Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Флаг Аляски создал 13-летний мальчик.

Еще   [X]

 0 

Я из тех, кто вернулся (Васильев Геннадий)

Афганистан, 80-е годы… Мотострелковая рота файзабадского полка выдвигается в рейд. И не знает еще замполит роты лейтенант Андрей Шульгин, что он и его бойцы уже списаны со счетов делягами из штаба; что уже продана – и продана задорого – информация о передвижениях роты полевому командиру Басиру. Шансов выжить у подразделения – никаких. Но пока бойцы спокойны. Отделения выдвигаются на указанный рубеж. Никто не думает о смерти, надеясь, что в этот раз обойдется без потерь. Но рота уже на прицеле у сидящих в засаде «духов». И остаются считаные минуты до того, как начнется жестокий бой, который подвигнет солдат и офицеров на настоящий подвиг…

Год издания: 2011

Цена: 44.95 руб.



С книгой «Я из тех, кто вернулся» также читают:

Предпросмотр книги «Я из тех, кто вернулся»

Я из тех, кто вернулся

   Афганистан, 80-е годы… Мотострелковая рота файзабадского полка выдвигается в рейд. И не знает еще замполит роты лейтенант Андрей Шульгин, что он и его бойцы уже списаны со счетов делягами из штаба; что уже продана – и продана задорого – информация о передвижениях роты полевому командиру Басиру. Шансов выжить у подразделения – никаких. Но пока бойцы спокойны. Отделения выдвигаются на указанный рубеж. Никто не думает о смерти, надеясь, что в этот раз обойдется без потерь. Но рота уже на прицеле у сидящих в засаде «духов». И остаются считаные минуты до того, как начнется жестокий бой, который подвигнет солдат и офицеров на настоящий подвиг…


Геннадий Васильев Я из тех, кто вернулся

1

   Приятно было возвращаться сюда после изнуряющих рейдов к бражным застольям в прокуренных, тесных, самодельных каморках, где вместо скатертей стелились газеты, вместо тарелок гремели жестью консервные банки, а традиционные полсотки самогона наливались в необъятные солдатские кружки и терялись в их глубине мутной слезой.
   Аэропорт, где размещалась вертолетная эскадрилья, стоял на другой стороне реки, и до его территории с полкового берега можно было добросить камнем через кипящие речные буруны. Но вдоль дороги, проложенной от полкового КПП до первого шлагбаума охраны аэропорта, лежал афганский кишлак.
   Глухие дувалы кишлака выглядели угрюмо, неприветливо. Афганцы держались всегда настороженно и гостеприимством не отличались. Они жили на опасной черте водораздела этой затянувшейся войны, в нейтральной ее полосе, рискуя оказаться втянутыми на ту или другую сторону. Поэтому отношения с местными у полковых старожилов не складывались. Афганцы других отдаленных кишлаков были гораздо дружелюбнее, приветливее, любопытнее. Местные же смотрели на «шурави» угрюмо. Поэтому наши солдаты опасались проходить вдоль кишлака пешком, в одиночку, терпеливо дожидаясь попутных машин. Это было одно из неписаных полковых правил, продиктованных чувством самосохранения.
   Сейчас солдаты шагали вдоль глинобитных дувалов огромной полковой массой, заполнившей каждый метр дороги, и могла эта масса выплеснуть столько огня, что снесло бы огненным смерчем, сровняло с землей любой враждебный кишлак.
   Страшна была эта масса своей военной мощью. Каждый понимал это, и каждый, слившийся с этой страшной мощью, чувствовал исходящую от нее грозную силу.
   Армия, числившаяся в армаде советских войск сороковой…
   Ограниченный контингент советских войск в Афганистане.

   За шлагбаумом аэропорта тянулись деревянные модули файзабадских летчиков и длинная взлетная полоса, похожая на обычную пыльную грунтовую дорогу. В Файзабаде взлетную полосу не мостили металлической чешуей или бетонными плитами, как это обычно делалось во многих афганских аэропортах. Все здесь было проще, естественней…
   Перед посадкой на вертолеты всех офицеров вызвали к «Первому». Такой неизменный позывной был на многих операциях у полкового командира, молодого коренастого Сидорчука. И сейчас стоял этот Сидорчук перед своими озабоченными офицерами, по-мужицки расставив ноги, набычив шею, переполненный какой-то шальной молодецкой удалью.
   – Ну, что, товарищи офицеры, – ухмыльнулся он и выложил свою привычную формулировку, – пионеры, дипломаты на веревочках, – подполковник крутанул кулаком, – сегодня мы, наконец, сделаем то, что еще никому не удавалось.
   Сидорчук нервно повел плечами, энергично прошел вдоль строя, дерзко глядя каждому в глаза.
   – Начинаем штурм высоты, обозначенной «Зубом». Штурм самого укрепленного в нашей местности района с семью этажами обороны.
   Командир полка сжал пальцы в кулак.
   – Вы знаете, что взять боем этот укрепрайон безуспешно пытались все поколения сменного состава нашего отдельного полка. Три попытки кончились трагически. Три раза наш полк понес тяжелые кровавые потери живыми, замечу всем, людями и всякой неодушевленной техникой…
   Упрямая складка пересекла лоб подполковника.
   – Сегодня наступил наш черед.
   Сидорчук круто развернулся через плечо, оскалился нервной улыбкой:
   – Первый наш ход противнику очень не понравится. Я, подполковник Сидорчук, принял командирское решение предварить нашу операцию неожиданной для духов высадкой вертолетного десанта, который сегодня же, через несколько часов, соединится с десантами всего нашего полка и батальонов соседней кундузской дивизии. Соседи уже в воздухе.
   Сидорчук вздохнул.
   – Так-то, товарищи офицеры. Противник привык к мысли, что мы не десантники, а пехота, приземленная к проходимым частям местности, которая с вертолетов с неба не сыплется, а всегда липнет животами к бронетехнике. Но сегодня, через пятнадцать минут, ровно в четыре тридцать, мы десантируемся без парашютов, без бронетехники, без артподготовки в самое неожиданное для духов место – глубоко в тыл вышеназванной высоты, обозначенной на карте отметкой «два семьсот». Рядом с указанной высотой на площадке, выбранной для десантирования, не имеется ни укреплений, ни близлежащих кишлаков, ни укрепившихся бандформирований. Разворачиваемся всем полком на чистой и обеззараженной от духов местности. Как на собственной ладони… В полной безопасности личному составу…
   Командир полка подмигнул офицерам. Он гордился взвешенным оперативным планом, разработанным совместно со штабом кундузской дивизии.
   Действительно, все прежние попытки штурмов вязли в первых же боях на далеких подступах к высоте. Несколько пройденных с боями километров до «Зуба» обескровливали рейдовые роты, лишали их сил и боезапасов. Теперь же операция начиналась стремительным «ферзевым» броском через все поле игры, и это было в духе подполковника Сидорчука, чувствующего себя не обставленным фигурами осторожным запуганным королем, а свободно фланирующим, наглым ферзем, которого следует опасаться.
   – Ну, что, пионеры, герои афганской революции, – усмехнулся Сидорчук, – принимаемся за дело! Сегодня мы идем в гости к самому Басиру – главарю крупнейшей банды горного Бадахшана. И если мы его сделаем, этого Басира, – подполковник крутанул мощным кулаком, – этого некоронованного короля ближайших окрестностей, останется только разная мелочь на закуску…
   Сидорчук подошел к офицерам вплотную, хлопнул по плечу лейтенанта Орлова:
   – Авангардная группа нашего десанта сформирована из лучших солдат передовой роты нашего полка. Эта группа обеспечит надежным прикрытием высадку всего полка. Кто командует группой, Орлов?
   – Командует группой замполит роты лейтенант Шульгин.
   Сидорчук подошел к Шульгину, поправил на его плече свернувшуюся лямку вещевого мешка.
   – Ну что же, давай, Шульгин, давай… Шлепайся на их «огороды». Действуй на нервы душманам! Приказываю… При высадке десантной группы укрепиться на указанных позициях и в случае неожиданного приближения противника прикрыть огнем выброску основных сил полкового десанта. Хотя, – Сидорчук покачал головой, – в этот раз неожиданного приближения духов не намечается.
   Сидорчук самоуверенно вздернул чисто выбритый подбородок и довольно ухмыльнулся:
   – На этот раз практически все просчитано! Буквально все! До мелочей!

   Офицеры разошлись по своим ротам.
   Шульгинская группа выдвинулась к первой паре вертолетов, которые уже вырулили на начало взлетной полосы. Эта первая пара «вертушек» должна была совершить будто бы обычный утренний облет прилегающей территории и, не привлекая внимания, незаметно сбросить в горах группу прикрытия. Через полчаса после закрепления группы прикрытия в ход запускалась вся грузная полковая машина вкупе с прилетающими соседями. Кундузскими батальонами командовал лично дивизионный генерал, с территории полка, из сидоровского штабного кабинета.
   До момента взлета оставались считаные минуты, и Шульгин готов был уже садиться в первый вертолет, как из-за модулей вертолетной эскадрильи вдруг вынырнул медсанбатовский «уазик». Зеленая машина неслась прямо по взлетной полосе навстречу вертолетам, поднимая густую меловую пыль. «уазик» осадил со скрежетом у первой пары вертолетов, резко хлопнула дверь, и из клуба пыли вынырнула стройная фигурка девушки – медицинской сестры. Она одернула помявшийся в «УАЗе» халат и подошла к Шульгину напрямую, минуя десятки удивленных взглядов.
   – Товарищ лейтенант, – начала она деловито и напряженно, – начальник медслужбы выговаривает вам за то, что вы отказались взять в состав группы санитара из медсанбата. Вы хоть понимаете, что нельзя лишаться такого специалиста в случае оказания первой медицинской помощи?
   Шульгин развел руками:
   – Елена Сергеевна, поймите, вертолет не резиновый… Лишний человек – просто обуза, поверьте… В начале операции вообще нужны специалисты другого плана, – он кивнул на своих ребят, – мне огневая мощь нужна, стрелки и костоломы, – Шульгин пожал плечами, – а костоправы понадобятся немного после, а то и вовсе не понадобятся.
   Шульгин потянул девушку за локоть в сторону от взлетной полосы, подальше от любопытных глаз и ушей.
   – Елена, ты сошла с ума, – сказал он потеплевшим голосом. – Успокойся, все будет в порядке, поверь мне… Окопаемся, а всего через полчаса тысяча стволов окажется за спиной. Не переживай, пойми, это обычная операция, почти никакого риска, пустяки… Ну, что ты…
   Девушка подняла голову, посмотрела Шульгину прямо в глаза, пытливо, встревоженно:
   – Андрей, мы же договаривались… Перед каждой операцией ты заходишь ко мне на одну минуту. Ты же мне обещал, – она взяла лейтенанта за руку, – всего на одну минуту… Как ты не понимаешь, бедовая моя голова! Для меня это очень важно!
   Она взяла лейтенанта за вторую руку, и так они и стояли на глазах у всего полка, всех солдат, скосивших любопытствующие глаза, вытянувших шеи, у штабной группы офицеров, окружающих своего лихого командира и поглядывающих на них с удивленными лицами.
   Женщины в Афганистане были на особом положении. Эту необъявленную войну, серьезное мужское дело, немногочисленные женщины – медсестры, машинистки, связистки, официантки – согрели душевным теплом, внесли в нее что-то домашнее, уютное.
   – Метель-один! Я Первый, прием! – заскрипели вдруг ожившие микрофоны радиостанции Шульгина.
   Первой «Метелью» был сам Шульгин. Он отнял руки от горячих ладоней девушки и сжал тангенту радиостанции:
   – Первый! Я Метель-один.
   – Время вышло, Метель-один. Начинай отсчет… Передай Елене Сергеевне, чтобы не волновалась. Передай, все просчитано. Скажи ей, что я, Сидорчук, за тебя лично отвечаю, как за сына. Так что вперед, сынок…
   Елена вдруг всхлипнула, не удержалась, припала на мгновение к груди лейтенанта. Ее волосы упали волной на выгоревшую материю лейтенантского бронежилета.
   – Я ничего не могу с собой поделать, Андрей, – зашептала она жалобно, сметая пальцами с ресниц горькую влагу слез, – прости… Мне трудно с собой справиться. Что мне с собой поделать? Я буду ждать. Всех ждать… Дай вам бог всем вернуться назад…
   Шульгин наклонился, прикоснулся к нежному аромату волос, быстро развернулся и побежал к вертолетам. Солдаты замахали руками красивой печальной сестричке, оставленной их любимым лейтенантом.
   Нехотя закружились с каким-то животным уханьем винты первого вертолета, у-у-у-у-ух, у-у-у-у-ух. Затем это филинское уханье стало частым, свистящим… И вертолет, рядом с которым стоял Андрей, начал медленно и неудержимо свой разбег.
   Андрей сделал несколько шагов, держась за выставленный трап, не решаясь на последний рывок в эту дрожащую глубину десантного салона, и тут медицинская сестра решительно замахала рукой.
   Начавший движение вертолет оторвался от лейтенанта, пошел вперед, содрогаясь мощью авиационных двигателей, а Шульгин развернулся в обратную сторону и побежал навстречу медицинской сестре.
   – Товарищ лейтенант, – выкрикнула она, – вы же забыли это… Вы не взяли санитарную сумку.
   Она сорвала с плеч походную аптечку с нашитым крестом, невинный предлог для краткой встречи, который забытой вещью прятался за ее спиной во время их быстрого разговора.
   Шульгин поймал брошенную сумку.
   – Это нам совсем не пригодится! – крикнул он через плечо и побежал ко второму вертолету, тоже набирающему скорость.
   Несколько рук подхватили его за тяжелую амуницию и втащили в салон разгоняющейся машины.

2

   Шульгин, неповоротливый, неуклюжий, сидел, наклонясь вперед, не в силах опереться на вещевой мешок за спиной, который, подобно неудобному горбу, сталкивал его с узкой вертолетной скамьи десантного салона. Качались гудящие борта винтокрылой машины. Бортовые иллюминаторы то круто взлетали вверх, упираясь в пустое, бессмысленное небо, то падали вниз. Дрожали в полосах света бесчисленные пыльные крошки. Кружились по днищу вертолета клочки бумаги. Плясала около щеки черная мушка автомата. Трепетала перед глазами тонкая нить антенны.
   Один из летчиков в светло-сером комбинезоне, выглаженном, элегантном, по сравнению с мешковатой формой пехоты, находился в десантном салоне. Улыбаясь, поглядывал в сторону напряженных солдат. Спокойно вертел в руках кубик Рубика. Выстраивал грани, почти не глядя. Изредка посматривал в иллюминатор. Похоже, он не воспринимал всерьез ни эту операцию, ни саму афганскую войну.
   Шульгину давно уже казалось, что многие летчики относятся ко всему происходящему на афганской земле снисходительно, словно смотрят на все происходящее здесь из театрального партера. И хотя они видели смерть далеко не театральную, и тоже отправляли «цинки» с телами своих друзей, но это не мешало им жить здесь обычной гражданской жизнью и даже делать в Афганистане совсем невоенный «бизнес».
   И летели вместе с военными грузами, болтаясь в топливных баках, сотни бутылок «Столичной», «Русской», «Московской»… И в сравнении с той высокой ценой, которую монопольно поддерживали все летчики на своем внутреннем «водочном фронте», водка в Союзе казалась вовсе бесплатной. Отличалось отношение к этой войне у летчиков и у пехоты-матушки, хотя сам Шульгин отчетливо не понимал, чем же оно отличалось?
   Он смотрел на чисто выбритого летчика, щеголяющего аккуратной прической с пробором, безупречной чистоты летным комбинезоном, новенькими гражданскими туфлями, и думал о том, что срок службы летчиков в Афганистане вдвое короче, чем у пехоты, – всего один год, да и тот чередуется многочисленными отпусками для отдыха и реабилитации.
   Шульгин со вздохом посмотрел на своих парней в замызганных, выгоревших бронежилетах. Кто-то из них, возможно, не переживет сегодняшнего дня.

   Летчик по-прежнему спокойно вертел цветными гранями кубика. Из хаоса красок за несколько движений нанизывал друг на друга цветные полоски и, выстроив полную гармонию цветов, вдруг смешивал все обратно в пестрый хаос.
   И вдруг так же, в несколько мгновений, от гармонии к хаосу, смешалось все в десантном салоне.
   Встревоженный летчик вдруг замер в неудобной, напряженной позе. Серый комбинезон тучкой навис над мутным стеклом. Летчик обернулся. Его скучающий вид стерло, как губкой. По лицу, крупному, побагровевшему, пробежала злая усмешка. Он прокричал что-то беззвучно, коротко шевельнулись губы, растянулись, сложились, вытянулись трубочкой. Оглушительный рев винтов разорвал слова на скомканные слоги, выплюнул косточки звуков:
   – Жар-р… точ-ч… р-рез-з…
   Летчик рубанул ладонью по воздуху, ткнул кулаком в пыльное стекло. Грузные фигуры солдат зашевелились, потянулись к иллюминаторам. В круглых стеклянных экранчиках закачались русские шапки-ушанки.
   Горы стремительно нарастали внизу. Снежные панамы на седых скалах менялись рыжими пятнами распаханных пашен. Белые клочки облаков цеплялись за крутые вершины. И там внизу посреди угрюмых камней пульсировали еле заметные и вроде бы безобидные вспышки. Слабые, жидкие огоньки, искорки, гаснущие в одно мгновение.
   Андрей понял усмешку летчика. Посадочная площадка, намеченная штабом к высадке дивизионного десанта, тщательно подобранная среди многих возможных вариантов, вдруг оказалась под плотным огнем. Пулеметным, кинжальным, смертоносным. Будто их намеренно встречали в точно определенном месте, в точно назначенное время. Эта мысль невольно мелькнула в сознании Шульгина.
   Вертолет неожиданно заложило в глубокий вираж. Гулкая дробь вертолетных винтов провалилась в вязкую ватную яму. Левый борт взмыл почти вертикально. Солдаты посыпались от него, съезжая по стальному бугристому полу.
   Шульгин с хрустом вдавился в правый борт, ударившись лицом в стекло иллюминатора. Что-то тяжелое, теплое навалилось на ноги. Резко хлестнула по щеке антенна. Глухой болью отозвались в паху негнущиеся пластины бронежилета.
   Вертолет медленно вышел из виража. Тут же лег на другой борт, заново перетряхивая свое гудящее нутро. Тело Шульгина съехало вниз. Ноги на мгновение стали легкими. Он едва успел ухватиться за скользкие дрожащие переборки. В иллюминаторе над ним нависло молочное небо.
   Рядом с Андреем оказался летчик. Его лицо, еще недавно насмешливое и невозмутимое, пылало жаром. Из рассеченной губы текла кровь. Шульгин почему-то сравнил окровавленную щеку летчика с лопнувшим помидором. Где он видел такие раздавленные помидоры?
   Новый вираж вновь вдавил Андрея в переборки. Мелко дрожащий противный зуд обшивки передался телу. Летчик махал ему свободной рукой. Губы у него, узкие, посиневшие, растягивались и сжимались, как резиновые.
   Шульгин придвинулся вплотную к искаженному лицу летчика, перекошенному злой маской, сумел перехватить жеваные обрывки слов:
   – Нарва… и-ись на ДШК-а. Не-е оторва-аться… Суши-и е-есла. Буд…м садь…ся. Нос…м в задн…цу-у…
   Шульгин метнулся к иллюминаторам. По мутным стеклам будто мазнуло грязью. Слоистый дым прижимался к стеклам, липкий и неотвязчивый. Сквозь дым вдруг мелькнуло серое пятно первого вертолета.
   Он летел, беспорядочно вращаясь и заваливаясь то на один бок, то на другой. И если шульгинский вертолет все время нырял под пулеметные очереди, умно, грамотно меняя направление полета, то первая «вертушка» летела прямо навстречу пулям, словно слепая, и пули потрошили ее серебристое нутро, вырывая из обшивки крупные клочья.
   Сердце у Шульгина болезненно сжалось. Словно огненные бичи невидимых пуль рвали его самого. Он понял, что вертолетному экипажу ведущего вертолета крепко досталось от первых очередей зенитного пулемета. Ведущий вертолет был неуправляем. Он летел прямо на скалы, навстречу жалящим его огненным осам, увлекая в гибельную пропасть десять лучших солдат шульгинской группы. Этих солдат-добровольцев лучшей рейдовой роты файзабадского полка Шульгин отбирал сам и отвечал за них лично, как и за тех, которые сейчас прижались к переборкам за его спиной. И сейчас лучшие парни неотвратимо погибали на его глазах… Они неслись навстречу неумолимой смерти, и никто не мог уже подать им руки в эту смертельную минуту.
   Шульгин вдруг вспомнил, как совсем недавно оторвался трап этого вертолета от его собственных рук, и сердце его заныло в тоске.
   Борт летел, объятый черным дымом. Скорее даже не летел, а стремительно падал. Проваливался в ямы, клевал носом, судорожно вздрагивал… И своей неизбежной гибелью все равно продолжал спасать своего ведомого.
   Шульгин заметил, что их вертолет закрывается плотной дымной завесой, стелющейся за горящим вертолетом, от прицельного огня душманского ДШК, время от времени выныривая из дыма для того, чтобы дать залп НУРСов и залить горы свинцом носового пулемета.
   Сбитый ведущий вертолет не давал душманам расправиться со вторым экипажем. Погибая, он распустил большой черный шлейф, заботливо накрывая им живых своих братьев. Сквозь сизые клочья дыма из шульгинского иллюминатора было видно, как стремительно налетает земля, комковатая, рыжая, исполосованная темными бороздами.
   «Пашня, – пронеслось в голове у Андрея. – Это наш последний шанс – шлепнуться в мягкую грязь, а не на камни. На камнях всех побьет в кровавое месиво. Господи, только бы упасть на пашню…»
   Мысли Андрея разбежались беспорядочно, и ему, повисшему со всеми в проваливающейся пустоте неба, так захотелось почувствовать коленями, локтями ласковую, пахучую перину земли, что застывшее сердце будто остановилось.
   Шульгин закусил бесчувственные губы. Сошлись на переносице упрямые брови.
   Сгустились сумерки.
   Затаились солдаты в потемневшем салоне.

   Первый вертолет налетел грудью на скалы со всего размаха. Огненный огромный шар блеснул на мгновение, и выбросился над красным заревом зловещий черный гриб, оставшийся дрожать и колыхаться гигантским смерчем-памятником над братской могилой русских парней.
   Второй вертолет, неотрывно шедший в дымовом шлейфе, перед самым взрывом дал резкий крен в сторону и успел оторваться от страшной, несущей неминуемую смерть взрывной волны. Эта волна только тряхнула борта, оторвав десант от переборок, сбив людей с ног. И осталась беззащитной серебристая воздушная стрекоза в нескольких сотнях метров от беспощадного ДШК.
   И вновь поступил умно многоопытный летчик. Вместо того чтобы набирать спасительную вроде бы высоту, уходить в недосягаемое голубое пространство, медленно поднимая вверх тяжелое нагруженное брюхо, он направил машину камнем к земле, заваливая ее то на один борт, то на другой. Тяжелые пули ДШК расстреливали только иссеченный винтами воздух. Земля летела навстречу с ужасающей быстротой. Перед самой высадкой летчик, дежуривший в салоне, открыл рывком десантный люк и большим пальцем решительно ткнул вниз.
   Шульгин понял решение экипажа. Обычная высадка десанта под прицельным огнем душманов была невозможной. Остановившийся, зависший для посадки над землей борт расстреляли бы в одно мгновение. Взрыв топливных баков и боеприпасов мог бы разнести всю команду на куски. Поэтому десантироваться предстояло с летящего борта, несущегося над самой землей.
   И Шульгин поднял руку вверх, призывая весь десант действовать по его примеру. Быстрым движением он сорвал с плеч вещевой мешок. Сжал его левой рукой. Вещевой мешок, оставленный за плечами, мог в прыжке перевесить тело, зависнуть над головой и ударить в затылок при приземлении. Правой рукой Шульгин сжал цевьё автомата. Подойдя к дверному проему, обернулся к десанту. Махнул автоматом по направлению своего прыжка. Не мешало в такой отчаянный момент напомнить, что прыгать с движущейся машины нужно только лицом в сторону движения.
   Делай, как я!..
   Шульгин выпрыгнул из вертолета в сторону, подальше от винтов, и понесся вниз, откинув от себя вещевой мешок. Приземлившись налегке с одним автоматом, он перевернулся через правое плечо, пропахал в пашне глубокую борозду и замер, стараясь быстрее прийти в себя, понять свое место в опасной круговерти боя.
   Солдаты сыпались один за другим впереди него, а вертолет, замедливший свой полет, уже заметно вздрагивал от бивших в него пулеметных очередей. Было ясно, что целым этому борту из смертельной зоны не выйти, и Шульгин перевел взгляд в сторону, откуда летели пулеметные очереди.
   Крупнокалиберный ДШК бил с соседнего хребта с 500-метрового расстояния, и Шульгин с удивлением заметил сооруженную вокруг него прочную каменную кладку, облепленную свежей глинистой землей. Больше сотни духов стреляли по вертолету и сброшенному десанту, надежно укрывшись среди каменных валунов. И шульгинские ребята, падавшие на пашню, как живые мишени в страшном тире, были бы их неизбежными жертвами, если бы не последнее решение командира их подбитого борта.
   Он не бросил вертолет сразу. Не оставил смертельно раненную машину. Не отвернул в сторону, подальше от клокочущего огня. Заложив свою винтокрылую птицу в последний вираж, он вывел вертолет на гибельную прямую между двумя высотами, между укрытыми за камнями торжествующими духами и беззащитно выброшенным на пашню десантом. Весь летный экипаж по его приказу оставил борт через десантный салон, а командир подбитого вертолета пошел прямо в лоб в свою последнюю, смертельную атаку на обложенный камнями ДШК.
   Он упрямо летел на черные валуны, охваченный дымом, вздрагивающий от гибельных очередей, кивающий от прямых попаданий, и тоже бил и бил по духам, вынося перед собой смертоносный боезапас.
   Шульгин увидел, как рассыпались камни укрепления крупнокалиберного пулемета, как свалилась эта страшная машина с ножек своего станка, как выскочили из-под камней и бросились вверх по хребту духи и как врезалась крылатая стрекоза в черные валуны, безобразно смявшись и рассыпавшись на сотни мелких осколков. Так же знакомо блеснул огненный шар, и всю высоту душманов накрыло облако черного едкого дыма.
   Страшен был этот последний удар. Обе высоты вздрогнули. Потемнело небо, пеплом покрылись облака… И долго-долго падали с небес искореженные куски металла.
   Прямо перед Шульгиным вонзилась в землю смятая вертолетная лопасть. А душманская высота на мгновение замолчала, оглушенная, ослепленная, окруженная дымом, и этого непродолжительного затишья хватило шульгинским ребятам, чтобы зарыться в пашне, спрятаться в ней, накидав перед головой и вокруг себя холмы свежевырытой земли.
   Шульгин забросал землей счастливо упавшую к нему вертолетную лопасть, врылся под нее и оказался за надежным бруствером, способным выдержать даже орудийный залп. Его КП в одно мгновение обрело замечательную неприступность, и теперь можно было спокойно позаботиться о связи с полком.
   – Первый! Я Метель-один, прием! – раздался в эфире его позывной.
   – Первый на связи… Слышим, сынок, что у вас происходит, – послышался среди эфирного шороха тихий и горький голос командира. – К вам на помощь уже поднят весь состав боевых вертолетов. А теперь докладывай о потерях, «Метель».
   И повисла в эфире тоскливая траурная черная пауза.

3

   Авангардная группа, казалось бы, обреченных на смерть «шурави», несмотря на огненный мешок, устроенный для вертолетной пары, несмотря на уничтоженные, обращенные в пепел борта, все же закрепилась на плацу, ушла в землю, выставила стволы автоматов и пулеметов, и теперь только прямой рукопашной атакой можно было выцарапать этих упрямых русских из распаханной пашни.
   Но только душманы не любили рискованные рукопашные атаки против «шурави», особенно из авангардных групп. Да и как любить их? В рукопашной «шурави» дрались особенно ожесточенно, не на жизнь, а на смерть… И даже эти потрепанные в жестоком огне, брошенные в полном одиночестве, оторванные от полка мальчишки в прямой рукопашной схватке представляли грозную силу.
   Шульгин понимал, что поножовщины с духами можно не опасаться. Но, предвидя ураган душманского огня, готовый обрушиться на них в отместку, приказал всей группе залечь на дно окопов. В сложившейся ситуации только ему одному и можно было сравнительно безопасно наблюдать за картиной боя из-за надежного бруствера вертолетной лопасти.
   Действительно, душманы обрушили на них настоящий огненный шквал. Весенняя пашня закипела от горячего свинца. Воздух зазвенел от визгливого разноголосья летящих пуль. Клочья горьковатого, душного дыма неслись от останков павшего вертолета, все еще мешая духам вести настоящий, прицельный огонь.
   Шульгин видел, как душманы пытаются поднять на станок смертоносный ДШК, и только этот страшный объект и держал на прицеле своего автомата. 500-метровое расстояние было очень удобным для его «калашникова». Шульгин любил такой дуэльный барьер.
   Поднимались над черными валунами, камнями разваленной кладки пестрые халаты душманов, и летела неожиданная шульгинская очередь, короткая, всего в две пули. Шульгин перекатывался на другую сторону бруствера, а за каменной кладкой на другой стороне ущелья раздавались гортанные крики. Выстрелы, видимо, были меткими.
   Две пули – оптимальное число для автоматной очереди, этому Шульгина учил его первый «афганский» командир в учебном спецполку Туркестана, готовивший к отправке «за речку» пополнения солдат. «Третья пуля уже идет вразнос, отклоняется от цели, это лишняя трата боеприпасов, – учил его бывший ротный. – К тому же длинная очередь – лишняя опасность засветить, открыть свое положение. Чем меньше времени ты на виду у противника, тем меньше времени даешь ему на прицеливание. Если укладываешься со своим выстрелом в 1–2 секунды, нормально… Припозднился немного, и ты уже «трупешник».
   И Шульгин быстро выныривал из-за своего укрытия, стрелял, нырком уходил в землю и зычно выкрикивал команду «лежать!» поднимающимся над окопами головам своих солдат. Участие всех его ребят в этой неравной огненной схватке было излишне.
   Возможно, Шульгин вообще неверно понимал смысл боевых действий в этой необычной войне без фронтов и правил. Для него главным значилось сохранить подчиненных в самой опасной ситуации. Вопреки жестоким обстоятельствам сохранить живыми, оставить в боевом строю, возвратить на «большую землю» к долгожданному солдатскому «дембелю». Этот простой смысл так прочно вошел в сознание Шульгина, что невозможно было убедить его напрасно жертвовать жизнями своих ребят во имя взятия какой-либо безымянной высоты или какого-то важного афганского укрепления. Взятые высоты и укрепления все равно приходилось возвращать обратно хозяевам. Такие победы не имели в глазах Шульгина серьезной цены.
   Победа не всегда измеряется количеством взятых высот. И все же в самые горячие места часто посылали старшим именно Шульгина. Возможно, за то, что он умел обходиться минимальными потерями. Возможно, подобный смысл боевых действий в необъявленной войне видели многие офицеры в Афганистане. Но встречались среди них и бездумные растратчики чужих жизней…

   – Метель-один! Я Основа, прием! – раздался в эфире нервный голос начальника политотдела подполковника Замятина, постоянно взвинченного человека с неизменными претензиями ко всем офицерам полка. – Доложите о моральном состоянии личного состава.
   Шульгин, только что поймавший в прорезь прицела поднимающихся духов и нажавший на курок с невольным рывком, выругался – очередь сорвалась.
   Он нехотя сжал тангенту и ответил:
   – Основа! Метель-один! Докладываю… Моральное состояние группы на пределе. Вокруг гарь от сгоревших «вертушек», до сих пор падает пепел. Сами не можем поднять головы. А теперь, извините, не до разговоров. Идет бой. Прерываю связь. Прием!
   – Метель-один! – зашипел в ларингофонах неприязненный голос. – Приказываю немедленно поднять моральное состояние группы. Не забывайте о своем партийном долге. Вы – прежде всего политработник, замполит стрелковой роты. И это вам не просто шашкой махать…
   Шульгин снова беззвучно выругался.
   Почему-то не чувствовал подполковник Замятин разительного несоответствия своих слов с обстановкой. Почему-то всегда говорил и действовал этот человек невпопад, словно стоял ко всем спиной. Намертво привязанный к каким-то неживым истинам, он пытался всю жизнь афганского полка подчинить букве машинописных инструкций.
   Голос Замятина продолжал раздраженно бубнить по далекой связи, но Шульгин, прижавшийся щекой к деревянному цевью, не дыша, посылал пули по развалинам душманского укрепления. Как важно было не дать духам поднять этот чудовищный пулемет, из-за которого только что сознательно ушел из жизни прекрасный смелый человек! Как жаль, что Шульгин не был с ним лично знаком. Как жаль, что никогда уже не сможет пожать ему руку. Жаль…
   И шульгинские пули страстно жалили воздух жгучими жалами. Жаль, жаль… За командира погибшего борта. Жаль… За разнесенных в клочья ребят. Жаль… За слезы матерей и жен. Жаль, жаль…

   Душманы так и не смогли поставить на станок свой крупнокалиберный пулемет. Не успели залить свинцом единственный действующий ствол ушедшей в землю группы. Не сумели подойти ближе. Слишком грамотно действовали свалившиеся из дымящейся «вертушки» русские парни. Ни один из них не подставился навстречу шквальному огню, ни один не остался на прицелах китайских стволов больше секунды. А время уходило, и уже появились на утреннем горизонте черные точки боевых вертолетов файзабадской эскадрильи. Налет этой разъяренной воздушной стаи в защитном зеленом камуфляже был ужасен.
   Шульгин направил зеленую ракету в сторону душманской высоты и приказал своим ребятам немедленно выбросить оранжевые дымы.
   – Земля! Я – Воздух! Наблюдаем вас отчетливо, – вышел на связь старший боевых «вертушек», – видим ваши дымы и направление атаки. А теперь прижмитесь к земле. Ложитесь на самое дно, ребята. Будем разносить все вокруг в клочья. Командир приказал забросать духов «капельками».
   «Капельками» по связи назывались авиационные бомбы – самое мощное снаряжение винтокрылых машин. Андрей знал, как виртуозно могли кидать эти «капельки» воздушные снайперы файзабадской эскадрильи. Они кидали их не просто обычным полуслепым броском, а, словно опытные игроки в классический гольф, метали летящую смерть точным броском-накатом в намеченную лунку. Таким броском они могли закинуть бомбу даже в открытую дверь глинобитного сарая. И Шульгин был свидетелем подобных снайперских попаданий.
   Он видел, как, задыхаясь, бежали душманы, спасаясь от воздушных «акул», как падали бородатые чалмоносцы в черные проемы дверей, преследуемые пулеметной очередью, вздыхали, наверное, облегченно в темной спасительной глубине и как летела за ними в самый зев распахнутой двери пузатая бомба. Дом поднимался на воздух, и гордо рассекала грудью поднятые обломки молниеподобная машина в пятнах зеленого камуфляжа.
   Сейчас вся файзабадская эскадрилья камнем падала на враждебную высоту, и летели от нее черные точки «капелек», огненные хлопья ракет и тонкие нити пулеметных очередей, сея разрушение и смерть.
   Шульгин видел, как вздыбилась земля вокруг душманских позиций, как поднялась в воздух стена мелких камней, кусков глины, кровавых лоскутов и обломков оружия, как разнесся по ущелью оглушительный гул, смешавшийся с человеческим воем. Даже шульгинские парни не выдержали и вылезли наверх, выставив чумазые лбы над земляными холмами окопов. Привычные к разным картинам войны, с удивлением наблюдали они агонию банды и только досадно морщили лица на крики Шульгина, приказывавшего лечь в укрытия.
   Осколки летели через ущелье в их сторону, но солдаты только прижимались к земле от тонкого визга ввинчивающихся в пашню кусков железа, мелких камней и, по-мальчишески раскрыв рты, глядели на кровавый спектакль танцующих над высотой воздушных стрекоз.
   За эскадрильей боевых вертолетов летели уже пары с десантами рейдовых рот. Штурмовой батальон майора Трофимова, укрепленный полковой разведывательной ротой, саперной группой и отделением химвзвода с огнеметами, выбрасывался вокруг Шульгина, вгрызаясь в каменные хребты. Горы оружия вставали вокруг десятка недавно беспомощных шульгинских стволов.
   И уже завыли мины батальонной батареи. Поплыли облачки дыма над разрывами посреди развороченных камней. Гулкой дробью зарокотал крупнокалиберный «Утес». Пошли в полк координаты душманской высоты для полковой артиллерии. Повис над головами желтый шар первого пристрельного снаряда.
   Русская пехота замела своей страшной «косой» по верхушкам афганских гор, по склонам весенних пашен, по уцелевшей с зимы жесткой соломе прошлогодней травы. И обросли неуютные горы рыжими солдатскими бушлатами, серыми крылышками ушанок, выцветшей тканью вещевых мешков, и покатились вниз по склонам скомканные пустые пачки из-под дешевых сигарет, блестящие, в масле, пустые консервные банки и клочья несвежих советских газет.

4

   Сержант Богунов выкинул из окопа вещмешок и перевалился через бруствер. Рыжеватые кудри в крошках земли выбились из-под шапки, разбежались по сержантскому лицу веснушки, пятная бычью шею на крупных плечах. Насмешливые глаза сержанта блестели васильковым огнем.
   – Что, салаги, разлеглись, как у тещи на именинах? – загрохотал его язвительный голос. – Хорош давить на харю… Эй, голь перекатная! Собирай тряхомуть, пеньюары-аксессуары… Что за хреновина? – Богунов пнул ногой пустую консервную банку. – Вот вам, пожалуйста, авангард файзабадского полка. Уже сожрали трехдневный паек без остатка. Отлежали бока… Выдрыхлись… И это – штурмовая гордость сороковой армии. Э-эх, братишки… Знаете, что у вас на рожах написано? Лучше переесть, чем недоспать…
   Солдаты шульгинской группы с ворчанием и улыбками вылезали из окопов на пашню. Отряхивали бушлаты от налипшей глины. Растирали занемевшие в окопе колени. Уже не пели над ними пули, не взвизгивали осколки над рыжими бороздами, не вздрагивала от взрывов земля. Банда была сметена с противоположной высоты лавиной дивизионного огня, и остатки банды панически бежали на другие, далекие от них укрепления. И выглянуло ласковое вроде бы солнце, согревая оставшихся в живых. Вытянулись парни на мягкой земле, разминая суставы.
   – Поднимаемся, ребятки, – сказал Шульгин. – Хватит жизни радоваться. Идем собирать погибших. Скоро придет «Черный тюльпан» за телами…
   – Какие уж там тела? – вздохнул кто-то из солдат. – Месиво…
   Повисла неловкая тишина.
   И в этой напряженной тишине молчаливо собралась вся шульгинская группа, потянулась цепочкой за сержантом Богуновым в сторону недавней трагедии – черному кругу выжженной земли с останками взорвавшегося вертолета.
   Далеко за пределами этого страшного круга начали встречаться куски вертолетной обшивки, клочья обугленных кабелей, окровавленные лоскуты одежды и то безымянное жуткое, что осталось от их боевых товарищей.
   Богунов первым поднял с сырой распаренной земли что-то бесформенное, обгоревшее, измазанное кровью и глиной.
   – Что же это? – дрогнули его губы. – Товарищ лейтенант, как же это?..
   Сморщилось лицо этого обычно насмешливого сержанта. Тоской налились васильковые глаза.
   Шульгин молчаливо раскатал на земле плащ-палатку. Заколол края шомполами, чтобы не слетала палатка под напорами ветра.
   – Складываем все сюда, ребята. И старайтесь опознать хоть кого-нибудь. А то сами знаете, в «Черном тюльпане» не разбираются…
   – Свалят в кучу, – подтвердил кто-то за спиной, – подсыплют песку в «цинки» – и получай, мама, часть братской могилы…
   – Да уж… Как это матери сына на прощание не обнять? – вздохнул Матиевский, снайпер шульгинской группы, долговязый сухощавый парень. – Мне мать писала, если получит «цинк», гроб обязательно вскроет и меня на прощанье обнимет и расцелует. А тут что матери достанется?.. Вот сука – жизнь…
   – А моя мать даже не знает, что я в Афганистане, – неожиданно сказал Осенев, маленький, едва достающий всем до плеча солдат.
   Внешность у него была щуплая. От фамилии перешло ему редкое прозвище – Осина. Но чаще всего звали его Осенью.
   – Ну, ты даешь! – удивился кто-то. – Тебе же домой скоро ехать, Осень!.. Дембель на носу. Что ж ты в письмах строчил два года?
   – Что в голову приходило, то и писал. Не хотел, чтобы мама волновалась. Сердце у нее слабое, – Осенев махнул аккуратной ладошкой. – Если она вот такое месиво вместо меня получит – не жить ей больше…
   Солдаты вздохнули и безрадостно разошлись собирать останки своих товарищей. Они приносили Шульгину обгоревшие части тел, и по каким-то едва понятным приметам складывались погибшие ребята для последнего своего свидания с матерями и отцами, неожиданно пережившими своих детей.
   Медленно переваливаясь, подошел к палатке Касымов, рослый узбек, выбранный в группу пулеметчиком за его слоновью силу. Он нес на стволе пулемета что-то окровавленное, брезгливо отстранив от себя подальше. Подойдя, бросил на палатку небрежным шлепком, подтолкнул концом ствола, грязно выматерился.
   Шульгин застыл в гневе. Он не успел ничего сказать, как рванулся к Касымову сержант Богунов и рывком приподнял грузного пулеметчика над землей. В следующую секунду Касымов ткнулся лицом в землю. Богунов прижал его тело коленом.
   – Зарыл бы я тебя здесь, падлюка, – гневно захрипел голос сержанта. – Ты что?.. Совсем забурел, а-а?.. Что это тебе?.. Пареная говядина?.. Ты у меня сейчас всё просечёшь…
   Солдаты окружили лежащего Касымова.
   – Брось, Николай, – сказал потемневший лицом Осенев. – Этот тип в Ташкенте мясные туши рубил на рынке. Ему что погибшие, что говядина – все едино. Мясник…
   Злобно сопящий Касымов наконец освободился от железной хватки сержанта. На измазанном лице яростно вспыхнули желтые глазки:
   – Пошли вы все, да-а… Умные, да-а? Что им?.. – он махнул в сторону палатки. – Они же трупы, да… А Касымов – живой… Живой, да-а… Зачем грязные шматки? Какой разница, как зароют, где зароют? Кому легче, да-а?..
   – А твоей матери легко будет получить фарш из десяти человек? – сказал Шульгин. – И откуда в тебе, Касымов, это?.. Неужели, действительно, не понимаешь? Ребята за нас головы сложили. Они теперь не просто трупы. Все это теперь для нас здесь! – Шульгин хлопнул ладонью по груди. – Понимаешь? Как можно не уважать останки погибших…

5

   И перестала существовать штурмовая группа.
   Солдаты шульгинского отряда присоединились к своим взводам. Сам Шульгин отправился искать командира роты.
   «Метель» успела прочно окопаться на одной из высот.
   На холмах свежевырытой земли блестели ружейным маслом стволы. Пахло гречневой кашей. Сыпался песок с брустверов на зеленые простыни плащ-палаток. И добродушные лица с брустверов приветствовали шульгинских ребят широчайшими улыбками.
   – Пионерский привет мальчишам…
   – Рады бачить гарних хлопцыв…
   – Добро пожаловать к мамочке с папочкой…
   – Богунову наше с кисточкой…
   Шульгинских ребят хлопали по спинам, трепали за плечи, подталкивали, тянули за вещмешки. Бурно радовались оставшимся в живых, старались заполучить их в свои вырытые окопы. Многим хотелось удержать у себя Шульгина.
   Шульгин обычно не закреплялся ни за одним взводом. Взводные офицеры не могли оторваться от личного состава взводов, а он как вольный человек мог остаться с любой группой. Обычно в боевых порядках он располагался с авангардом или возглавлял группу прикрытия. На привалах он мог остаться в любом окопе и везде принимался как желанный гость. Сейчас солдаты спорили из-за него, и он не успевал перекинуться словом с одними, как над рыхлым бруствером свисала очередная голова:
   – Товарищ лейтенант, вы у нас не были. Посмотрите, уютный окопчик. Не то что развалюха у этих гробокопателей. Это же безрукие. Кто так роет? Пукнуть негде…
   В ответ неслось беззлобное:
   – Тоже вырыли ямищу – вшей кормить. Берлога медвежья, семь на восемь… Нет уж, товарищ лейтенант, оставайтесь с нами. У нас гостиница… Половички даже имеются, гляньте. Просто люкс…
   Шульгин смеялся:
   – Точно люкс… «Метрополь». Хрустальные люстры. Зеркальные стены. Но я, пожалуй, загляну в «Асторию»…
   Солдаты смеялись. Их лейтенант жил в Ленинграде и видел хорошие гостиницы.
   Обстрел уже не беспокоил укрепившуюся роту. Солдаты устраивались на ночлег. Отделывали окопы с удобствами. Стелили на дно прошлогоднюю траву. Собирали сухой хворост для скудного костра. Скрипели ножами о консервную жесть, катились вниз по склону пустые банки. Несло от «Метели» ароматным дымком, пряным запахом русской тушенки и крепким уксусом солдатского пота.
   Шульгин остановился в окопе у старослужащих.
   Сержант Богунов лично оборудовал огромный окоп на шестерых человек.
   Стены окопа чем-то напоминали мебельное бюро. В квадратных нишах лежали гранатные «лимоны», рожки, снаряженные патронами, махорочные пачки боеприпасов. На дне окопа, ровном, утоптанном, лежала плащ-палатка чистой скатертью, без складочки, без единой песчинки. Совершенно по-домашнему. Казалось, присмотрись, найдешь веник с совком в уголке. Солдаты деловито готовили ужин. Спокойно поглядывали по сторонам. Знали, сегодня лейтенанта у них никто не отнимет. Сегодня лейтенант останется с ними.
   Сегодня у «стариков» орловской роты, у старослужащих всего файзабадского полка, да, пожалуй, всей сороковой армии и всей армии Советского Союза был свой собственный и долгожданный праздник.
   Сказочная ночь, чем-то похожая на новогоднюю. Ночь настоящего солдатского утешения. Ночь на 27 марта. Только редкий салага не знал, что завтра в Советском Союзе наступал День Приказа. Приказа, который на срочной службе ждут два долгих года, перебирая каждый день, как четки.
   Сейчас в это вечернее время во всех округах лихорадочно крутились барабаны военных типографий, отпечатывая скупые и строгие слова последнего в службе сегодняшних «стариков» государственного приказа.
   Завтра, конечно, им не читать сокровенные строчки, но в Советском Союзе завтра каждый, кто ранним утром в мирной тишине откроет почтовые ящики, с шорохом развернет газетную бумагу, раскроет полосы свежих газет – «Правды», «Комсомолки», «Труда» или их военной «Звездочки» – сразу уткнется глазами в ровный прямоугольник черного текста на самых видных местах газетных передовиц.
   «Приказ Министра Обороны СССР. Приказываю…»
   Приказывай, дорогой, приказывай… Непременно отпустить нас домой… Вернуть к уставшим от тревоги матерям… Возвратить к питающим надежды отцам… Отдать нас любимым и ненаглядным, истосковавшимся по ласке… Приказывай, дорогой…
   Шульгин не мог не знать об этой знаменательной дате, и поэтому к «именинникам» пришел на всю ночь до рассвета.
   Меднолицый Богунов, успевший докрасна загореть на первом весеннем солнце, привычными движениями вскрывал тушенку. Кожа на руках и лице была будто ошпаренная. Осенев, легкий, собранный, как сжатая пружина, резал хлеб аккуратными ломтиками и обязательно вдоль, по-граждански. Матиевский нырял в вещевой мешок по самые плечи, извлекал нехитрые походные деликатесы, стелил под консервы газеты, протирал ложки, неторопливо, с достоинством, будто это были ордена.
   – Товарищ лейтенант, – сказал Богунов, смущенно кося глазами, – праздник сегодня солдатский. Вы же знаете! А какой праздник без этого?.. – Богунов смутился еще больше. – Без употребления в меру… Разрешите немного употребить…
   – Самую малость, товарищ лейтенант, – подхватил Матиевский, – по махонькой песчиночке. Без злоупотребления. То есть без вреда для службы. Все-таки такой Приказ! Наши солдатские именины. И мы, кажется, заслужили…
   Осенев покраснел и тоже присоединился:
   – Конечно, неудобно просить… Я понимаю все-таки, пить с подчиненными… Но день сегодня какой… Мы сегодня, как породнились. И жизнью, и смертью, товарищ лейтенант. Мы теперь вроде как крестники. И здесь никто и никогда не будет вам «тыкать» после выпитой кружки.
   Шульгин улыбнулся:
   – Да все я понимаю, ребята. Бывают исключения из правил. Я сегодня сам хочу помянуть наших ребят… Не дожили, мальчишки, всего одного дня… Одного дня до Приказа. Обидно же… Страшные мы посылки собрали сегодня на «Большую землю». Тяжело будет родным и близким. Да и всем нам сегодня крепко досталось. Живыми остались чудом. Хотя на этой войне и живым порою не легче, – Шульгин покачал головой. – То ли еще будет? Возможно, живые станут завидовать мертвым. Так что доставайте вашу бражку зеленую. Я так понимаю, что она у вас с утра плещется во всех фляжках. Как вы только умудрились сварить ее, шустряки…
   Действительно, десять дней подряд накануне операции целая бригада офицеров из политотдела и штаба переворачивала весь палаточный городок трофимовского батальона. Вытряхивали постели, солдатские тумбочки, каптерки, даже ящики с песком. Обшаривали ружейные пирамиды, гранатные ящики и патронные цинки. Прощупывали землю возле палаток, разыскивая солдатские бражные «схроны». Бригада не доверяла докладам ротных офицеров, заверявших, что на территории подразделений недозволенные зелья отсутствуют.
   Матиевский лукаво прищурил глаза:
   – Смотрели-то политотделовские ищейки везде. Но вот в моторные отсеки боевых машин в автопарке заглянуть не догадались. А мы специально двигатели прогревали почаще, чтобы бражка сыграла быстрее. И сейчас она у всех во фляжках. Между прочим, даже у вас. Мы вам ее еще в полку подменили. На случай шмона наших вещмешков. Хорошо, что вас за весь день на водичку не потянуло. То-то бы вы удивились…
   Солдаты расхохотались, когда Шульгин оторопело вынул фляжку из вещмешка и поспешно открутил крышку. Бражка брызнула из горлышка густой пеной, плеснув на всех теплыми пахучими брызгами.
   – Всяких бойцов видел, – сказал Шульгин, – но таких несознательных – впервые. Вы же подмочили репутацию политработнику. А если бы у меня сам командир полка попросил водички хлебнуть? А-а? Приедем в полк – всех отправлю на гауптвахту. Будете сидеть до первого вертолета на дембель.
   Солдаты рассмеялись.
   Праздничный ужин был готов. Открытые фляжки шипели пузырящейся брагой, стояли на расстеленных газетах открытые банки с подогретой кашей, тушенкой, и даже краснела глянцевыми боками редиска с полкового парника.
   Все поднялись и молча, не чокаясь, подняли фляжки.
   – За тех, кто не дожил до последнего Приказа!
   Солдаты замерли неподвижно, каменно.
   Фляжки застыли в руках.
   – Кто знает, сколько осталось каждому из нас? – Шульгин задумчиво наклонил голову. – Хватит ли сил до конца? Вынесем ли все, что суждено? Эта операция тяжело началась и наверняка будет самой тяжелой из тех, которые мы перенесли. – Взгляд лейтенанта затуманился: – Выпьем за погибших… За дорогих наших павших ребят, которых Родина, словно злая мачеха нелюбимых пасынков, послала в чужую страну. За наши потери…
   Солдаты приподняли фляжки, глотнули шипучую пену. Опустили вниз посеревшие лица.
   – Новые солдаты будут получать вечные казенные квартиры, – проговорил Матиевский.
   – Хотелось, чтобы Родина все-таки помнила погибших, – вздохнул Осенев, – а то ведь на памятниках павших афганцев до сих пор не пишут, где и за что погиб… Только по-граждански годы жизни…
   – Точно, Осень. Ведь все же сразу узнают, что из Афганистана «цинк» пришел. Весь город сходится на похороны. Только глухие и слепые ничего не знают. А писать прямо нельзя… Кремлевские тайны… Нет, мол, никакой войны, нет никаких погибших, – раздраженно сказал Матиевский.
   Когда все уселись на плащ-палатку, он придвинулся ближе к Шульгину, приглушенно пробормотал:
   – У нас, товарищ лейтенант, сегодня и Приказ, и поминки, и именины. Словно заново родились. Было бы здорово собраться после этой войны за одним столом и посидеть, поговорить по душам… До самого рассвета… Товарищ лейтенант, приезжайте в гости, как брат… Вы наши жизни уберегли. – Матиевский вздохнул и добавил тихо: – Наши матери вам обязаны…
   – Ко мне первому приезжайте, – вмешался меднолицый Богунов, – я в Крыму, в своем доме живу. А в Крыму, между прочим, море… Знаете, что такое море? Слушайте, люди…
   Богунов набрал полную грудь воздуха, взмахнул руками, но так ничего и не сказал.
   Только закатились васильковые глаза за бруствер окопа. И захрипела шорохами эфира радиостанция:
   – Метель-один! Метель-один вызывает «Большое хозяйство», прием!
   «Большим хозяйством» называлась станция оперативного дежурного в полку, предназначенная для связи командира полка со службами, оставшимися на основной базе. Сейчас эта станция была в ведении дивизионного генерала. Шульгин пододвинул радиостанцию поближе с удивлением. Оперативный дежурный никогда не выходил на прямую связь с младшими офицерами.
   – «Большое хозяйство», Метель-один на связи!
   – Метелюшка! – ворвался вдруг в эфир взволнованный женский голос. – Слава богу, ты живой, бедовая моя головушка!..

6

   – Только что ребят привезли для «Черного тюльпана»…
   – Мамочки, ничего от них не осталось, одни кусочки… Никого не узнать!..
   – Раненых много. Тяжелые. Вертолеты с ними уже в воздухе…
   – Что там творится, что творится!..
   – Игорь Иванович приказал тебя срочно в операционную вызвать…
   – А ты с ума сошла!.. Занавесилась… Сидишь в темноте…
   – Ой, что это с ней, девчонки?..
   – Ты куда, ненормальная?..
   Они разлетелись в стороны от рванувшейся к выходу Елены. Задрожали стены, и разорвались бумажные обои у косяков от хлопнувшей с треском двери. Упала со стола с жалобным звоном фарфоровая китайская чашка.
   – Ой, девчонки, ну, мы и дуры старые, – глухим шепотом сказала одна из девушек. – У Ленки же Шульгин на первой паре подорвался.
   Елена летела, не разбирая дороги. Лицо у нее пылало. В голове стоял страшный гул, сквозь который пульсировала ужасная мысль: он погиб, погиб, погиб…
   От этой кошмарной мысли не хотелось жить, слабело все тело, и сердце, казалось, каменело и едва билось ледяными толчками.
   Елена влетела в подземелье файзабадского морга растрепанная, дрожащая, опустошенная. И когда горящий взгляд ее наткнулся на груды собранных шульгинских ребят, неловко прикрытых медсанбатовскими простынями, липкая хватка животного ужаса сжала ее остановившееся сердце. Белые стены качнулись и поплыли, меняя свой цвет на туманный сгущающийся мрак.
   Она очнулась от резкого неприятного запаха нашатыря. Где-то рядом мальчишеский голос твердил упрямо и громко:
   – Только вы их не путайте. Мы их еле опознали. Лейтенант велел мне лично за всем тут проследить. Сказал, голову снимет, если перепутают. Лейтенанта нашего все знают…
   – Какого лейтенанта? – еле слышно прошептала слабая Елена, поднимаясь на колени и отталкиваясь от испуганного начальника медслужбы, нависшего над ней с нашатырем.
   – Как это, какого лейтенанта? Нашего… Шульгина Андрея Николаевича. Он знаете, какой, если что не так…
   – Андрюша живой… Шульгин живой, – жалобно всхлипнула Елена, не веря еще своему нежданному счастью.
   – Ну, голубушка, – густым басом заворчал начальник медслужбы, лысоватый пожилой майор. – Да твой Шульгин с того света к тебе вернется. Приползет на одном характере. Это же гусар. Крепкий мужик. Поднимайся, поднимайся. Нашла время в обмороки падать. Вон уже «вертушки» с ранеными садятся одна за другой, а у тебя еще инструмент не готов. Работы много будет. Беги, беги, голубушка…
   Он улыбался в рыжие пшеничные усы, глядя, как жизнь возвращается на мраморное, прекрасное лицо Елены, как наливаются упругой силой безжизненные, вялые руки.
   – Я сейчас буду готова, – тихо сказала Елена.
   Поднялась, слегка пошатнувшись. Потерла виски и побежала к выходу, боясь оглядываться на ужасные окровавленные плащ-палатки.
   Следующие семнадцать часов Елена провела в страшном напряжении беспрерывных операций. Несколько раз она ложилась сдавать кровь для ослабевших раненых. И каждый раз вставала и, отклоняя предложение хирургов идти отдыхать, вновь становилась к операционному столу.
   Врачи поглядывали на ее побелевшее, как мел, лицо с тревогой, но руки старшей операционной сестры двигались с такой отточенной быстротой, что хирурги только пожимали плечами и продолжали свое важное врачебное дело. К вечеру даже у них, сильных мужиков, дрожали ноги, и когда последнего раненого переложили на носилки, один из хирургов сел прямо на пол, не в силах дойти до кушетки.
   Аккуратная Елена спокойно прибрала операционную, сложила в боксы инструмент и тихо спросила у мужчин, задремавших в приемной, сидящих на стульях, подобно расквашенному расползающемуся тесту:
   – Кто знает, как можно связаться с ребятами в горах?
   – Да что вы, Елена Сергеевна, – вяло ответил один из хирургов, – как с ними теперь свяжешься? Наверное, никак… Если только к оперативному дежурному обратиться. Но там сейчас генерал возле станции на связи. Дежурный не поможет… Гиблое дело. Пропащее…
   – Точно… Дежурный не поможет. Можно не обращаться. Он за связь головой отвечает. Ему за это по звездочке с каждого плеча могут оторвать.
   – Игорь Иванович, – обратилась Елена к начальнику, – проводите меня к дежурному, я вас просто умоляю.
   Голос ее задрожал.
   – Что только для вас не сделаем, – сквозь дрему откликнулся начальник. – Золотая вы наша, Елена Сергеевна. Поднимаюсь, иду, иду…
   Но поднялся он не сразу, хотя и казалось ему самому, что он страшно спешит. С трудом оторвался он от кресла, медленно выпрямился, покачнулся и неуверенными шагами направился к выходу, часто и глубоко зевая. Елена отправилась за ним, сбросив на кушетку халат в брызгах потемневшей крови.
   Они прошли через весь полк, притихший в темноте, мимо каменной громады клуба под черным металлическим шарообразным сводом, мимо спортивного городка с качающимися на ветру черными покрышками, мимо ангара солдатской столовой к штабному деревянному модулю.
   Перед модулем шумели на ветру зеленые кусты огромных роз, шуршал под ногами просеянный песок. Дежурный курил возле входа. Он тоже качался от усталости после этого горячего денька, страшной суматохи штабной оперативной работы.
   – Здорово, капитан, – бодрым и немного фальшивым голосом сказал начальник медицинской службы. – Как там генерал дивизионный, всех довел до дрожи?
   – Довел, как же, – отозвался оперативный. – В Советской армии что ни генерал, то зверь. Нечеловеческая порода. Крикнет – кровь леденеет. Хорошо, что наш командир – всего лишь подполковник. Замордовались бы мы с генералами…
   – Вот что, товарищ капитан, – осторожно начал Игорь Иванович, – помог бы ты нашей сестричке.
   Дежурный расплылся в улыбке:
   – Что за проблемы. Сейчас порешаем. Я же ее хорошо помню. На операции у ней лежал… В лучшем виде меня обработала…
   Елена выступила вперед и сказала зазвеневшим в тишине, напряженным голосом:
   – Товарищ капитан, я вас очень прошу… Только не отказывайте, умоляю… Вызовите для меня по связи «Метель-один».
   Она качнулась, когда дежурный раздраженно замахал руками.
   – Да вы что, с ума сошли. Вы что… Это же оперативная связь…
   Дежурный даже затряс головой, так что шапка съехала на плечо.
   – Там же Сидорчук-зверь на прямом проводе! Здесь генерал, понимаешь, бдит! Съедят сразу! Без закуси! Что вы, не понимаете?.. Вы в своем уме?..
   Он махнул рукой и хотел было уже отвернуться от Елены, как она с силой вцепилась в его рукав.
   – Это я не в своем уме? Забыли уже, совсем забыли… Вы сейчас, конечно, при своем уме и здоровыми ручищами машете, а кто вас, бессознательного, с вертолета снимал? Кто переносил вас на операционный стол? Кто пулю из руки вырезал? Забыли, при своем-то уме… Это я тогда артерии ваши нежные берегла, чтобы не одеревенела рука, не стала парализованной. А вы сейчас очень здорово машете… Своими здоровыми руками… Невозможно, нельзя… Съедят вас… – Елена захлебнулась от слез. – Игорь Иванович, как же он может…
   – Ну, Елена Сергеевна, – взмолился оперативный, – что вы сразу-то… Да я что? Да я ничего… Мне себя совсем не жаль… Честное слово! Пусть меня хоть десять раз снимают. Ради вас готов хоть к расстрелу через повешение…
   Оперативный решительно развернулся в сторону штаба.
   – Только тихо, на цыпочках и говорить шепотом. Может, генерал и не проснется. Спит второй час, прямо как медведь в лежке…
   Они на цыпочках зашли в дежурную комнату. Елена села на стул перед большим корпусом радиостанции. Взяла в руки нагретую коробочку с микрофоном. И зазвенел в эфире ее слабый печальный голосок:
   – Метелюшка…
   Заворочался в кресле тучный генерал, заулыбался во сне. Видно, женский голос направил его дрему прямо в домашние стены, к зеленому бархату штор, крахмальной чистоте скатертей, золотым абажурам с дрожащей бахромой… Эх-эх…
   И ничто не нарушило краткий минутный разговор Елены с Андреем. Весь эфир замер в смущении. Только после их разговора, спустя минуту, раздался в наушниках голос командира полка:
   – Капитан Черненко, я тебя за это хулиганство в эфире с дежурства должен снять. Но не снимаю… Объявляю нестрогий выговор. Понял? А с Елены Сергеевны спросу нет. Я ее понимаю. Конец связи…

7

   Шульгин с товарищами лежал на потушенном кострище. На теплой земле, где только что горел костер, на котором грели консервы и кипятили чай в металлических фляжках. Угли были выметены. Наброшена палатка. И лежали на горячем пятачке многоопытные солдаты, разметавшись под бушлатами, зная, что теплая от костра земля не скоро остынет под их телами. И Андрей ворочался с боку на бок, мучаясь и представляя, что какой-нибудь забытый уголек сейчас прожжет сухую ткань, и вновь вспыхнет и заискрится бушующий вездесущий огонь, подобный тому, пожравшему вертолет беспощадному пламени.
   Шульгин мысленно отмахивался от этой совершенной глупости, беспокойно ворочался, но взгляд неожиданно натыкался на черные глинистые стены окопа, и перед глазами вставали обгоревшие и смрадно пахнущие останки погибших солдат в черных потеках свернувшейся крови.
   Закурил. Привычно спрятал огонек в кулак. Здесь даже по крохотному сигаретному огоньку могла прийти в гости снайперская пуля. Запрокинул голову в небо.
   Со стороны полка из далекой непроглядной темноты послышался тяжелый гул. Андрей угадал залп полковых гаубиц. Дыхание бога войны. Не спали артиллеристы. Начали обстрел соседних вершин. Сооружали вокруг полкового десанта огневой заслон. Если где-то рядом бродили духи враждебными ночными привидениями, то для них сейчас выпадет осколочный дождь.
   Действительно, над соседними скалами повис первый прицельный осветительный снаряд. Желтый негаснущий шар. И через некоторое время на эти скалы посыпались снаряды. Протяжное эхо взрывов понеслось над вершинами. Ветер пахнул горьким дымом.
   Солдаты на дне окопа спали невозмутимо крепко.
   Над соседними скалами воздух рвало, как простыню. Беспокойно колыхались среди вспышек огня черные тени. Шульгин почему-то машинально нащупал рукой радиостанцию. Безотчетно пододвинул ее поближе. В груди шевельнулась неясная тревога, будто влажной холодной рукой провели по спине.
   А в следующее мгновение он увидел прямо над своей головой вспыхнувший желтый светящийся грибок на невидимом парашютике. Такой же желтый немигающий шар горел несколько минут назад над соседними вершинами. Прицельный осветительный снаряд.
   Шульгин рванул к себе радиостанцию и крикнул поверх спящей высоты так, что у дежурного по окопу Матиевского заложило уши:
   – В окопы… Всем в окопы… Немедленно…
   Матиевский ничком свалился вниз. А Шульгин, наоборот, высунулся наверх и, натягивая наушники на голову, продолжал кричать зычно и раскатисто. Когда последнюю фигурку дежурных солдат слизало на дно окопов и попрятались повсюду черные пятна голов, лейтенант и сам нырнул вниз, уткнувшись в теплые ожившие тела солдат. И вовремя. В то же мгновение вершина вздрогнула, и землистые стены окопа развернулись и осыпались вниз. С барабанным грохотом полетели на плащ-палатку крупные комья земли. Засвистело, запело над головой звенящими струнами летящих осколков. Отозвалось со всех сторон лающей солдатской руганью.
   Шульгин стряхнул с лица землю и немедленно вышел на связь:
   – Первый! Я – Метель-один, прием! Нахожусь под обстрелом нашего полкового артдивизиона. Прошу немедленного прекращения огня. Мои люди под обстрелом. Прикажите прекратить огонь. Я – Метель-один! Прием!
   В наушниках тут же отозвался скрипящий сердитый голос:
   – «Первый» на связи. Людей в укрытие. Доложите о раненых. Пострадавшим оказать помощь. Как понял меня, прием!
   Шульгин хотел ответить, что люди, слава богу, в укрытии, что о раненых доложить невозможно и что если хоть один ранен или, не дай бог… то этим артиллеристам… Но в это время земля рядом вздрогнула, стены окопа вздыбились, поднялись в воздух и рухнули прямо на лежащих людей. Окоп смяло, как пустой бумажный стаканчик, сровняло с землей, завалило рваными дымящимися глыбами. Снаряд разорвался в полуметре. Из развороченной земли над бывшим окопом старослужащих торчала только погнутая безжизненная антенна.

8

   Окоп с Шульгиным сначала обходили стороной – слишком огромной казалась в темноте пахнущая гарью воронка. И, может быть, вообще до утра не обнаружили бы их братскую могилу, если бы земля вдруг не зашевелилась и среди глинистых комков не показалась бы грязная растопыренная пятерня. Вслед за пятерней возник черный бугор плеча и, наконец, чумазый ком головы. Тут же прозвучал рычащий, плюющийся голос:
   – Похор-р-ронщики хреновы! Разули бы глаза, тьфу-у-у на вас! По живым людям ходите…
   Богунов вывернул свое мощное тело из земли. На его голос со всех сторон сбежались товарищи. И хоть голос этот нещадно матерился, скрипел песком на зубах, плевался и сыпал проклятиями, ему несказанно обрадовались. Комья земли полетели во все стороны торопливо и яростно.
   – Все живые, – сержант, часто отплевываясь, рыл землю руками, – все шевелились подо мной. Тьфу-у-у… И лейтенант живой. Подталкивал меня коленом под зад… Тьфу-у… Ну, живучий наш лейтенант! Везет нам с ним! Тьфу-у-у… Сколько раз хоронят, не похоронить. Тьфу-у, тьфу-у… Тащи их живее, ребята. И воды несите побольше. Наглотались земли по самое-самое… не балуйся… Тьфу-у, тьфу-у…
   Вскоре откопали всех. Очумевших, оглохших, залепленных землей. Они сморкались, плевались, беспомощно жмурили глаза. Матиевский долго тряс головой. Потом прохрипел с кашлем:
   – Лейтенант-то живой? Ни фига не вижу… Глаза, кажется, землей выдавило…
   Шульгин отозвался с хрипом:
   – Я в порядке. Бывает и хуже… Слава богу, вроде дышу… Только в голове сильно гудит… Кажется, все живы, черви земляные, а-а? – повернулся он испачканным лицом к солдатам. – Как остальные? Потери есть? Командиру докладывали?
   Из темноты донесся голос:
   – Докладывали. Только что. Потерь нет. Кроме вас…
   – Как это? – Шульгин поперхнулся. – Кроме нас?..
   Голос виновато пояснил:
   – Так вас же нигде не было. Вон ведь как вас аккуратно завалило. Ровным пластом. Мы же фонарями светили… Рядом пустая воронка, даже котелков не нашли… Вот и доложили… Думали, разнесло вас всех. Вдребезги… Подчистую… Как ребят с «вертушки»…
   Шульгин затряс головой:
   – Как это разнесло? Кого это вдребезги? Кого подчистую? На-ас?.. Да вы знаете, что сейчас?.. Да вы всех на уши… – Шульгин потрясенно замолчал. Потом нервно рассмеялся. – Стоило выбираться с того света, чтобы узнать, что ты умер. Ну, вы даете, юноши! Радиостанцию, живо! И запомните, похоронщики: не спешите хоронить своих. Всегда искать без устали. Искать до последнего… Не теряя надежды… Постучите по деревяшке.
   Принесли радиостанцию. Лейтенант сжал тангенту:
   – Первый! Я – Метель-один, прием! На связи Шульгин. Первый! Я – Метель-один, прием!
   В эфире раздался резкий ворчливый голос:
   – Шульгин?.. Что за шутки? Кто докладывает? Я – «Первый», прием!
   Шульгин прокашлялся:
   – Докладывает Шульгин. В моей группе потерь нет. Ни одной потери. Повторяю, ни одной потери. Все целы. Я – Метель-один, прием!
   – Шульгин? То есть как Шульгин? Как это все целы? Кто докладывает? Прием!
   Долго в эфире стояла полная неразбериха. «Первый» все пережевывал слово «потери», хрустя им на зубах, как стеклом, пока Шульгин не взорвался:
   – К еб… фене… все потери! Несколько человек завалило взрывом вместе со мной… Нажрались земли досыта, как шахтеры в забое… Сознание потеряли… Теперь все в порядке. Вроде все целые… Возможно, только немного контужены… Словом, отделались испугом…
   Голос в эфире крякнул:
   – Теперь ясно. Теперь понятно. Ну, и дела! Напасти на вас сыпятся, как из ведра. Держитесь там… Вопросы есть?
   Шульгин ответил не спеша:
   – Есть один вопрос… Кто был артнаводчиком, кто корректировал огонь отсюда, с нашей стороны? Очень интересно узнать эту фамилию.
   «Первый» ответил нехотя, с недовольством:
   – Огонь артиллерии корректировал лично командир артдивизиона. Он сейчас рядом со мной. Принимает непосредственное участие в операции.
   Шульгин с хрустом сжал тангенту, желваки выступили на скулах:
   – У меня просьба, товарищ «Первый», передать командиру дивизиона – а при встрече я скажу ему тоже, – Шульгин взорвался кашлем, сжал рукою ноющую грудь, – если он вышел в горы, чтобы заработать орден на грудь, то пусть занимается делом по-настоящему…
   Голос «Первого» стал сухим, неприязненным:
   – Вы вдвое моложе командира дивизиона, товарищ лейтенант.
   Шульгин ответил, твердо выделяя каждое слово:
   – Мне кажется, на войне моложе тот, кто хуже воюет…

9

   Солдаты залегли под огнем, низко бреющим затылки. Начали вгрызаться в землю.
   Недалеко от Шульгина замешкался молоденький младший сержант. Испуганно застыл и словно окаменел. Только и догадался перегнуться пополам и выставить навстречу летящим пулям напряженный мокрый лоб. Огонь душманов немедленно перекинулся на эту скорченную мишень.
   В сознании Шульгина промелькнули обрывки скомканных мыслей. Он вспомнил, что этот беспомощный младший сержант недавно прибыл из учебной части Союза. Начавшийся обстрел был самым первым в его короткой военной жизни. Уже рванувшись к нему, на бегу, Андрей подумал, что вообще не стоило брать его на такую сложную операцию. Лучше было бы оставить его в наряде, мести пыль между ротными палатками.
   С первых дней прибытия в полк этот парень начал мочиться в постель. В Афганистане такое случалось. Подготовка младших командиров в учебных частях Союза оставляла желать лучшего. Приходили «из-за речки» физически слабые, немощные, незакаленные, зачастую парализованные страхом. Как правило, младших сержантов из союзных учебок тут же лишали званий. Некоторое время они еще носили лычки на погонах, но уже командовали ими старослужащие рейдовых рот, проявившие настоящий характер в боевых операциях. А позже и липовые сержантские лычки летели в мусорные баки. Афганская школа службы оказывалась надежнее напрасно потраченных шести месяцев учебы в союзных учебках.
   Еще Шульгин вспомнил, что командир первого взвода Алешин написал рапорт о переводе и разжаловании этого горе-сержанта. Рапорт, подписанный командиром роты Орловым, утонул в штабной канцелярии. И, конечно, давно уже не был ни для кого этот юный сержант начальником, даже для самого себя. Но сейчас к нему со всех сторон сбегались люди.
   Бежал долговязый Матиевский, размахивающий, словно коромыслом, снайперской винтовкой. Бежал ротный Алексей Орлов, прижимая рукой слетающую шапку. Бежал Богунов, грузно топая слоновьими сапогами. Бежал Шульгин, и антенна со свистом рассекала позади него воздух. Бежал взводный Алешин, скидывая на ходу лямки громоздкого вещевого мешка. Что-то кричали вокруг солдаты, солено и хлестко. Пули плясали вокруг бегущих злыми фонтанчиками. А одуревший сержант стоял по-прежнему неподвижно, нахохлившись и беспомощно разводя в стороны руками. По какой-то неведомой причине он не мог совершить простое разумное действие – лечь, вжаться в землю, припасть своим худым животом к спасительному гребню высоты.
   Алешин оказался первым. Он прыгнул к сержанту легко и пружинисто, почти не касаясь кипящей от пуль земли. На лету выбросил руку и с хрустом ударил в плечо. Сержант охнул по-бабьи и отлетел далеко от Алешина в сторону… В то же мгновение все бегущие рухнули вниз, покатились в разные стороны, распластались среди валунов, как ящерицы. Пули со злостью защелкали по камням, высекая россыпи щебня, побежали за катающимися телами, забрасывая их горячими песчаными ручейками.
   Младшего сержанта отбросило за камни. Руки его беспомощно разлетелись. Он забормотал что-то жалостно. Вздохнул с протяжным всхлипом. Принялся вскрикивать часто и тонко, по-бабьи. К нему пополз Матиевский. И тут же сообщил с досадой:
   – Вот зараза такая, ранен! Нарвался все-таки, дурепа… Докладываю. Ранение тяжелое.
   Роковое слово быстро понеслось по цепочке и уже через несколько секунд раздалось в полковом эфире. Шульгин, почувствовавший и невольную досаду, и глухое раздражение, и жалость, тоже пополз к сержанту, царапая щеки о колючую солому. С другой стороны к раненому спешили ротный и Богунов. Алешин тоже пополз за всеми, но ротный остановил его жестом.
   – Возвращайтесь во взвод, – приказал Орлов, – немедленно готовьте группу для эвакуации. Вызовите старшину роты. Здесь мы управимся сами…
   Алешин развернулся в сторону холмиков свежевырытой земли. Несколько фонтанчиков вздыбленной пыли отметили его продвижение. Блеснули на другой стороне ущелья всполохи автоматного огня.
   Орлов подобрался к раненому сержанту. Незадачливый парень вздрагивал, покачивался, и сквозь стоны изо рта толчками выливалась кровь. Не сразу обнаружилось и место ранения. Лишь после того, как стащили с него потрепанный бронежилет, грязный бушлат, разорвали тельняшку, мокрую от крови, нашлась непростая рана. Пуля скользнула в тело возле ключицы, пробила легкое и вышла бугорком на спине, пройдя невидимый путь вдоль всего тела. Видно, зацепила она сержанта уже на лету, когда он был отброшен рукой лейтенанта Алешина. И, может, вовсе и не ему предназначалась эта пуля. Ладная фигура Алешина или крепко сбитая, мужицкая фигура Орлова были куда приметнее жалкого силуэта сержанта.
   Матиевский обтягивал рану бинтами, едва успевая накрывать расползающиеся пятна крови, еле слышно бормотал:
   – Что ж, ранен… Терпи. Могло быть и хуже. Голова хоть цела. Выживешь, орел, не боись… У меня рука легкая, не первого бинтую, – он кивнул в сторону офицеров. – Вон и Орлов был у меня на перевязке. И Богунов… Со счету я уже сбился… Понял?..
   Матиевский разорвал кончик бинта надвое, быстро затянул узелок, соорудил лохматый бантик.
   – Думаешь, мне тебя жаль… Фига с два… Мне друзей своих жаль… Если бы что с Алешиным, или с ротным, или с Шульгиным случилось из-за такого салаги… Уж я бы тебе накрутил бинтов, член ты… Союза молодежи…
   Матиевский повернулся к Шульгину.
   – Я ведь отталкивал Орлова, хотел задержать. Разве можно, чтобы ротные лично под пули кидались. Ну, и задержал, – он коснулся рукой рассеченной брови, – вот они, следы зверского насилия. Шарахнул меня командир каменной ладошкой…
   Орлов, собиравший остатки аптечки в вещевой мешок, усмехнулся:
   – Не лезь под руку, солдат. На войне к раненому бегут те, кто ближе всех. Святое дело. Сам погибай, а товарища выручай. Случится тебе вот так же беспомощно валяться, будешь знать, что товарищи немедля на помощь придут.
   Шульгин подмигнул Матиевскому:
   – На себя лучше посмотри… Тоже член Союза молодежи… Ремень винтовки пулей пробит, в вещмешке дырки, на прикладе царапины пулевого происхождения. Да ты сам через пули, как через решето, просочился.
   – Ага, – хмыкнул за спиной неунывающий Богунов, – посмотрите на этого члена… Каблук на сапоге сорван… Кажется, пулей. Слизало, как корова языком. Веселенькое дело… А у вас, товарищ лейтенант, смотрите, антенну перебило над самой головой. Чуть ниже, и девятка в сердце… Придется антенну менять. Запасная есть?..
   – Есть запасная… Поменяем, сержант, не проблема. Главное сейчас – этого доходягу с того света вытащить.
   Раненого сержантика перевязали добросовестно. Запеленали ему всю грудь. Шульгин достал из своей личной аптечки промедол, заглушили раненому боль уколом наркотика, выдававшегося специально для таких случаев. Аккуратно перетащили безвольное, бесчувственное тело на плащ-палатку.
   Сержант уже бредил под дурманящим действием промедола. Слезящиеся глаза заплыли туманом. Губы, искусанные до крови, вдруг задергались в идиотской улыбке.
   Забыв о ранении, о боли и даже о самой войне, раненый сержант вдруг фальшиво запел, перебивая несвязные слова песни идиотским смехом.
   – Болванкой шле-е-пнуло по ба-а-ашне… Ха-ха-а…
   Он отталкивал руки склонившихся над ним офицеров, словно они причиняли ему щекотку, и даже порывался встать.
   – Действует промедол, – спокойно заметил Орлов. – Если будет дергаться, на вторую пулю нарвется, салага. Надо его перетаскивать. Действуем, ребята…
   Но не так просто было волочить под прицельным огнем душманов беспокойно мечущееся тело раненого. Трудно было тащить по камням большую спеленатую куклу, не поднимая головы, плотно прижимаясь к земле. Минуты тянулись медленно. Свистел горячий свинец над головой, скалывая куски горной породы. Десятки враждебных глаз пристально следили за их действиями с противоположных высот через прицелы раскаленных стволов, а четверо взмокших парней вытягивали плащ-палатку с раненым сантиметр за сантиметром, тяжело дыша и выбиваясь из сил. Наконец они вытащили раненого на другой склон высоты. Уложили насколько можно удобнее и упали навзничь возле лихорадочно дрожащего тела.

10

   Орлов бросил взгляд на спеленатого бинтами сержанта.
   – Больше мы его в глаза не увидим. С таким ранением или спишут, или оставят в Союзе… – Орлов махнул рукой. – Ну, и слава богу! На что там вообще смотрят, в Стране Советов? Таких младенцев на войну посылают! Это же смертный приговор кто-то ему подписал!
   – Да, уж точно кто-то на смерть послал. И не его одного, – смахнул Шульгин пот со лба. – Верно замечено, командир. Кого попало шлют на войну. Простых пахарей бросают под пули. Я с ним толковал по прибытии. Он трактористом работал в селе. ПТУ у него за спиной.
   Шульгин развязал шнуровку горных полусапожек, стянул с ног, с наслаждением вытянул носки.
   – Простой пахарь… В тракторах хорошо разбирается, в каких-то там сроках посева. В селе на своем месте. Заматереет, хорошим мужиком станет. А на войне – просто мишень ходячая. Такие недотепы живут только до первого боя…
   Орлов достал смятую пачку московской «Явы».
   – Такие юноши со слабой нервной системой не для войны. Не для них это смертное дело! – Орлов сжал кулак. – Опериться не успели, а им автоматы в руки. Стреляй, коли, руби… Нет, на такую войну нужны добровольцы, – Орлов хлопнул кулаком по колену, – только добровольцы. Отборный состав выученных спецвойск…
   Посыпались крошки табака на плащ-палатку. Выплыла из-под пальцев полоска дыма.
   – Подписал контракт, – Орлов снова рубанул ладонью, – и делай военное дело на совесть. Получай тройной оклад.
   – Я что-о?.. Я бы пошел! – оживился Матиевский. – Люблю воевать, честное слово… Дышится мне тут легко. Чувствую себя на своем месте. Не то что на гражданке, где простой человек что ноль без палочки. Если бы хорошо платили, я бы точно пошел…
   – А я бы не пошел, – возразил Богунов. – Дурак ты, Серега… Разве война – это дело? Пахать землю – это дело! Я, между прочим, тоже простой тракторист. Пахарь, короче… И я вам скажу, что землю нужно просто пахать! С любовью и лаской! Понятно! А не окопами уродовать…
   – Ну, вот и паши, – засмеялся Матиевский. – А мне с винтовкой интереснее. Я оружие очень уважаю, – Матиевский погладил снайперскую винтовку. – Если бы кинули клич, позвали на войну, набралось бы нас, добровольцев, с армию…
   – А может, и не набралось бы, – усмехнулся Шульгин. – Русские за деньги не воюют. Если уж воевать, то воевать надо за взгляды, за идею, а не за тройной оклад. И лучше всем народом, а не поодиночке.
   – Все, хватит… Некогда философствовать, прекращай базар, – оборвал всех Орлов. – Вон, уже ребята из первого взвода на подходе. Передадим раненого для эвакуации и продолжаем войну.

   Эвакуация раненого сержанта оказалась непростым делом. Еще вчера вертолеты садились на позиции прямо под обстрелом, и летчики низко брили воздух над душманскими позициями. Но на следующий день «вертушки» уже ходили высоко над горами, недосягаемые для пулеметных очередей душманов, и эффективность их собственного огня уже оказалась равной нулю, а посадка вертолета для раненого и вовсе была назначена в шести километрах от места боя. Видимо, командование эскадрильи, потерявшее две дорогих машины и лучших своих летчиков, решило позаботиться о безопасности. И присутствие вертолетов, парящих на недосягаемых высотах, оказалось теперь почти бесполезным.
   Пришлось Орлову выделять из поредевшего состава роты специальную группу эвакуаторов во главе со старшиной роты. Прапорщик с невоенной фамилией Булочка принял эстафету с раненым, и вскоре пригибающиеся от тяжести силуэты спасательной группы скрылись за валунами.

11

   Капитан Шкловский, батальонный замполит, молодой тучный офицер с рыхлой фигурой и, казалось, немного укороченными ручками и ножками, вышагивал среди камней осторожной аккуратной походкой, взмахивая маленькими ручками, озабоченно глядя под ноги, подобно петербургской барышне, лавирующей посреди луж на городской мостовой.
   – Мы к вам в гости с подарками… Вот, батальонная батарея не управляется, – слегка задыхаясь, сказал он. – С «вертушек» сбросили двадцать ящиков с минами. Если оставить все в батарее, они же с места не сдвинутся, вгонят их в землю по плечи эти мины. Трофимов приказал раздать всем поровну. Я вот для примера личному составу лично взялся нести одну мину. – Шкловский повернулся и показал торчащий из его худого вещмешка хвост мины. – Давайте, товарищ лейтенант, проявляйте фронтовую солидарность, окажите помощь нашей карманной артиллерии.
   Он сделал серьезное лицо, словно стараясь обрести солидность, недостающую его молодому возрасту. Шкловский вообще старался выдерживать дистанцию между собой и всеми офицерами батальона. Обращался со всеми подчеркнуто по-уставному, по званиям и на «вы», держался суховато и вежливо, редко улыбался и никогда не шутил. Не участвовал в перекурах, и даже на общие батальонные застолья, куда силком тащил его батальонный командир Трофимов обмывать ордена, звания или поминать погибших, он приносил с собой сок или пенистый лимонад в банках и, прикрывая ладонью кружку от крепких угощений ротных офицеров, пил только свой лимонад, глотая его с какой-то суровой важностью.
   Может быть, батальонный комиссар опасался хоть на мгновение потерять свое начальственное положение среди офицеров, многие из которых были старше его по годам и жизненному опыту? Может быть, ревниво берег свой авторитет от каких-то пятен, а может, просто не умел Шкловский быть искренним и естественным, но только велась всегда какая-то странная игра в субординацию между Шкловским и подчиненными, и многое казалось в этой игре фальшивым.
   – Утреннюю политинформацию уже провели, товарищ лейтенант? – деловито спросил он, доставая из планшета чудом сохраненную в чистоте нарядную красную папку. – Я вас уже инструктировал, что если нет возможности во время операций проводить двухчасовые политические занятия, нет подобающих условий, то политинформация минут на десять – это мероприятие возможное и важное.
   Шульгин поморщился, не зная, как ответить: соврать с легкостью, как лихо врали взводные о проводимой политработе, или ответить прямо, а значит, грубо.
   – Возможность трепаться есть всегда и везде, – наконец нехотя сказал он, – только хотя бы здесь, в горах, отдохнуть от лишней болтовни, товарищ капитан. – Неловко пожал плечами и посмотрел Шкловскому в глаза: – Ну, пустая же трата времени – воздух сотрясать языком. Тут бы успеть оружие почистить, боеприпасы пересмотреть, портянки сменить. Да просто посидеть перед тем, как на целый день такую вот ношу на шею кинуть. – Кивнул на туго набитые вещевые мешки.
   Шкловский сердито поджал губы.
   – Это же ни в какие ворота… Хоть уши зажимай, не понимаю… Знаете, товарищ лейтенант, что вы на самом плохом счету в нашем полку как политический работник. Вы бы вот поменьше махали шашкой, а работали, как подобает коммунисту. Вы же не так давно из училища, весь теоретический курс партполитработы еще наизусть помните. А я не удивлюсь, если узнаю, что у вас партийное собрание не приводилось с нового года.
   Шульгин усмехнулся. Партийное собрание в их роте не проводилось уже не три месяца, как наивно ужасался Шкловский, а больше года, хотя аккуратные липовые протоколы, заполненные ротным писарем по шаблону, регулярно сдавались в канцелярию батальона. Однако такой правды Шкловский не выдержал бы.
   – Вы меня пригласите на ближайшее партийное собрание, товарищ лейтенант, – проворчал Шкловский сухо, – я выступлю с докладом о необходимости активной политической работы в боевых условиях. Жду вашего приглашения.
   Он выпрямился, скрестил короткие ручки на заметном животике, который едва стягивали пластины новенького чешского бронежилета, и вызывающе поглядывал на Шульгина, будто ожидая немедленного приглашения на столь высоко ценимые им собрания.
   Тот пожал плечами:
   – Вряд ли вы расскажете нам что-нибудь новое, товарищ капитан. Между прочим, на государственных экзаменах, которые я в военном училище сдавал не так давно, как вы точно заметили, мне именно такой вопрос и достался: партийно-политическая работа в боевых условиях. Интересное совпадение, не правда ли, товарищ капитан? Из сотни вопросов досталась та тема, которую уже через несколько месяцев пришлось проверять на практике.
   Шкловский хмыкнул, взмахнул пухлой ладошкой с маленькой расческой, которую он словно фокусник вытащил из глубины многочисленных своих карманов:
   – Интересно, товарищ лейтенант, как вас оценила государственная комиссия?
   – А вы поглядите мой диплом, – ответил Шульгин, – в моем личном деле лежит оценочный лист. Государственный экзамен сдал на «отлично». Я отвечал самым первым председателю экзаменационной комиссии, какому-то московскому генералу из ГЛАВПУРа. А вы сами знаете, во время «ГОСов» столичным генералам в училищах демонстрируют только самых сильных выпускников. Чтобы произвести на них неизгладимое впечатление.
   Шульгин пододвинул к себе автомат, резким движением скинул крышку ствольной коробки и стал разбирать оружие отточенными выверенными движениями, продолжая спокойно разговаривать с напряженным Шкловским.
   – Генералу ответ понравился. – Усмехнулся, продолжая протирать промасленной ветошью спусковой механизм. – Даже предложил оставить меня на кафедре партийно-политической работы преподавателем. Наши офицеры чуть не окаменели. Потом ротный осмелился возразить. Если бы, говорит, товарищ генерал, вы все четыре года с этим отличником бились насмерть, вы бы ему только одно направление выдали – в рудники, на Колыму. Я, говорит, сам туда попрошусь, если он в училище останется. На Колыму, правда, разнарядки не было. Но вот в Кушкинскую дивизию была единственная разнарядка. Говорят, дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут. Но вот я на Кушке был, а потом оказался еще дальше Кушки – и командую, как правило, небольшим отделением в группе прикрытия.
   Шульгин кивнул в сторону прислушавшихся к разговору парней из авангардной группы.
   – Если посмотрите мой аттестат, обратите внимание, мог получить золотую медаль, но на последнем четвертом курсе срезали на экзамене по уставам. Сказали, нельзя ставить больше того, что вытворял все четыре года. Поставили троечку с натяжкой.
   – Да, – крякнул Шкловский внушительно, – с уставами вы, действительно, не в ладах до сих пор. Просто удивляюсь, как вам удается сохранять авторитет среди личного состава. Не вижу никакого личного примера от вас. А личный пример для офицера – это буквально все! – Шкловский качнулся, шевельнув завязанную на тесемках вещмешка мину, словно специально выставленную напоказ. – Ладно, товарищ лейтенант, не буду мешать распоряжаться с боеприпасами. Мины на этой операции нужны просто как воздух. Вчера мы бы ни на шаг не продвинулись, если бы не собственная батарея за спиной.
   Шкловский присел в окопе, раскрыл свою папку и принялся листать густо исписанные страницы. Шульгин тем временем вызвал Богунова и показал ему на ящики с боеприпасами.
   – Принимай подарки, сержант, от нашей батальонной артиллерии. Раздай каждому солдату минимум по одной мине, а там уже смотри индивидуально. У кого позволяет здоровье, тому в нагрузку – вторая мина. Только предупреждаю, дембелей не выделять, раздать всем поровну.
   Богунов развел руками:
   – Обижаете, товарищ лейтенант. Между прочим, это только в примерной разведроте, которой нам всегда глаза тычут, дембеля налегке в горах ходят. Всю тяжесть у них молодежь зеленая таскает. У наших дембелей таких барских замашек не наблюдается. Берем пример с родных офицеров, которые тоже носильщиков не держат, не то что некоторые, – Богунов покосился на батальонного комиссара, сердито шуршащего газетами, вынутыми из тощего вещевого мешка.
   – Некоторые вещмешки бумагой набивают, – хмыкнул Богунов, – питаются вроде воздухом, а спят, наверное, под газетками.
   Шульгин украдкой показал сержанту кулак. Богунов ловко выпрыгнул из окопа, не в силах спрятать нахальную улыбку. Тут же загрохотал над окопами его зычный голос.
   – Товарищ лейтенант, – обиженно и неприязненно заговорил Шкловский, – смотрю я на вас и просто удивляюсь. Вы разве не понимаете, что с подчиненными надо обращаться исключительно на «вы»? Это удерживает их от ответного «тыканья», не провоцирует на хамство. И вообще, у вас какие-то легкие отношения с личным составом. Я бы даже сказал – панибратские. Не армия тут у вас, а какая-то партизанская вольница. Просто удивительно, как это солдаты еще подчиняются вам и сохраняют какое-то уважение?
   Шульгин внимательно посмотрел на Шкловского.
   – А я, товарищ капитан, удивляюсь совсем другому. Вот мы с вами – русские люди, кажется, и говорим по-русски, а языки у нас с вами будто бы разные…

12

   – Объясняю для непонятливых, – громко говорил Богунов, – чтобы потом не били в грудь ногами… К нам доставлены подарочки от любимой артиллерии, – Богунов покрутил миной над головой, – каждому штука, а для особо избранных – две. Прошу разбирать без драки и по очереди. Хватит всем – жадных просим не волноваться.
   – Ничего себе подарочки, – ворчал кто-то, – мало нам своих боеприпасов? На десять дней боев набрали, не разогнешься. Так еще от ленивых соседей перепадает.
   – Ага, нашлись подарочки! Нет, чтобы жратвы подбросили, скоро паек кончается. А то эти железные окорочка не пожуешь, зубы обломаешь…
   – Зато вот вам гантельки каждому! Ха-а… Физкультура для рейдовой роты. Вот кончатся патроны, будем бегать за духами и по темечку их, паразитов, гантелечкой, по темечку…
   Богунов критически оглядывал каждого подходящего, словно лошадь на базаре, похлопывал, пощупывал.
   – Худоват, плоховат, парниша. До второй мины не дорос. Получай одну. Кто следующий? Ага-а! Товарищ Матиевский. Вот она, каланча пожарная! Глаза завидущие, руки загребущие! Тебе за особую вредность характера две мины.
   – Ох, и обижусь я на тебя когда-нибудь, гражданин начальничек, – огрызался Матиевский, – отрастил шею, из-под ушей сразу плечи начинаются. Щеки лопатами. И еще на стройных юношей обзывается. Телеса бегемотские…
   Солдаты отмечали их перепалку дружным хохотом.
   – Следующий, следующий… Недовольные жизнью и начальством злопыхательствуют в сортирах, глубоко вдыхая тамошние ароматы. Осенев, подходи, не робей, тебе по росту положена только одна порция железятины.
   – Плохо меряешь, сержант, – Осенев подобрался, нахмурился, – я потяну и вторую мину.
   – Ты что, Осень, сдурел, – крикнул кто-то из солдат, – мало тебе пулемета для твоей комплекции?
   – Ага… Он скоро миномет за спину повесит для равновесия.
   – Ну, дает Осина. Гнет крепче железа!
   Богунов развел руками:
   – Коллектив единодушно не одобряет. И лейтенант приказал – всем по справедливости. На килограмм живого веса строго по норме. Вот этому амбалу две мины, как слону припарка.
   Развернулся к подходящему Касымову. Гигантская фигура второго ротного пулеметчика нависла над снарядными ящиками.
   – Что-то мы не торопимся, Эльдарчик? Захворали, что ли?
   – Ага… Больной совсем. Ноги, падла, натер… – угрюмо проворчал Касымов. – Две мины не надо, сержант. Не ишак Касымов. Давай одна мина. Две не надо… Не молодой уже.
   – Что ты говоришь, – насмешливо всплеснул руками Богунов, – мы уже навоевамшись. Нас пора с оркестрами и цветами встречать. Вот вам еще один пионер с дипломатом на веревочке, как выражается наш комполка Сидорчук.
   – Ты сказал, да-а… Сказал… Вообще мина брать не буду, – вдруг зло огрызнулся Касымов и как-то угрожающе осел на своих гигантских кривоватых ногах. – Не нанялся Касымов мины таскать. Мне пулемета хватит, да-а… Минометчики эти во-о-н день сидят, ночь сидят на одном месте, да-а-а… А я с этой боеприпасой бегай сюда-туда…
   Касымов сжал кулаки и напрягся, бегая взбешенными глазами по насмешливому лицу своего сержанта.
   – Ты кулачки свои лучше разожми, Касым-джан, расслабься, – как-то задушевно заговорил Богунов, улыбаясь и смешливо подрагивая бровью. – Я же кипящих чайников не боюсь. Покипишь-покипишь и перестанешь! – Богунов вдруг быстро наклонился к самому лицу Касымова так, что тот испуганно отпрянул назад, и прошептал тихо, чтобы не донеслось до офицеров, наблюдающих за ними издалека. – Не возьмешь мины, душара, руки переломаю… Нечем будет косячок к губам поднести.
   Касымов обмяк, с досадой схватил мины и как-то обреченно отошел в сторону, размахивая злосчастными боеприпасами, не замечая их чугунной тяжести.

13

   Он закашлялся, достал из какого-то кармашка чистый носовой платок, аккуратно промакнул влажный лоб. Платок развернулся сияющей белизной, рванулся белым флажком на ветру из рук.
   – Я вас серьезно предупреждаю, – строго отчеканил Шкловский, скомкав в руках непослушный платок. – Наводите в роте настоящий дисциплинарный порядок. Партизанской вольнице должен быть положен конец. Солдаты должны обращаться к вам и к младшим командирам строго по-уставному. А вот с этими вашими смехуечками – один шаг до беды.
   Он развернул платок и принялся аккуратно складывать его в маленький квадратик, словно демонстрируя, как надо наводить во всем идеальный порядок.
   Шульгин наблюдал за ним с раздражением.
   – Все-то вы правильно говорите, – сказал он тихо, царапая ногтями содранный скользящим ударом пули лак на прикладе автомата, – одна цитата из устава, другая из учебника, третья из газеты. А вот интересно было бы посмотреть, как бы вы сами поставили на место этого неуправляемого дембеля. Если бы сами оказались на месте сержанта Богунова. Или вы думаете, Касымов – послушный пунктик из ваших идеальных параграфов. Вытянется в струнку, ручки по швам, глазки в переносицу, и пойдет строевым шагом по этим камням, ать-два-а…
   Шульгин хмыкнул, непроизвольно погладил автоматный приклад, ласково и успокаивающе, как домашнюю кошку.
   – Читать лекции с кафедры, сочинять инструкции – занятие нехитрое. Лекторов и инструкторов развелось много. Даже чересчур много на душу населения. Вот если бы эти лекторы примеряли к себе все сказанное. Грузить других легче, чем нести самому. Да только грузить тоже надо с умом. Чтобы хребет не сломать…
   Шкловский побагровел, задохнулся, сузил пожелтевшие от злости глаза:
   – Сколько нужно грузить, столько и нагрузим, товарищ лейтенант. Не ваше дело. И понесете все, как миленькие. Не сломаетесь. Даже бегом побежите. Много стали размышлять. Лекции им не нравятся! – Шкловский вскинул пухлую ручонку с вытянутым указательным пальцем. – От лекций еще никому плохо не было! Может, вам, товарищ лейтенант, вам не только лекции, может, вам… вообще наша идеология не нравится?
   Шкловский поперхнулся, закашлялся, хватаясь за лямки вещевого мешка. Видимо, вещевой мешок хоть и с небольшой тяжестью мешал ему свободно дышать, душил его. Не привыкший к походной амуниции, капитан теребил лямки, пытаясь облегчить давящую на его тучную фигуру тяжесть.
   – Мы перенесем этот принципиальный разговор в полк. Поговорим о советской идеологии в более подходящих условиях. Например, в кабинете политотдела или на заседании партийной комиссии, товарищ лейтенант. Выясним, какая у вас сложилась идеология? А сейчас выделите мне сопровождающих. Я собираюсь пройти на позиции шестой роты, проверить там ход политической работы.
   Он развернулся в сторону соседнего горного хребта, прищурил близорукие глаза, словно примеряя расстояние до окопов шестой роты, которая звалась в эфире «Подковой».
   «Очень ты там нужен, проверяльщик», – подумал про себя Шульгин и невольно усмехнулся, представляя, как тяжко придется на склонах крутого ущелья тучному начальнику с миной за потной спиной.

14

   Шульгин развел руками:
   – Степь вокруг большая… Специально сортиров не строим. Но удобнее всего за теми камнями. Оттуда ветром в сторону окопов не тянет.
   Шкловский отвернул от Шульгина кислое лицо и направился к камням, на ходу снимая вещмешок с нелепо торчащей из него крыльчаткой мины. Вскоре он скрылся за камнями. А Шульгин вызвал Богунова и распорядился выделить группу для сопровождения батальонного замполита. Ткнул Богунова твердым кулаком по бронежилету, приказывая не шуметь при Шкловском, соблюдая по возможности молчание.
   Богунов понятливо закивал головой. Солдаты тоже прекрасно знали въедливый характер батальонного комиссара.
   Шкловский вышел из-за камней, облегченно вздыхая, поправляя лямки похудевшего вещевого мешка. Никто не обратил внимания, что черный хвост мины уже не торчал из тесемок. Шкловский выпрямился, поправил лямки, отряхнул полы бушлата и махнул Шульгину пухлой пятерней:
   – Задумайтесь, товарищ лейтенант. Искореняйте неуставные взаимоотношения! И крепче всего, – Шкловский сердито сдвинул брови и покачал розовым пальчиком, – блюдите дисциплину в подразделении.
   Кто-то прыснул за спиной у Шкловского, ёкнул тихий голосок:
   – Чево-о блюдите?..
   Шкловский круто развернулся, и под его сухим взглядом каждый солдат сделал такое движение, словно хотел спрятаться один за другого. Только рядовой Осенев безучастно сидел посреди всех в одной полосатой тельняшке прямо на скалистом склоне и тянул черную нитку из распоротого шва гимнастерки. Невидимая иголка в его руках выписывала восьмерку. Стягивался шов с каждым стежком. Обычное солдатское дело – подлатать прорехи в штанах в минуты затишья. Но только Шкловскому почему-то ужасно не понравился скромный портняжка.
   – А вот вы почему сидите, рядовой? – взорвался вдруг Шкловский. – Что вы себе позволяете? Почему в присутствии старшего офицера расселись, как эти… вольнонаемные… Вы что, издеваетесь?
   Осенев поднял невинные глаза, оглянулся, словно искал кого-то третьего, пожал плечами.
   – Вста-ать, – тонким голосом закричал Шкловский, – когда к вам обращается замполит батальона…
   Осенев встал, и шитье свалилось с колен. Брови у него полезли вверх, ухо задралось выше другого, на вытянутой шее показался грязный шнурок.
   – Что это? – ткнул Шкловский пальцем в лицо Осеневу.
   – Рядовой Осенев, – растерянно представился пулеметчик.
   – Я вас не спрашиваю кто-о, я спрашиваю, что-о это? – зашипел Шкловский.
   – Что, что-о-о?.. – совершенно растерялся Осенев.
   – Вот это что-о-о? – закипел Шкловский, рука его потянулась к шее Осенева, пальцы вцепились в потертый шнурок. Затрещала в руках черная нитка, и над тельняшкой мелькнул крохотный нательный крест. Заблестела полустертая медь. Тонкие руки, распятые на кресте, разлетелись птичьим крылом. Золотой нимб воссиял над склоненной головой.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →