ряду дерзких ограблений на территории города и уезда, в частности недавнего ограбления ломбарда Меира Адисмана.
   Несомненная опытность Илларионова в делах конспирации, а также тот факт, что в комнате, снимаемой покойным, не было обнаружено следов насильственного проникновения или взломанного замка, говорят за то, что убийца или убийцы были ему хорошо знакомы, и он собственноручно открыл им дверь.
   О дальнейшем ходе следствия и обнаружении новых подробностей происшествия редакция своевременно оповестит наших читателей».

Поворот судьбы

   Все движется любовь».
Осип Мандельштам
   Спросила у Меланьи Тихоновны.
   – А бог их знает, – зевнула та в кулак. – Бают, против царя идут, за народ. А по мне – бандиты и бандиты. Адисману из ломбарда башку проломили. Кровосос он, положим, каких поискать. А душегубствовать все одно – грех. Что мое, то мое… Война, девка, чего-то затянулась. Сахар, глянь, как подорожал. Семь копеек за фунт. Когда такое было, скажи?
   В середине мая балагула Нехамья, перевозивший чей-то товар на житомирский базар, завез ей письмо. Она прочла его, стоя у калитки, пока Нехамья разворачивал назад бричку.
   «У нас все по-прежнему, – писала мать. – Скучаем по тебе, считаем дни, когда вернешься. Отец перенес инфлюэнцу, сейчас на ногах, поправляется. Аленка благополучно окотилась, принесла козочку. Продадим, должно быть, к началу зимы. Приезжала на несколько дней Нава с малышами. У зятя – долги, лавку продали, живут впроголодь. Как быть дальше, не знают. Заходили в гости мясник Эльяким с женой. У них в отношении тебя серьезные намерения. Шмуэль, говорят, ни о какой другой невесте, кроме Фейги, не желает слушать. Мы с отцом ответили, что не возражаем, слово за тобой. Вернешься, все подробно обсудим. Шмуэль для тебя, девочка, подарок судьбы, с ним под хупу любая девушка в штетле с закрытыми глазами пойдет. Эльяким за приданым не гонится, сказал, что обеспечит молодых всем необходимым. Шмуэль у него старшенький, уже сейчас в мясной лавке первый помощник, унаследует со временем дело. Заживешь по-людски, не будешь дрожать над каждой копейкой, как старшие сестры…»
   Господи, одно и то же! – прячет она письмо в карман. – Коза окотилась, Шмуэль этот очумелый, долги зятя. Как не надоест! В воскресенье в Житомире уездная ярмарка, они договорились с горничной Людмилой пойти вдвоем. Меланья Тихоновна, добрая душа, подарила ей перешитое шелковое платье беременной снохи. Широкие рукава колоколом, рюши на груди, сзади шлейф. Мурашки по коже, когда представишь себя в таком наряде на людях!
   Поросший кустарником пустырь за городской скотобойней, куда они добрались в восьмом часу утра, кишел народом. Свои, приезжие: молдоване, поляки, литовцы, цыгане – не протолкнешься. Вокруг палатки, лавки, лари, свежесколоченные торговые ряды. Шум, гам, крики продавцов. Торгуют оптом, вразнос, с распряженных в ряд телег, с кошм, расстеленных по земле, с рук. Глаза разбегаются, чего только нет! Штабеля строительного леса, кровельное железо, мешки с зерном и солью, плуги, бороны, сеялки. Отдельно – мануфактура, изделия из кожи, валенки, шубы, отдельно – посуда, галантерея, игрушки, особняком – скотский базар: ревут быки, водят по кругу лошадей, несется вскачь вдоль ограды вырвавшийся из рук хозяина красавец-баран с завитыми рогами.
   – Слышишь?
   Сквозь ярмарочный шум доносятся звуки музыки.
   – Идем, послушаем! – тянет она за руку Людмилу.
   Они минуют торговые ряды, выбираются на небольшую поляну, огороженную возами. Увеселительный городок! Качели, горки, карусель, в центре – расписной теремок под полотняным навесом с вывеской золотыми буквами: «ПЕТРУШКА». Шныряют в толпе зрителей нарумяненные скоморохи-зазывалы, один с медведем на цепи. Шутки, прибаутки, смех…
   Они покатались на качелях, посмотрели представление бродячего вертепа с кукольным Петрушкой. Нахохотались всласть над его приключениями, поднялись по окончании на зеленый взгорок за телегами, где играли клейзмеры-музыканты. Старик-скрипач с лохматой бородой и двое молодых парней в потертых шляпах – один с дудочкой, другой со свистулькой. Все трое приплясывали в такт, подмигивали столпившимся бабам и мужикам. Она какое-то время прислушивалась – что-то знакомое: бешеный ритм, мелодия то взмывает вверх, то рассыпается трелью, застывает на мгновенье, чтобы тут же взорваться бесшабашным азартом, веселой яростью…
   «Фрейлехс»! – вспоминает. – Играли прошлым летом приглашенные музыканты на свадьбе сестры».
   Похлопав дружно в ладоши, они бросают по медной полушке в мисочку у ног музыкантов.
   – Веселые хлопцы… – Людмила утирает платочком пот со лба. – Идем, пожуем чего-нибудь. У меня уже в животе музыка поет.
   Протиснувшись с толпой в ряды обжорного ряда, они берут за денежку у толстой тетки в переднике по пирожку с капустой и по кружке ржаного сбитня со льдом. Шагают, дожевывая на ходу, к выходу, проходят мимо прилавка с книгами.
   – На какой предмет желают почитать барышни? – крутился рядом продавец в люстриновом пиджаке. – Есть чувствительные истории, есть с колдунами, с привидениями. Сонник новый получили, гляньте…
   Они перебирают разложенные на полках книги. «Сказка о Еруслане Лазаревиче»… «Заднепровские ведьмы»… «Басни Крылова»… «Страшный мавр, или Заколдованный замок»… «Как львица воспитала царского сына».
   – Вот эта лучше всего! – слышится за спиной.
   Она оборачивается.
   Ночной парень! Тот самый! Протягивает тоненькую книжку.
   – Здравствуйте! Не узнали?
   Господи! Не может быть! Он, он! Малиновая рубаха навыпуск, чуб из-под картуза, смеющиеся глаза.
   Она в оцепенении, не знает, что сказать. Вертит взятую у него из рук книжку, смотрит на обложку. «Дубровский. Соч. А. Пушкина».
   – Читали?
   Она мотает отрицательно головой.
   – Советую. Не пожалеете.
   – Фейга, пойдем, – тянет ее за руку Людмила. – Домой пора.
   – Прошу прощения, не представился… – Парень стаскивает с головы картуз, кланяется Людмиле: – Гарский. Виктор.
   У Людмилы решительный вид.
   – Мы на улице с мужчинами не знакомимся!
   – Так ярмарка же, не улица, – широко улыбается парень… – Сколько с меня? – оборачивается к продавцу. – За «Дубровского»?
   – Пять копеек извольте.
   – Возьми. Без сдачи.
   Парень выуживает из кошелька гривенник, сует продавцу.
   – Премного благодарен.
   Он от них не отстает, идет следом.
   – Пирожные не желаете? – Кивает в сторону кондитерской. – Посидим чуток?
   – Уже откушали, благодарствуем, – не сдается Людмила.
   – А я бы посидела, – произносит она неожиданно. – Ноги затекли.
   Прикусила губу: «Господи, чего я горожу?»
   – Как знаешь. – Людмила бросает на нее недовольный взгляд. Шагает к выходу, оборачивается: – Дорогу к дому найдешь? Адрес не запамятовала? Ну, покудова. Не заблудись, смотри!

   Что происходило потом, она помнила смутно. Все смешалось, было в тумане: кондитерская под полосатой маркизой, сновавший между столиками половой с напомаженными усиками, пирожное эклер на блюдечке, Виктор о чем-то ее спрашивал, шутил. Повторил несколько раз: «Не робей, я не страшный». Она поправляла плечики, отвечала невпопад. Уронила с ложечки комочек эклера на подол. Сидела в напряжении, соображала, как быть: ухватить пальцами? стряхнуть незаметно на пол?
   На выходе он крикнул лихача, подсадил в пролетку. Коляска неслась по булыжнику, их подбрасывало на сиденьи, кидало друг к дружке. Он обхватил ее за плечи, стал жадно целовать – в губы, глаза, в вырез платья. Она вырывалась, говорила: «Что вы, Витя! Не надо!» Он не слушался, прижимал все сильнее. Было трудно дышать, коляску заваливало, в какой-то миг она почувствовала, что лежит у него на груди – он притих, гладил осторожно ее волосы, целовал в пробор…
   – Я уезжаю, – шепнул перед домом. – На два дня. Приходи вечером в ореховую рощу. В среду, в восьмом часу… Фейгеле! – окликнул, когда она спускалась по ступеньке. – Книжка! Забыла?
   Протянул купленного «Дубровского».
   – Трогай! – крикнул лихачу.

   Невозможно поверить: у нее взрослый кавалер! Красивый, сорит деньгами, не чета какому-то Шмуэлю. Перед глазами его лицо, выражение глаз, когда он обнимал ее в коляске.
   Она только что встала, стоит у окна, вглядывается в зеркальце, проводит пальцами по припухшим губам. Господи, уродина! Нос этот невозможный, румянец на щеках – деревня и деревня. Кто с такой захочет водиться?
   «Белил у Людмилы попросить, – является мысль. – Неловко зайти, дуется по-прежнему».
   Горничная наговорила ей ввечеру с три короба. Что вольничает не по годам, не блюдет себя, доверяет мужикам. У тех ведь одно на уме. Оглянуться не успеешь, как надуют в подол…
   Ну ни глупости! Витя разве такой? Глаза ведь не врут!
   Думала и раньше о мужчинах – по-всякому. Стеснялась, гнала нехорошие мысли. Прошлой осенью, на свадьбе сестры, танцевала во дворе в паре с одним из братьев-близнецов Ханелисов – Гидоном. Он ее пригласил, когда она стояла в толпе гостей, слушала нанятых отцом клейзмеров из соседнего штетла. Заиграли «Тум-балалайку», гости стали выходить по одному на середину поляны, браться за руки – великан Гидон ухватил ее неожиданно под мышки, увлек в середину круга. Они переступали ногами в такт музыке, кружили в хороводе, он временами подбрасывал ее, ухватив за талию – легко как пушинку, выкрикивал весело: «Оп-ля!», ловил на лету. Она чувствовала сильные его руки, плечи, мускулистую грудь. Смущалась всякий раз, потом встретивши на улице, опускала глаза. Чувство со временем прошло, но посватайся он тогда, ни минуточки бы не раздумывала, пошла за него не колеблясь…
   – Фейга, проснись! – покрикивает из-за строчащей машинки Меланья Тихоновна. – Что с тобой? Спишь на ходу!
   Ворчит незлобно, заставила перешить именной вензель на покрывале: не те, оказывается, взяла нитки.
   Ночь напролет она читала «Дубровского». Утирала слезы: до чего жалостливо, чувствительно! «Вот она, разгадка! – думала. – Недаром он выбрал именно эту книжку».
   Приоткрывалась завеса над тайной его жизни. Никакой он не бандит – из благородной семьи. В грабители пошел, чтобы отомстить за что-то богатеям. Веселый нрав, бесшабашность – маска. Одинок, несчастлив, никому не нужен. Сердце разрывалось от желания ему помочь, утешить…

   В ореховую рощу она пришла задолго до назначенного срока. В дареном платье, белых чулочках на подвязках, новой соломенной шляпке, купленной на ярмарке. Чувствовала себя Машей, явившейся на свидание с Дубровским к заветному дубу. Прогуливалась между деревьями, срывала тонкие веточки колокольчиков в зарослях бурьяна.
   Он появился со стороны оврага. В запыленных сапогах, мокрой от пота рубахе. Озирался воровато по сторонам. Схватил за руку, потащил по тропинке в глубину рощи.
   – У меня мало времени, – шепнул. – Как ты? Скучала? За тобой никто не шел?
   Толкнул легонько в грудь – она не удержалась, села с размаху на травянистый пригорок, заулыбалась.
   – Я, Витя, книжку вашу прочла, – сообщила. – Понравилась очень. Такая печальная…
   Он не дал ей договорить. Схватил за плечи, навалился всей тяжестью, стал задирать подол платья, нижнюю юбку. Она упиралась, пробовала его оттолкнуть, удерживала панталончики – тщетно!
   – Ноги раздвинь! Ну! – выдохнул он ей в лицо.
   Толкнулся с силой в промежность – раз и другой.
   Она охнула от боли, впилась ноготками пальцев ему в шею.

1904 год: газетная хроника

Апрель:

«Русское слово»:

   КИШИНЕВ. «После Пасхи из Кишинева выехало в Калифорнию 51 еврейское семейство, чтобы заняться там земледелием. Еще несколько месяцев тому назад семейства эти отправили в Сан-Франциско уполномоченных, которые приобрели там очень удобный участок земли в 1200 десятин».
«Гражданин»:
   ОДЕССА. «Сегодня в 4 часа дня прибыл пароход «Малайя» с командами «Варяга» и «Корейца». После восторженной встречи в карантинной гавани отслужен молебен на площади возле думы. Угощение нижним чинам в Сабанских казармах, а офицерам – в юнкерском училище».

   ИТАЛИЯ, МИЛАН. «Фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» скоро совершенно исчезнут. Миланские власти ходатайствуют о реставрации этого художественного шедевра».

   ЛОНДОН (ПО ТЕЛЕФОНУ). «Сеульский корреспондент Daily Telegraph сообщает, что японский флот по-прежнему стережет Порт-Артур; японцы высказывают надежду, что им удастся блокировать порт, когда установится более благоприятная погода и оборонительные силы порта будут ослаблены».

   МОСКВА. «Максим Горький закончил новую драму и сейчас работает над окончательной отделкой некоторых деталей. Как сообщают петербургские газеты, М. Горький живет сейчас в Сестрорецке. Художественный театр надеется получить рукопись пьесы к концу Фоминой недели».

Май:

«Новости дня»:

   ПЕТЕРБУРГ. «Вчера по случаю высокоторжественного дня рождения Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича город с утра разукрасился флагами. Во всех храмах столицы были совершены по окончанию литургии молебствия о здравии Его Величества и всего Царствующего Дома. Особою торжественностью отличались богослужения в Успенском соборе».
«Русь»:
   ФРАНЦИЯ, ПАРИЖ. «Недавно на Эйфелевой башне в Париже устроили станцию беспроволочного телеграфа. Ею заведует один французский офицер, который по предписанию французского министерства производит опыты беспроволочной передачи в разные все более и более далекие пункты и vice versa. Сообщения с разными пунктами Ламанша уже установлены. Надеются вскоре быть в состоянии обмениваться с Эйфелевой башни беспроволочными телеграммами с судами, находящимися в Атлантическом океане, далеко от берега».

   МОСКВА. «Молодой композитор С.В. Рахманинов приглашается дирижером в оперу Большого театра».

   США, ВАШИНГТОН. «Главным демократическим кандидатом на пост президента Соединенных Штатов считается судья Паркер. Республиканцы объединяются около Рузвельта. Кандидатом приобретшей за последние годы большую популярность социалистической партии является Ольней».

   АВСТРИЯ, ВЕНА. «От апоплексического удара скончался в Вене на 64 году от рождения Антон Дворжак, знаменитый чешский композитор, самый изобретательный и самый плодовитый из современных композиторов, даже по мнению самих немцев».

Июнь:

«Новости недели»:

   МОСКВА. «Близ станции «Перово» местный дачник тит. советн. П.В. Качковский задержал шедшего по линии неизвестного мужчину, заподозрив в нем по цвету лица японца-шпиона. Задержанного он передал жандармской полиции, которая приступила к допросу. Задержанный оказался очень мирным жителем-татарином, ранее служившим на Николаевской дороге в качестве официанта, но теперь пока без места. После справок Ялымова отпустили с вокзала».

   МОСКВА. «Ночью, 6 июня, на Донской улице внезапно распространилось ужасное зловоние. Сторожа, разыскивая причину заражения воздуха, обнаружили, что во дворах домов Селивановой и Хлобыстова двое рабочих домовладельцев производят очистку выгребных ям самым примитивным способом: рабочие ведрами вычерпывали нечистоты и выливали их тут же на дворе, нечистоты по уклону неслись на улицу в водосточную трубу. О таком упрощенном способе очистки выгребных ям полиция составила протокол».
«Русский листок»[1]:
   МОСКВА. «Дачные картинки. На дачах скверно и холодно. «Ветры северные дуют», с утра до ночи моросит дождь и злосчастные дачницы, шныряющие от скуки по грязи, напоминают мокрых куриц. И все-таки дачников повсюду великое множество. Нет ни мух, ни комаров, ни грибов – одни только дачники».

   ПАРИЖ. «Маститый художник Клод Монэ, избегающий обычные годичные «салоны», выставил недавно в частной галерее Дюран-Рюэля новую серию картин – плод его художественной деятельности за последнее время. Единственным сюжетом для них служила Темза в разные времена года и при разном освещении. Картины обращают на себя внимание знатоков и любителей и, по отзывам критики, составляют выдающееся явление парижского выставочного сезона».

   МОСКВА. «А.П. Чехов в настоящее время находится в Москве. Поездка его на Дальний Восток, слух о которой недавно распространился в московских газетах, не состоится. А.П. Чехов, приехав в начале этого месяца в Москву из Крыма, здесь захворал. Теперь, оправившись от болезни, он по совету врачей уезжает за границу, местом своего пребывания избрав один из горных курортов Шварцвальда. Как мы слышали, перед отъездом в Москву в Крыму А.П. приступил к новой литературной работе. От души пожелаем нашему дорогому, славному писателю успешно воспользоваться его поездкой для полного восстановления сил и здоровья. Отъезд предположен июня».

   ПЕТЕРБУРГ. «12 июня прибыла в Петербург чуть ли не первая и единственная в этом году компания туристов из 8 человек. Все туристы французы. За последние пять лет наезды туристов увеличивались с каждым сезоном, в этом же году ни об американцах, ни об англичанах и др. совсем не слышно, хотя военное время не должно было бы иметь никакого значения для любителей путешествий».

Июль:

«Русь»:
   ПЕТЕРБУРГ. «Дачник из Стрельны г. В. пишет нам: «13-го числа состоялись у нас шоссейные гонки велосипедистов. Пускались последние от угла Волхонского и Царскосельского шоссе. Дамы, собравшиеся посмотреть на «пожирателей пространства», убегали без оглядки прочь, так как некоторые гонщики явились буквально в одних декольтированных фуфайках и трико выше колен, т. е. почти голыми. Думается, что такие «гонки» удобнее всего устраивать ночью, когда никого нет кругом».
«Биржевая газета»:
   ЛОНДОН (ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА). «Вчера первая в Англии и в то же время первая в мире газета «Громовержец из Принтинг-Сквера», как в шутку называют Times, напечатала статью графа Л.Н. Толстого о войне, занявшей около 91/2 столбцов.
   Можно быть различных мнений о взглядах великого писателя земли русской на русско-японскую войну, в частности, и на войну вообще, но положительно нельзя быть русским и не гордиться славой и уважением, какими знаменитый старец из Ясной Поляны пользуется за границей, а особенно в англоговорящих странах. Среди вихря лжи и лицемерного бряцания оружием, среди настоящего грохота пушек и действительных стонов раненых и умирающих раздалось вещее слово любви и благоразумия, слово искреннего чувства и светлой мысли, исходящее из недр самой России – и все, и други и недруги ее, благоговейно преклонили главу перед величием этого слова».
«Русский листок»:
   ПАРИЖ. «О последнем памфлете Льва Толстого.
   …Да, гр. Толстой – противник войны; но он давно уже перестал быть Русским, с тех пор, приблизительно, как он перестал быть православным. А потому настоящая война не могла вызвать в нем никаких «коллизий чувств», и под его черепом не произошло никакой бури, ибо граф Толстой ныне совершенно чужд России, и для него совершенно безразлично, будут ли японцы владеть Москвой, Петербургом и всей Россией, лишь бы Россия скорее подписала мир с Японией, на каких угодно, хотя бы самых унизительных и постыдных условиях. Так пошло и подло чувствовать, думать и высказываться не может ни один Русский человек. Если он еще живет в пределах России, то это объясняется лишь великодушием Русского Правительства, чтущего еще бывшего талантливого писателя Льва Николаевича Толстого, с которым теперешний старый яснополянский маньяк и богохульник ничего общего, кроме имени, не имеет».
«Гражданин»:
   МОСКВА. «Зачем понадобилось Толстому напечатать в Times эту гадкую антипатриотичную статью, я не знаю, но я не вижу в этом ни самопожертвования, ни жертвы собой ради проявления вложенной в него, на пользу другим людям, силы. Тут одно из двух: либо заблуждение, либо преступление. И то и другое требует немедленного осуждения. Если Толстой как сын православной церкви не мог быть терпим за свою религиозную ересь, то он едва ли может быть терпим как русский гражданин и сын великого народа за свою политическую ересь. Мы переживаем смутное время, у нас идет разлад и брожение везде и всюду, но если эту смуту вносят в нашу жизнь не инородцы, а лучшие из русских сынов, убеленные сединой старцы, потомки знаменитых родов, что же тогда станут делать враги и пасынки России, разночинцы и интеллигентные босяки? Над этим вопросом не мешает призадуматься. Что-то ужасное творится в нашей русской жизни. Бедствием для нас является не война, а те ужасные годы мира, в которые мы окончательно развратились, ослабели физически и нравственно, опошлились и заметно поглупели. Нет, война – это не бедствие, это наше спасение, это то героическое средство, которое может встряхнуть от коря до вершины ныне ослабевший и отупевший организм. Знает Бог, что делает».

   ПЕТЕРБУРГ. «В ночь на 2 июля, в 3 часа, скончался от паралича сердца на руках у жены известный писатель Антон Чехов, в Германии, в Баденвейлере. Певец хмурых людей, сумеречных настроений, больного волей человечества, Чехов сошел в могилу, оставив яркий след в русской литературе. Может быть, со времен Гоголя не было в русской литературе писателя, который подобным талантом изображал бы пошлость современного общества. Отсутствие сильных влечений, бурных страстей, более или менее ясных идеалов в жизни того поколения, которое впервые наблюдал Чехов, отразилось в его очерках и рассказах в серых тонах, вялых чувствах, неопределенных исканиях, бесцельных метаниях. Мелкие чувства, ежедневная пошлость, бессмысленность существования – таковы обычные свойства его персонажей. В первый период деятельности Чехова эта пошлость смешила его, но потом она все сильнее и сильнее начала угнетать его, давить своей огромной массой, безжизненностью, отсутствием радостных и отрадных перспектив. В этой обычной, мелкой, пошлой жизни исчезали высокие помыслы, мельчали и тратились на пустяки силы, появлялись хмурые люди, недовольные, ноющие, но бессильные стряхнуть себя опутывающую их пошлость».
«Правительственный вестник»[2]:
   ПЕТЕРБУРГ. «Ее Величество Государыня Императрица Александра Федоровна разрешилась от бремени Сыном Наследником Цесаревичем и Великим Князем, нареченным при святой молитве Алексеем, 30 июля сего года в 1 час 15 мин. пополудни в Петергофе. Подписал министр Императорского Двора генерал-адъютант барон Фредерикс».

   «Высочайший Манифест.
   «Божиею Милостью Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая.
   Объявляем всем верным Нашим подданным:
   В 30-й день сего июля Любезнейшая Супруга Наша, Государыня Императрица Александра Федоровна благополучно разрешилась от бремени рождением Нам Сына, нареченного АЛЕКСЕЕМ.
   Приемля сие радостное событие, как знаменование благодати Божией на Нас и Империю Нашу изливаемой, возносим вместе с верными Нашими подданными горячие молитвы ко Всевышнему о благополучном возрастании и преуспеянии Нашего Первородного Сына, призываемого быть Наследником Богом врученной Нам Державы и великого Нашего служения.
   Манифестом от 28 июня 1899 года призвали Мы Любезного Брата Нашего Великого Князя Михаила Александровича к наследованию Нам до рождения у Нас Сына. Отныне в силу основных Государственных Законов Империи Сыну Нашему Алексею принадлежит высокое звание и титул Брата Наследника Цесаревича со всеми сопряженными с ним правами.
   Дан в Петергофе, в 30-й день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствование же Нашего в десятое.
   На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:
   «НИКОЛАЙ».
«Гражданин»:
   МОСКВА. «Радостная весть о рождении Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича к вечеру сделалась известна всей Москве.
   Газетные прибавления с известием этим брались нарасхват, читались с восторгом. На улицах, у киосков, на бульварах – толпа чтение телеграмм добровольцами-чтецами встречала радостными кликами «ура!»
   На скачках публика потребовала исполнения гимна и покрыла его восторженным «ура!» Гимн был повторен три раза. Вечером в Сокольниках – на симфоническом концерте публика потребовала гимна, повторенного три раза при восторженном «ура!», такие же радостные патриотические манифестации происходили в театре «Эрмитаж» и в саду «Аквариум» – на открытой сцене».

   ПЕТЕРБУРГ. «Сегодня, в третьем часу дня, Петербург пережил торжественную минуту. Вдруг началась пальба с Петропавловской крепости. Все, на улицах и в домах, стали с напряженным вниманием прислушиваться. Когда раздался первый выстрел, везде остановилась работа, все превратилось в миг ожидания: будет ли сто второй выстрел, раздался сто второй. Сын!.. Сын!.. – пронесся во многих местах радостный крик, многие перекрестились искренно, и столь же искренно много, много лиц просияло радостью. Священная торжественность этой минуты усиливается в представлении каждого русского еще тем, что кроме мирного салюта с Петропавловской крепости Порфирородного Младенца встречает боевой грохот орудий там, на Дальнем Востоке. И при зареве боевых огней, под гром пушек, под стоны страдальцев и умирающих русских героев-воинов, этот рождающийся первый Царский Сын дает созданной Им вокруг Своей колыбели радости святой смысл ободрения в скорби и надежды на конец ужасам!»[3]

Август:

«Новости дня»:
   МОСКВА. «Л.В. Собинов, «душка Собинов», признан больным и ему дана отсрочка на год. «Собинистки», конечно, такому обороту дел рады. Люди менее экспансивные и считающие, что самый крупный талант – прежде всего гражданин, а затем уже талант, немного смущены… Тенор слишком слаб, чтобы сражаться с оружием в руках, но он, наверное, найдет в себе достаточно силы, чтобы дать несколько концертов на увеличение средств Красного Креста, для облегчения участи раненых»…
«Русское слово»:
   МОСКВА. «Вчера открылось заседание комиссии по вопросу о русском правописании при Академии наук. Дебатировался вопрос о том, изменить ли русскую азбуку или оставить ее в прежнем виде. После продолжительных дебатов комиссия пришла к заключению изъять из русской азбуки «ять» и «ъ». Какой из звуков – «i» десятиричное или «и» восьмиричное – должен быть изъят, пока не решено».
«Новости дня»:
   ПЕТЕРБУРГ. «В 10 час. утра у Варшавского вокзала, брошенной бомбой убит в своей карете министр внутренних дел фон Плеве».

   МОСКВА. «Сегодня «Кармен». Предпоследняя гастроль солиста Его Величества Н.Н. Фигнера с участием А.Д. Вяльцевой».

   ПЕТЕРБУРГ. «Свет» сообщает, что убийца статс-секретаря В.К. фон Плеве переведен в одиночную выборгскую тюрьму. Он, очевидно, твердо решил не называть своего имени. Называет себя простым рабочим, но ему не удается замаскировать правду. Лицо очень характерное и совершенно не похоже на лицо простолюдина».

   МОСКВА. «Сын нашего знаменитого писателя гр. А.Л. Толстой отправляется на Дальний Восток вольноопределяющимся 217-го Кромского пехотного полка, отбывающего в составе 6-го Сибирского корпуса».
«Правительственный вестник»:
   ПЕТЕРБУРГ. «Ее Императорское Величество Государыня Императрица Александра Федоровна чувствует Себя вполне хорошо и, при всем правильно протекающем послеродовом процессе и быстром нарастании сил, находится на пути к полному восстановлению здоровья. Кормление Его Императорского Высочества Цесаревича Самой Августейшей Родительницей идет успешно при полном благополучии Высоконоворожденного».

Сентябрь:

«Московские ведомости»:
   Охотнее этому занятию отдаются на наших окраинах и в дачных местностях. С открытием дачного сезона добровольцы из публики уже наловили такое количество шпионов, что заглазно хватило бы и на две Японии.
   Третьего дня был пойман еще один японский шпион. Вчера мы посетили Новую Деревню, опросили некоторых очевидцев поимки «японца» и побывали в Рогожском участке.
   Никто не видел, чтобы японец что-нибудь срисовывал.
   – Просто, – говорили нам, – глаза припухшие, сам весь желтый, – ну, значит, и японец.
   По-русски, оказывается, говорит очень недурно, вовсе не признавался в том, что он японец, а наоборот, определенно указывал на то, что он кореец и давно живет в России, и зовут его Че Хун Со.
   В Рогожском участке была удостоверена личность Че Хун Со; ни больших денег, ни карт и вообще ничего, что могло позволить счесть его шпионом, при нем найдено не было.
   Ввиду того что Че Хун Со проживал в районе 1-го Тверского участка – он служил в прачечном заведении Сахарова на Волхонке, – «японца» отправили в этот участок.
   Мы посетили прачечное заведение Сахарова.
   Объяснение давал хозяин.
   – Че Хун Со поступил на службу ко мне 12 марта. Он кореец, что было видно из представленного им вида на жительство, выданного курским губернатором. Инциденты, подобные вчерашнему, с ним случались уже не раз. Его задерживали, и личность его мне приходилось удостоверять».

   МОСКВА. «В Первопрестольной возводится грандиозная постройка. Это дом Афремова у Красных ворот. В нем 8 этажей с полуподвалом. Это здание будет не только высочайшим в Москве и в России, но и во всей Европе».
«Русское слово»:
   ПЕТЕРБУРГ. «Вся деятельность японцев сосредоточена в Порт-Артуре. Сведения оттуда рисуют изумительный героизм доблестной осажденной, блокируемой, бомбардируемой ежедневно и многократно атакуемой армии, отбивающейся огнем, штыками, рукопашным боем».

   ПАРИЖ (ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА). «Ф.И. Шаляпин подписал контракт с Гюнсбургом и будет петь под его импрессарио в Монте-Карло и Париже за плату 5000 за выход. Он, между прочим, обязался приготовить «Фауста» на французском языке, «Мефистофеля» Бойто будет петь на итальянском».

   МОСКВА. «Вчера известный борец Поддубный заявил о крупной краже у него 1168 руб. По словам г. Поддубного, накануне вечером, когда он проходил по Тверской, к нему начала приставать какая-то незнакомая женщина «с лестными предложениями», а когда, наконец, она отстала, г. Поддубный обнаружил пропажу бумажника из бокового кармана с паспортом, визитными карточками и 1168 руб. денег. Так Самсон пострадал от Далилы».

   ПОРТ-АРТУР. «Согласно последним телеграммам из Чифу, полученным берлинскими газетами, японцы возобновили бомбардировку Порт-Артура, особенно усиленно в последние два дня. На предложение, сделанное генералу Стесселю о капитуляции, доблестный вождь порт-артурской защиты ответил угрозой предать смертной казни через повешение того, кто бы он ни был, который явится с подобным предложением».
«Новости дня»:
   ОДЕССА. «Сегодня, в 9 ч. утра, на Николаевском бульваре произведено покушение на жизнь одесского градоначальника Нейдгарта, осматривавшим совместно с находящимся в Одессе флигель-адъютантом кн. Оболенским некоторые сооружения на бульваре, близ памятника Пушкина. В это время показался неизвестный молодой человек в синей блузе, лет 19, и в шагах шести произвел выстрел в градоначальника. Пуля пролетела мимо, с левой стороны, не причинив никакого вреда. Злоумышленник упорно отказывается назвать себя».

   МОСКВА. «На днях М. Горьким была прочитана в товарищеском кружке новая пьеса его «Дачники». Пьеса рисует жизнь кружка интеллигентов, живущих на даче вблизи города. Обрисован ряд лиц, ноющих и стонущих по поводу житейских неурядиц личного и общественного характера. Сюжета в собственном смысле слова в пьесе нет».

   БЕРЛИН. «Как сообщают в Localanzeiger из Токио, власти все еще хранят молчание о событиях под Порт-Артуром, но здесь много говорят о страшном кровопролитии. Только что прибывший офицер осадной армии определяет потери ее в 30 000 человек убитыми и ранеными».


   МОСКВА. «Софьи, Веры, Надежды и Любови сегодня именинницы. С ангелом! Нет почти дома, где не было бы именинницы, и уж решительно нет человека, который не пировал бы в этот день у одной из Сонечек, Верочек, Наденек или Любочек. А сколько будет куплено, презентовано и скушано конфект и тортов! Сколько цветов!»

Начало странствий

   – Не местные, – промолвил кто-то. – Издалека едут.
   – Похоже.
   – Дачники небось к морю навострились.
   – А можа в Киев.
   – Кто их знает…
   Прибывшие, рассчитавшись с извозчиком, проследовали в сопровождении дюжего носильщика с поклажей на плечах к входным дверям, миновали зал ожидания с рядами казенных скамеек, вышли на заполненный людьми перрон.
   Курьерский поезд Бердичев – Одесса уже стоял у дебаркадера, возле вагонов второго и третьего класса кондуктора осаживали, крича и бранясь, рвавшихся к дверям пассажиров с мешками и баулами, за посадкой наблюдал с каменным выражением лица стоявший под колоколом седоусый начальник станции в форменной фуражке.
   – За мной пожалуйте, – обернулся к стиснутым толпой нанимателям носильщик. – Дикий народ, что с них возьмешь… Дорогу! – закричал, расталкивая стоявших на пути. – Расступись!..
   Пройдя мимо зеленых и светло-вишневых вагонов, молодая чета остановилась у спального красавца на колесах ослепительно-синего цвета с занавесями на окнах. Вокруг не было ни души, отдувался в двух шагах белым паром пузатый паровоз с закопченной трубой.
   – Милости просим! – бегло взглянул на билеты кондуктор в очках. – Четвертое купе, дверь отперта.
   Пассажиры прошли в тамбур, подождали недолго в проходе у окна, пока носильщик размещал на полках поклажу.
   – Возьми, любезный, – протянул ему зеленую трехрублевку молодой господин.
   – Премного благодарен, – поклонился тот. – Счастливой дороги.
   Спина носильщика еще маячила в тамбуре, а девушка уже была в объятиях спутника.
   – Едем, Фейга! А! Первым классом! Ты паровоз хоть раз видала?
   – Что вы? Откуда? Боязно как-то… Пустите, Витя, платье помнется!
   Пассажиры вошли в купе красного дерева с бархатным ковром на полу, присели на мягкие диванчики. Озирались по сторонам, улыбались друг дружке. Конец страхам и переживаниям, впереди Одесса, море, удивительная жизнь!
   Прозвенел за стенкой вокзальный колокол, следом – по-разбойному, во всю мощь луженой глотки – гудок паровоза. Лязгнуло чем-то железным под полом, состав подался назад, замер на мгновенье, медленно покатил вдоль перрона.
   Девушка, поднявшись, отодвинула штору.
   За окном проплыло здание вокзала с пристанционными строениями, водокачка. Поезд набирал ход, вагон уютно покачивало, кружили, исчезая из вида, домики предместья, перелески, поля.
   – Не верится. Сон какой-то, Витя…
   – Дай ущипну, – хохотнул тот. – Враз поверишь!
   Постучали осторожно в дверь.
   – Простите, господа!
   Обер-кондуктор. Черная форма, сумка через плечо, медный свисток на груди.
   – Добрый день! Билетики попрошу.
   Прощелкнул компостером один билет, другой…
   – Документ позвольте!
   – Вот, – протянул зеленоватую книжицу с гербом пассажир. – «Вид на жительство», на один год. Сестра гимназистка, несовершеннолетняя.
   – Ясно… – обер-кондуктор поднес к глазам документ. – Таммо Зельман, – прочел вслух. – Мещанин, уроженец села Ганчешты Кишиневского уезда. Вероисповедание православное… Похвально, похвально! Кем изволите служить?
   – Служу в имении их сиятельства Григория Ивановича Манук-бея. Помогаю управляющему, веду делопроизводство.
   – Похвально, юноша. В столь юном возрасте… – Обер-кондуктор вернул паспорт, попятился к двери. – Счастливого пути, господа!
   – «Господа!» – передразнил пассажир купе. – Дай срок, покончим с господами. Трудовой народ будет ездить первым классом. Бесплатно!
   Повернул защелку замка на двери, стянул с плеч щегольской пиджак, забросил наверх.
   – А богатые, Витя? – улыбнулась спутница.
   – Что богатые?
   – Богатым что делать?
   – Пешком пущай ходят.
   Девушка прыснула со смеху.
   – Чего ты? Чего развеселилась?
   – Мадам Рубинчик представила. Идет за нами пешком по шпалам.
   – А чо? Нормально! Жир по крайней мере растрясет.
   Мужчина скинул ботинки, растянулся на диванчике.
   – Иди ко мне. Соскучился…

   «Е-дем с Ви-тей»… «е-дем с Ви-тей»… – стучат колеса под полом.
   В купе полумрак, светит подслеповато под потолком желто-молочный плафон. Она лежит с открытыми глазами, отвернувшись к стенке, не может уснуть. Теснятся, бегут чередой мысли. Столько всего навалилось за последние недели – рассказать, не поверят. Она гулящая, убежала с мужчиной, все ему позволяет. Такая ведь малость ее тело, а как радует Витю. Как он светится весь от счастья, какие говорит слова, как дивно ублажает.
   Она вернулась тогда из ореховой рощи точно в бреду. Саднило в складках писи, изнанка панталончиков была в крови. Сидела нагишом на кровати, разглядывала себя. «Что теперь будет? – стучало в висках. – Как жить?»
   Не сомневалась: больше его не увидит. Не устояла, поверила. А он с ней поступил как охотник из любимой маминой песни:
«Но что это? Выстрел! Нет чайки прелестной —
она, трепеща, умерла в камышах.
Шутя ее ранил охотник безвестный,
не глядя на жертву, он скрылся в горах».

   Видела себя умирающей, дома, в кругу семьи. Ему каким-то образом сообщили, он скачет на извозчике, чтобы проститься – поздно: ее несут в гробу на кладбище, он рыдает в одиночестве над ее могилой, усыпанной цветами, молит о прощении.
   Текли ручьем слезы – она их не замечала. «Навеки убита вся жизнь молодая, – звучал мамин голос. – Нет жизни, нет веры, нет счастья, нет сил»…
   Он появился через неделю, рано утром. Она только что встала, умылась из рукомойника, сидела в ночной рубашечке на койке, расчесывала волосы.
   Стукнули украдкой в оконное стекло – раз, другой. Вскочив, она отвернула щеколду, раздвинула створки.
   Виктор! Непохожий на себя, в домотканой рубахе, мятом картузе.
   – Ты одна? – озирался по сторонам. – Дверь закрой!
   Влез на подоконник, спрыгнул на пол.
   – Фейгеле! – обнял за плечи. – Птичка моя певчая…
   У нее подкосились ноги:
   «Пришел… не забыл!»
   – Как ты? – посадил он ее на колени.
   – Ничего…
   – Не болит?
   – Немного.
   – Поедешь со мной?
   – Куда?
   – На край земли, – он засмеялся. Сузил глаза, посуровел: – Я серьезно, Фейгеле. Едем завтра, из Бердичева. Чугункой. Билеты у меня в кармане, будет извозчик до станции.
   – Завтра, Витя? – Ей показалось, что она ослышалась. – Как – завтра? А работа? Я же нанятая, мама бумагу подписала с мадам Рубинчик.
   – Нанятая, нанятая! – начал он сердиться. – Не надоело на буржуев спину гнуть? В общем, давай так. Либо мы сейчас расстаемся, либо вместе на всю жизнь. Решай…

   В Виннице они вкусно отобедали в станционном буфете. Наваристые щи, битки в сметане, на десерт мороженое. Витя выпил рюмку водки, закусил балычком. Щедро рассчитался с половым – тот бежал следом, кланялся, отворяя дверь.
   – Неплохая, однако, вещь деньжата в кошельке, – с улыбкой говорил Витя, когда они гуляли под ручку по перрону. – Повременить бы чуток с коммуной, а? А то битков на всех не хватит.
   Она хмурила лобик, делала вид, что все понимает. Неловко было всякий раз, когда он произносил непонятные слова: «коммуна», «народовластие», «террор», «экспроприация».
   – Правда, Витя, что анархисты против царя? – спрашивала как бы между прочим вернувшись в купе, листая «Дамский альбом рукодельных работ», который он ей купил в вокзальном киоске.
   – Читай, девушка, свой журнал, – слышалось с соседнего диванчика. – Много будешь знать, скоро состаришься.
   – Нет, правда, Витя? – настаивала она.
   Он стряхивал в металлический коробок пепел от папиросы, взглядывал иронически. Протягивал руку. Она пересаживалась от него подальше в угол, закрывалась журналом. Он садился рядом, делал вид, что будет сейчас щекотать. Тыкал пальцем в подмышки – она отбивалась, визжала, колотила его отчаянно по плечам, пока он не прижимал ее к себе, не принимался нацеловывать жадно в вырез пеньюара…
   Перед тем как лечь с ним этой ночью, она подмылась в вагонном нужнике. Сидела на фаянсовом сиденье, озиралась по сторонам: до чего шикарно, красиво! Зеркала по стенам, махровые полотенца на полочке. Не пахнет ни капельки.
   Замерла, войдя в купе: нагой Витя возился, согнувшись на диванчике, у себя между ног.
   Она отвернулась, зардевшись.
   – Да будет тебе, – окликнул он ее. – Глянь, Фейга…
   Это было настолько уморительно – она прыснула, прикрывая рот.
   С восставшей его плоти в зарослях волос свешивался розовый мешочек. Наподобие колпачка балаганного Петрушки.
   – Что это? – вырвалось у нее. – Витя!
   – Что, что, – продолжал он натягивать мешочек. – Французский гандон, не видишь? У провизора Вайсмана намедни купил. Ну, чтоб это самое… Эй, чего ты?..
   У нее не хватило сил дослушать до конца. Опрокинулась на спинку дивана, хохотала как ненормальная.
   – Кончай, Фейга! – сердился он, ковыляя к ней с розовым мешочком на уде. – Мировая же вещь. С мылом помыть, просушить – и по новой пользуйся.
   – Ой, не могу! Мамочки!..
   Отвернувшись к стенке, она сотрясалась в безудержном смехе.

   Во время стоянки в Гайсине Витя побежал на почту. Вернулся встревоженный, с телеграммой в руке.
   – Собирайся, в Одессу мы не едем!
   – Как не едем?
   Ей показалось, что она ослышалась.
   – После объясню, – торопил он ее. – Давай, давай, поезд отходит!
   Они побросали вещи на шаткий настил перрона, поплелись, нагруженные, мимо двигавшегося состава к беленой избе с вывеской «ВОКЗАЛЪ».
   Внутри было не протолкнуться. На лавках, на полу вдоль стен – мужики, бабы, плачущие дети. Мешки, ведра, плетеные корзины. К кассе не пробиться: тащат друг дружку от решетчатого окошка за кушаки, за волосы, сквернословят, дерутся.
   Витя оставил ее сторожить вещи, пошел искать начальника. Вернулся нескоро.
   – Обратного поезда нынче не будет. Поедем переночевать где-нибудь. Билеты я достал.
   На расшатанной бричке они добрались до лучшей в Гайсине, как уверял полупьяный возница, гостиницы «Версаль». Не спали до рассвета, отданные на растерзание полчищам гостиничных клопов, сполна отыгравшихся на свежих постояльцах за вынужденный пост. Разбитые, невыспавшиеся, тряслись на другой день в пассажирском поезде, идущем на север. Сидели, стиснутые соседями, на жесткой скамье, роняли на плечи друг дружке тяжелые головы, пробуждались после очередной встряски.
   В забитом до отказа вагоне второго класса курили, пили водку, вели разговоры. О войне, будь она неладна, об эпидемии холеры, водочной монопольке, ценах на хлеб. Молодуха на верхней полке с побитым оспой лицом кормила грудью младенца, пьяный голос за перегородкой выводил нескладно под гармошку «Реве та стогне Днипр широкий».
   Она смотрела с тоской в окно, думала о доме. Как там мамэле? Отец, сестренка?
   Перед уходом из особняка мадам Рубинчик она оставила в комнате записку: «Передайте родителям. Я уезжаю с хорошим человеком, вернусь не скоро. У меня все хорошо. Фейга».
   Жила в угаре, ничего вокруг не замечала – один только Витенька. Васильковые его глаза, улыбка. Скажи он ей: прыгнем вместе со скалы – не раздумывала бы ни минутки: хорошо, давай!
   Ночью, утомленная его ласками, спросила ненароком:
   – А вы на мне женитесь?
   – Будет тебе выкать, – тащил он из портсигара папиросу. – Породнились чать»…
   Закурил, пустил дымок в потолок.
   – Революционеры, душенька моя, не женятся. Не до того. Каждый час на волосок от смерти…
   Покосилась осторожно в его сторону.
   Витя разговаривал с соседом по лавке, акцизным чиновником, ехавшим, как и они, в Минск.
   – Катимся в тартарары, милостивый государь! – говорил тот, волнуясь. – С народом что творится, поглядите. Мужичье дворянские имения поджигает, в городах бедлам. Чуть что, стачка, забастовка. Заработок хозяин изволь прибавить, рабочий день сокращай. Содом и гоморра! А все смутьяны эти патлатые. Эсеры, анархисты, социалисты. Эти еще, из жидовской новой партии… запамятовал название…
   – Бундовцы, – подсказал Виктор.
   – Во-во! Мало, доложу вам, русские люди кровушку этому чертову племени пущали. Мало! Хапают где плохо лежит, спаивают поголовно Россию. Где шинок, там непременно жид, концессия выгодная – опять же пейсатый. Бесовская нация, прости господи…
   Виктор спросил, перебив: как в Минске с коммерцией? Есть надежные банки, кредитные конторы?
   – Финансами изволите интересоваться? – глянул с любопытством сосед.
   – Не решил пока… – Виктор крутил цепочку от часов. – Есть небольшие сбережения. Вложил бы, подвернись что-нибудь стоящее.
   – Тогда вам, юноша, прямая дорога в наше общество взаимного кредита! – вскричал акцизный. – Учредители, почитай, цвет губернии, полмиллиона рублей уставного капитала. У меня, кстати, шурин в расчетном отделе служит, могу познакомить. Посоветует, что и как.
   – Весьма признателен! – с чувством откликнулся Виктор. – Адресок шурина не подскажете?
   – Извольте.
   Виктор тянул из бокового кармана записную книжицу, карандаш.
   – Слушаю…
   Она ждала все это время, когда он на нее взглянет.
   Не посмотрел ни разу. Принялся обсуждать что-то увлеченно с соседом. «Кредиты», «проценты», «закладные», – доносились слова…
   «Ну, и пусть! – кусала она досадливо губы. – Больно надо!»
   «Боль-но на-до… боль-но на-до»… – вторили под лавкой вагонные колеса.

«Экс»

   Они пошли в указанном направлении, пристроились в очередь на остановке.
   Держа над головой зонтик, она озиралась по сторонам. Купола собора, примыкавшего к вокзальному зданию, небольшой сквер с памятником за решетчатой оградкой, каменные дома. Прочла вывеску на пятиэтажке с висячими балконами: «ОТЕЛЬ ЕВРОПА».
   – Витя, – тронула его за плечо, – глянь! Гостиница.
   – Забудь про гостиницы, – шепнул он недобро. – Кончилась буржуйская жизнь.
   На остановке зашумели, заволновались. Из-за перекрестка показался вагон в два этажа, тащимый с натугой – глазам не верилось! – парой намокших лошадей. Сделал, покачиваясь и лязгая по рельсам, полукруг, приблизился, встал.
   – Соборная площадь, конечная! – прокричал, отворив двери, рослый дядька в казенной фуражке. – Освободите проход, граждане, дайте выйти приезжим!
   Какой там! Ринулись как оглашенные, пихались, забрасывали внутрь мешки и баулы, тащили через головы плачущих детей.
   – По порядку, по порядку! – сдерживал лезущих кондуктор, – мест на всех хватит. Денежки попрошу приготовить…
   – Давай! – подтолкнул ее сзади Виктор.
   Ухватившись за поручень, она шагнула на ступеньку, протиснулась в вагон. Витя забрался следом. Рассчитались за билеты и багаж, нашли в углу свободное местечко на жесткой скамье.
   – Отъезжаем! – пробасил кондуктор. – Следующая станция Губернаторская.
   Возница в сбитом набок кушаке зазвонил в колокол, дернул поводья. Конка двинулась, поскрипывая, через площадь.
   Она крутила по сторонам головой: город какой замечательный! Широкие улицы, мощенные булыжником, деревянные тротуары, каменные дома. Магазинов не счесть, вывески мелькают одна другой занятней: «КУПЕЧЕСКИЙ КЛУБЪ»… «МОНПАСЬЕ Г. ЛАНДРИН»… «КАКАО «ЖОРЖ БОРМАН»… «КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАЯ БУЛОЧЪНАЯ АХМЕДА ОФЛИ»… «СИРОТСКИЙ СУДЪ»… «Т-во ВИНОТОРГОВЛИ Н.Ф. ДЕКРЕ»…
   – Красиво как, Витя! – обернулась к нему.
   Он не ответил, был холоден, сосредоточен.
   Дождь вроде бы перестал, за окном посветлело. Конка взбиралась на очередной подъем – рывками, останавливаясь.
   – Давай, мужики, подсоби, – обернулся с облучка кучер. – Керосину маловато…
   Мужчины попрыгали с подножки, пошли рядом, подталкивая с обеих сторон вагон.
   – Нн-но, шевелись, родимые! – размахивал кнутом кучер.
   Переехали мост через речку, взобрались на гору. Открылся вид на прикорнувшее в распадке предместье.
   – Уборки кто спрашивал? – прокричал кондуктор. – Выходи!
   Они выволокли вещи, дождались, пока отойдет конка. Стояли, озираясь, среди луж.
   Уныние, убогость. Тесно прижатые один к другому приземистые домишки, кривые улочки, покосившиеся заборы. Вот тебе и Минск: ничуть не лучше Хотиновки…
   Она глянула вопросительно на Витю. Лицо его было непроницаемым.
   – Пошли. – Вскинул на плечи сундучок. – Тут недалеко.
   Они поплелись, выдирая ноги из липкой грязи, вдоль неширокой речушки, заваленной по берегам гниющими отбросами, перешли по шаткому мосту на другую сторону. Свернули в один переулок, в другой, уперлись в тупик.
   – Кажись, тут, – справился по бумажке Виктор. Толкнул незапертую калитку, шагнул во двор.
   Взлаяла, высунувшись из фанерной будки, лохматая собака, хрюкнула настороженно из соседнего сарайчика свинья. Вышла из дверей молодуха, повязанная платком, глянула вопросительно.
   – Вам кого?
   – Здравствуйте, – прикоснулся к картузу Виктор. – Остроумов Никита тут проживает.
   – Тут, – отозвалась молодуха. – А вы кто будете?
   – Из Житомира, – понизил голос Виктор. – От Антона Ивановича.
   – Понятно, проходите, – показала на дверь хозяйка. – Никита в депо, придет поздно.
   Мазанка в одну комнату с широкой печью была аккуратная, чистая. Половички на свежевымытом полу, занавески на окнах, широкая кровать застелена покрывалом из цветных лоскутов.
   – Присаживайтесь, – подставила табуретки хозяйка. – Я сейчас самовар вздую. Чайку с дороги попьете… Ой! – взмахнула она руками. – Мы и не познакомились даже. Адуся! – заулыбалась. – А вы?
   – Виктор, Горский. А это, – показал он на нее, – товарищ Фейга Ройтман.
   – Очень приятно. Извиняйте, я мигом… – хозяйка устремилась к выходу.
   – Слушай меня внимательно, – проговорил Виктор, едва за ней закрылась дверь. – Мне нужно уйти. Может, на неделю, может, надольше. Поживешь здесь немного. Хозяева люди надежные, не тушуйся. Вот, держи, – извлек из портмоне кредитку. – Четвертная, разменяешь. Хозяйке отдай, сколько надо, себе оставь… Да, еще. С завтрашнего дня покупай каждый день газету «Минский курьер». Гляди объявления. Как прочтешь, что в дом генерала Измайловича требуется прислуга, бери газету, езжай по указанному адресу наниматься. Никита тебя проводит… Все поняла? Фамилию не забудь – Измайлович. Запиши лучше…
   – Ой, куда это вы? – явилась в дверях хозяйка.
   – Тороплюсь, извините! – шагнул он за порог.
   – А чаек, закусить?
   – Благодарствую, некогда, – устремился он к калитке. – Никите кланяйтесь! – крикнул обернувшись. – До встречи!

   В сумерках, усталый, в замасленной рабочей одежде, явился хозяин. Саженного роста, молодой. Встал под притолоку, заулыбался широко:
   – Отлично, еще одна красавица в доме. Чувствую себя турецким пашой.
   Протянул руку:
   – Остроумов.
   Приняли ее как родную. Никита, помывшись, полез в чулан, выволок расшатанный топчан, подбил аккуратно гвоздями. Адуся выгородила ей место за печкой, навесила цветную занавесочку.
   – Будешь у меня как у бога за пазушкой, – взбивала стеганую перинку. – Подушечка, гляди, пуховая, в приданое получила. Мой руки, сейчас вечерять будем…
   Никита за столом рассказывал смешные истории, шутил. Уронил внезапно голову.
   – Все, готов работничек, – хохотнула Адуся. Потрясла суженого за плечи.
   – А-а? – таращил тот глаза.
   – Пошли, пошли, – повела его Адуся к постели. – Баиньки пора…
   Заглянула, прибравшись, к ней за перегородку.
   – Поболтаем, – прилегла рядышком. – Соскучилась по свежим людям.
   Они проговорили до петухов. Адуся рассказывала о родной деревне, где родилась, о встрече с Никитой, о том, как стала женой революционера.
   – Оп! из батрачек в бунтарки! – приподнималась на локте. – Представляешь?
   Она приехала в Минск в поисках работы. Два последних года в Полесье выдались засушливыми, пшеница на арендованной у помещика земле сгорела на корню, семья голодала, отец пил горькую. В Минск добиралась когда пешком, когда на попутных телегах.
   – Жалели горемычную, сажали. Народ у нас душевный, последней горбухой хлеба поделятся…
   Губернский город встретил ее неласково. Работы никакой, бродят по улицам бородатые мужики в онучах – из северных провинций, Украины, Молдавии, Польши. С топорами, пилами, лопатами. Стучат в калитки, заходят во дворы, стоят с рассвета на базарах в ожидании нанимателей. Городские ночлежки переполнены, люди ночуют в подвалах с бегающими крысами, в скверах, на кладбищах, пустырях.
   Четыре бережно хранимые рубля, взятые Адусей из дома, ушли на оплату угла у старьевщицы в Татарской слободе и порцию ежедневной базарной требухи на обед. Устроиться в богатые дома прислугой или кухаркой не удавалось, в мастерские и на фабрики не брали.
   – Путей у меня, подружка, оставалось двое. Или разом в петлю, или собой идти торговать. За рупь с полтиной.
   Когда старьевщица пригрозила выбросить ее в случае неуплаты за порог, она насурьмила брови, натерла свекольной долькой щеки и пошла на Турчинку, где обретались минские ночные бабочки. Ходила из конца в конец по узкому тротуару с хлюпающими по грязи досками, озиралась по сторонам: не дай бог повстречаться с городовым. Упекут, как пить дать, за решетку без нужной бумаги из магистрата на занятие греховным ремеслом…
   Первым прохожим, обратившим на Адусю внимание, оказался Никита. Возвращался из гостей в свою меблирашку, замедлил шаг, проходя мимо.
   – Сколько берешь? – осведомился.
   – Я растерялась, стою дура-дурой. С одной стороны, продешевить не хотелось, с другой – упустишь, коли много запросить…
   Промозглый вечер на Турчинке стал переломным в ее судьбе. Изгнанный из института за участие в городских беспорядках студент-железнодорожник Никита Остроумов, работавший слесарем в Минском депо, задался целью сделать из деревенской батрачки, избежавшей благодаря его вмешательству участи городской проститутки, товарища по революционной борьбе. Поселил в меблированных комнатах, где обретался сам, познакомил с друзьями.
   – Книжку вечером принес, «Коммунистический манифест». Ой, умереть, Фейга! Я еле-еле по слогам читаю, а тут такое… в толк не возьмешь. Плакала по ночам. А он с работы придет, постучится: «Ну, как у тебя с теорией? Постигаешь помаленьку?» Ни разу за все время ко мне не притронулся, представляешь? Я у них в компании за своего парня была. «Адуська, собирайся! Щас на кирпичный пойдем, рабочих поддержать. Кровопийца Каплан половину землекопов из карьера уволил, машину английскую купил». Я ноги в руки – и за ними. Стою с плакатом: «Вернуть землекопов на работу, остановить самоуправство!» В участок несколько раз попадала, ага. Выйду, а назавтра то маевка, то сходка тайная на чьей-нибудь квартире, то демонстрация. Снова я с плакатом: «За восьмичасовой рабочий день! Разорвем рабские цепи!»… Ой, да ты, никак, носом клюешь? Заболталась баба. Спи, спи, светик…

   Она извелась вся: Виктор как в воду канул. «Где он, что с ним?» Думай как хочешь…
   – Да не переживайте вы так, – успокаивал ее Никита. – Мужская работа. Управится, вернется.
   Она помогала Адусе по дому: кормила поросенка, подметала в горенке.
   – Повезло твоему Витюше, – утирала Адуся передником руки, глядя, как она развешивает во дворе белье. – И личиком удалась, и работы не чураешься. Не то, что наши стриженые эсерки. На диван с ногами заберутся и дым в потолок пущают… Ой, снимай скорей! – принималась выдергивать прищепки. – Дождь, никак, начинается!
   На рассвете ее будил сиплый гудок за окном. В комнате за занавеской горела лампа, разговаривали шепотом.
   «С богом, Никитушка», – слышался голос Адуси.
   Хлопала дверь.
   Она спускала с топчана ноги, потягивалась.
   – Проснулась? – заглядывала в выгородку Адуся. Аккуратно прибранная, волосы заплетены в тугую косу.
   – Полежи еще. Никитушка ушел, я на рынок сбегаю. Вернусь, поедим. Встанешь, яичек в сарайке пошукай. Есть, должно быть, свежие.
   Ее подмывало спросить: женаты они или нет? Революционеры вроде бы не женятся?
   Женятся, оказывается. И даже венчаются. В церкви.
   Они поехали с Адусей в город присмотреть калоши – козловые ее башмачки для здешней погоды не годились. Сторговали за три рубля на Высоком рынке подходящую пару. Удобные, со шпоркой на выступе. Шли обратным путем мимо православного собора, Адуся остановилась, отдала ей сумку, стала креститься на купола.
   – Венчались тут с Никитушкой! – произнесла с чувством. – Родной храм.
   Виленский землевладелец Василий Остроумов проклял старшего сына, связавшегося с бунтовщиками, лишил наследства. О том, чтобы благословить отступника на брак с простолюдинкой, не желал и слушать. На обряд венчания в Минск тайно приехала мать. Темную вуаль сняла только в соборе – молодая, высокая, с модной прической. На свадебной вечеринке в меблирашках не осталась, уехала тем же вечером поездом.
   Молодожен Никита, устроившийся слесарем в депо, неплохо зарабатывал – тридцать два рубля в месяц. Подкопили малость за год, друзья скинулись, сколько могли. Купили развалюху на городской окраине, привели в порядок, поросеночка завели, трех наседок с петухом, собаку.
   – В любви живем, это главное, – говорила Адуся. – Мне с ним ничего не страшно. Каторга, смерть – лишь бы вдвоем…

   Появилось, наконец, объявление в газете, о котором предупреждал Виктор. Она пришла, как обычно, в книжную лавку на той стороне Свислочи, купила «Минский курьер». Переворачивала, стоя у прилавка, страницы, дошла до раздела объявлений. Увидела, пробегая глазами, в рамочке: «Требуется прислуга. С рекомендациями. Дом генерала Измайловича, угол Скобелевской и Полицейской».
   Никита на другой день отпросился с работы, повез ее конкой в центр города. Нашли трехэтажный каменный дом с бельведером в Подгорном переулке. Вокруг все ухожено, чисто. Булыжная мостовая, засаженная тополями, деревянный тротуар. Дворник с метлой за металлической оградой метет дорожку.
   – Стучитесь, я ухожу! – Никита торопливо пожал ей руку. – Увидимся!
   Дворник, отворивший калитку, довел ее до крыльца, пропустил в прихожую.
   – Хозяйку кличь, – изрек явившейся на звонок горничной. – По найму пожаловали.
   Она поднялась вслед за пышнотелой горничной по лестнице, миновала коридор, вошла в просторный зал с мраморными колоннами.
   – Тут извольте подождать, – проронила горничная, исчезая за портьерой.
   Она озиралась по сторонам: до чего богатый дом! Скульптуры в углах беломраморного зала, картины в золоченых рамах вдоль стен. Обнаженная красавица под раскидистым деревом, вокруг скачущие мужчины с козлиными рожками и копытцами… Пшеничное поле солнечным днем: у стога сена закусывают косари… Корабль с сорванными парусами в бушующем море…
   – Нравится? – оторвал ее от созерцания женский голос.
   В дверном простенке стояла молодая дама. Высокая, бледная, в серебристом платье с кружевным воротником.
   Она, торопясь, поклонилась, полезла в сумочку за газетной вырезкой.
   – Вы Фейга, правильно? – шагнула к ней дама. – Какая же вы молоденькая! – оглядывала с удивлением. – Оставьте ваши бумаги, давайте знакомиться. – Александра Измайлович, – протянула руку. – Катя! – закричала, повернувшись. – Иди скорей, у нас замечательная гостья!
   Ей стало жарко под блузкой: ее, оказывается, ждали, знают по имени. Для чего тогда, спрашивается, газета, объявление о найме? Убей, не разберешь…
   – Что за гостья?
   Из-за портьеры вылетела стремглав девушка в белом, замерла на миг.
   – Здрасьте, здрасьте! – приблизилась.
   Широкий полудетский рот, пушок на губах.
   – А мы про вас намедни поспорили, – сообщила. – Саша уверяла, что придет брюнетка, а я – шатенка. Ну что? – показала язык сестре. – Чья взяла, а?
   Ухватила порывисто за руку:
   – Идемте в гостиную, там уютней!
   Повела в смежную комнату с креслами и диванчиками. Едва уселись за столик, явилась с подносом давешняя горничная, расставила фарфоровые чашечки, вазочки со сладостями, разлила чай.
   – Угощайтесь! – хозяйка придвинула к ней расписную вазочку с халвой. – Турецкая, с фисташками. А я закурю с вашего позволения…
   Извлекла, потянувшись к буфету, пахитоску из деревянного ящичка, чиркнула спичкой, пыхнула дымком.
   – Вы хорошо усвоили легенду? – спросила неожиданно. – Что приехали из Чернигова, сирота, в прислуги взяты по газетному объявлению… Надо, кстати, подобрать вам подходящее имя, Фейга не годится. Хотите – Бронислава?
   Она поперхнулась халвой, закашлялась.
   – Будет тебе, Саша! – набросилась на сестру младшая. – Успеешь со своей конспирацией. Дай человеку чаю попить!
   Неожиданности дня на этом не закончились.
   – Хотите поглядеть на наших лошадок? – спросила хозяйка по окончании чаепития.
   – Ничего только не говори заранее! – вскричала младшая. – Пусть это будет для Фейги сюрпризом!
   – Для Брониславы, – поправила сестра.
   – Хорошо, для Брониславы.
   Она прошла вслед за ними через анфиладу комнат, спустилась по лестнице, вышла на задний двор с хозяйственными постройками.
   – Минутку, я первая! – проскочила в распахнутые ворота конюшни Катя.
   Шагнув в сумеречное, пахнувшее навозом помещение, она замерла на месте: ничего более дурацкого, нелепого невозможно было себе представить.
   Посреди дорожки между стойлами с жующими лошадями стоял широко улыбаясь Виктор в рабочем комбинезоне, с вилами в руках.
   – Василий, ну что же вы? – закричала ему хозяйка. – Идите, поздоровайтесь с Брониславой!

   Она попала в удивительный мир, о существовании которого не имела представления. Дом воевавшего на Дальнем Востоке генерал-лейтенанта артиллерии Измайловича, занимаемый незамужними дочерьми Александрой и Екатериной, жил ни на что не похожей, диковинной жизнью. С одной стороны, богатство, роскошь. Званые обеды, пикники, танцевальные вечера. Пестрый хоровод гостей, прислуга. С другой, тщательно оберегаемой от посторонних глаз, – загадочные встречи в будуаре хозяйки, жаркие споры за полночь о вещах для нее малопонятных, туманных. Что-то о пропаганде конкретными фактами, сплочении в единый социалистический интернационал разрозненных партий и организаций, болезненных уколах неведомому чудовищу путем забастовок, стачек, локальных восстаний и бунтов. Что ни слово, то загадка…
   В доме действовали неукоснительно соблюдаемые правила: лишнего не болтать, держать язык за зубами. Не важно, что за посылку принесли от инженера Парфиановича, заведовавшего ремонтом весов на линии Московско-Брестской железной дороги. Приняли, расписались в получении, доложили хозяйке, отнесли по ее распоряжению в задние комнаты, и делу конец. Обнаружили в сене для конюшни, прибывшем с фольварка помещика Любанского (неизменного посетителя музыкальных вечеров Измайловичей), корзину с прокламациями и листовками, не морщите понапрасну лбы. Тащите в прачечную, заваливайте горой грязного белья. Остальное вас не касаемо…
   Прислуга, включая дворника Игнатия, была из проверенных людей. Знала, что часовой мастер (подпольная кличка Нилыч), приходивший по средам завести часы в гостиной, ведет в библиотеке на третьем этаже кружок политграмоты для рабочих. Что приехавший погостить из Петербурга якобы родной дядя сестер Нил Викентьевич обучает в вечерние часы в подвальном помещении будущих бомбистов. Рассказывает, как изготовить в домашних условиях взрывное устройство, учит технике безопасности, способам маскировочной упаковки, хранению готовых бомб.
   Для нее открылась, наконец, причина, по которой они оказались в Минске. Витю, оказывается, командировали сюда шифрованной телеграммой. Помочь здешним товарищам в организации «эксов».
   «Экспроприация», сокращенно «экс» – первое понятие из революционного словаря, которое она усвоила, общаясь с обитателями дома.
   Действовавшие самостоятельно, на свой страх и риск местные антиправительственные партии и объединения – РСДРП, социалисты-революционеры, анархисты, бундовцы, – остро нуждались в денежных средствах. Не из чего было платить не имевшим заработка, скрывавшимся от полиции членам боевых летучих отрядов, не на что покупать оружие, бумагу для подпольных типографий, содержать печатников, конспиративные квартиры, оплачивать переезды партийных функционеров, организовывать передачи посылок томящимся в неволе товарищам, устраивать побеги. Два проведенных за последнее время дилетантских налета – один на обувной магазин, принесший смехотворную сумму, другой, приведший к гибели участников группы, на почтовый вагон, перевозивший деньги для Земельного банка – вынудили руководство минских подпольных ячеек и групп обратиться за помощью к прославившимся дерзкими «эксами» анархистам Житомира – пусть пришлют опытного спеца, который помог бы пополнить отощавшую революционную казну.
   Прибывший в Минск с молодой помощницей анархист Гарский, принятый для отвода глаз на работу в дом Измайловичей помощником конюха, время даром не терял. Бродил, освободившись от дел, в центре города, заглядывал в ювелирные магазины, отделения банков, в ломбарды. Чертил схемы, заносил в книжечку рабочие часы, перерывы на обед, время наплыва и спада посетителей, мерил шагами расстояния от центрального входа до тротуара напротив.
   – Белоручки, черт их дери! – жаловался ей наедине на эсеровскую братию. – Болтать горазды, а серьезное дело организовать кишка тонка… Ничего, мы с тобой свое возьмем. Грабанем приличную кассу и отвалим. С хорошим кушем. Я им сразу условие поставил: четвертая часть добытого наша. Согласились, ни пикнули…
   Уединиться хоть ненадолго им не удавалось: вокруг сутки напролет люди. Держались в общении деловито, сдержанно. Она ему «товарищ Василий», он ей «товарищ Бронислава». Конспирация, никуда не денешься.
   В один из дней ее предупредили: быть готовой к посещению публичного места. Витя отыскал по адресу, полученному от поездного попутчика, родственника последнего, служившего счетоводом в Обществе взаимного кредита. Свел знакомство, пригласил посидеть вечером в кафе-ресторане в губернском саду.
   – Сыграете роль сестры состоятельного человека, – наставляла Александра Адольфовна. – Счетовод человек молодой, неженатый. Постарайтесь ему понравиться, с вашей внешностью это нетрудно. Пофлиртуйте, плечиками поводите. В рамках благопристойности, – улыбнулась.
   Какой это был удивительный вечер! Над городом только что прошумел короткий летний дождь, глянуло ненадолго из-за туч закатное солнце. Она прошла, спустившись с крыльца, по влажной дорожке вслед за Виктором. Приподнимала сбоку пальчиками наспех подогнанное выходное платье Кати, чтобы не запачкались полы. Обернулась напоследок у раскрытой калитки.
   – Счастливо, счастливо! – замахала руками с верхней ступеньки провожавшая их Катя. – Я дождусь тебя, не буду спать!
   Уютно раскинувшись на кожаном сиденье пролетки, она закрыла глаза: до чего хорошо, господи! Влажный ветерок в лицо, цокают весело по булыжнику лошадиные копыта, Витя обнял за талию, шепчет на ухо невозможные вещи. Вылетели из головы наставления Александры Адольфовны, то, что она едет на секретное задание, обязана играть заданную роль. Чувствовала себя Золушкой из сказки, торопящейся на бал в королевский дворец. Вертела по сторонам головой, замечала: прохожие на тротуаре оборачиваются в их сторону, провожают взглядами.
   Коляска пронеслась по центральным улицам, свернула раз и другой за угол, покатила вдоль решетки губернского сада, остановилась у часовни перед главным входом.
   – Прибыли, ваше благородие! – доложил с сиденья бородатый возница (подпольная кличка Герасим).
   Они прошли под входной аркой, двинулись не спеша по центральной аллее.
   Она поддерживала на ширину ладони низ муарового платья цвета померанца, как это делали на картинках модного журнала «Монитор» шикарные дамы с осиновыми талиями, переставляла аккуратно ножки.
   «Фур-фур, – издавала шуршание нижняя юбка, – фур-фур».
   – Спокойно, – сжал ее ладонь Виктор.
   Со скамейки в глубине аллеи поднялся мужчина в светлой тройке, замахал в их сторону сложенной газетой.
   – Все в порядке, это он…

   Катя, дождавшаяся ее, несмотря на поздний час, затащившая в спальню, выспрашивала взволнованно: как все происходило? Был флирт или нет?
   – Господи, какой флирт, Катерина Адольфовна! – отбивалась она. – Я кушала, а он глаз от стола не поднимал.
   – Ну, говорили, по крайней мере, о чем-то?
   – Говорили. Они с Виктором… товарищем Василием. О бумагах каких-то, рекомендациях… Ой, расшнуруйте меня, пожалуйста, а то лопну сейчас!
   Катя справлялась, освобождая ее от корсета: каков он на вид? Молодой, старый?
   – Блондин, приятной наружности, одет чисто. Не старый еще. Лет, наверное, тридцать.
   – Все было спокойно? Ничего подозрительного?
   – Вроде ничего.
   Ужин в самом дорогом ресторане Минска выдался на славу. Столик им отвели в большом зале, неподалеку от оркестра с роялем и дюжиной музыкантов. Играли что-то мелодичное, завораживающее, пела красивая дама в вишневом платье, с сапфировым бантом-сквалажем в вырезе декольте. Вокруг было шумно, хлопали пробки из бутылок с шампанским, носились между столиками половые с подносами.
   – Что ж, давайте остограмимся, – предложил Виктор, после того как половой в фирменной сорочке с вензелем расставил закуски. – За государя, за Россию! – поднял рюмку.
   – За победу…
   Счетовод, назвавшийся при знакомстве Павлом Кормилицыным, поперхнулся допивая водку.
   – Не в то горло пошла… – откашливался.
   – Осетринкой закусите! – закричал Виктор. – С хренком.
   – Я, знаете, по питейной части не очень, – отирал Кормилицын губы. – Если по-честному, первый раз в ресторане.
   – Да и мы с сестрой не большие кутилы – Виктор наливал из замороженного графинчика по второй. – Решили как-то отметить переезд в Минск, начало новой жизни.
   Выданных под расписку эсеровским казначеем денег он, судя по всему, экономить не собирался. Ели раковый суп, кулебяку с начинкой, домодельный курник, заказали на десерт банановое сорбе, ликер.
   Кормилицын сидел с распаренным лицом, охотно говорил о делах в Обществе взаимного кредита. Числе заемщиков, перевалившем за три сотни («поляки даже есть, представьте!»); растущем год от года уставном капитале; замечательной атмосфере, царящей на ежемесячных собраниях пайщиков.
   – …У нас, уважаемый Виктор Валерьянович, демократия, – решился расстегнуть, наконец, долго мучимую верхнюю пуговицу сюртука. – Не важно, каков у тебя капитал в общей кассе. Все равны, каждый обладает одним полновесным голосом при принятии решений.
   – Приятно слышать. – Виктор разливал в тонкие рюмочки ликер «куантрэ». – Равные возможности! Взял кредит, и на штурм. Все зависит от тебя.
   – Именно!
   Она все же сумела вставить словечко в мужской разговор. Обмолвилась, сочувствуя: мол, у господина Кормилицына ужасно трудная работа. С утра до вечера за столом: бумаги, расчеты.
   – Вовсе нет, мадемуазель Бронислава, – заулыбался он. – Бывает, что в крестики-нолики играем. После четырех часов. Когда начальство не видит.
   – Это как же? – заинтересовался Виктор.
   – Посетителей в это время, почитай, нет. А уйти не положено: дисциплина. Вот и развлекаемся.
   – Капиталы, надеюсь, хранятся надежно?
   Виктор отпил глоток кофе, глянул вопросительно.
   – Больной вопрос, Виктор Валерьянович, – поморгал озабоченно светлыми ресницами Кормилицын. – Помещение, как говорится, оставляет желать лучшего. Несгораемый шкаф приобрели в Австрии, столичным банкам не снился: фирмы «Миллер». Слыхали, наверное. Дверные створки по десять пудов – пушкой не прошибешь. А хранилище с кирпичными стенками, осыпается. Персональные ящики заемщиков вовсе за деревянной перегородкой. А ведь в них кроме денег залоговые документы хранятся, акции, векселя, золото, драгоценности… Строим нынче на Захарьевской новую контору в три этажа. Бетон, железо – что твоя Европа! Года через три-четыре справим новоселье, а пока…
   – Да, – посочувствовал Виктор, – загвоздка, конечно, немалая. Жулья вокруг разного развелось. Грабят почем зря…
   – Бог миловал пока, – перекрестился Кормилицын. – За все время ни одного случая.
   – Ну, и ладушки, – отозвался Виктор. Щелкнул над головой пальцами:
   – Человек! Счет!

   О добытых за ужином сведениях они сообщили на ночной сходке летучего отряда минских эсеров, проходившем в будуаре хозяйки. Присутствовали обе сестры, инженер-путеец Парфианович, сыновья дивизионного лекаря генерала Агапова – Константин и Евгений, бывший студент Иван Пулихов по кличке Вася, высланный в Минск к отцу за участие в студенческих демонстрациях, бородатый товарищ Герасим, подвозивший их накануне в пролетке к губернскому саду.
   Появился на встрече, к ее удивлению, Никита Остроумов. Пожал горячо руки:
   – Ну, вот, вы уже настоящая подпольщица. Адуся по вам скучает, кланяется.
   Он сел с ней рядом, спросил, чем она занята, что читает.
   Ей бросилось в глаза, с каким выражением глядит в их сторону сидевшая напротив Катя: напряженно, с растерянной какой-то полуулыбкой. Словно умоляет о чем-то…
   – Читали последний номер «Вестника русской революции»? – спрашивал Никита. – Очень рекомендую. Есть замечательные статьи.
   – Товарищи, товарищи! – Александра Адольфовна постучала по столу. – Начинаем. Слово предоставляется товарищу Василию.
   Виктор говорил деловито, заглядывал изредка в записную книжку. «Экс» в Обществе взаимного кредита, по его словам, выглядит в сравнении с другими вариантами наиболее подходящим. Шансов на успех семьдесят на сто.
   – Мы в Житомире и при пятидесяти шли на дело.
   – Плюсы и минусы, товарищ Василий, – подала голос хозяйка.
   – Плюсы, – Виктор загибал пальцы. – Счетовод назвал сумму уставного капитала – шестьдесят пять тысяч (кто-то в креслах крякнул в восхищении). Наличных в постоянном хранении, таким образом, может быть тысяч двенадцать-пятнадцать. Пусть десять. Плюс золотишко, камушки. Это раз. Два – никудышняя охрана. Днем в помещении дежурит один охранник с берданой. Я с ним обмолвился словечком, угостил папиросой. Отставной пожарный, в возрасте, обезвредить его несложно… – Виктор полистал записную книжку. – Телефонной связи с полицейским участком, – продолжил, – контора не имеет, пути отхода удобны. До угла Богадельной тридцать семь шагов, дальше поворот и мост. Напротив банка ставим две пролетки. Одна у шляпного магазина, другая возле булочной Офли. В первую сядут женщины с коробками. Якобы с купленными шляпами. Они и повезут деньги и ценности. Во второй, следующей за первой, отправится прикрытие. Переезжаем мост, и на Садовую, к Плебанскиим плотинам. На архиерейской мельнице будут наши люди. Мост после проезда пролеток перегородит телега со сломанным колесом… Касаемо минусов, – потер глаза. – Всякое может быть. Без минусов ни одно дело не обходится… Пожалуй, все. – Опустился в кресло. – Предстоящие действия проработаем на месте, с кондачка «эксы» не делаются. Времени мало, товарищи, завтра же приступим к делу…
   План приняли без возражений, распределили роли. Руководитель – Виктор, он же ведущий группы захвата. Группа: Мастеровой (Никита Остроумов), Вася и старший из братьев Агаповых – Константин.
   Она вместе с сестрами Измайлович попала в «шляпную» группу, как стали ее называть. Придуманная для них «легенда» была несложной: состоятельные дамы, приехали в центр за покупками (возница – товарищ Герасим). Выбрали несколько шляп в салоне Абрамсона, не спешат, как водится. Прогуливаются по тротуару, болтают, глазеют на витрины.
   В разгар обсуждения в салон заглянула встревоженная горничная, зашептала что-то на ухо хозяйке.
   – Надо же! – всплеснула та руками. – Любанский?
   – Они самые, – подтвердила горничная.
   – Ну, артист, в такой час… – Александра Адольфовна стянула с носа пенсне. – Заканчиваем, товарищи, – обернулась к собравшимся. – Для посторонних мы обсуждаем планы рабочего политпросвещения…
   Она не успела закончить – дверь распахнулась, и в будуар вломился краснощекий господин в чесучевой тройке с пышными усами. Выпучил озорно глаза, пророкотал басовито:
   – Ого, заговорщики! Окружай, ребята! Всех в участок!
   Сгреб в объятия хозяйку, расцеловал в обе щеки, кинулся к младшей сестре:
   – Катенька, красавица!
   – Дядя Евстафий, задушите! – отбивалась та.
   – Что обсуждаем, панове? – плюхнулся в кресло шумный господин. – Если способы свержения царской власти, советую повременить. Вот, – протянул хозяйке свернутую газету, – читайте! Не сегодня-завтра Порт-Артур падет, Россия проиграет войну. Порфироносный Николай Александрович самолично вручит избранникам народа, тобишь нам с вами, российскую конституцию. Которую мы сами и напишем. И будет царь-батюшка подвластен парламенту и закону. Как в Англии.
   Покосился на десертный столик с остывшим чайником и сушками в корзинке, перевел глаза на хозяйку.
   – Да, да, – заторопилась та. – Ужинать, ужинать, товарищи!
   Все, казалось, вздохнули с облегчением: задвигали креслами, устремились вслед за Александрой Адольфовной в гостиную.
   Через четверть часа от напряжения тайной сходки не осталось и следа. Аппетитно закусывали, шутили, чокались бокалами. Любанский, дожевывая на ходу тарталетку с грибной начинкой, устремился к роялю. Поднял крышку, ударил, стоя, по клавишам, сыграл первые такты простенького венского вальса.
   – Танцуем, господа! – выкрикнул. – Кавалеры приглашают дам!
   Уступил, поклонившись, место у рояля хозяйке, кинулся в круг, перехватил у товарища Герасима запыхавшуюся Катеньку, завертел, закружил.
   Энергии этого человека можно было позавидовать. Откупоривал бутылки с шампанским, произносил тосты. Ввязался в спор между Парфиановичем и старшим из братьев Агаповых по поводу войны с Японией. Уверял, что отступление к Мукдену приведет к краху всей кампании, назвал начальника Квантунского укрепленного района генерал-лейтенанта Стесселя бездарем и трусом. Пил за двоих, не пьянел. Попросил принести моток ниток, показывал Катеньке, как завязывать и развязывать сложные морские узлы, талантливо подражал грассированию городского головы Карела Чапского.
   В Минске Любанский слыл знаменитостью. Богатый помещик, предприниматель, меценат. Владел имением, фольварком Веселовка в пятой полицейской части города, винокуренным заводом. Не мог ни минуты просидеть без дела. Устраивал в имении Лошица шумные празднества, зазывал гостей, сам был большой любитель гостевать. Возглавлял общество минских велосипедистов, присутствовал на скачках, состязаниях пловцов, учениях пожарной команды. Убежденный либерал, оратор, активно участвовал в общественной жизни Минска. Заседал в городской Думе, продвигал жизненно важные для горожан проекты: сооружение дамб на Вислочи и притоках для предотвращения паводковых наводнений, строительство водопровода, прокладка мостовых и тротуаров в рабочих кварталах – Пересыпи, Ляховке, Комаровке, Серебрянке. Стучал кулаком, выступая с трибуны, уличал косных коллег в равнодушии к народным чаяниям и нуждам. Проявлял временами слабость, шел по доброте натуры на компромиссы. Вносил по просьбе давних приятельниц сестер Измайлович небольшие суммы в эсерскую казну, вздыхал, раскошеливаясь, старался не думать, на что пойдут пожертвованные рубли.
   – Люблю поздние ужины, – благодушествовал, раскинувшись на диване. – В гостеприимном доме, среди симпатичных, интеллигентных людей. Слушать музыку, говорить о прекрасном. Книгах, поэзии, чувствах к женщине.
   – Да, да, о чувствах, миленький дядя Евстафий! – захлопала в ладоши Катя. – Пожалуйста!
   – О чувствах… – Любанский покосился на куривших у подоконника Виктора и Никиту. – Без чувств мы ничто, на них замешана каждая клеточка нашего существа. Пушкинский Ленский мне ближе, чем Онегин: его чувства, на мой взгляд, мудрее холодного онегинского ума… Я часто думаю в последнее время. Закончится наше страшное русское лихолетье. Войны, смуты, непрекращающееся, губительное самоуничтожение нации. Из-за узости взглядов, недомыслия, по-разному понятых идеалов. Повального, всеобщего огрубения душ. Накричимся мы вдосталь, народные витии, бомб набросаемся, кровушкой русской землю польем. Опомнимся, схватимся за голову. Соберемся на всероссийское примирительное вече…
   – Фи, опять политика! – возмутилась Катя. – Про чувства же обещали!
   – Я о чувствах, Катюша… – Любанский говорил с волнением. – Соберемся на примирительное вече, проголосуем русскую свободную конституцию. Встанем в ряд с прогрессивной Европой. И – по домам. К любящим женщинам. Страдавшим, понимавшим, ждавшим нас, грешных, несмотря ни на что. Припадем к ним на грудь, умоемся слезами, очистим коросту с души. – Он улыбнулся, отер платком лицо. – Женщины, господа, что бы там ни говорили, единственная наша гавань от жизненных бурь. Так было, так будет вовек…
   В гостиной вяло поаплодировали.
   – Пустобрех, – шепнул сидящему рядом Гарскому Ваня Пулихов. – Хлебом не корми, дай только языком помолоть.
   – Деньги дает, и ладно, – тихо отозвался тот. – Нам с ним детей не крестить.
   Пробили в углу напольные часы. Все глянули в ту сторону: четверть второго.
   – Ого! – произнес Любанский. – Баиньки пора.
   – Сидите, сидите! – Александра Адольфовна приглушила свет в настенной люстре. – Переночуете у нас, в комнатах уже постелено.
   – Ага, тогда еще по глоточку, – потянулся к столику с напитками Любанский.
   – А Никитушка нам споет что-нибудь, – обернулась к Остроумову хозяйка.
   – Просим, просим! – поддержали с кресел.
   Никита не стал ломаться. Пошел, оправляя рубаху, к роялю, за который усаживалась Александра Адольфовна. Та перебирала ноты, глянула вопросительно:
   – Булахов? «Не пробуждай»?
   – Пожалуй.
   Хозяйка взяла первые аккорды.
   – Не пробуждай воспоминаний минувших дней, минувших дней! – раздался в тишине мягкий баритон Никиты. – Не возродить былых желаний в душе моей, в душе моей…
   Сидевшая рядом Катя сжала ей плечо.
   – …И на меня свой взор опасный не устремляй, не устремляй, – пел взволнованно Никита. – Мечтой любви, мечтой прекрасной не увлекай, не увлекай…
   У нее перехватило дыхание: как трогательно, красиво! Кружилась голова от выпитого вина, хотелось дружить со всеми, всех любить. Подойти к стоявшему у подоконника Витеньке, прижаться, шепнуть, какой он родной, близкий, как ей хорошо с ним, как она по нему скучает…
   Катя потащила ее по окончании вечера в свою спальню.
   – Помнишь? – хватала лихорадочно за руки. – Я говорила тебе о человеке, с которым работала позапрошлой весной в типографии? Листовки готовили вместе к Первомаю? Которого люблю с тех пор… больше жизни. Господи, это он, понимаешь! Он, он! Никита!
   Бросилась с головой на подушки, разрыдалась:
   – Не мо-о-гу!..
   Она ее успокаивала, гладила кудряшки на висках. Катя утирала глаза, рассказывала, как они познакомились.
   – Он краску размешивал, выпачкал рубашку, я ему: «Снимите рубашку, я почищу», а он застеснялся, говорит: «Да бог с ней, ничего не видно».
   Вспоминала, как высматривала его повсюду: на улице, во время демонстраций, на рабочих маевках за городом. Подходила, заговаривала – он охотно с ней беседовал, делился мыслями, шутил.
   – Ни о чем не догадывался. Или, может, догадывался, не знаю. А потом взял и женился. Из идейных соображений. На продажной женщине с панели… Вот и вся моя любовь, подружка.
   Спустила ноги с постели, смотрела с тоской в ночное окно.
   – Останься у меня, – попросила, – хорошо?

   Все, что происходило вокруг, напоминало ей детскую игру. Поначалу было любопытно: смена лиц в доме, клички вместо имен, поездка с ряженым возницей в ресторан, где они выпытывали непонятно что у симпатичного Кормилицына, репетиции загадочного «экса». Похоже на «двенадцать палочек», в которую они играли вечерами в штетле: прятались за сараями, на деревьях, а водящий в это время бродил в потемках, чтобы застукать кого-нибудь из прятальщиков и не дать ему добежать первым до дощечки с палочками.
   Все изменилось в пятничное утро, когда она проснулась у себя в комнате на втором этаже от оглушительного карканья за окном. Приподнялась на постели, увидела отглаженное накануне выходное платье на спинке кресла, ажурные перчатки на комоде. Вспомнила разом: «сегодня «экс»! Стало не по себе, сжалось тревогой сердце. Сидела неподвижно на краю кровати, в голове крутились обрывки наставлений Александры Адольфовны: «Кладем мешки с ассигнациями под ноги, шляпные коробки вон»… «осторожно на мостике через плотину»… «наш человек у мельницы будет в синем переднике»… «пароль для него «незабудка»…
   Не унималась проклятая ворона – хоть уши затыкай!
   Она пробежала босиком к окну, отдернула портьеру. С крыши сенного сарая напротив смотрела на нее в упор носатая штетловская старуха-побирушка Фрума в черных перьях.
   – Кыш! – замахала она руками в растворенное окно.
   Носатая Фрума глянула с укором, пробежала боком по краю карниза.
   – Ка-а-арр! – закричала напоследок, перелетая через трубу. – Ка-арррр!
   Постучали осторожно в дверь, просунула голову старшая горничная:
   – Завтракать, барышня.
   Завтракали молча, без аппетита, разбрелись кто куда. Читали в гостиной свежие газеты, бродили в палисаднике вокруг фонтана. День тянулся бесконечно. Встретились снова за обедом, выслушали последний короткий инструктаж Виктора, пошли переодеваться.
   День был жаркий, палило вовсю солнце. Она прошла вслед за сестрами за ворота, уселась в коляску с товарищем Герасимом на козлах. Дождались, пока тронется первым экипаж группы захвата.
   – Езжайте, товарищ Герасим, – произнесла Александра Адольфовна.
   Она впервые, кажется, поняла: «Еду на разбой!» «Грабить!» «Средь бела дня!»
   Покосилась на Катю: сжатые на ручке зонтика пальцы, отчужденный взгляд. Ни следа от вчерашних признаний, горючих слез. Эсерка с холодным сердцем и решимостью мужчины.
   Был четвертый час пополудни, улицы, по которым они ехали, безлюдны, тихи. На Губернаторской, возле конторы Общества взаимного кредита, дворник в переднике мел тротуар. Она обернулась, проезжая, изумилась: Ваня Пулихов!
   О том, что происходило за окнами помещения, можно было только догадываться. Встали неподалеку, наискосок от шляпного магазина, сошли на мостовую.
   – Внимание! – хозяйка достала из выреза платья часы-кулончик на цепочке. – Через минуту-полторы они должны выйти…
   В здании в этот миг раздался хлопок, за ним второй, третий – точно лопались воздушные шарики. Ваня на тротуаре бросил метлу, устремился к дверям, столкнулся с выскочившим наружу Костей Агаповым, прижимавшим к груди мешок.
   – В коляску, живо! – крикнула Александра Адольфовна. – Выбрасывайте коробки!
   Все дальше пошло не по плану. В дверях показался Виктор, обнимавший за пояс Никиту Остроумова. Тот прыгал на одной ноге, другую волочил, оставляя на досках тротуара кровавый след…
   – Гоните по адресу! – закричал старший Агапов, передавая им наполненный мешок.
   Товарищ Герасим дернул поводья, лошади взвились, коляска накренилась, они попадали друг на дружку.
   – Тпру! – орал с облучка возница.
   То, что она увидела в следующее мгновенье, заставило ее оцепенеть: из-за угла, топая сапогами, вывернула, направляясь в их сторону, солдатская колонна с шагавшим сбоку офицером.
   – Левой, раз! Раз! Раз-два-три! – покрикивал офицер.
   Спрыгнувший с козел товарищ Герасим тянул за уздцы коренную кобылу – та била копытами, испуганно храпела, коляска, вставшая поперек мостовой, медленно выворачивала на середину…
   – Помогите! Грабят! – послышался в это время истошный вопль.
   Ей было видно из-за плеча Кати: выскочил из дверей конторы, бежит в сторону солдатской колонны размахивая руками… Кормилицын! Тот самый!
   – Гоните, черт побери! – толкнула в спину взбиравшегося на козлы товарища Герасима хозяйка.
   Последнее, что пронеслось у нее перед глазами, когда она обернулась с мчавшейся вихрем коляски: Витя подсаживает под локти на ступеньку экипажа Никиту Остроумова, а бегущий к ним офицер в белом кителе стреляет в их сторону из револьвера…

1904 год: газетная хроника

Август:

«Минский листок»:
   Минувшая пятница, вне всякого сомнения, станет памятной в криминальной истории нашего города. В пятом часу пополудни вооруженная группа преступников совершила налет на Общество взаимного кредита. Главный сейф, ключи от которого находились у отсутствующего председателя правления, нападавшим открыть не удалось – похищено, по предварительным данным, пять с лишним тысяч рублей и на неопределенную сумму драгоценностей из персональных ячеек вкладчиков.
   Из беседы нашего корреспондента со следователем первой полицейской части господином Загоруйко вырисовывается следующая картина преступления.
   Грабители, судя по всему, прибыли к Обществу взаимного кредита на двух экипажах. На одном, скрывшимся с места событий первым, несколько уличных прохожих видели женщин в вуалетках – они, надо полагать, и увезли награбленное.
   Что касается событий в самой конторе, они, по свидетельству находившихся там четырех сотрудников, разворачивались следующим образом. За полтора часа до закрытия в контору вошли трое мужчин. Вытащив револьверы, они приказали служащим оставаться на своих местах. Предводитель потребовал ключи от главного сейфа, их не оказалось. Осматривая помещение, он зашел в коридор, где столкнулся с отлучившимся по надобности, запиравшим на запор заднюю дверь охранником Якимовым, у которого попытался вырвать заряженную берданку. Тот оружие не отдавал, завязалась борьба, на помощь вожаку поспешил подельник, ударивший Якимова в пах – тот, падая, успел выстрелить, ранив подельника, но сам был убит вожаком двумя выстрелами – в голову и грудь.
   Предводитель банды, кстати, был опознан счетоводом расчетного отдела Кормилицыным. По его словам, последний до этого заходил несколько раз в контору с целью, как говорил, вступить в число вкладчиков. Интересовался состоянием дел, просил помощи в подыскании надежного поручителя. На допросе у следователя Кормилицын со слезами на глазах рассказывал, как, покончив с охранником, вожак, называвший себя при знакомстве Виктором Валерьяновичем, направил на него револьвер, намереваясь убить, а раненый подельник отвел его руку, сказав: «Не надо лишней крови, товарищ Василий!» Счетоводу, получившему благодарность от городского полицеймейстера Соколова, полиция обязана тем, что в руках правосудия оказался один из грабителей. Тот, что отвел от Кормилицына револьвер вожака. Придя в себя счетовод нашел мужество кинуться вслед за преступниками на улицу, позвать на помощь. К счастью, мимо Общества взаимного кредита проходила в это время рота минского гарнизона, направлявшаяся на еженедельную помывку в баню. Возглавлявший роту офицер, поручик Гентшке, бросился, стреляя, к пролетке, поразив тремя пулями в спину раненого бандита, которого сообщники пробовали втащить в пролетку. Убедившись, как видно, в тщетности своих усилий, грабители оставили подельника на мостовой и, паля из револьверов, скрылись из вида.
   «Минский листок» будет освещать ход расследования беспримерного по цинизму и наглости преступления, совершенного в дни, когда патриотически настроенная Россия скорбит по поводу гибели в Корейском проливе геройски сражавшегося с врагом крейсера «Рюрик». Склоним головы перед доблестными сынами Родины, отдавшими жизни за веру, царя и отечество!»

   МИНСК, 1 °CЕНТЯБРЯ. «Продолжается расследование беспримерного в летописи Минска ограбления кассы городского Общества взаимного кредита. Как сообщил редакции следователь Загоруйко, у полиции не осталось сомнений в причастности к грабежу членов террористической партии социалистов-революционеров, пополняющих таким образом партийную казну. Главная ниточка расследования в настоящее время – единственный из схваченных налетчиков, личность которого установлена. Это находящийся под надзором полиции бывший дворянский сын Никита Остроумов, работающий слесарем в Минском депо. Подследственный, прооперированный в еврейской городской больнице нашим замечательным хирургом Яковом Шабадом, находится в тяжелом состоянии, отвечать на вопросы не может. Полицейская облава на квартиру Остроумова в Уборках успеха, к сожалению, не принесла: жена Остроумова, бывшая городская проститутка по кличке Деревня скрылась в неизвестном направлении, предупрежденная, по всей видимости, однопартийцами преступника.
   Судьба похищенных денег и драгоценностей остается неизвестной. Места возможного их хранения и пути переправ под контролем полиции. Что касается самого факта ограбления, то «Минский листок» вновь обращается к городскому голове и нашим избранникам в магистрате: доколе, господа, полиция губернского города будет насчитывать в штате ничтожное в сравнении с перечнем задач число надзирателей и городовых – менее сотни? Озаботьтесь, наконец, нуждами горожан, не чувствующих себя в безопасности перед лицом разгулявшегося преступного мира и так называемых борцов за народное счастье, грабящих средь бела дня банки и убивающих ни в чем не повинных людей!»

   МИНСК, 12 СЕНТЯБРЯ. «Как сообщил нашему корреспонденту следователь первой полицейской части Загоруйко, накануне, не приходя в сознание, в палате для тяжелобольных еврейской городской больницы скончался участник ограбления кассы Общества городского кредита Никита Остроумов. Следствие продолжается».

   …«Бедный Никита! Бедная Адуся! Как ей жить теперь?»
   Она отложила в сторону газету, закрыла глаза.
   Привинченный к полу диванчик, на котором она лежала, покачивало. Скрипели под продавленным матрацем пружины, стучали колеса под полом, пронзительно завывал где-то впереди паровоз – одиноко, точно жалуясь на судьбу.
   На полке напротив беседовали Виктор и Парфианович. Все о том же: «эксе», ошибках, просчетах, гибели Остроумова.
   – Поспешили, товарищ Василий, – говорил Парфианович. – Деньги надо было брать скрытно, без захода в контору. Подкопом. Тогда бы и жертв избежали.
   – Полгода работы, – отзывался устало Виктор. – А то и больше. Помещение с подвалом снять поблизости, проход копать в два десятка саженей. Землю вывозить тайком от соседей. Мартышкин труд! А сейф стопудовый как открыть? Эта гнида, Кормилицын, уверял, что броню гаубичный снаряд не возьмет. Промучились бы зря.
   У нее ломило в висках: надо было, не надо было! Какое это все сейчас имеет значение?
   Память настойчиво возвращала к событиям страшного дня. Как они неслись в пролетке по пустынным улицам, как за спиной стреляли. Как лежали потом запорошенные мучной пылью в полутемном сарае на груде набитых мешков, глядели в распахнутые ворота. Нечем было дышать, пахло свежепомолотой пшеницей, мышами. Мельница не работала, подкупленный арендатор объявил накануне, что будет менять приводные ремни. Снаружи было тихо, курлыкала вода под плотиной.
   Спустя короткое время, за стенкой послышался скрип колес по песку, голоса.
   – Они, кажется! – спустила ноги с мешков Александра Адольфовна. Отряхнула платье, пошла к выходу.
   У нее сжалось от предчувствия сердце: в сарай вошли Виктор, Ваня Пулихов и Константин.
   – А где же товарищ Мастеровой? – спросила в недоумении Катя.
   – Оставили.
   Виктор поправил за поясом револьвер, опустился на край мешка.
   – Что значит, оставили?
   У Кати сорвался голос.
   – Оставили. Смысла не было брать. Кровью истекал, не довезли бы живым. А так в больницу повезут, будут спасать. Им свидетель нужен.
   – Вы бросили раненого товарища? – закричала Катя. – Вы, хваленый экспроприатор!
   – Успокойтесь, барышня, – Виктор тянул из кармана пачку папирос.
   – Не смейте так меня называть! – кричала Катя. – Я вам не барышня, а соратник по борьбе! Отвечайте немедленно: почему вы оставили в руках полиции члена группы? Не попытались спасти? Имея оружие на руках? Бомбу?
   – Я все объяснил, говорить больше не намерен! – Виктор бросил на пол нераскуренную папиросу. – Задача сейчас, – повернулся к Александре Адольфовне, – вывезти деньги. Лучше всего по частям. Мужчины за пазухой, женщины в сумках… Этот мусор в воду! – показал на кожаный мешочек с драгоценностями в руках Вани Пулихова. – Не сумеем продать, засыплемся.
   Ночь с Виктором они провели здесь же, на мельнице. Лежали одетые на голых лавках, застеленных жесткой кошмой, не прикоснулись друг к дружке. Она не могла уснуть, била под платьем прыгавших блох, чесалась. Томила тоска, хотелось домой, к маме. Прижаться к теплым ее коленям, смотреть, как мелькают спицы в ее руках, как гоняет по полу раскручиваемый моток веселый котенок Дарка, клюет носом Лея, читает вслух на сон грядущий главу из Торы отец.
   К полудню следующего дня за ними заехал в своем экипаже Парфианович, повез кружным путем на запасной путь товарной станции, к готовящемуся отойти составу, груженному торфом.
   Посидели какое-то время внизу насыпи, побежали по условному сигналу (высунувшаяся в вагонном окне рука со шляпой) к прицепленному в хвосте техническому вагону.
   Мастерская-лаборатория на колесах члена минского народнического кружка Мечислава Фодиевича Парфиановича, заведовавшего ремонтом весов на линии Московско-Брестской железной дороги, была ценнейшей находкой для революционеров края. Пользуясь предоставленными ему правами, инженер-путеец перевозил в своей кочевой кибитке запрещенную литературу, оборудование для подпольных типографий, преследуемых полицией товарищей.
   Ехали среди нагромождения механизмов, ящиков с запчастями, к зарешеченным окнам не подходили. «Гомель!» – объявлял очередную станцию Парфианович. Исчезал ненадолго, возвращался, затаскивал в вагон судки с едой и чайник с кипятком. Черпали ложками из судка битки с кашей, запивали свежезаваренным чаем из кружек.
   – У меня, друзья, – опускал в кружку кусок колотого сахара Парфианович, – колесная болезнь. Не спится дома, хоть убей. В дороге сплю как агнец небесный, а в спальне на кровати, ни в одном глазу. Хожу часами, как лунатик, в палисаднике сижу. Жена смеется: может, нам, говорит, колесики на ножках кроватных приделать, кататься по квартире?
   Товарняк часами простаивал на станциях, загонялся в тупики. Вагон отцепляли, возили из конца в конец, цепляли к новому составу. Гудел прощально паровоз, трогались в путь. «Горностаевка!»… «Чернигов!»… «Нежин!» – объявлял Парфианович.
   В Киеве простояли полдня, проехали Жмеринку, с которой началось их странствие по югу России. День, ночь, битки с кашей, чай из кружек, вагонная одурь. Кодыма, Бирзула, безымянные полустанки. На одиннадцатые сутки, помятые, с закопченными лицами, они спустились со ступенек на черный от мазута гравий станции Одесса-товарная.
   – Успеха, товарищи! – помахал с площадки рукой Парфианович. – Адрес вы знаете. Если что-то не так: заминка и прочее, возвращайтесь в вагон. Я здесь простою минимум до пятницы.

Даешь революцию!

«Я жил тогда в Одессе пыльной:
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;

Там все Европой дышит, веет,
Все блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой

Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,

И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали».

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин»
   Одесский обыватель, вышедший погожим летним утром 1905 года за калитку, чтобы сесть за углом в набитый до отказа вагон конки, уплатить за билет, проехать три остановки, прошагать до станции «канатки», подняться в движущейся кабинке на Николаевский бульвар, приподнять по привычке шляпу, проходя мимо задумчиво глядящего вдаль Дюка на постаменте, двинуться, вдыхая прохладный бриз с моря, по направлению к Пассажу, раскланиваясь со знакомыми, размышляя при этом, на чем сегодня остановиться: чашечке кофе у Фанкони или кружечке-другой холодного жигулевского в «Гамбринусе» – рядовой этот обыватель, непременная часть фланирующей публики, заполнявшей набережную и центральные улицы города, крутил головой, ловя себя на мысли, что не чувствует привычного настроения, сопровождавшего его прежде в субботние часы праздного ничегонеделания, о которых мечталось на протяжении недели. Не та Одесса, не та! И Россия не та! Кошмар что творится вокруг: редкий день без происшествий! Стачки, забастовки, патлатые студенты орут с трибун, мастеровые шастают по улицам с плакатами. «Даешь восьмичасовой рабочий день!» «Буржуи – кровососы!» «Царя Николашку – под зад коленом!» Содом и Гоморра!
   Газет хоть не открывай. Анархисты – когда такое было, скажите? – стреляют средь бела дня в городского голову Нейдгарта, ранят главного полицмейстера, мечут бомбы в купеческие лавки, в магазины, нападают на состоятельных горожан. Грабят почище профессиональных бандитов – лавки, ссудные кассы, богатые дома. Мало нам было собственных смутьянов, так нате вам: прибывает, по слухам, не сегодня-завтра в Одессу этот самый крейсер со взбунтовавшейся командой, «Потемкин». Мясо на обед им, видите ли, пришлось не по вкусу: унюхали запашок. Капитана убили, офицеров поарестовывали! А? Где мы находимся, можете ответить? В Африке? На Огненной Земле? Кончится это когда-нибудь, я вас спрашиваю, или нет!

   – Итак, товарищи…
   Темноволосый, с пышными усами техник-специалист Лев Иванович Зильбергер (подпольная кличка Николай Иванович), прибывший в Одессу для налаживания работы динамитных мастерских, вышел из-за верстака с циркулем в руке…
   – Итак, что нам потребуется для работы по изготовлению снаряда? Какие инструменты?
   Широко улыбнулся, глянул в сторону скамейки с группой будущих бомбистов.
   – Попросим ответить товарища Дору…
   Ничего не помню, господи!
   У нее разом вылетело все из головы!
   – Не волнуйтесь, товарищ, – подошел он к ней вплотную. – Прежде всего, нам понадобится из инструментов?..
   – Медный молоток! – вспомнила она.
   – Правильно.
   – …напильник, ножницы для жести…
   Все встало на свои места.
   – …спиртовка, наждачная бумага, пипетка для наполнения серной кислотой, – перечисляла она торопясь. – Стеклянная трубочка запала…
   – И? – потряс над головой циркулем Николай Иванович.
   – Циркуль!
   Со скамейки послышался смех.
   – Что и требовалось доказать, – развеселился вместе со всеми Николай Иванович. – Обращаться с заказом на заводы Круппа нам, по-видимому, не придется… Идем дальше, – вернулся за верстак. – Изготовление запальной трубки…

   – Ну, как учеба?
   Витя дожидался ее на углу, курил папиросу. Одет с иголочки: белоснежный костюм, шляпа, лакированные туфли, трость. Хорошенький, глаз не отведешь.
   – Ой, Витя, знаете! – висла она у него на локте. – Так стыдно. Забыла название инструментов. Даже молоток, представляете!
   – Бывает, – он проводил взглядом прошагавшую мимо молодую особу под зонтиком с пышными формами. – Первую бомбу смастеришь, запомнишь на всю жизнь.
   Особа, дойдя до угла, обернулась в их сторону, улыбнулась бесстыже. Продажная женщина, не иначе…
   – Жарко. – Виктор швырнул щелчком окурок в газон. – Может, съездим на море, искупаемся?
   – Не опасно, Витя? Смотрите, что в городе делается.
   – У тебя «браунинг» в сумочке на что? Ворон пугать? Шесть патронов – шесть покойников. И у меня ствол, – похлопал по заднему карману. – Не дрейфь.
   – Хорошо, поедемте. Только мне купаться не в чем.
   – Дело поправимое… Эй! – свистнул он проезжавшему мимо лихачу.
   Сели в пролетку, проехали по мосту, обогнули площадь с памятником, встали у тротуара с вывеской на нижнем этаже каменного дома: «АНГЛИЙСКИЙ МАГАЗИН ВИЛЬЯМА ВАГНЕРА».
   У нее разбежались глаза при виде такого обилия вещей. Горы мануфактуры, одежды, обуви – на любой вкус! Посуда, столовое серебро, пудра, духи. Шиньоны из натуральных волос, лорнеты, зонтики, швейные машинки. Зачем-то даже лошадиные седла…
   – Давай побыстрей, – торопил ее Витя.
   В отделе дамского белья она выбрала шикарный купальный костюм. Белоснежный чесучевый балахончик до колен с тюрнюром, полосатые чулки, шапочка-гофрэ – чудо! Предупредительный приказчик посоветовал взять тапочки на завязках.
   – Ножки, госпожа, не наколете на пляже.
   Проводил до выхода, отворил дверь.
   – Захаживайте. Счастливы будем услужить!
   Извозчик стоял на прежнем месте.
   – Куда прикажете? – поправил на голове цилиндр.
   – В Лузановку! – подсадил ее на ступеньку Витя.
   – И-и-э-э-хх, родимая! – взмахнул кнутом возница.
   До центрального городского пляжа они домчались в считаные минуты. Прошли по парковой аллее из светло-коричневого ракушечника, миновали арку, козырек летней эстрады, магазинчики, лавки, лотки. Шумела вокруг нарядная толпа: дамы под зонтиками, студенты, гимназисты, мастеровые, дети носились с криками между деревьев.
   Спустились по каменным ступеням к пляжу: у нее перехватило дыхание – вот оно, оказывается, какое море! Необъятное, не охватишь взглядом. Ласковое, небесной голубизны, в белых кудряшках волн.
   Скорее в воду! Окунуться, смыть с тела липкий пот, дневную одурь. Плескаться, хлопать ладошами по волне, громко смеяться – как парни в полосатых трико, дурачащиеся в облаке брызг в полосе прибоя.
   Витя купаться не захотел. Заплатил за деревянную кабинку на сваях в женской части пляжа, сказал, что будет ждать ее наверху, в ресторане.
   – Здесь мелко, не бойся. Помаши мне рукой, когда наплаваешься. Я увижу.
   Она скоренько переоделась в накаленной солнцем кабинке, сошла, держась за перила, на облепленную водорослями нижнюю ступеньку лесенки. Постояла недолго, бросилась с размаху вниз.
   Какое это было счастье, не передать словами! Похоже на полет во сне. Не чувствовала тела, скользила невесомо с открытыми глазами в сказочном подводном царстве – одна! Стайки серебристых рыбок уносились прочь, тыкались щекотно в подошвы. Как, непонятно, она жила все это время, не зная, что есть на земле кроме сонного штетла красивые города на берегах теплых морей? С модными магазинами, дорогими гостиницами, в одной из которых они живут с Витей? Ресторанами, театрами, веселыми, беспечными людьми, отдыхающими на пляжах?
   Шла устало по горячему белому песочку, махала рукой Виктору под полосатым ресторанным зонтиком. Мужчины на лежаках и подстилках приподнимались, когда она проходила мимо, бросали нескромные взгляды. Она отворачивалась, охваченная странным чувством: и совестно и приятно – не разберешь.
   Виктор в ресторане сидел не один. Когда она подошла, из-за столика поднялась сероглазая блондинка в платье «электрик» и восхитительной шляпе с цветными лентами.
   – Прощайте! – протянула руку в перчатке Виктору. – Вы интересный собеседник! И сестра у вас красавица, – бросила на нее равнодушный взгляд. – Только постарайтесь впредь не говорить дамам – «мамзель». И произносите правильно слово «курьер». Не «кульер», а «курьер». Запомнили?
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →