Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Главные хищники, охотящиеся на фламинго, – владельцы зоопарков.

Еще   [X]

 0 

Решающие войны в истории (Лиддел Гарт Генри)

Английский военный историк и теоретик капитан Бэзил Генри Лиддел-Гарт, будучи редактором энциклопедии «Британника» и вынужденно копаясь в различных периодах военной истории, пришел к выводу, что решающие результаты в какой бы то ни было кампании достигались только в том случае, если действия полководцев были противоположны ожиданиям противника, «непрямыми», как он их назвал. Его стратегия «долгого пути вокруг», поиск верной военной доктрины исследуются в настоящей книге на примере войн, кардинально повлиявших на развитие мировой истории.

Год издания: 2012

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Решающие войны в истории» также читают:

Предпросмотр книги «Решающие войны в истории»

Решающие войны в истории

   Английский военный историк и теоретик капитан Бэзил Генри Лиддел-Гарт, будучи редактором энциклопедии «Британника» и вынужденно копаясь в различных периодах военной истории, пришел к выводу, что решающие результаты в какой бы то ни было кампании достигались только в том случае, если действия полководцев были противоположны ожиданиям противника, «непрямыми», как он их назвал. Его стратегия «долгого пути вокруг», поиск верной военной доктрины исследуются в настоящей книге на примере войн, кардинально повлиявших на развитие мировой истории.


Сэр Бэзил Лиддел-Гарт Решающие войны в истории

   Посвящается Айвору Максе, учащему солдат побеждать
   Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Предисловие

   Первая глава этой книги является предисловием в общепринятом значении этого слова, объясняющим цель, масштаб и тему, развиваемые более постепенно и менее последовательно, чем в обычном введении к книге, и как основной идеей книги является попытка выделить суть изучения предмета и размышлений над ним в течение ряда лет, так и изложение истории – выдержки из заметок, сделанных в ходе изучения каждой из отображенных войн. Для автора было бы легче развить эти заметки в повествование большее по объему, но желание «не заслонять деревьями леса» привело к жесткому сокращению несущественных фактов. Если, на вкус некоторых читателей, в книге мало подробностей, прошу их простить меня в свете того, что эта книга является скорее «путеводителем» по изучению истории для обучающегося по данной специализации, нежели фундаментальным трудом, содержащим все подробности.
   Я бы также желал выразить в этом «предварительном предисловии» благодарность за любезность, оказанную всеми теми, кто читал и высказывал замечания к черновику и ссылкам на различных этапах подготовки книги. За ценные замечания и предложения благодарю в особенности моих друзей бригадных генералов Дж.Г. Дилла, Б.Д. Фишера, Дж.Ф. Фуллера, Х. Карслейка, полковника графа Горта, господина Е.Г. Хоука и Т.Е.С.

Часть первая
Великие войны 500 г. до н. э. – 1914 г. н. э.

Глава 1
История как практический опыт

   «Дураки говорят, что они учатся на собственном опыте. Я предпочитаю использовать опыт других». Это известное изречение, процитированное Бисмарком, но ни в коей мере не им придуманное, странным образом соотносится с вопросами войны. Поскольку часто замечалось, что солдат, в отличие от обладателей других специальностей, редко имеет возможность применить свои знания на деле. В самом деле, можно даже заявить, что профессия военного в буквальном смысле вовсе и не является работой, а всего лишь «эпизодической занятостью». И парадоксально, что военное дело перестало быть профессией именно тогда, когда «солдата удачи» сменил «профессиональный солдат» – когда наемные солдаты, которые принимались на службу и оплачивались именно с целью ведения войны, были заменены армиями, содержащимися на постоянной основе, солдаты которых продолжали оплачиваться и в мирное время.
   Этот логичный, пусть даже и в чем-то резкий, аргумент напоминает об объяснении, часто приводимом в прошлом, относительно размера жалованья офицеров, на которое невозможно прожить, и также высказываниях некоторых из этих офицеров о выполнении ими малого объема работы за день – суть этого аргумента в том, что жалованье офицера является не зарплатой, а неким задатком, который выплачивается ему в качестве гонорара за то, что он предоставит свои услуги в случае войны.
   Если аргумент, что «профессии военного» в чистом виде не существует, не верен сегодня в большинстве армий относительно выполняемого объема работы, он неизбежно усилен относительно практики в свете все реже ведущихся войн. Приходим ли мы тогда к выводу, что армии обречены становиться все более и более «любительскими» – в широко распространенном плохом смысле этого слова, которым очень сильно злоупотребляют и употребляют неверно? Поскольку, очевидно, даже лучшая из возможных в мирное время программ военного обучения дает более «теоретический», нежели «практический» опыт.
   Но афоризм Бисмарка выставляет проблему в другом, более обнадеживающем свете. Он помогает нам понять, что есть две формы практического опыта – прямая и непрямая. И из этих двух непрямой практический опыт может быть более ценным, поскольку он бесконечно шире. Даже в самой активной карьере, особенно в карьере солдата, охват и возможности прямого опыта крайне ограничены. В противоположность военной профессии, медицина предоставляет непрерывную практику, но все же и здесь крупные открытия совершают исследователи, а не обычные практикующие врачи.
   Прямой опыт неизбежно слишком ограничен и может только обеспечивать твердый фундамент для теории или для практического применения. В лучшем случае он создает среду, которая ценна тем, что упорядочивает структуру нашего мышления и освобождает ее от всего лишнего. Большая ценность непрямого опыта лежит в области его большего разнообразия и пределов. «История – это универсальный опыт» – опыт не какого-то одного, но многих разнообразных условий.
   Таким образом, мы имеем рациональное обоснование для военной истории – ее преобладающая практическая ценность состоит в обучении и умственном развитии военнослужащего. Но польза от ее изучения, как и от других видов опыта, зависит от широты изучения и от применяемых методов обучения.
   Военные обычно признают общую верность наиболее цитируемого изречения Наполеона о том, что «моральное соотносится с физическим как три к одному». Фактическое арифметическое соотношение может быть и малоценным, поскольку боевой дух склонен понижаться, если вооружение не соответствует требованиям, и от самой сильной воли мало толку, если она помещена в полумертвое тело. Но хотя моральные и физические факторы и являются неотделимыми и неделимыми, высказывание обрело свою бессмертную ценность тем, что оно выражает идею преобладания во всех военных решениях духовных факторов. От них неизменно зависит исход войны и сражения. И в военной истории они формируют собой единственные постоянные факторы, изменяясь только в степени, в то время как физические факторы почти в каждой войне и каждой ситуации изменяются фундаментально.
   Осознание этого доминирует над всем процессом изучения военной истории для практического использования полученных знаний. В течение последних нескольких поколений методика обучения состоит в том, чтобы выбрать одну или две кампании и изучать их досконально, как средство для того, чтобы развить одновременно наши умы и военную теорию. Но постоянные изменения в средствах ведения войн, от войны к войне, влекут за собой серьезную опасность (даже неизбежность) того, что наш кругозор сузится и усвоенные уроки будут ошибочными. В области материального единственный постоянный фактор – это то, что средства ведения войны и условия их применения неизменно не являются постоянными.
   Напротив, человеческая природа в своей реакции на опасность меняется незначительно. Конкретные люди в зависимости от принадлежности к определенному народу (а также расе), их окружения или пройденного обучения могут быть менее чувствительны в этом плане, чем другие, но это отличие – в степени, оно не имеет фундаментального характера. Чем точнее локализована ситуация, тем более дезориентирующим и менее поддающимся вычислению будет такое различие. Это может сделать невозможным любое точное определение сопротивления, которое окажут конкретные люди в какой-либо ситуации, но оно не отменит верности суждения, что такое сопротивление будет слабее, если на людей будет воздействовать фактор внезапности, и наоборот, оно будет сильнее, когда они насторожены и бдительны, или же сопротивление, оказываемое уставшими и голодными людьми, будет слабее выказанного ими же при условии, что они будут отдохнувшими и накормленными. Чем шире поле психологических наблюдений, тем лучшую основу для выводов они предоставляют.
   Главенство психологического над физическим и его большее постоянство приводят к выводу о том, что база любой военной теории должна быть максимально широкой. Интенсивное изучение одной кампании, если оно не основано на широком изучении военной истории в целом, может привести нас к ошибочному выводу о том, что данная кампания является вершиной военного искусства. Но если мы видим, что определенный эффект является следствием определенной причины (в большом количестве случаев, в различных эпохах и в различных условиях), это является основанием рассмотреть данную причину как составную часть любой военной теории в целом.
   Эта книга, как и тезис, вытекающий из нее, является продуктом именно такой «экстенсивной» проверки. Она может, очевидно, быть названа составным эффектом определенных причин – связанных с моей работой военного редактора энциклопедии «Британника» – поскольку, пока ранее я копался в различных периодах военной истории, выбирая их в соответствии с моими наклонностями, данная задача заставляла изучать ее целиком, часто против моего желания. Наблюдатель, даже, если угодно, турист, имеет лучшее поле зрения и может, по крайней мере, охватить общую картину земной поверхности, в то время как шахтер знает только свой пласт. Во время этого изучения одно мое впечатление постоянно усиливалось – то, что на протяжении всей истории решающие результаты в войне достигались только когда действие было непрямым. Говоря другими словами, стратегия «долгого пути вокруг» – это кратчайший путь попасть туда, куда стремишься.
   Все более и более ясно становится, что при прямом движении к чьему-то ментальному объекту (или психологической цели) вдоль «линии естественного ожидания» оппонента наиболее вероятен отрицательный результат, и обычно он и имеет место. Причина выражена графически в наполеоновском изречении «моральное соотносится с физическим как три к одному». Это может быть выражено научно, формулировкой, что, в то время как сила вражеской страны внешне выражена в ресурсах и числах, последние фундаментально зависимы от стабильности или «равновесия» управления, морали и поставок всего необходимого. Последнее – это плоть, покрывающая опорный скелет из костей и связок.
   Наносить удар сообразно ожиданиям противника означает консолидировать устойчивость оппонента и, оказывая на него давление, усиливать его энергию сопротивления. В войне, как и в борьбе, попытка опрокинуть противника, не лишив его точек опоры и равновесия, может привести только к истощению, увеличивающемуся в непропорциональном соотношении к приложенному эффективному напряжению. Достижение победы таким способом может быть возможно только через огромное превосходство в силе в какой-то форме, и даже такая победа склонна терять свойства победы решительной. Напротив, изучение военной истории, не какого-то одного периода, но целого курса, указывает на факт, что во всех решающих кампаниях нарушение психологического и физического баланса противника является важнейшей прелюдией к успешной попытке опрокинуть его. Это смещение баланса достигалось стратегическими непрямыми действиями, намеренными или случайными. Как показывает наш анализ, такие действия могут принимать разные формы. Поскольку стратегия непрямых действий включает (однако в более широком смысле) manoeuvre sur les derri res (маневры с выходом в тыл противника), которые, как показано в исследованиях генерала Камона, являлись постоянной целью и ключевым методом Наполеона при ведении боевых действий. Однако если Камон сосредоточен главным образом на логистических передвижениях – факторах времени, расстояния и коммуникаций, – то мой анализ имеет целью глубже исследовать психологические факторы и, выполняя эту задачу, выявляет скрытую взаимосвязь между многими стратегическими операциями, не имеющими внешнего сходства с «маневром с выходом в тыл противника» (но тем не менее определенно являющимися яркими примерами «стратегии непрямых действий»).
   Чтобы проследить эту взаимосвязь и определить характер боевых операций, нет необходимости сводить в таблицы численность воинских частей и соединений и детали, описывающие их снабжение и транспортировку. Наша задача состоит в том, чтобы проследить исторические действия и результаты в многочисленных последовательностях эпизодов, а также операции по перемещению сил и средств и действия психологического характера, которые к ним привели.
   Если сходные результаты проистекают вследствие сходных действий в условиях, которые широко варьируются по характеру, размаху и времени, понятно, что имеется некая взаимосвязь, из которой мы можем логически вывести общие правила. И чем шире варьируются эти условия, тем фундаментальнее будут выводы.
   Но объективная ценность объемного исследования о войне не ограничивается поисками новой и верной военной доктрины. Если объемное исследование является необходимым основанием для любой военной теории, то оно в равной степени необходимо и обычному курсанту военного учебного заведения, который стремится развить свой собственный взгляд и суждение на предмет изучения. Иначе его знание военного дела будет подобно пирамиде, перевернутой и установленной на вершину вместо основания и опасно балансирующей на этой вершине. Студент университета приступает к последипломной исследовательской работе только после того, как он получил некие базовые знания истории, еще будучи школьником, и потом, во время обучения в университете, развил и улучшил базовые знания изучением конституционного и экономического аспектов, а также отдельных исторических периодов. В то же время от курсанта военного учебного заведения, который приступает к занятиям относительно поздно, когда мозг уже не так восприимчив, как в юности, ожидают, что он начнет с той точки, которая соответствует уже последипломной исследовательской работе. Парадоксальная ситуация, и результат иногда неотвратимо приводит на ум бессмертные строки из «Алисы в Стране чудес»:
   «Ты уж стар, папа Вильям, – юнец произнес, —
   Волос твой побелел радикально,
   Но стоишь вверх ногами! Ответь на вопрос:
   В твоем возрасте это нормально?»

Глава 2
Греческие Войны – Эпаминонд, Филипп II и Александр Македонские

   Наиболее естественной отправной точкой для исследования является первая великая война в европейской истории – великая персидская война. (Греко-персидские войны 500 – 449 гг. до н. э. – Ред.) Мы не можем рассчитывать на то, чтобы получить много полезной информации от периода, когда стратегия была еще «в пеленках», но слово «Марафон» слишком глубоко впечатано в разум и воображение всех любителей истории, чтобы пропустить его. Еще сильнее оно впечаталось в воображение греков, и, вследствие этого, значение этого слова было преувеличено сначала ими, а потом, через них, уже европейцами на протяжении всех последующих веков. (Еще до Марафаона, в 492 г. до н. э., огромные флот и армия персов двинулись на Грецию. Но флот попал в бурю, обходя Афонский мыс. Погибло 300 кораблей и 20 тысяч человек. Персы повернули назад. – Ред.) В то же время, если уменьшить важность Марафонской битвы до пропорций, более соответствующих реальности, будет более ясно видно ее стратегическое значение. Персидское вторжение 490 года до н. э. было относительно небольшой по размаху экспедицией, целью которой было дать урок Эретрии и Афинам – второстепенным государствам в глазах Дария (да и в реальности), чтобы они занимались своими собственными делами и воздерживались от поддержки восстаний среди греческих подданных Дария I в Малой Азии. (Афины и Эретрия на о. Эвбея поддержали в 500 г. до н. э. восставших греков в Малой Азии, послав 20 и 5 кораблей соответственно. Восстание было к лету 403 г. до н. э. подавлено (в 494 г. до н. э. греки были разгромлены в морском бою, в этом же году пал Милет, его жители были перебиты или проданы в рабство). – Ред.)
   В отношении Эретрии цель была достигнута – она была разрушена, а уцелевшие жители проданы в рабство. Далее наступила очередь Афин, в которых, как было известно, партия отстраненных от власти аристократов (а также режима, существовавшего при тиране Писистрате и его сыновьях. – Ред.) была готова помочь персидскому вторжению в целях противоборства со своим собственным народом (в Афинах в это время установилась рабовладельческая демократия. – Ред.). Персы вместо нападения непосредственно на Афины высадились у Марафона, в 40 километрах к северо-востоку. Тем самым они могли рассчитывать на то, что армия афинян двинется им навстречу и сторонникам персов будет легче захватить власть в городе, в то время как наступление непосредственно на город помешало бы восстанию и, возможно, даже заставило бы восставших выступить против персов. В любом случае на долю персов выпали бы дополнительные трудности, возникающие при осаде города.
   Ловушка сработала, и афинская армия выступила к Марафону против основной части вражеского войска, в точности выполняя требования тогдашней военной доктрины. К несчастью для персов, у их союзников в Афинах изменились настроения, но даже и при таких обстоятельствах персы приступили к выполнению следующего этапа своего стратегического плана. Под защитой подразделений прикрытия они вновь погрузили остальную часть армии на корабли, чтобы перевезти их к Фалерону (естественная гавань, которая до постройки военной гавани и торгового порта Пирея была единственной якорной стоянкой у Афин. – Пер.), высадить там и совершить бросок к незащищенным Афинам.
   Благодаря энергии Мильтиада афиняне использовали свой единственный шанс, нанеся без промедления удар по частям прикрытия. И в сражении лучшее по сравнению с персами вооружение и доспехи греков (всегда их основной актив) в сочетании с новой тактикой принесли им победу – хотя битва была более напряженной, чем описывает патриотическая легенда, и большинство частей прикрытия персов в целости погрузились на корабли и ушли. С еще большей (и похвальной) энергией афиняне совершили бросок обратно в город, и эта быстрота в сочетании с медлительностью разочарованной оппозиции спасла их. Поскольку персы слишком долго не предпринимали никаких действий в ожидании сигнала поднятым щитом (сигнал поднятым щитом, который указывал бы на удобный момент для нападения на Афины. Такое намерение легенда приписывала Алкменоидам. – Пер.), и, когда афинская армия уже вернулась в Афины и персы убедились в неизбежности осады, они отплыли назад в Азию, поскольку их чисто карательная цель не стоила достижения ценой столь больших затрат и потерь. (Кроме того, на подходе были спартанцы, спешившие на помощь. За три дня они прошли 200 км. – Ред.)
   Десять лет прошло, пока персы не предприняли реальную попытку повторить намеченную акцию (и даже в больших масштабах). Но греки учились медленно, и только в 487 году до н. э. Афины начали усиливать свой флот, который должен был стать решающим фактором в следующей войне. Таким образом, не погрешив против истины, можно сказать, что Грецию и Европу спасло тогда восстание в Египте, приковавшее к себе внимание Персии в период с 486 до 484 года до н. э., так же как и смерть Дария I (486 г. до н. э.), способнейшего среди персидских царей.
   Когда в 481 году до н. э. угроза нашествия возникла вновь, на этот раз в больших масштабах, сам размах нашествия не только сплотил греческие общины и государства, но и заставил Ксеркса двинуться прямо к своей цели. Поскольку армия была слишком велика для транспортировки ее по морю, он был вынужден отправить ее сухопутным маршрутом (как и в 492 г. до н. э.). Армия была также слишком велика для того, чтобы обеспечивать свое снабжение, и эту задачу пришлось поручить флоту. Армия была привя зана к побережью, а флот был привязан к армии – поэтому и флот, и армия оказались скованными в выборе маршрута, а значит, греки могли быть уверены в направлении, по которому будет развиваться вторжение, поскольку персы не могли отклониться от него. Сама природа страны предоставила грекам последовательность мест, в которых они могли надежно заблокировать направление ожидаемого наступления, и, как сказал Гранди (G. Grundy – автор книги The great Persian war and its preliminaries), что, если бы не было разногласий между самими греками, «захватчики никогда бы не продвинулись южнее Фермопил». В реальности же история получила рассказ о бессмертном подвиге 300 спартанцев, а греческому флоту удалось полностью разрушить план вторжения, нанеся поражение персидскому флоту у Саламина – пока Ксеркс и персидская армия беспомощно наблюдали за уничтожением того, что было не просто их флотом, но (и это гораздо важнее) их каналом снабжения. Стоит заметить, что возможность этого решающего морского сражения была получена путем применения другого способа непрямых действий – сообщения Фемистокла Ксерксу о том, что греческий флот созрел для предательской капитуляции. Хитрой уловке, которая завлекла персидский флот в узости, где его численное преимущество было сведено на нет, придал достоверности опыт прошлых событий. Более того, в течение семидесяти последующих лет именно сила «непрямых действий», а точнее – возможность нанесения удара по персидским коммуникациям, которой Афины могли обладать и обладали, удерживала персов от дальнейших попыток вторжения в Грецию. Этот вывод хорошо подтверждается незамедлительным возобновлением таких попыток после уничтожения афинского флота при Сиракузах. В историческом контексте стоит отметить, что применение стратегической мобильности для непрямых действий на море было реализовано и использовано гораздо раньше, чем в войнах на суше. Естественная причина состоит в том, что только на поздней стадии развития армии пришли к зависимости от «линий коммуникаций» для их снабжения. Флоты, однако, использовались против морских коммуникаций или средств снабжения враждебной страны, и, когда эта концепция была осознана, естественным было применить ее как средство для военной борьбы на море.
   С исчезновением персидской угрозы, последствием битвы при Саламине (после битвы при Саламине (480 г. до н. э.) Ксеркс увел половину персидской армии к Дарданеллам. Оставшаяся армия во главе с Мардонием была с большим трудом разбита афинянами, спартанцами и их союзниками при Платеях в 479 г. до н. э. – Ред.), стало возвышение Афин до господствующего положения в Греции. Этому господству положила конец Пелопоннесская война (431 – 404 гг. до н. э.). Чрезмерная продолжительность боевых действий между Афинами и Спартой (и их союзниками от Черного моря до Сицилии), шедших в течение двадцати семи лет войны, и ужасающее истощение не только основных противников, но и неудачливых формально нейтральных государств могут быть объяснены непоследовательной и часто бесцельной стратегией, которой нередко придерживались обе противоборствующих стороны.
   В первой фазе войны Спарта и ее союзники предприняли попытку вторжения непосредственно в Аттику. Их планы были расстроены военной политикой Перикла, которая заключалась в уклонении от боя на суше при одновременном использовании превосходящего афинского флота с целью сломить волю противника опустошительными рейдами. Термин «военная политика» использован намеренно, хотя термин «стратегия Перикла» знаком нам почти так же хорошо, как «стратегия Фабия Кунктатора» – выражение, появившееся позже (в ходе борьбы римлян с Ганнибалом). Четкая терминология важна для четкого выражения мыслей, и термин «стратегия» лучше всего толковать в его буквальном смысле, как «полководческое искусство» – фактическое руководство вооруженными силами, в отличие от политики, управляющей не только их использованием, но и сочетанием с другими средствами воздействия: экономическими, политическими, психологическими. Для такой политики был создан термин «большая стратегия», но смысл его уловить не так легко. Следовательно, хотя я и предпочитаю термин «большая стратегия» и постоянно его использую, здесь я буду обычно применять термин «военная политика», потому что главными целями этого исторического исследования являются анализ и классификация. Вместо стратегии непрямых действий, имеющей целью нарушить равновесие противника для того, чтобы добиться победы, план Перикла представлял собой просто военную политику, нацеленную на медленный подрыв наступательной мощи противника и его истощение, чтобы убедить Спарту, что она не сможет добиться победы. Но, к несчастью, ущерб, нанесенный чумой, завезенной в Афины, склонил чашу весов в этом соревновании на моральное и экономическое истощение не в пользу Афин. Вследствие этого в 426 году до н. э. стратегия Перикла была вынуждена уступить место стратегии прямых наступательных действий Клеона и Демосфена. Эта стратегия обошлась дороже и не добилась большего успеха, несмотря на отдельные блестящие победы на тактическом уровне. И ранней зимой 424 года до н. э. Брасид, наиболее способный воитель Спарты, уничтожил все преимущества, с таким трудом завоеванные Афинами, стратегическим маневром, направленным на подрыв корней, а не на сокрушение ствола мощи противника. Пройдя мимо Афин и оставив их без внимания, он совершил форсированный марш-бросок на север через всю Грецию и нанес удар по афинским союзникам в Халкидике, который удачно называли «ахиллесовой пятой Афинской империи». Сочетанием военной силы и обещаний свободы и защиты всем городам, восставшим против Афин, он настолько подорвал господство Афин в Халкидике, что заставил Афины послать туда свои главные силы. В сражении под Амфиполем афинская армия потерпела тяжелое поражение, погиб Клеон, но в момент своей победы погиб и сам Брасид. Теперь Афины были рады заключить невыгодный для себя мир со Спартой (Никиев мир 421 г. до н. э. восстанавливал существовавшее до начала войны положение. Что на практике оказалось неосуществимым. – Ред.).
   В течение последовавшего вслед за тем псевдомира спартанцы не спешили возвращать захваченные города (как и Афины). Тогда в качестве последнего отчаянного шага Афины предприняли экспедицию против Сиракуз, ключа к Сицилии, откуда осуществлялось снабжение продовольствием Спарты и всего Пелопоннеса. Являясь примером непрямого действия в военной политике, посылка этой экспедиции имела тот недостаток, что удар наносился не по настоящим союзникам противника, а скорее по деловым партнерам. Тем самым вместо ослабления противника эта экспедиция привлекла на его сторону новые силы.
   Тем не менее моральные и экономические последствия успеха экспедиции могли значительно изменить весь ход войны, если бы в ходе ее не было допущено почти беспримерное количество грубых ошибок. Так, для начала, Алкивиад, создатель плана, был отозван с поста командующего объединенными силами в результате интриг его политических противников. Вместо того чтобы возвратиться в Афины и предстать перед судом по обвинению в святотатстве (враги Алкивиада изуродовали гермы – стоявшие на улицах изображения Гермеса, обвинив Алкивиада в соучастии. – Ред.) и, несомненно, получить смертный приговор, он бежал в Спарту, чтобы помочь противнику сорвать осуществление его же собственного плана. Вместо него командующим был назначен Никий, ярый противник плана Алкивиада. Будучи, кроме того, бездарным полководцем, Никий, естественно, этот план провалил.
   Потеряв свою армию (и большой флот) у Сиракуз, Афины избежали поражения благодаря действиям своего флота (восстановленного ценой огромного напряжения сил), и в ходе боевых действий на море, продолжавшихся в течение девяти лет, Афины оказались в шаге не только от заключения выгодного мира, но и восстановления своей империи. Эти их перспективы, однако, были драматически разрушены в 405 году до н. э. командующим спартанским флотом Лисандром. Говоря словами исследования «Кембриджский университет. Древняя история», «его план кампании состоял в том, чтобы избегать боя, довести афинян до крайности, нападая на их империю в наиболее уязвимых ее местах». Первая часть этого тезиса вряд ли верна, так как план Лисандра был рассчитан не столько на уклонение от боя, сколько на непрямые действия, на удары по противнику только тогда, когда шансы были целиком на его стороне. Путем искусных и вводящих в заблуждение изменений курса своего флота он подошел к входу в Дарданеллы и стал поджидать там возвращения понтийских кораблей, перевозящих зерно, направляющихся в Афины. «Поскольку снабжение Афин хлебом являлось жизненно важным для них», афинское командование «спешно направило весь свой флот числом 180 кораблей для охраны судов с зерном». В течение четырех дней подряд эти корабли безуспешно пытались втянуть Лисандра (имевшего более 200 ко раб лей) в сражение, в то время как последний всячески старался создать впечатление, что он загнан в угол. Таким образом, вместо того чтобы отойти для пополнения запасов в безопасную бухту Сест (или Сестос – древний город на полуострове Фракийский Херсонес, ныне Галлипольский полуостров, находящийся в европейской части Турции. Город был основан эолийцами и упоминается в Илиаде. – Пер.), афинские корабли продолжали оставаться в открытом проливе перед Лисандром, вблизи небольшой речки Эгоспотамы. На пятый день, когда большинство команд сошло с афинских кораблей на берег, Лисандр внезапно пошел в атаку, практически без боя захватил почти весь афинский флот (прорвались только девять афинских триер, на которых сохранялась дисциплина и экипажи (включая гребцов) оставались на кораблях. – Ред.) и «в течение одного часа закончил одну из самых продолжительных войн». (После этого осенью 405 г. до н. э. спартанские армия и флот с суши и с моря осадили Афины. Оказавшись в безвыходном положении, в апреле 404 г. до н. э. афиняне капитулировали. – Ред.)
   Таким образом, подытоживая, можно сказать, что в этой двадцатисемилетней борьбе, когда провалилось множество попыток ведения прямых действий, обычно с ущербом для нападающей стороны, чаша весов определенно склонилась не на сторону Афин вследствие удара Брасида по ее «корням» в Халкидике. Наиболее обоснованные надежды на восстановление утраченного – в плане большой стратегии – появились в результате непрямых действий Алкивиада против экономических «корней» Спарты на Сицилии. И coup de grace (последний удар, удар милосердия) был нанесен Афинам Спартой через десять лет посредством тактических непрямых действий на море, которые сами по себе являлись следствием новых непрямых действий в плане большой стратегии. Насчет этого следует заметить, что возможности были созданы путем угрозы жизненно важным морским коммуникациям Афин. Достижением экономической цели Лисандр мог надеяться по крайней мере на истощение сил Афин, и, вызвав у афинян страх, потери жизненно важных источников продовольствия (подвоз хлеба и прочего из Причерноморья через Проливы), Лисандр мог создать (и создал) благоприятные условия для нанесения внезапного удара и, таким образом, достижения быстрой военной победы.
   С падением Афинской империи следующим этапом в греческой истории стало обретение Спартой лидерства среди греческих государств. Поэтому нашим следующим вопросом будет установление решающего фактора, положившего конец власти Спарты. Таким фактором стал конкретный человек, Эпаминонд, внесший весомый вклад в военное искусство. В годы, непосредственно предшествовавшие возвышению Эпаминонда, Фивы освободились от власти Спарты благодаря применению метода, которому впоследствии присвоили имя римлянина Фабия Кунктатора, – методу уклонения от боя, военной тактике непрямых действий, но стратегии простого уклонения, – давая спартанским армиям беспрепятственно передвигаться по Беотии. Этот метод позволил Фивам выиграть время для создания отборного профессионального вооруженного формирования, прославившегося под именем «Священный отряд», которые в дальнейшем явились ударной частью фиванских вооруженных сил. Но этот метод также позволил Фивам выиграть время и получить возможности для распространения недовольства Спартой, а Афинам, освобожденным вследствие этого от угрозы с суши, дал возможность сконцентрировать свою энергию и людские ресурсы на восстановлении флота.
   Так, в 374 году до н. э. Афинская конфедерация, в которую входили и Фивы, фактически принудила Спарту к заключению выгодного мира. Хотя этот мир был вскоре нарушен в результате афинской авантюры на море, через три года снова начались переговоры о мире, так как к тому времени афиняне уже устали от войны. Здесь, за столом переговоров, Спарта вновь приобрела многое из того, что она потеряла на полях сражений, и ей удалось изолировать Фивы от их союзников. Вслед за этим Спарта напала на Фивы с целью разгромить их. Однако, продвигаясь в глубь Беотии, ее армия, традиционно превосходившая в качестве, а в данном случае и числом, 10 тысяч человек против 6 тысяч (автор забыл про конницу – у спартанцев 1000 (итого 11 тысяч воинов), у фиванцев 1500 (всего 7500 воинов). – Ред.), была полностью разгромлена в сражении при Левктрах построенной по новым принципам армией Фив под командованием Эпаминонда, который может быть назван, возможно, самым самобытным талантом в военной истории. Он не только смело отказался от старых тактических приемов, установленных многовековым опытом, но и заложил основы в тактике, стратегии и большой стратегии, на которых воспитывались последующие поколения полководцев. Применявшиеся им методы построения войск пережили века (а иногда «воскресли» спустя многие столетия). Так, например, «косой боевой порядок», прославивший прусского короля Фридриха II, являлся лишь дальнейшим небольшим усовершенствованием боевого порядка Эпаминонда. Такой способ построения был рожден при Левктрах, когда Эпаминонд, вопреки установившейся традиции, сосредоточил на левом фланге не только своих лучших воинов («Священный отряд», 300 человек), но и значительную часть войск, построив их в ударную колонну в 50 шеренг, ослабив центр и правый фланг (построенные в восемь шеренг), создав таким образом сокрушительное превосходство в силах против правого фланга противника, где находился командующий спартанцев, что и стало ключом к победе (спартанский царь Клеомброт был убит, его войско потеряло тысячу человек).
   Через год после битвы при Левктрах Эпаминонд повел войска недавно созданной Аркадийской лиги в глубь Спарты. Этот марш в центр Пелопоннесского полуострова, столь длительное время находившегося под безраздельным господством Спарты, отличался разносторонним использованием метода непрямых действий. Он был совершен в середине зимы тремя раздельными колоннами, двигавшимися по сходящимся направлениям, тем самым заставляя противника рассредоточить силы. Только один этот марш являлся непревзойденным образцом военного искусства в древних, или, точнее будет сказать, донаполеоновских, войнах. Однако, имея еще более глубокий стратегический замысел, Эпаминонд, после того как его войска соединились под Карией, в тридцати с лишним километрах от Спарты, обошел столицу и двинулся к ней с тыла. Маневр был рассчитан еще и на то, что вторгшимся удастся привлечь на свою сторону значительное количество илотов и других недовольных. Спартанцам удалось, однако, предотвратить это опасное внутреннее движение срочным обещанием освободить илотов от рабства, а своевременное прибытие в Спарту сильных подкреплений от ее пелопоннесских союзников предотвратило возможность взятия города без длительной осады. Эпаминонд вскоре понял, что спартанцев не удастся выманить из города на открытое место и что продолжительная осада означала бы ослабление его разнородной армии. Поэтому он отказался от шаблонной стратегии в пользу более гибкого оружия – военной политики непрямых действий, настоящей большой стратегии. На горе Итома, являющейся естественной цитаделью Мессении, он построил город Мессена, сделал его столицей нового государства Мессения, поселил в нем все недовольные элементы, присоединившиеся к нему, и использовал награбленную в ходе войны добычу как своеобразное «приданое» для нового государства. Это государство должно было контролировать и противостоять Спарте в Южной Греции, и в результате образования этого государства Спарта потеряла половину своей территории и более половины рабов. С последующим основанием Мегалополиса в Аркадии как дополнительного барьера Спарта оказалась окруженной как в политическом, так и в военном отношении цепью крепостей, а экономические корни ее военного могущества были подорваны. Когда Эпаминонд ушел с Пелопоннеса после кампании, длившейся всего несколько месяцев, он не одержал ни одной военной победы, но все же его военная политика определенно подорвала основы спартанского могущества.
   Однако политические деятели дома желали сокрушительного военного успеха и были разочарованы тем, что этот успех не был достигнут. В результате из-за воспоследовавшей (пусть даже и временной) отставки Эпаминонда демократическая партия Фив из-за ее близорукой политики и ошибочной дипломатии потеряла завоеванные для нее преимущества. Это дало возможность аркадийским союзникам, в которых чувство благодарности заслонялось растущим тщеславием и честолюбием, оспорить руководящую роль Фив, и в 362 году до н. э. Фивы были поставлены перед выбором: подтвердить свою власть силой или пожертвовать престижем. Их наступление на Аркадию заставило греческие государства вновь разделиться на две враждебные коалиции. К счастью для Фив, на их службе был не только сам Эпаминонд, но и плоды его большой стратегии, поскольку созданные им государства Мессения и Мегалополис являлись теперь не только факторами, сдерживающими экспансию Спарты, но и увеличивали силу самих Фив.
   Двинувшись маршем в глубь Пелопоннесса, он соединился под Тегеей со своими пелопоннесскими союзниками, оказавшись, таким образом, между Спартой и войсками остальных государств антифиванской коалиции, которые сосредоточились в районе Мантинеи. Когда спартанские войска предприняли обходной марш для соединения со своими союзниками, Эпаминонд ночью сделал внезапный бросок на Спарту, использовав для этой цели свои подвижные войска, и этот план не увенчался успехом только потому, что какой-то предатель своевременно предупредил спартанцев и они возвратились в город. Тогда Эпаминонд принял решение добиться победы в сражении и двинулся от Тегеи через долину, имевшую форму песочных часов, к Мантинее, находившейся на расстоянии около 15 километров. Противник занял сильную позицию шириной в полтора километра в наиболее узком месте долины.
   Наступление Эпаминонда по своему масштабу находилось на границе между стратегией и тактикой, но это тот случай, когда произвольное отнесение этого маневра Эпаминонда к тому или другому виду будет ошибочным, тем более что источники его победы при Мантинее в 362 году до н. э. непосредственно относятся к применению метода непрямых действий в бою. Сначала Эпаминонд двинулся прямо к лагерю противника, заставив его построить свои войска в боевой порядок фронтом в направлении ожидаемого наступления Эпаминонда – линии естественного ожидания. Однако, когда до лагеря спартанцев оставалось несколько километров, он неожиданно повернул влево, укрывшись от наблюдения противника за высотами. Этот внезапный маневр создал угрозу их правому флангу. Чтобы еще больше расстроить боевые порядки спартанцев, Эпаминонд остановился, приказал своим войскам сложить оружие якобы для того, чтобы расположиться лагерем. Эта хитрость увенчалась успехом. Обманутый противник расстроил свои боевые порядки, позволив воинам выйти из строя и разнуздать лошадей. Тем временем Эпаминонд под прикрытием легких частей фактически заканчивал построение войск в боевые порядки, аналогичные тем, которые были применены при Левктрах, но более совершенные. Затем по сигналу фиванская армия быстро разобрала оружие и бросилась вперед, к победе, которая была уже почти предрешена расстройством в рядах противника. Однако Эпаминонд был смертельно ранен, и фиванская армия, растерявшись, отступила, убедительно показав последующим поколениям, что армия и государство быстрее всего могут погибнуть, если парализован их мозг.
   Следующей решающей войной, имевшей место более 20 лет спустя, стала война, обеспечившая Македонии господствующее положение в Греции. Особенно по причине важности ее результатов эта кампания является ярким примером того, как политика и стратегия могут содействовать друг другу и как стратегия может превратить естественные препятствия местности из проблем в преимущества, которые могут быть использованы в интересах стратегии. Нападавшая сторона, Македония, хотя и была греческим государством, была все же «чужаком», в то время как Фивы и Афины объединились в панэллинский союз в противовес растущему могуществу Македонии, найдя иностранного союзника в лице персидского царя, – странный парадокс истории и человеческой натуры. И в этот раз снова нападающая сторона успешно использовала непрямые действия. Даже предлог для попытки добиться господствующего положения был непрямым, потому что совет амфиктионов (Дельфийской Амфиктионии) просто пригласил Филиппа Македонского оказать помощь в наказании Амфиссы, расположенной в Западной Беотии, за кощунственные действия. Вполне вероятно, что сам Филипп подсказал сделать ему это приглашение, которое хотя и заставило Фивы и Афины объединиться против него, но, по крайней мере, обеспечило благожелательный нейтралитет других греческих государств.
   Совершив марш в южном направлении, Филипп внезапно свернул вблизи Китиния с дороги на Амфиссу, являвшуюся наиболее вероятным направлением его движения (линия естественного ожидания), но вместо этого захватил и укрепил Элатею. Это изменение первоначального направления движения свидетельствовало, что у него были широкие политические цели; но также оно показало и стратегический замысел, который подтвердился в ходе войны. Союзные войска Фив и Беотии заняли оборону в горных проходах, ведущих в Беотию, как с западной стороны – путь от Китиния к Амфиссе, так и с восточной – через горный перевал Парапетами, дорога от Элатеи к Херонее.
   Первый маршрут может быть уподоблен вертикальной черточке буквы L, маршрут от Китиния к Элатее – нижней черточке, а удлинение через перевал к Херонее – хвостику нижней черточки, задирающемуся вверх.


   Прежде чем продолжать военные действия, Филипп предпринял шаги по дальнейшему ослаблению своих противников: политические – путем поддержки фокейцев, ранее разбитых фиванцами (при поддержке Македонии); религиозные – путем про возглашения себя последователем Дельфийского оракула.
   Затем Филипп нанес внезапный удар по панэллинскому союзу весной 338 г. до н. э., расчистив себе путь хитрой уловкой. Уже захватом Элатеи Филипп стратегически приковал внимание противника к восточному маршруту, теперь ставшему линией естественного ожидания, то есть направлением, с которого противник стал ожидать наступления, теперь же он отвлек внимание войск противника, блокировавших западный маршрут, организовав, чтобы в руки врага попало письмо, в котором говорилось о его мнимом возвращении во Фракию. После этого он спешно двинулся от Китиния, ночью перешел через перевал и вышел на равнину в Западной Беотии, в районе Амфиссы. Выйдя к Навпакту (Нафпактосу), он обеспечил себе связь с морем. Теперь македонский царь оказался в тылу войск противника, оборонявших восточный перевал, хотя и на расстоянии от них. Вследствие этого войска союзников отступили от Парапетами – не только потому, что, если бы они не сделали этого, их путь отступления мог оказаться перерезанным, но также и потому, что уже не было никакого смысла оставаться на месте. Однако Филипп снова свернул с того направления, где его ждали, и снова совершил маневр, относящийся к непрямым действиям, потому что вместо наступления в восточном направлении от Амфиссы по гористой местности, которая была благоприятна для оборонительных действий со стороны противника, он повел свою армию обратно через Китиний и Элатею, затем повернул на юг через неприкрытый теперь перевал Парапетами и атаковал армию противника у Херонеи. Тактический успех Филиппа II был закономерен, и Македония установила свое господство над Грецией.
   Судьба и рок оборвали жизнь Филиппа II до того, как он успел расширить свои завоевания в Азии (он пал жертвой заговора), и запланированную Филиппом II задачу пришлось выполнять его сыну Александру. Последний получил в наследство не только план и инструмент для его претворения в жизнь – армию, созданную Филиппом II, – но и концепцию большой стратегии. Другим наследством, имевшим большую материальную ценность, были плацдармы в Дарданеллах, захваченные под руководством Филиппа II в 336 году до н. э. Если мы изучим маршруты походов Александра, то мы увидим, что они представляют собой ломаную линию с резкими зигзагами. Изучение истории этих походов приводит к заключению, что причины такой резкой смены направлений ударов были скорее политические, нежели стратегические, но политические в смысле большой стратегии. Очевидно, что манера перемещения войск Александра была прямой, лишенной гибкости. Причина этого, по-видимому, кроется в том, что, во-первых, в юном Александре, воспитанном в атмосфере власти и триумфа, было больше от гомеровского героя, чем в других великих полководцах прошлого, и, что более вероятно, в том, что он был настолько (и обоснованно!) уверен в превосходстве своего инструмента (армии) и в собственных качествах полководца, что не считал необходимым предварительно нарушать стратегическое равновесие своих противников. Его уроки, оставленные потомству, принадлежат двум полюсам – военной политике и тактике.
   Начав свой поход с восточного побережья Дарданелл, он сначала направился на юг и разгромил войска прикрытия персов на реке Граник, где у врага хватило ума сообразить, что если они сконцентрируются против чрезмерно храброго Александра, то его вторжение будет парализовано в самом начале. И им чуть было не удалось достичь этой цели.
   Затем Александр двинулся на юг, к городу Сарды – политическому и экономическому центру Лидии и всей Малой Азии, а оттуда – на запад, к Эфесу, восстановив в этих городах былую форму правления и права местного населения, чтобы наиболее простым способом обезопасить свои тылы.
   Далее он продолжил движение по побережью Эгейского моря на юг (осадив и взяв штурмом сначала Милет, затем Галикарнас. – Ред.), а затем в восточном направлении через Карию, Ликию и Памфилию. Этим шагом Александр преследовал цель подорвать персидское господство на Эгейском море, лишив персидский флот свободы маневра посредством захвата его баз. Захватив морские порты, Александр лишил флот противника основного источника пополнений в людях.
   Кроме Памфилии, на побережье Малой Азии фактически не было портов, и поэтому Александр снова повернул на север, к Фригии, и на восток, через Гордий до Анкиры (современная Анкара), закрепив свою власть и обезопасив тылы в центральных районах Малой Азии. Выполнив это, он повернул на юг и вышел через горный проход Киликийские Ворота непосредственно к Сирии, где Дарий III сосредоточивал силы для битвы. Здесь вследствие неудовлетворительной работы разведки и собственного ошибочного предположения, что персы будут ожидать его на равнине, Александр в стратегическом смысле проиграл и оказался в невыгодном положении. В то время как Александр совершил «прямое действие», Дарий III действовал иначе и, поднявшись к верховьям Евфрата, преодолел горный проход в горах Аман (современный хребет Нур) и оказался в тылу у Александра. Последний, всегда придававший большое значение безопасности линий снабжения, оказался отрезанным от своих баз. Однако, повернув назад, он вышел из затруднительного положения в сражении при Иссе благодаря превосходству своей тактики и тактического инструмента (армии). Ни один великий полководец не использовал с таким успехом непрямые действия. После этого Александр снова пошел непрямым маршрутом, вдоль побережья Сирии и Палестины, вместо того чтобы наступать прямо на Вавилон (и дальше на Сузы и Персеполь) – сердце Персидской державы. Требования большой стратегии явно диктовали ему необходимость следовать этому курсу, поскольку, если Александр и нанес ущерб господству персов на море, он все еще не уничтожил его, и, пока такое господство существовало, оно могло быть использовано и для непрямых действий в отношении тыла самого Александра, а Греция и особенно Афины были ненадежны. Его наступление в Финикии уничтожило персидский флот, в котором преобладали финикийские корабли. Большая их часть перешла на сторону Александра, а остальные суда, находившиеся в Тире, были захвачены после падения его города. И даже после этого Александр продолжал двигаться на юг – на Египет, шаг труднообъяснимый с точки зрения морской стратегии. Однако эти действия Александра имеют смысл, если рассматривать их в контексте его политической цели – захвата Персидской империи и утверждения вместо нее своей собственной. Для решения этой задачи Египет имел огромную экономическую ценность. И только после захвата Египта Александр направился на север в направлении Алеппо (Халеб), а потом повернул на восток и направился прямо к месту сосредоточения новой армии Дария III, которую тот собрал близ современного Мосула. И снова, в битве при Гавгамелах, Александр и его армия показали свое полное превосходство над армией, которая была последним серьезным препятствием на пути Александра к его «большой стратегической» цели (однако персы и их союзники сражались храбро, атаковали, и победа далась Александру нелегко. – Ред.). Последовал захват Вавилона, и последующие боевые действия Александра, пока он не вышел к границам Индии, в военном смысле представляли собой «зачистку» Персидской империи, а в политическом – утверждение собственной. (Война в Средней Азии – с согдийцами, бактрийцами и скифами была для Александра тяжелой и продлилась три с половиной года. – Ред.) Персидские ворота Александр прошел с помощью тактики непрямых действий. (Не столь известная битва в районе перевалов Персидские Ворота через хребты Загроса. Персы (около 40 тысяч) под командованием сатрапа Ариобарзана в середине января 330 г. до н. э. дали здесь последний бой и были уничтожены. После этого Александр занял персидскую столицу Персеполь и по наущению гетеры Таис Афинской сжег и разрушил ее. – Ред.) Когда он встретился с индийским царем Пором на реке Гидасп (современный Джелам), он продемонстрировал образцы мастерства непрямых действий, свидетельствующие о зрелости его полководческого таланта. Укрыв своих воинов среди полей злаков и разместив армию на большом протяжении вдоль западного берега, он ввел в заблуждение противника относительно своих намерений. Беспрестанные шумные перемещения кавалерии Александра сначала держали Пора в напряжении, но после многократного повторения усыпили его бдительность. Приковав таким образом Пора к определенной и неподвижной позиции, Александр оставил против него основные силы своей армии, а сам ночью пересек реку в 14 километрах вверх по течению и внезапностью своих непрямых действий нарушил ментальное и духовное равновесие Пора и вместе с тем моральное и материальное равновесие его армии. В последовавшем сражении Александр всего лишь частью своей армии сумел разгромить почти всю армию врага. Если бы этого предварительного смещения равновесия Пора и его армии противника не произошло, то не нашлось бы ни теоретического, ни практического оправдания тому, что Александр подвергал изолированную группу своих войск опасности поражения в отрыве от главных сил (в кровавой битве на р. Гидасп в 326 г. до н. э. индусы потеряли 23 тысячи убитыми. Но израненный могучий Пор поразил Александра своим мужеством, и он вернул индийскому царю все его царство. – Ред.).
   В длительных войнах «наследников» Александра, которые начались после его смерти и привели к распаду империи, имеются многочисленные примеры использования непрямых действий, поскольку военачальники Александра были способнее, чем маршалы Наполеона, и их опыт привел их к более глубокому пониманию значения экономии сил. Хотя, если быть точным, данная книга ограничивается анализом только решающих войн древней истории, а из войн наследников Александра лишь последняя война, в 301 году до н. э., определенно может быть включена в число таковых. Этот вывод вряд ли можно оспаривать, так как в книге «Кембриджский университет. Древняя история» говорится, что в итоге этой войны «борьба между центральной властью и представителями династий закончилась» и «распад греко-македонского мира стал неизбежным».
   К 302 году до н. э. Антигон, претендовавший на место Александра, наконец подошел вплотную к достижению своей цели – захвату власти в империи. Расширяя свои владения из подвластной ему Фригии, он завоевал всю Малую Азию и продвинулся в Месопотамию. Выступавший против него Селевк с трудом удерживал Вавилон; у Птолемея остался только Египет, Лисимах чувствовал себя во Фракии в большей безопасности, но Кассандр, наиболее выдающийся из соперничающих полководцев и являвшийся ключевым в сопротивлении почти сбывшейся мечте Антигона, был изгнан из Греции сыном Антигона – Деметрием, который по многим своим качествам был «вторым Александром». Если Кассандр не заслуживает внимания со стороны британских военных в качестве основателя Салоник, его способности стратега заставляют восхищаться ими, хотя и не его вкусом. На предложение о безоговорочной капитуляции Кассандр ответил ударом, достойным стратегического гения. План действий был разработан на совещании Кассандра с Лисимахом, которые хотели привлечь и Птолемея, который, в свою очередь, установил контакт с Селевком через посыльных, пересекших Аравийскую пустыню на верблюдах.
   Чтобы встретить вторжение Деметрия с его 57-тысячной армией в Фессалию, Кассандр оставил в своем распоряжении всего 31 тысячу воинов из имевшихся у него 57 тысяч, передав остальную часть своей армии Лисимаху. Последний переправился через Дарданеллы и направился на восток, в то время как Селевк двинулся на запад, в Малую Азию, причем в его армии было 500 боевых слонов, полученных в Индии (в обмен на уступленные территории и дочь, отданную в жены за индийского царя Чандрагупту, объединившего большую часть Индии). Птолемей двинулся на север, в Сирию, но, получив ложное известие о смерти Лисимаха, возвратился в Египет. Тем не менее наступление противника сразу с двух сторон к центру его владений заставило Антигона срочно отозвать Деметрия из Фессалии, где Кассандру удалось остановить Деметрия, а затем угроза стратегическому тылу Деметрия и Антигона в Малой Азии не заставила Деметрия отойти точно так же, как позже подобный маневр Сципиона заставил Ганнибала вернуться в Африку. В сражении при Ипсе во Фригии стратегия Кассандра завершилась решительной тактической победой, приведя к гибели Антигона и бегству Деметрия. Стоит заметить, что в этом сражении боевые слоны оказались решающим оружием, и, к слову, тактика победителей была основана на главным образом непрямых действиях. В начале войны обе чаши весов были тяжело нагружены и сильно склонялись в сторону Антигона. Однако редко фортуна когда-либо так драматически резко менялась. Безошибочным объяснением этого будет сказать, что равновесие армии Антигона было нарушено Кассандром путем применения непрямых действий. Такие действия Кассандра поколебали ментальное равновесие Антигона, подорвали моральное состояние его войск и подданных и физическое равновесие его военных планов.

Глава 3
Римские войны – Ганнибал, Сципион и Цезарь

   Следующим конфликтом, оказавшим определяющее влияние на европейскую историю, стала схватка между Римом и Карфагеном. И решающим периодом в этом конфликте стала война Ганнибала, или так называемая Вторая Пуническая война. Эта война распадается на несколько этапов, или кампаний, причем каждый этап имел решающее влияние на ход войны в целом, и последний этап стал решающим не только в войне, но и в повороте всего хода европейской истории. Первый этап этой войны начался походом Ганнибала в 218 году до н. э. из Испании через Альпы в Италию, естественной конечной точкой этого этапа представляется сокрушительная победа в 217 году до н. э. у Тразименского озера, оставившая Рим без иной защиты, кроме его стен и гарнизона, против немедленной атаки Ганнибала, если бы тот принял решение о таком ударе.
   Причиной, побудившей Ганнибала избрать длинный и трудный сухопутный маршрут вместо короткого морского, обычно называют предполагаемое господство Рима на море. Однако абсурдно было бы распространять этот термин в современном понимании на эру, когда корабли были столь примитивны, а их способность перехватывать противника в море была так незначительна. Даже и в наше дни такое «господство» имеет серьезные ограничения. Но кроме этого, имеется существенное замечание в сочинении Полибия, когда тот, рассматривая непосредственно Тразименское сражение, указывает на беспокойство римского сената о том, как бы карфагеняне «не захватили более полное превосходство на море». Даже в заключительный период войны, после того как римляне одержали ряд побед на море и лишили карфагенский флот всех его баз в Испании и закрепились в Африке, они оказались бессильными предотвратить высадку экспедиционной армии Магона в Генуэзской Ривьере или же помешать Ганнибалу спокойно вернуться в Африку.
   Представляется более вероятным, что причина выбора Ганнибалом непрямого сухопутного маршрута была обусловлена целью поднять кельтов Северной Италии против Рима. Далее мы должны заметить, что и сам этот сухопутный маршрут не был прямолинейным, как неоднозначным было достигнутое благодаря этим действиям преимущество. Римляне направили консула Публия Сципиона, отца Сципиона Африканского, к Массалии (Марселю) с задачей преградить путь Ганнибалу на реке Родан (Роне). Однако Ганнибал не только внезапно переправился через эту широкую реку в верхнем ее течении, но и прошел еще дальше на север, выбрав более далекий и трудный путь через Изерскую долину, вместо более прямых, но зато легко блокируемых дорог близ Ривьеры. Когда Сципион Старший прибыл в район переправы тремя днями позже, он «был удивлен исчезновением противника, так как он убедил сам себя, что Ганнибал никогда не рискнет пойти в Италию этой дорогой». Быстро приняв решение и оставив часть армии на месте, он поспешно переправился морем обратно в Италию, как раз вовремя, чтобы встретить Ганнибала на Паданской низменности. Но здесь уже Ганнибал имел преимущество на местности, удобной для действий его превосходящей конницы. Последствием этого стали победы в сражениях на реках Тицина (Тичино) и Требия, и моральное воздействие этих побед обеспечило Ганнибалу приток новобранцев и поступление провианта «в большом изобилии».
   Став хозяином северной части Италии, Ганнибал провел здесь зиму. С приходом весны, предвидя дальнейшее наступление Ганнибала, новые консулы Рима повели свои армии один – к Аримину (Римини) на берегу Адриатического моря, другой – к Аррецию (Ареццо), в Этрурии, тем самым контролируя соответственно восточную и западную дороги, по которым Ганнибал мог наступать на Рим. Ганнибал избрал этрурийский маршрут, но, вместо того чтобы двигаться по одной из обычных дорог, сначала провел тщательную рекогносцировку и «выяснил, что все другие дороги, ведущие в Этрурию, длинны и хорошо известны противнику, кроме одной, кратчайшей, которая проходила через болота и позволяла выйти в тыл армии Фламиния. Такие действия были в духе Ганнибала, и поэтому он выбрал этот путь. Однако когда в войсках распространилась новость о том, что командующий собирается вести их через болота, каждый солдат забеспокоился». Обычные солдаты всегда предпочитают известное неизвестному; Ганнибал не был обычным полководцем, и поэтому, подобно другим великим полководцам, предпочитал скорее действовать в самых опасных условиях, нежели вести бой с противником на им самим выбранной позиции.
   В течение четырех дней и трех ночей армия Ганнибала шла «по дороге, покрытой водой», сильно страдая от усталости и бессонницы, теряя много людей и еще больше лошадей. Но, выйдя из болот, Ганнибал обнаружил, что армия римлян все еще пассивно стоит лагерем у Арреция. Ганнибал не предпринял попытки прямой атаки. Вместо этого, пишет Полибий, «он рассчитывал, что если обойдет лагерь и спустится на равнину в стороне от него, то Фламиний, частично из боязни недовольства населения, частично из простого раздражения, не сможет пассивно наблюдать за тем, как Ганнибал будет опустошать страну, и сразу же бросится вслед за ним». В данном случае перед нами пример психологического воздействия, оказанного на противника маневром выхода к нему в тыл, основанного на тщательном изучении характера противника, вслед за чем последовал физический разгром противника, так как, двигаясь по дороге на Рим, Ганнибал организовал и претворил в жизнь величайшую в истории засаду. В туманное утро следующего дня армия римлян, азартно преследуя Ганнибала вдоль окаймленного горами берега Тразименского озера, неожиданно попала в ловушку, подвергшись ударам с фланга и тыла, и была уничтожена. Эту победу помнят все любители истории, но они обычно не замечают психологического давления, сделавшего ее возможной. Однако Полибий, хотя и не имея нашего преимущества – знаний истории военного искусства на протяжении более чем две тысячи лет, в своих комментариях сделал верный вывод: «Как корабль, если вы лишите его рулевого, со всем своим экипажем становится добычей противника, так и с армией на войне, если вы перехитрите ее командующего, то зачастую вся армия может оказаться в ваших руках».
   Теперь мы приступаем к рассмотрению второго этапа войны. Почему Ганнибал после победы у Тразименского озера не пошел на Рим, является исторической загадкой, и все варианты ответа на этот вопрос будут не более чем предположениями. Мы знаем определенно лишь то, что Ганнибал пытался все последующие годы подорвать влияние Рима на его итальянских союзников и сплотить их в антиримскую коалицию. Победы являлись лишь моральным импульсом для достижения этой цели. Тактическое преимущество всегда оказывалось обеспеченным, если Ганнибалу удавалось вести бой в условиях, благоприятных для его превосходной кавалерии.
   Этот этап начинается с непрямых действий, предпринятых римлянами, которые по своей форме не соответствовали характеру римлян и которым история присвоила, как и их позднейшим имитациям (зачастую плохо исполненным), общее название «стратегия Фабия» (Фабий Максим, Квинт, Кунктатор (Медлитель), год рождения неизвестен – умер в 203 г. до н. э. После поражения римлян в 217 г. до н. э. при Тразименском озере был выбран диктатором. Придерживался крайне осторожной тактики. В конце 217 г. до н. э. после истечения 6 месяцев передал полномочия консулам. После битвы при Каннах (216 г. до н. э.), заставившей римлян вернуться к стратегии войны на истощение, удачно руководил военными операциями на юге Италии. После взятия отпавшего от Рима Тарента (209 г. до н. э.) был удостоен триумфа. – Ред.). Хотя, строго говоря, это была тактика, а не стратегия. Тактика Фабия не только заключалась в уклонении от боя с целью выиграть время, но и ставила своей задачей оказать моральное воздействие на противника и еще большее моральное воздействие на его потенциальных союзников. Это были непрямые военные действия, направленные скорее на политические, нежели на военные результаты. Фабий слишком хорошо понимал военное превосходство Ганнибала, чтобы рискнуть на завоевание победы в бою, и, пока он стремился избегать генерального сражения, он поставил себе задачей мелкими «булавочными уколами» снизить стойкость вторгшихся войск и одновременно предотвратить пополнение армии Ганнибала новобранцами из итальянских городов и из карфагенских баз (Африка, Испания. – Ред.). Основное условие для успеха этой стратегии, с помощью которой осуществлялась такая тактика, заключалось в том, что римская армия должна была постоянно держаться пересеченной местности, с тем чтобы свести к нулю решающее превосходство Ганнибала в кавалерии. Таким образом, эта фаза войны стала ментальным состязанием между формами непрямых действий Ганнибала и Фабия. Однажды, до Канн, Ганнибалу удалось выманить противника принять битву на равнине, и результат этой битвы определенно удовлетворил аппетиты сената и военачальников, более рвущихся в битвы, нежели Фабий. Но с другой стороны, упорство Рима в воплощении в жизнь стратегии уклонения от битвы любой ценой сочеталось с условиями эпохи и относительной слабостью положения Ганнибала, а также с его положением вторгшейся стороны, причем в неразвитый край, – и все это сорвало планы Ганнибала. Когда Сципион позднее ответил собственным вторжением в Африку, он обнаружил, что более развитая экономическая система Карфагена помогает достижению его цели.
   Второй этап войны заканчивается применением еще одной формы стратегии непрямых действий, когда консул Нерон «обманул обманщика», и, тайно сняв свои войска с позиции перед фронтом Ганнибала, после форсированного марш-броска сосредоточил их против «нового партнера», Гасдрубала, который только что прибыл с армией в Северную Италию. Уничтожив эту армию в сражении на реке Метавр, а вместе с ней и надежду Ганнибала на решительную победу, Нерон вернулся в свой лагерь раньше, чем Ганнибал понял, что лагерь покинут войсками. После этого война в Италии зашла в тупик. Наступил третий этап войны. В течение пяти лет Ганнибал упорно оборонялся в Южной Италии, и несколько римских полководцев отступили для того, чтобы залечить раны, полученные в результате их попыток нанести прямые удары по логову льва.
   Тем временем в Испанию был направлен Публий Сципион Младший – с труднейшей задачей, учитывая значительно превосходящие силы карфагенян, – искупить поражение, которое потерпели в 211 году до н. э. его убитый отец и дядя, и удержать, если удастся, небольшой плацдарм Римской империи, сохранившийся в северо-восточной части Испании. Применяя высокие темпы передвижения, превосходство в тактике и искусную дипломатию, он перешел от оборонительных действий к наступательным, нанеся косвенный удар и по Карфагену, и по Ганнибалу, так как Испания была настоящей стратегической базой для Ганнибала; там он обучал свои войска и оттуда получал пополнения. Искусно сочетая внезапность с расчетом времени, Сципион сначала лишил (в 209 г. до н. э.) карфагенян их главной базы в Испании – Нового Карфагена (Картахены). Это предшествовало переманиванию на свою сторону их союзников и собственно разгрому карфагенской армии. Затем, вернувшись в Италию и избранный консулом, он был готов приступить к осуществлению долго вынашиваемого им второго и решительного этапа непрямых действий – наступлению на стратегический тыл Ганнибала. Фабий, уже старый человек с установившимися взглядами, подал свой голос в защиту традиционного подхода, настаивая на том, что долг Сципиона – нанести удар по Ганнибалу в Италии. «Почему ты не хочешь нанести удар прямо по Ганнибалу, вести войну там, где Ганнибал, а хочешь идти этим длинным окольным путем? Почему ты ждешь, что когда ты переправишься в Африку, то Ганнибал обязательно последует за тобой?» Сципион получил от сената только разрешение переправиться в Африку, но ему было отказано произвести дополнительный набор войск. В результате этого он отправился в экспедицию, имея всего лишь 7 тысяч добровольцев и два провинившихся легиона, которые были направлены для несения гарнизонной службы в Сицилии в наказание за поражение при Каннах. (Всего у Сципиона было 25 – 30 тысяч человек пехоты и 2 – 3 тысячи конницы. – Ред.) Высадившись в Африке, Сципион встретил противодействие только со стороны кавалерийского отряда, бывшего под рукой в Карфагене. Искусно проведенным отходом он завлек этот отряд в западню и уничтожил его, тем самым не только выиграв время для упрочения своего положения в Африке, но и произвел сильное моральное воздействие, которое, с одной стороны, вынудило римские власти оказать ему более активную поддержку, а с другой – ослабило хватку Карфагена на его африканских союзников, кроме сильного Сифакса.
   Затем, встретившись с вновь собранными вражескими войсками, гораздо более многочисленными, но состоящими из вновь набранных наемников Гасдрубала и ополченцев из Сифакса, Сципион отступил на небольшой полуостров, где создал укрепленную оборонительную линию – древний прототип линии Торриш-Ведраш (укрепления, построенные Веллингтоном в 1810 г. для прикрытия Лиссабона. – Пер.). Здесь он сумел сначала усыпить бдительность осаждающих его войск, а затем отвлечь их внимание ложной подготовкой удара по Утике с моря и, наконец, ночью нанес внезапный удар по обоим лагерям противника. Деморализующее и дезорганизующее воздействие внезапности было усилено точным расчетом Сципиона, заключавшимся в том, что сначала он нанес удар по менее организованному лагерю Сифакса, в котором большое количество шалашей, сделанных из легко воспламеняющегося камыша и циновок, было размещено за пределами укреплений лагеря. Паника, вызванная поджогом этих шалашей, помогла римлянам ворваться внутрь лагеря, в то время как зрелище пожара побудило карфагенян Гасдрубала открыть ворота своего лагеря и броситься на помощь, пребывая в уверенности, что пожар возник случайно, так как вечером, пока не сгустилась тьма, в римском лагере, находившемся на расстоянии семи миль, все было спокойно. Когда ворота карфагенского лагеря открылись, Сципион отдал приказ атаковать этот лагерь через открытые ворота, избежав необходимости терять людей при пробивании бреши в стене.
   Если при анализе этой операции мы по внешним признакам перешли из области стратегии в область тактики, то данная сокрушительная победа в реальности является самым ярким примером в истории, возможно, за исключением только Илерды (современный Лерида в Каталонии, где Юлий Цезарь в начале гражданской войны разбил пять легионов Помпея в 49 г. до н. э. – Пер.), имеем дело со случаем, когда стратегия не только проложила путь к победе, но и привела к ней и где победа фактически явилась лишь последним актом стратегического маневра, поскольку резня без особого сопротивления не может считаться сражением.
   После своей бескровной победы Сципион все же не сразу начал наступление на Карфаген. Почему? Хотя история и не дает определенного ответа на этот вопрос, она тем не менее предоставляет большую почву для размышлений, чем в случае с Ганнибалом, пренебрегшим возможностью нанесения удара по Риму после Тразименского озера в 217 году до н. э. и Канн в 216 году до н. э. До тех пор, пока есть возможность или благоприятная перспектива для быстрой внезапной атаки и штурма, осада является наиболее неэкономичным из всех видов военных действий. История подтверждает этот тезис вплоть до 1914 – 1918 годов. И если противник все еще имеет в своем распоряжении войска, сохранившие боеготовность, осада может привести к поражению осаждающих войск, так как последние при осаде несут пропорционально большие потери, нежели противник.
   Сципиону пришлось принимать во внимание не только стены Карфагена, но и возможность возвращения Ганнибала, что, собственно, и было его целью. Если бы он смог добиться капитуляции Карфагена до возвращения Ганнибала, это дало бы ему большое преимущество, но этого следовало добиться, ослабив моральный дух его защитников, а не ценой больших потерь, связанных со штурмом города. В случае штурма существовала возможность, что он все еще бы стоял перед целыми стенами Карфагена, в то время как Ганнибал обрушился бы на его тыл.
   Вместо штурма Карфагена Сципион организовал его блокаду, не допуская снабжения города продовольствием и оказания ему помощи со стороны союзников. Более того, упорным преследованием он добился разгрома Сифакса, чем значительно ослабил общие силы противника. Восстановив на нумидийском троне своего союзника Масиниссу, он обеспечил себя нумидийской конницей (дополнительные 4 – 5 тысяч), необходимой для борьбы с самым сильным оружием Ганнибала. (У Ганнибала теперь нумидийской конницы не было. – Ред.)
   Для усиления этих форм морального воздействия Сципион двинулся к городу Тунису, недалеко от Карфагена, считая, что это «наиболее эффективное средство вселить в карфагенян отчаяние и страх». Этой меры, вдобавок к остальным непрямым формам давления, оказалось достаточно, чтобы сломить волю карфагенян к сопротивлению, и они запросили мира. Однако пока ожидалось утверждение условий мира в Риме, перемирие было нарушено, когда Карфагену стало известно о возвращении Ганнибала и его высадке в Малом Лептисе (между Гадруметом и Тапсом. – Ред.). Сципион тогда оказался в трудном и опасном положении, так как, хоть он и не ослабил себя штурмом Карфагена, он позволил Масиниссе возвратиться в Нумидию с целью упрочить свое новое королевство – после принятия Карфагеном предложенных условий мира. При таких обстоятельствах полководец с ортодоксальными взглядами либо перешел бы в наступление, чтобы не допустить подхода Ганнибала к Карфагену, либо занял бы оборону в ожидании помощи. Вместо этого Сципион совершил неожиданный маневр, который, будучи нанесенным на карту, кажется фантастическим. Так, если маршрут Ганнибала от Малого Лептиса до Карфагена представить в виде правой черточки перевернутой буквы V (Λ), то Сципион, оставив отряд для обороны своего лагеря под Карфагеном, пошел по направлению левой черточки. Ярчайший пример непрямых действий! Но этот маршрут через долину реки Баград привел его в самый центр основного источника снабжения Карфагена из внутренних областей. Кроме того, каждый шаг этого марша приближал Сципиона к нумидийским подкреплениям, которые выслал ему Масинисса в ответ на его требование. Этот маневр достиг своей стратегической цели. Сенат Карфагена, ошеломленный вестью о том, что жизненно важные территории все более опустошаются, отправил к Ганнибалу курьеров, убеждая его немедленно вмешаться и навязать Сципиону битву. И Ганнибал, хотя он и ответил сенату: «…оставить эти дела ему», тем не менее был вынужден создавшимися условиями (созданными Сципионом) форсированным маршем двинуться на запад, навстречу Сципиону, вместо того чтобы идти на север, к Карфагену. Так Сципион заманил Ганнибала в район, который выбрал сам, где Ганнибал не мог получить подкреплений и обеспечить себя надежной опорой, а также иметь убежище в случае поражения, которое ему предоставил бы Карфаген, если бы сражение произошло вблизи него. Но Сципион все еще не был удовлетворен. Он уже навязал противнику необходимость искать боя, и теперь Сципион хотел использовать свое моральное превосходство до предела. Когда Масинисса соединился с ним, почти одновременно с прибытием в этот район Ганнибала, Сципион, вместо того чтобы сблизиться с Ганнибалом, отошел назад и тем самым завлек его еще глубже в район, где карфагеняне стали испытывать острый недостаток воды, а также на равнину, где недавно обретенное превосходство Сципиона в кавалерии (4 – 5 тысяч человек нумидийской конницы в дополнение к 2 – 3 тысячам римской конницы против 2 – 3 тысяч конницы Ганнибала. – Ред.) могло быть использовано в полной мере. Он предпринял две военные хитрости; в сражении при Заме ему сначала удалось разгромить конницу Ганнибала, до этого считавшуюся непобедимой. И когда Ганнибал впервые потерпел тактическое поражение, на него тотчас же обрушились последствия стратегического поражения, которое он потерпел уже ранее, так как вблизи не было убежища в виде населенного пункта или крепости, в которой разбитая армия могла бы перегруппироваться, пока преследующие не уничтожили ее полностью. (При Заме карфагеняне (35 тысяч пехоты, 2 – 3 тысячи конницы) потеряли 10 тысяч человек. Римляне (25 – 30 тысяч пехоты, 6 – 8 тысяч конницы) потеряли 1500 человек. – Ред.) В итоге Карфаген капитулировал без боя (заключил тяжелый мир. – Ред.).
   Победа при Заме сделала Рим доминирующей силой Средиземноморья, и дальнейшее расширение римского господства и превращение его в полное владычество продолжалось без каких-либо серьезных помех, не считая периодически повторявшихся угроз со стороны варваров. Таким образом, 202 год до н. э. является естественным рубежом истории Древнего мира, на котором может быть закончено исследование поворотных пунктов в древней истории и военных причин, их вызвавших. В конечном счете подъем Римской империи должен был смениться упадком, затем эта империя должна была развалиться на части, частично под натиском варваров, но главным образом вследствие внутреннего разложения.
   При изучении периода «разложения и упадка», тех столетий, когда Европа меняла свою старую одноцветную оболочку на новую многоцветную, можно извлечь поучительные выводы из опыта полководческого искусства. Иногда более поучительные, как в случае с Велизарием и позднейшими военачальниками Византийской империи. Но в целом конечные результаты очень часто бывает трудно определить, поворотные моменты почти неуловимы, целенаправленная стратегия слишком неопределенна, а источники слишком ненадежны, чтобы обеспечить достаточную базу для научных выводов. Перед окончанием исследования древней стратегии необходимо, однако, обратить внимание на одну гражданскую войну, которая требует изучения, во-первых, потому, что она явилась ареной действий еще одного, бесспорно, великого полководца, во-вторых, потому, что она оказала жизненно важное влияние на ход истории. Потому что, как Вторая Пуническая война отдала мир Риму, так и гражданская война 49 – 45 годов до н. э. отдала римский мир Цезарю – и цезаризму. Когда в декабре 50 года до н. э. (10 января 49 г. до н. э. – Ред.) Цезарь перешел Рубикон, его власть распространялась только на Галлию, Цизальпинскую Галлию (современная Северная Италия) и Иллирию, в то время как Помпей контролировал Италию и другие провинции Рима. У Цезаря было девять легионов, но только один из них был при нем в Равенне, а остальные находились далеко в Галлии. Помпей имел десять легионов в Италии, семь – в Испании и много небольших формирований по всей империи. Однако легионы, находившиеся в Италии, имели в строю только кадровый состав, и поэтому один полностью укомплектованный легион стоил больше, чем два неотмобилизованных. Цезаря осуждали за его торопливость в принятии решения, что он предпринял рискованный поход на юг только с частью своих сил. Однако на войне время и внезапность – это два наиболее важных фактора, и, кроме понимания значения этих факторов, стратегия Цезаря в большой степени также принимала во внимание личные качества Помпея.
   От Равенны к Риму вело два маршрута, и Цезарь избрал тот, что был длинней и извилистей – путь вдоль побережья Адриатического моря, но двигался по нему быстро. По мере продвижения Цезаря через этот густонаселенный район многие из рекрутов, набранных для армии Помпея, присоединились к нему – то же самое случилось с войском Наполеона в 1815 году. Морально подавленные силы Помпея покинули Рим, оставив государственную казну, и отошли к Капуе, в то время как Цезарь, вклинившись между авангардом противника в Корфинии и его главными силами под командованием самого Помпея, сосредоточенными около Луцерии, снова добился пополнения своих сил за счет рекрутов противника. Затем он продолжил движение на юг к Луцерии, процесс наращивания его сил, подобно снежному кому, продолжался, однако его наступление, к тому времени ставшее прямым, заставило противника отступить к укрепленному порту Брундизий (теперь Бриндизи), расположенному на «каблуке» Апеннинского «сапога». И сама энергия, с которой он двигался, вынудила Помпея принять решение об эвакуации своих войск через Адриатическое море в Грецию. Таким образом, чрезмерная прямолинейность действий на втором этапе и недостаточное знание Цезарем военного искусства лишили его возможности закончить войну за одну кампанию и вынудили вести военные действия еще в течение четырех лет в различных районах Средиземноморского бассейна.
   Далее началась вторая кампания. Цезарь, вместо того чтобы последовать непосредственно за Помпеем, обратил свое внимание на Испанию и перебросил туда свои войска. За то, что он сконцентрировал свои силы против «младшего партнера», Цезарь подвергся резкой критике. Но его расчет на пассивность Помпея оправдался всем ходом событий. На этот раз Цезарь начал кампанию слишком прямолинейно, и его прямое наступление на основные силы противника в Илерде, находящейся сразу за Пиренеями, дало им возможность уклониться от сражения. Штурм города провалился, и Цезарь предотвратил поражение своих войск только личным вмешательством, но моральный дух войск Цезаря продолжал падать до тех пор, пока он не изменил методику своих действий. Вместо дальнейших попыток осады или штурма города, Цезарь занялся созданием искусственного брода, что дало ему возможность контролировать оба берега реки Сикорис (современный Сегре), на которой расположен город Илерда (современная Лерида). Эта угроза перекрытия линий снабжения вынудила помощников Помпея отступить, пока не поздно. Цезарь не помешал противнику беспрепятственно отойти, однако отправил свою галльскую конницу для действий по его тылам, чтобы помешать дальнейшему отходу. Затем вместо штурма моста, прикрывавшегося арьергардом противника, он пошел на риск отправить свои легионы через глубокий брод, считавшийся доступным только для кавалерии, в течение ночи совершил широкий обходной маневр и оказался на маршруте отступления противника. Но даже и здесь Цезарь не пытался сразу дать бой, довольствуясь тем, что мешал противнику найти новые пути отхода, используя кавалерию для задержки и изматывания неприятельских войск, пока его легионы обходили противника с флангов. Решительно сдерживая стремление своих солдат вступить в бой, он одновременно поощрял их братание с воинами противника, которые становились с каждым днем все более уставшими, голодными и подавленными. Наконец, когда Цезарь вынудил их повернуть обратно в направлении Илерды и занять оборону на местности, где не было воды, противник (пять легионов. – Ред.) капитулировал. Это была стратегическая победа, равно бескровная как для побежденных, так и для победителей, и чем меньше солдат было убито у противника, тем больше стало потенциальных сторонников и новобранцев у Цезаря. Несмотря на то что вместо прямых атак применялось маневрирование, кампания заняла всего лишь шесть недель. Но в следующей кампании Цезарь изменил свои методы, и военные действия длились восемь месяцев, прежде чем ему досталась победа, но и тогда она была неполной. Вместо того чтобы наступать на Грецию обходным путем по суше через Иллирию, Цезарь избрал прямой морской маршрут, он выиграл этим некоторое время вначале, но в конечном счете потерял приобретенное преимущество. Первоначально Помпей имел большой флот, у Цезаря же флота не было, и, хотя Цезарь еще раньше приказал срочно строить или искать корабли в большом количестве, только часть необходимого была в его распоряжении. Не желая ждать, Цезарь отплыл из Бриндизи примерно с половиной собранных им сил. Высадившись в Палесте, он двинулся на север вдоль побережья к важному морскому порту Диррахий (современный Дуррес в Албании), но Помпей успел туда первым. К счастью для Цезаря, Помпей, медлительный как обычно, упустил возможность использовать свое превосходство в силах до того, как Антоний с другой половиной армии Цезаря, ускользнув от вражеского флота, соединился с Цезарем. И даже тогда, когда Антоний высадился севернее Диррахия, Помпей, находившийся между войсками Антония и Цезаря, не смог помешать им соединиться в районе Тираны. Помпей отступил, преследуемый противником, тщетно пытавшимся навязать ему сражение. Наконец обе армии заняли позиции друг против друга на южном берегу реки Генуз, которая протекала южнее Диррахия. Временное затишье было нарушено Цезарем, применившим обходной маневр. Совершив обходной семидесятикилометровый марш-бросок по холмистой местности, Цезарю удалось занять удачную позицию между Диррахием и армией Помпея, до того как последний, которому надо было пройти всего 40 километров, начал наконец движение и отступил. Но Цезарь не использовал полученное преимущество, а Помпей с его характером, да еще имея линии снабжения по морю, не собирался атаковать первым. Тогда Цезарь принял оригинальное, но исключительно невыгодное решение строить укрепления и окружить армию Помпея, которая не только была сильнее его собственной, но и легко могла обеспечить себя снабжением по морю или в любое время беспрепятственно погрузиться на суда и уйти.
   Даже «Помпей медлительный» не мог удержаться от соблазна нанести удар по слабым участкам такой слабой блокады, и его успех заставил Цезаря собрать силы и попытаться восстановить положение контратакой, катастрофически провалившейся. (Фронтальную атаку с суши армия Помпея сочетала с десантом с моря в тыл укреплений противника. Левый фланг армии Цезаря был разбит. – Ред.) Только пассивность Помпея спасла армию Цезаря от поражения.
   Солдаты Цезаря хотели нового сражения, но Цезарь усвоил полученный урок и, выправив положение после отступления, вернулся к стратегии непрямых действий. Помпею также следовало бы прибегнуть к этой стратегии, переправившись через Адриатическое море и восстановив свою власть в Италии, где после морального воздействия от поражения Цезаря для этого создалась благоприятная обстановка. Цезарь своими действиями дал понять, что он хорошо представлял опасность для него от возможного маневра со стороны Помпея в западном направлении. Поэтому он двинулся на восток против помощника Помпея – Сципиона Назика, находившегося в Македонии. Помпей, морально проиграв, был вынужден последовать за Цезарем. Выбрав другую дорогу, Помпей поспешил на помощь Сципиону. Цезарь прибыл первым, но, вместо того чтобы немедленно бросить свои войска на штурм укреплений, позволил подойти Помпею. Эта кажущаяся потеря Цезарем благоприятной возможности объясняется, вероятно, тем, что Цезарь считал, что после Диррахия для того, чтобы навязать Помпею бой на открытой местности, надо очень сильно постараться. Если он так в действительности считал, то он был прав, так как помощники Помпея едва уговорили его сражаться, несмотря на то что Помпей имел двойное превосходство в силах. (По сообщению Цезаря, у Помпея было 45 тысяч пехоты и 7 тысяч конницы (против 22 тысяч пехоты и 1 тысячи конницы у Цезаря). Однако другие источники говорят, что у Помпея было 30 тысяч пехоты и около 3 тысяч конницы, а у Цезаря 30 тысяч пехоты и 2 тысячи конницы. – Ред.) Едва Цезарь завершил подготовку к ряду намеченных на поле боя действий, чтобы создать необходимые условия для победы, Помпей решился на сражение при Фарсале. С точки зрения интересов Цезаря эта битва, без сомнения, была преждевременной, и то, что победа в ней висела на волоске, является лучшим тому доказательством. Непрямые действия были предприняты Цезарем для восстановления своего собственного стратегического равновесия, а следующие – уже для нарушения равновесия Помпея.


   После победы при Фарсале Цезарь преследовал Помпея, пройдя через Дарданеллы, Малую Азию и далее, через Средиземное море до Александрии, где Птолемей (точнее, его люди) вынужденно убил Помпея, избавив Цезаря от значительных затруднений. Однако Цезарь лишился достигнутого преимущества, вмешавшись в схватку между Птолемеем и его сестрой Клеопатрой за египетский престол и потеряв восемь месяцев на совершенно ненужную войну. Похоже, что периодически повторявшаяся и глубоко укоренившаяся ошибка Цезаря состояла в том, что он стремился к достижению цели, непосредственно находящейся у него перед глазами, но второстепенной по значению, в ущерб менее заметной, по главной цели.
   Подаренное время позволило сторонникам Помпея собраться с силами и вновь закрепиться в Африке и Испании. Сложность положения Цезаря в Африке усугубилась прямыми действиями, предпринятыми помощником Курионом. Высадившись и первоначально одержав победу, Курион попал в ловушку царя Юбы, союзника группировки Помпея, и с войском был уничтожен. Цезарь начал Африканскую кампанию столь же прямолинейно, стремительно и с таким же недостатком сил, как и Греческую кампанию, – как обычно, сам сунул голову в приготовленную петлю и избежал поражения лишь благодаря всегда сопутствующей ему удаче и тактическому мастерству. После этого он укрепился в лагере неподалеку от Руспена, ожидая прибытия остальных легионов и уклоняясь от всяких соблазнов ввязаться в бой. На несколько месяцев в Цезаре возобладал полководец, предпочитающий маневрирование, сохраняющее силы армии, и даже после прибытия подкреплений он придерживался стратегии чрезвычайно непрямых, хотя и ограниченных действий, постоянно маневрируя и нанося булавочные уколы, оказывающие угнетающее действие на моральное состояние противника, что было видно из увеличивавшегося потока дезертиров. Наконец, в результате более широкого непрямого подхода к важной базе противника в Тапсе Цезарь создал благоприятную возможность для сражения, и его войска, закусив удила, стремительно бросившись в атаку, выиграли битву без всякого руководства сверху. В последовавшей вслед за тем Испанской кампании Цезарь стремился избегать больших потерь в живой силе, совершая непрестанно короткие по протяженности маневры, чтобы вынудить противника занять невыгодное положение для битвы. Благодаря такой тактике Цезарь добился победы в сражении при Мунде. Однако упорный характер этого сражения и большие потери показали различие между экономией сил и обычной их бережливостью. Непрямым действиям Цезаря недоставало размаха и внезапности. В каждой из кампаний он ослаблял моральный дух противника, но не уничтожал его окончательно. Причиной этого, видимо, является то, что Цезарь больше заботился о воздействии на психологию солдат противника, чем на психологию их начальников. Но если его кампании помогают определить качественное различие между двумя видами непрямых действий – против войск противника и против его командования, то они, кроме того, очень убедительно показывают различие между прямыми и непрямыми действиями. Цезарь терпел неудачи всякий раз, когда он применял прямые действия, и восстанавливал утраченное каждый раз, когда прибегал к непрямым действиям.

Глава 4
Войны средневековья

   Эта глава играет роль всего лишь связующего звена между циклами древней и современной истории, ибо, как ни соблазнительны некоторые средневековые кампании, источники наших знаний о них являются куда более скудными и куда менее надежными, чем в отношении более ранних или более поздних времен. Дело в том, что научная истина в дедукции причин и результатов безопасного хода событий должна быть основой нашего анализа истории с опорой на установленные факты и проходить через определенный период, когда необходимо выбирать между противоречащими между собой историческими источниками и критикой этих источников. Правда в том, что вихри противоречий бушевали и бушуют скорее вокруг тактических, нежели стратегических деталей средневековой военной истории, но поднятая при этом пыль способна упрятать оба этих аспекта из виду для обычного исследователя войны и вызвать в нем совершенно излишние и ненужные сомнения в выводах, извлеченных из этого периода истории. Но, не включая все это в свой строгий анализ, мы можем слегка коснуться достоверных фактов из эпизодов средневековой военной истории, используя их как средство для пробуждения потенциального интереса и пользы.
   На Западе в Средние века военный дух феодального «рыцарства» был враждебен военному искусству, но монотонная тупость курса такого военного развития освещается немногими яркими вспышками – по пропорции, возможно, не меньшей, чем в любой другой период в истории.
   Норманны дали нам самые ранние проблески, а их потомки продолжали освещать течение средневековых войн, предпочитая не проливать норманнскую кровь; по крайней мере, цена, которую они ей придавали, подтолкнула их к использованию мозгов, а не крови, получая при этом заметную выгоду.
   Эта дата, которую знает каждый школьник, даже если он не знает никакой другой, а именно 1066 год, освещена стратегией и тактикой настолько искусными, насколько решающими были и их результаты – решающими не только по непосредственному исходу, но и по влиянию на весь ход истории. Вторжение Вильгельма (герцога Нормандии) в Англию использовало прием стратегического отвлечения и тем самым победило в самом начале зарождения ценностей непрямых действий. Этим отвлечением стала высадка мятежного брата короля Гарольда – Тостига вместе со своим союзником королем Норвегии Гаральдом Гардрадом Старшим (король Норвегии в 1046 – 1066 гг., женат, кстати, на дочери Ярослава Мудрого, при дворе которого долго находился (служил также в Византии в качестве вождя варяжской дружины). – Ред.) на побережье Йоркшира. Хотя она, казалось, представляла меньшую непосредственную угрозу, чем вторжение Вильгельма, она созрела раньше и тем самым добавила эффективности планам Вильгельма, несмотря на то что этот первый десант был быстро разбит. Спустя два дня после уничтожения норвежских агрессоров у Стамфорд-Бриджа Вильгельм высадился на берегу Суссекса. И тут мы видим первое гениальное действие Вильгельма. Вместо того чтобы продвигаться на север, он вынудил Гарольда ринуться очертя голову на юг лишь с частью своих войск, начав опустошение Кента и Суссекса. Чем дальше на юг двигался Гарольд и чем скорее он давал сражение, тем дальше в пространстве и времени отделялся он от своих подкреплений. Этот расчет был оправданным, и Вильгельм вынудил Гарольда принять бой у берега Ла-Манша и решил тактический исход сражения непрямым воздействием – приказав части своих войск совершить ложное отступление, отчего были нарушены боевые порядки его оппонентов. И в заключительной фазе применение Вильгельмом навесной стрельбы его лучников, стрелявших под большим углом возвышения, что привело к смерти Гарольда, может быть классифицировано как непрямое воздействие.
   Стратегия Вильгельма после этой победы в равной степени значительна, потому что вместо того, чтобы двинуться прямо на Лондон, он вначале обезопасил Дувр и свои морские коммуникации, а достигнув предместий Лондона, избежал прямого штурма, а вместо этого обошел город по кругу с запада и севера, неся с собой опустошение, так что, оказавшись под угрозой голода, столица сдалась, когда Вильгельм дошел до Беркемстеда.
   В следующем столетии мир вновь стал свидетелем норманнского военного гения и одной из самых удивительных кампаний в истории. Это было завоевание большей части Ирландии, а также отражение мощной норвежской агрессии графом Стронгбоу и несколькими сотнями рыцарей из болот Уэльса – достижение, замечательное не только из-за крайней скудности средств и слабой проходимости лесистой и болотистой местности, но и из-за приспособляемости, с которой завоеватели перелили искусство войны в иную форму и подвергли изменению традиционные феодальные методы ведения войн. Они проявили свое искусство и расчетливость в том, что неоднократно заманивали своих противников на сражение в чистом поле, где их конные атаки имели полный успех, в том, как они использовали ложные отходы, уклонения от боя, атаки с тыла с целью расколоть вражеские боевые порядки, а также стратегические сюрпризы, ночные атаки и использование лучников, чтобы преодолеть сопротивление там, где они не могли выманить врага из-под защиты его оборонительных сооружений.
   Однако XIII век оказался еще более богатым на стратегические плоды. Первые проблески отмечены в 1216 году, когда король Иоанн спас свое королевство, почти утратив его совсем. (К этому времени французский король Филипп II Август отнял у Иоанна большую часть владений на континенте. В том числе Нормандию, а в самой Англии в 1215 г. бароны, поддержанные горожанами, начали открытую войну против Иоанна, заставив его подписать так называемую Великую хартию вольностей. – Ред.) Спас с помощью кампании, в которой чистая стратегия не смешивалась со сражениями. Его средствами были подвижность, большая обороноспособность, которой тогда обладали крепости, и психологический фактор – неприязнь горожан к баронам и их иностранному союзнику – Людовику Французскому. Когда Людовик после высадки в восточном Кенте занял Лондон и Уинчестер, Иоанн был слишком слаб, чтобы оказать ему сопротивление в бою, а на большей части страны господствовали бароны. Но Иоанн все еще сохранял за собой крепости Виндзора, Рединга, Уоллингфорда и Оксфорда, которые доминировали над Темзой и разделяли силы баронов к северу и югу от этой реки, в то же время ключевой оплот обороны – Дувр – все еще оставался в тылу у Людовика. Иоанн отступил к Дорсету, но, когда ситуация прояснилась, он пошел в июле походом на север к Вустеру, обезопасив фронт со стороны Северна и тем самым создав барьер перед потоком мятежников, устремлявшихся далее на запад и юго-запад. После этого он двинулся на восток вдоль уже безопасной линии Темзы, сделав вид, что намеревается освободить Виндзор.
   Чтобы укрепить осаждавших в этой вере, он послал отряд уэльских лучников обстрелять их лагерь ночью, а сам тем временем свернул на северо-восток и благодаря такому старту выиграл гонку к Кембриджу. Теперь он мог создать еще один барьер на путях, ведущих на север, в то время пока главные французские силы были связаны осадой Дувра, и его успех был в привлечении на свою сторону района, где господствовала оппозиция, вербовка солдат и разочарование, возникшее после неудачи повстанцев и их союзника, несмотря на то что сам Иоанн умер в октябре. Если он умер от чрезмерной любви к миногам, то они умирали от избытка стратегических твердынь.
   Следующий успешный мятеж баронов был разгромлен мастерской стратегией принца Эдуарда, позднее, в 1265 году, ставшего Эдуардом I. Последствием поражения короля Генриха III у Льюиса стало установление господства партии баронов на большей части Англии, кроме болот Уэльса. В том направлении устремился Симон де Монфор (граф Лестерский. – Ред.), переправившись через Северн и продолжив свой триумфальный путь до самого Ньюпорта. Принц Эдуард, ускользнувший из рук баронской армии и воссоединившийся со своими сторонниками в пограничных графствах, расстроил планы де Монфора, захватив позади него мосты через реку Северн, а потом атаковав его тылы. Эдуард не только отбросил Монфора назад через реку Аск, но и набегом своих трех галер на Ньюпорт не дал осуществиться новому плану переброски вражеской армии назад в Англию. (В это время на континенте – от Испании до Руси и Константинополя, в также в зоне Крестовых походов происходили грандиозные и судьбоносные битвы. – Ред.) Так что де Монфор был вынужден пройти кружной путь и совершить изнурительный переход на север через опустошенные районы Уэльса, а в это время Эдуард отошел к Вустеру, чтобы удерживать в своих руках Северн от захвата соперником. Затем, когда сын Монфора ушел ему на помощь с армией из Восточной Англии, Эдуард использовал свое центральное положение, чтобы сокрушить каждого из них по отдельности, пока они разделены и ослеплены, маршем и контрмаршем, в котором использовалась подвижность для нанесения пары сотрясающих внезапных ударов.
   Эдуарду как королю было суждено внести еще больший вклад в военную науку в своих войнах в Уэльсе не только благодаря разработке способа использования лука и сочетания кавалерийских атак с огнем лучников, но еще более своим стратегическим методом завоевания (разработанного тысячелетия назад киммерийцами и скифами. – Ред.). Проблема состояла в том, как покорить отважное и дикое горное племя (валлийцев. – Ред.), которое могло ускользнуть от сражения, отступая в родное низкогорье и вновь захватывая долины, когда захватчики прекращали боевые действия на зиму. Если средства Эдуарда были сравнительно ограничены, то у него имелось преимущество в том, что и территория боевых действий тоже была ограничена. Его решение состояло в сочетании мобильности и стратегических пунктов. Строя крепости в таких пунктах, соединяя их дорогами и заставляя врагов постоянно перемещаться, так что у тех не было возможности восстановиться физически и психологически или вернуть географическую территорию зимой, он разрушал и истощал их способность к сопротивлению. Так как его метод был отражением римской стратегии, то он затмил и наш собственный опыт, обретенный на северо-запад ной границе Индии.
   Однако стратегические дарования Эдуарда не пережили его самого, и в Столетней войне нет ничего такого, что можно было перенять, кроме негатива, из стратегии его внука или правнука. Их бесцельные марши через Францию были, как правило, неэффективны, а те немногие, что принесли более серьезные результаты, стали следствием еще большей глупости их противников. Потому что в сражениях при Креси (1346) и Пуатье (1356) Эдуард III и Черный принц соответственно довели ситуацию до степени катастрофической. Не их заслуга, что очень неудачная позиция англичан побудила их прямолинейных оппонентов ринуться сломя голову в бой в совершенно неблагоприятных для них условиях, тем самым давая англичанам шанс спастись и выбраться из своего неудачного положения. Потому что в оборонительном сражении на месте, выбранном англичанами, длинные луки и неэффективная тактика французских рыцарей дали им гарантированное тактическое превосходство.
   Но тяжесть этих поражений в боях пошла на пользу французам. Потому что в следующем десятилетии они стойко придерживались тактики Фабия Кунктатора, проводимой коннетаблем Дюгекленом. Стратегия, которую он реализовывал этой тактикой, состояла в том, чтобы уклоняться от боя с главными английскими силами, в то же время постоянно препятствуя их передвижению и захватывая территорию своих оппонентов. Весьма далекая от пассивного уклонения от битвы, его стратегия использовала мобильность и внезапность до такой степени, с какой могли соперничать немногие военачальники, – он перехватывал обозы, отрезал отдельные воинские части и захватывал изолированные гарнизоны. Дюгеклен всегда наносил удары там, где его меньше всего ждали, и его нападения на вражеские гарнизоны, часто по ночам, имели успех с помощью как его новых методов быстрого штурма, так и точного расчета при выборе целей, а именно тех гарнизонов, где солдаты были охвачены недовольством либо где население созрело для предательства (автор называет так помощь французов своим войскам в деле освобождения от оккупантов. – Ред.). К тому же он раздувал каждый костер местных волнений для немедленного отвлечения вражеского внимания и в конечном счете отбивания у врага занятой им территории.
   Меньше чем за пять лет Дюгеклен сократил обширные английские владения (захваты. – Ред.) во Франции до тонкой полоски территории между Бордо и Байонной. И сделал он это без единого сражения. В самом деле, он никогда не настаивал на атаке даже небольшого английского отряда, если у противника была возможность создать оборонительные позиции. Другие военачальники придерживались, подобно кредиторам, принципа «Никакого наступления без гарантии»; принципом же Дюгеклена было «Никакой атаки без внезапности».
   Следующая серьезная попытка англичан в зарубежных завоеваниях была, по крайней мере, вдохновлена методом и более трезвым расчетом цели и средств – после скоропалительного начала. Для Генриха V самая знаменитая кампания была самой дурацкой. В походе Эдуарда, кульминацией которого стала битва при Азенкуре (1415), французам надо было только перекрыть дорогу Генриху, чтобы голодом заставить его прекратить борьбу, но их командиры позабыли уроки Креси и учение Дюгеклена. Они полагали, что, имея четырехкратное превосходство в силах (французы имели при Азенкуре всего 4 – 6 тысяч, в том числе арбалетчиков и кнехтов. Англичане имели 9 тысяч, в том числе 1 тысячу рыцарей. И весь ход боя (наступление англичан и контратаки французов) подтверждает это. – Ред.), было бы позором использовать такое преимущество для чего-то иного, кроме прямой атаки. (Было наступление англичан и контратака французских рыцарей, отбитая английскими лучниками из-за переносных палисадов. – Ред.) И тем самым они подготовили еще более позорное повторение Креси и Пуатье. После своего спасения, однако, Генрих применил то, что можно назвать стратегией блокирования, стремясь к безостановочному завоеванию путем методических приращений территории, с населением которой устанавливались мирные отношения ради гарантии безопасности. (После битвы Генрих V, опасаясь подхода свежих сил французов, организовал резню пленных французских рыцарей. А в отношении мирного населения основной политикой были грабеж и террор. Что в ответ привело к партизанским действиям и явлению Жанны д’Арк. – Ред.) Интерес и цена последующих кампаний Генриха зиждутся скорее на их долгосрочных планах, чем на военной стратегии.
   В области стратегии наше исследование Средневековья может завершиться Эдуардом IV, который в 1461 году захватил свой трон, а в 1471 году вернул его себе после изгнания с помощью исключительного применения мобильности. (То, как в 1429 – 1453 гг. французы разгромили англичан, автор опустил. – Ред.)
   В первой кампании результат был достигнут главным образом благодаря быстроте суждения и передвижений. Эдуард воевал в Уэльсе с местными сторонниками Ланкастеров, когда ему сообщили о наступлении главной армии Ланкастеров с севера на Лондон. Развернувшись, он дошел до Глостера 20 февраля и тут узнал о победе Ланкастеров у Сент-Олбанс 17 февраля над войсками сторонников Йорков под командой Уорвика. От Сент-Олбанса до Лондона – 32 километра, от Глостера до Лондона – более 160 километров, и у войск Ланкастеров были три дня в запасе! Но 22 февраля у Берфорда к нему присоединился Уорвик, и дошла весть, что Лондонская корпорация все еще спорит об условиях сдачи, при этом городские ворота закрыты. Эдуард покинул Берфорд на следующий день, войдя в Лондон 26 февраля, а затем был провозглашен королем, в то время как разбитые сторонники Ланкастеров ретировались на север. Когда он стал их преследовать, то очень рисковал оказаться атакованным превосходящими силами противника на выбранной ими позиции у Тоутона, но ему сыграла на руку снежная метель и то, как это было использовано его подданным Фоконбергом, который засыпал ослепленных защитников стрелами до тех пор, пока те не решились искать смертельного освобождения в сумбурной атаке.
   В 1471 году в стратегии Эдуарда было больше изящества и не меньше мобильности. Он утратил свою корону, но его шурин одолжил ему пятьдесят тысяч. Но и в этом случае его дополнительный «капитал» насчитывал лишь 1200 последователей и различные долгосрочные обязательства помощи от его прежних сторонников в Англии. Когда он в 1471 году решил вернуться в свою страну с континента (в 1470 г. бежал в Бургундию), берега Англии были взяты под контроль, чтобы не допустить его высадки, но, следуя линии наименьшего ожидания, он высадился на берегу Хамбери (эстуарий рек Трент и Уз. – Ред.) исходя из тонкого расчета, что, коль этот район симпатизирует ланкастерцам, то он будет неохраняем. Быстро передвигаясь до того, как могла распространиться весть о его высадке, а его враги успеют собраться, он добрался до Йорка. Отсюда он пошел маршем по дороге на Лондон и ловко обошел стороной отряд, выставленный, чтобы блокировать его в Тадкастере. Держась на дистанции от этого отряда, который развернулся и бросился преследовать его, он столкнулся с новой угрозой, которая ожидала его в Ньюарке (Ньюарк-он-Трент) и вынудила его ретироваться на восток. При этом Эдуард повернул на юго-запад на Лестер, где собрал еще больше своих приверженцев. Далее он направился в сторону Ковентри, где его главный оппонент Уорвик собирал свои войска. Увлекая своих преследователей дальше и все еще увеличивая свои ряды за счет врага, он повернул на юго-восток и пошел прямо на Лондон, который открыл перед ним свои ворота. Сейчас, чувствуя в себе достаточно сил, чтобы принять бой, он вышел навстречу своим давно сбитым с толку преследователям по их прибытии в Барнет; и сражение, усложнившееся из-за тумана, завершилось в его пользу.
   В тот же день королева династии Ланкастеров Маргарита Анжуйская высадилась в Уаймуте с французскими наемниками. Собрав своих приверженцев на западе, она двинулась походным порядком на соединение с армией, которую граф Пемброкский собрал в Уэльсе. Снова за счет скорости Эдуард достиг края низкогорья Котсуолда-Хилс, а армия королевы в это время шла на север по дороге Бристоль – Глостер в долине, расположенной ниже. А потом после гонки в течение целого дня, когда одна армия находилась в долине, а другая – на холмах над ней, он настиг ее войска вечером у Тьюксбери, помешав ей переправиться через Северн у Глостера, для чего послал приказ констеблю запереть ворота. С рассвета было пройдено около шестидесяти пяти километров. Той ночью он расположился лагерем слишком близко к сторонникам Ланкастера, чтобы не дать им сбежать. Их позиция была крепкой в оборонительном плане, но Эдуард использовал свои бомбарды, а также лучников, чтобы привести их в раздражение и спровоцировать на вылазку, и таким образом завоевал решающее преимущество в утреннем сражении.
   Стратегия Эдуарда IV была выдающейся по своей мобильности, но типичной для века, которому не хватало утонченности и хитрости. Дело в том, что средневековая стратегия обычно ставила перед собой простую и прямую цель – поиск немедленного сражения. Если бой и приводил к определенному результату, то обычно не в пользу тех, кто стремился к нему, если только не удавалось предварительно вынудить обороняющегося противника первым перейти в наступление.
   Лучший пример стратегии Средних веков был дан не на Западе, а на Востоке. Потому что XIII век, отличительный и на Западе, стал выдающимся благодаря парализующему уроку в стратегии, преподанному европейскому рыцарству монголами. По масштабам и по качеству, по внезапности и мобильности, по стратегическому и тактическому непрямому воздействию их кампании соперничают (если не превосходят) с любой в истории. В завоевании Чингисханом Китая мы можем проследить использование крепости Датун для организации ряда успешных ловушек для противника, как позднее Бонапарт использовал для этого крепость Мантую. А разветвленными, обходными маневрами и взаимодействием трех армий он, в конце концов, разрушил моральное и военное единство империи Цзинь. (Империя чжурчженей (в будущем, с 1636 г., называвшихся маньчжурами), завоевавших в 1126 – 1127 гг. север Китая. Империя Цзинь пала в 1234 г. после героической борьбы под двойным ударом – монголов с севера и китайской империи Сун с юга. – Ред.) Когда в 1220 году (1219-м. – Ред.) он вторгся в Хорезмскую империю, чей центр власти располагался в современном Туркестане, одно войско отвлекало вражеское внимание к нападению из района Кашгара на юге, а потом появилась основная масса войск на севере, и под прикрытием ее действий сам Чингисхан со своей резервной армией выполнил еще более широкий обход и, скрывшись в пустыне Кызылкум, внезапно вышел на открытую местность у Бухары в тылу вражеских оборонительных линий и армий.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →