Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Королева Великобритании – законная владелица одной шестой части поверхности земной суши.

Еще   [X]

 0 

Через века и страны. Б.И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины XX века (Чернявский Геогрий)

В книге впервые подробно освещен жизненный, политический и научный путь человека, о котором в России почти не знают, хотя его жизнь являлась поистине гражданским подвигом. Активный деятель революционного движения (большевик, а затем меньшевик), Борис Иванович Николаевский принимал участие в революции 1905 г., неоднократно подвергался арестам и ссылкам, совершал побеги, встречался с видными подпольщиками того времени, включая Ленина и Сталина. После Октябрьского переворота 1917 г. Николаевский включился в политическую борьбу против большевистской власти и в то же время сотрудничал с ней, пытаясь спасти ценнейшее документальное богатство страны, а затем продолжил свою подвижническую деятельность в эмиграции (с 1922 г. жил в Германии, Франции, США). Обо всем этом авторы книги, известные историки Юрий Фельштинский и Георгий Чернявский, рассказывают живо и увлекательно, прибегая к помощи богатейших фондов российских и зарубежных архивов, многочисленных публикаций. С захватывающим интересом читаются страницы о том, как Николаевский дважды спасал не только русские, но и германские архивные документы от нацистов, вывозя их сначала, в 1933 г., после прихода к власти нацистов, из Германии во Францию; затем, в 1940 г., после оккупации гитлеровцами Парижа, из Франции в США.

Год издания: 2012

Цена: 199.9 руб.



С книгой «Через века и страны. Б.И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины XX века» также читают:

Предпросмотр книги «Через века и страны. Б.И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины XX века»

Через века и страны. Б.И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины XX века

   В книге впервые подробно освещен жизненный, политический и научный путь человека, о котором в России почти не знают, хотя его жизнь являлась поистине гражданским подвигом. Активный деятель революционного движения (большевик, а затем меньшевик), Борис Иванович Николаевский принимал участие в революции 1905 г., неоднократно подвергался арестам и ссылкам, совершал побеги, встречался с видными подпольщиками того времени, включая Ленина и Сталина. После Октябрьского переворота 1917 г. Николаевский включился в политическую борьбу против большевистской власти и в то же время сотрудничал с ней, пытаясь спасти ценнейшее документальное богатство страны, а затем продолжил свою подвижническую деятельность в эмиграции (с 1922 г. жил в Германии, Франции, США). Обо всем этом авторы книги, известные историки Юрий Фельштинский и Георгий Чернявский, рассказывают живо и увлекательно, прибегая к помощи богатейших фондов российских и зарубежных архивов, многочисленных публикаций. С захватывающим интересом читаются страницы о том, как Николаевский дважды спасал не только русские, но и германские архивные документы от нацистов, вывозя их сначала, в 1933 г., после прихода к власти нацистов, из Германии во Францию; затем, в 1940 г., после оккупации гитлеровцами Парижа, из Франции в США.


Юрий Георгиевич Фельштинский, Георгий Иосифович Чернявский Через века и страны. Б.И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины XX века

Предисловие

   Имя героя этой книги неизвестно широкому читательскому кругу в России и за ее рубежами, что очень огорчительно, так как речь идет о человеке, оставившем свой след в истории; о герое, не раз сознательно рисковавшем не только своим благополучием, но и жизнью. Так было в России и при царизме, и в годы Гражданской войны, и в Германии непосредственно после прихода к власти Гитлера, и во Франции, когда значительная часть страны, включая Париж, была оккупирована нацистами. А разве 60 лет самоотверженной научной деятельности, кропотливого, почти детективного поиска участников исторических событий и сохранившихся у них свидетельств, создание драгоценного архива документов нельзя назвать научным подвигом?
   Между тем жизни и деятельности Бориса Ивановича Николаевского посвящены лишь несколько небольших научных статей. Правда, ссылки на его документальную коллекцию и на его труды в исторической литературе встречаются довольно часто, но ведь никто, кроме узких специалистов, на них обычно не обращает внимания.
   Сын священника, Борис Иванович Николаевский (1887–1966) учился в гимназии в Самаре и в Уфе. В 1903–1906 гг. – большевик, затем меньшевик. В 1904 году, будучи гимназистом, был впервые арестован за принадлежность к молодежному революционному кружку, судим за хранение и распространение нелегальной социал-демократической литературы. В тюрьме провел несколько месяцев.
   В общей сложности до революции арестовывался восемь раз, правда, на короткие сроки. Дважды отпускался по амнистии 1905 г., и лишь в третий за годы первой русской революции арест приговорен, наконец, к двум годам. Бегал из тюрем, три раза ссылался. Революционной деятельностью занимался в Уфе, Самаре, Омске, Баку, Петербурге, Екатеринославе. В 1913–1914 гг. работал в легальной меньшевистской «Рабочей газете» в Петербурге. После революции, в 1918–1920 гг., как представитель ЦК меньшевиков ездил с поручениями от партии по всей России. С 1920 г. – член ЦК партии меньшевиков. В феврале 1921 г., вместе с другими членами ЦК меньшевистской партии, арестован и после одиннадцатимесячного заключения выслан из РСФСР за границу. В эмиграции (в Германии, Франции и США) продолжал принимать активное участие в политической деятельности партии меньшевиков. Постановлением от 20 февраля 1932 г. лишен, вместе с Троцким и рядом других эмигрантов, советского гражданства.
   Однако политическая деятельность Николаевского не была в его жизни главным. Николаевский был прежде всего историк, и его заслуга перед Россией и русской историей состоит в том, что начиная с 1917 г. он собирал, хранил (и сберег для потомков) бесценнейшую коллекцию архивных материалов. Уже вскоре после Февральской революции, когда революционеры по всей стране громили центральные и местные архивы (особенно полицейские), Николаевский, как представитель ЦИКа Советов, вошел в комиссию по изучению Архива департамента полиции. В 1918 г. вместе с П.Е. Щеголевым он составил проект организации Главного управления архивным делом. Именно Николаевский убедил тогда большевика Д.Б. Рязанова взяться за спасение архивов. В 1919–1921 гг. Николаевский стоял во главе историко-революционного архива в Москве, выпустил ряд книг по истории революционного движения в России и на Западе.
   Как социал-демократа Николаевского в первую очередь интересовала история революционного движения в России и в Европе. Но его интересы как историка шли далеко за пределы ограниченного узкими рамками социал-демократии спектра. Он был чуть ли не единственным меньшевиком, сумевшим понять трагедию власовского движения и оправдать его (чем обрушил на свою голову многочисленную критику однопартийцев). Его способность списываться с людьми самых разных политических взглядов, от монархистов до коммунистов, заставлять их относиться к нему как к историку с полным доверием, убеждать их в необходимости немедленно сесть за написание мемуаров или же за подробные ответы на тут же составленные Николаевским бесчисленные и конкретные вопросы – не может не поразить каждого, кто сегодня работает с собранными Николаевским архивами. Настолько, насколько было возможно в те годы, он знал всё, всех и всё обо всех. За справками к нему обращались писатели, историки и публицисты из разных уголков мира. И почти всегда получали от него толковые и конкретные ответы. Он обладал уникальной, почти фотографической памятью и был ходячей энциклопедией русской революции.
   Но меньшевик Николаевский не смог бы завоевать столь безусловного доверия расколотой русской эмиграции и даже командированных за границу советских коммунистов, если бы его личные этические стандарты, как историка и собирателя архивов, не стояли над политикой и над потребностями момента. Посвященный во многие человеческие и политические тайны своего времени, он ни разу не позволил себе погнаться за сенсацией и опубликовать ставший ему доступным материал в ущерб интересам своего информатора.
   Как собиратель архивов, Николаевский оставил нам восемьсот с лишним коробок архивных материалов. Сегодня они хранятся в Гуверовском институте при Стенфордском университете (Пало-Алто, Калифорния, США). Как историк и публицист, Николаевский опубликовал бесконечное множество статей на русском и основных европейских языках. Уделяя много времени архивам, переписке с людьми и политической и публицистической деятельности, он был менее продуктивен как автор собственных толстых книг. Его самая известная книга – о Евно Азефе, написанная в 1932 г., с традиционной точки зрения, сегодня не кажется очень ценной. Много позже Николаевский пришел к новым, очень важным, даже сенсационным выводам, что Азеф провокатором не был, а был полицейским агентом и аккуратно передавал информацию о готовившихся террористических актах директору департамента полиции A.A. Лопухину. Именно Лопухин, чуть ли не в сговоре с премьер-министром русского правительства С.Ю. Витте, прятал эту информацию под сукно и таким образом умышленно допустил несколько террористических актов. Об этом Николаевскому сообщила вдова Лопухина, с которой Николаевский беседовал уже в эмиграции. Эти данные Николаевский собирался использовать в новом издании книги: «У меня подобрались неизданные материалы о Лопухине и его отношениях с Витте (в связи с большой борьбой между Витте и [министром внутренних дел В.К.] Плеве)… Много нового и важного материала, который я охотно дал бы в качестве особого введения и добавления», – писал Николаевский. Однако разработать эту тему Николаевский не успел. Новое издание «Азефа» опубликовано не было.
   Не имея времени и усидчивости для создания масштабных исследований, Николаевский, однако, был исключительно активен как публицист и историк. Им были написаны сотни статей и заметок, подготовлены к печати публикации архивных документов и воспоминаний. Он редактировал журналы и сборники, согласовывал публикации и договаривался об интервью. Трудно представить себе, где находилась бы русская эмигрантская пресса, если бы Николаевский не был ее частью. В послевоенные годы он переключился в основном на современность, стал советологом. Его интересовали прежде всего феномен сталинизма и новое поколение сталинцев, например Маленков. С неугасаемой энергией и энтузиазмом он был вовлечен во всю эту работу до самой своей смерти.
   Несколько слов о том, что написано о Николаевском. Существуют две энциклопедические статьи[1]. Первая статья, дающая общее представление о творческом пути персонажа и называющая массу его псевдонимов, фиксирует важнейшую черту Николаевского: «Современники отмечали исключительную эрудицию, безукоризненную точность и феноменальную память Николаевского». В статье есть, правда, мелкие неточности (например, Николаевский не был делегатом V съезда РСДРП, как указывает автор; не верно, что большая часть его архива в 1940 г. была захвачена нацистами). Но по крайней мере, эта статья превратила Бориса Ивановича в «энциклопедическую фигуру». Вторая статья существенно дополняет первую, сообщает данные об архивных фондах, в которых имеются материалы Николаевского, но в соответствии с характером издания фиксирует основное внимание на периоде эмиграции.
   Немногим больше по объему обзорная статья А.П. Ненарокова, кратко осветившего вклад Николаевского в историческую науку, не связывая, впрочем, историографический аспект с биографическим и касаясь главным образом историографии российского зарубежья[2]. В качестве историографических фактов в этой статье рассматриваются источники личного происхождения – письма, касающиеся в основном текущих дел меньшевистской эмиграции, а не анализа истории эмиграции. Вообще, по мере изложения автор, сознательно или нет, перешел с основной темы статьи на историю политических расхождений в среде меньшевистских группировок за рубежом. Видимо, в этом сказалась основная направленность творческой работы Ненарокова, связанной с публикацией документального наследия меньшевистской партии после 1917 г., увенчавшейся серьезными достижениями[3]. Завершая свою статью о Николаевском, Ненароков пишет: «Вклад Б.И. Николаевского в изучение истории русского зарубежья велик и заслуживает специального исследования. Данная же статья преследует цель более скромную – привлечь внимание к этой стороне творческого наследия Николаевского, весьма неординарного человека, роль которого как историка русского зарубежья до сих пор специально не рассматривалась»[4]. С этим нельзя не согласиться.
   Единственной более или менее объемной биографической работой является книга уфимского краеведа Флюры Ахмеровой[5]. Оценивая эту публикацию, следует прежде всего приветствовать смелость, с которой периферийный краевед взялась за тему, требующую анализа архивных и прочих источников ряда стран. Не случайно основная часть книги (примерно две трети) посвящена российскому периоду жизни Николаевского, хотя его основная деятельность развернулась именно за рубежом (американскому периоду посвящены три страницы). Но в целом такая структура книги – не вина, а беда автора, которая попыталась обследовать различные российские архивные фонды, в том числе и труднодоступные. Что же касается зарубежного периода деятельности Николаевского, то он Ахмеровой почти не освещен (судя по книге, за российскими рубежами ей поработать не довелось), хотя некоторые документы из Гуверовского института войны, революции и мира она смогла получить по заказу[6].
   Должное Николаевскому отдают некоторые западные исследователи, которые черпали информацию из богатейших фондов его архивной коллекции или из консультаций с ним. Так, И. Гетцлер, биограф лидера российских меньшевиков Ю.О. Мартова, в своей книге сообщает о письме В.И. Засулич Г.В. Плеханову 1893 г.: «Господин Николаевский датировал это письмо и привлек к нему мое внимание». В другом месте Гетцлер пишет по поводу статей Мартова в сибирских газетах конца XIX в., что они были найдены Николаевским и в результате этого стали ему доступны[7].
   В то же время в западной историографии много книг, упущением которых является пренебрежение к коллекции Николаевского, содержащей огромное количество первоисточников по изучаемому ими вопросу[8]. Отчасти это является результатом свойственного части американских историков мнения, что эмигрант в принципе не может стать видным специалистом по истории своей страны, так как он пристрастен и предвзят, что мешает объективному анализу[9]. Не случайно в единственном издании, появившемся в США в результате так называемого Меньшевистского проекта, Николаевский рассматривается почти исключительно как участник политических событий, но не как их исследователь[10].
   Таким образом, подлинного полного жизнеописания видного российского историка и общественного деятеля все еще нет, что и обусловило решение авторов этой книги написать биографию Николаевского. Мы положили в основу работы прежде всего документы его огромной коллекции, хранящиеся в Гуверовском институте[11]. В ней содержится обширная личная документация и переписка, дающая возможность воспроизвести многие факты и детали жизненного пути Бориса Ивановича и его взгляды по принципиальным проблемам новой, современной и текущей истории. В коллекции Николаевского в Гуверовском институте находятся также фонды десятков политических и общественных организаций, их руководителей, участников событий, деятелей культуры, дающие масштабное представление о широте и многогранности научных интересов историка.
   Важные материалы можно также обнаружить в Библиотеке редких книг и рукописей Колумбийского университета (Нью-Йорк). Помимо обширной переписки с Николаевским многих российских эмигрантов, хранящейся в фондах Бахметьевского архива, здесь находятся еще и бумаги Меньшевистского проекта – широко запланированного, но только отчасти осуществленного коллективного собирательско-исследовательского труда. Особенно важны для нас были 24 интервью, взятые Л. Хеймсоном у Николаевского в первой половине 60-х годов[12].
   В небольшом личном фонде Николаевского в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) нам полезны оказались, с одной стороны, переписка Николаевского с Институтом Маркса и Энгельса в Москве (ИМЭ), его руководителем Д.Б. Рязановым, с эмигрантскими изданиями и деятелями; с другой – материалы, дающие представление о характере деятельности Николаевского в Германии в 20-х годах. Здесь имелись также отдельные рукописи, черновики и чистовики статей[13]. Одновременно фонд ГАРФ отражает, правда в самых общих чертах, сотрудничество Бориса Ивановича с Русским заграничным историческим архивом, созданным русскими эмигрантами в Праге (этот архив был после Второй мировой войны передан правительством Чехословакии СССР и ныне является составной частью ГАРФ)[14]. Таким образом, в существенной своей части настоящее исследование базируется на архивных материалах, не доступных (в силу удаления) российским читателям и исследователям.
   Важнейшим источником изучения биографии историка и политолога являются, разумеется, его произведения. Они становятся незаменимым первоисточником, характеризующим творческий процесс и его результаты. Мы стремились рассказать по возможности подробно об основных научных и публицистических трудах Николаевского, выпущенных отдельными изданиями как на русском, так и на иностранных языках. К исследованию были привлечены и другие тексты – партийно-политическая документация, пресса и воспоминания людей, которые общались с Николаевским и оценивали его действия.
   Хочется особенно отметить документальную публикацию по истории российского социал-демократического движения. Борис Иванович смог проделать основную часть работы по подготовке массива документов к печати, их структурированию и детальному комментированию, написал обширное введение к первой части публикации, но завершить и издать эту важную работу, являвшуюся венцом его научного творчества, ему помешали болезнь и смерть. Полагая, что за прошедшие с тех пор более чем полвека документы отнюдь не утратили своего научного значения, мы взяли на себя труд завершить дело, начатое замечательным человеком и ученым[15].
   Изучая это произведение, а затем осуществляя археографическую его подготовку к печати (в частности работая над предисловием и комментариями), мы вновь и вновь убеждались в исключительной научной добросовестности, энциклопедических знаниях, великолепном стиле изложения, свойственных Николаевскому, которые проявились в этой незавершенной работе[16].
   Мы старались не идеализировать Николаевского ни как общественного деятеля, ни как публициста, политолога и историка. Он был живым человеком со своими достоинствами и недостатками, которые мы отнюдь не стремились скрыть. Но все его недостатки сполна перекрывались тем вкладом, который внес в историю современности герой этой книги.
   Борис Иванович Николаевский скончался в 1966 г., оставив незавершенными многочисленные свои проекты по изданию книг и исторических сборников. Его бесценное архивное собрание – лучший памятник умершему историку.

Глава 1
РОССИЯ ДО 1917 г.

Башкирская провинция

   Борис Иванович Николаевский родился 8(20) октября 1887 г. в городке Белебее (этот город находится в нынешнем Башкортостане) в семье православного священника. Священнослужителями были и несколько поколений его предков по отцовской линии. Судя по рассказам отца, в роду Николаевских насчитывалось не менее восьми поколений служителей христианства. В бумагах, которые были выданы Борису при его высылке за пределы советской России в 1922 г., был ошибочно проставлен 1883 год рождения[17]. Отсюда подчас возникала путаница – некоторые авторы «старили» его на четыре года.
   По мнению самого Николаевского, городок имел чисто русский характер. Через много лет Николаевский вспоминал шутку, услышанную им еще в детстве, что население Белебея составляло 3333 человека, из которых 3000 русских, 300 татар, 30 чувашей и 3 еврея.
   Но в данном случае, верный своему принципу все связанное с историей проверять документами, он себе изменил, видимо не считая ни национальный состав жителей городка, ни в целом его прошлое заслуживающими внимания. Между тем, как почти каждый населенный пункт, Белебей имел свою оригинальную и небезынтересную историю.
   Поселение чувашей на месте будущего города было основано, согласно данным местных краеведов, отраженным в городском историко-краеведческом музее, в первой половине XVIII в. на территории Оренбургской губернии. Соответствующая легенда гласит, что деревня Белебеево получила название по имени ее первого жителя, хотя, конечно, как все легенды, эта версия наивна – ведь не один же человек ее основал. Место было удобным – здесь протекала небольшая река (ее также назвали Белебей), которая возле деревни впадала в реку Усень – приток Камы. Не очень далеко (180 километров) было до сравнительно крупного уже в то время города Уфы (позже, в 1785 г., Оренбургская губерния будет разделена на две – Оренбургскую и Уфимскую, и Белебей будет отнесен к последней).
   Поселение росло, и в 1757 г. указом императрицы Екатерины II село Белебеево было переименовано в заштатный город. Еще через четверть века, в 1781 г., последовал новый высочайший указ, объявивший Белебей уездным центром – городом Уфимского наместничества.
   Этому, правда, предшествовало немаловажное событие – во время пугачевского бунта 1773–1775 гг. отряд местных чувашей присоединился к повстанцам. Они сожгли несколько богатых домов и деревянную церковь, правда, после этого не знали, что делать, и далеко от города не ушли. Чувашские бунты, в основном на религиозной почве (язычники протестовали против принудительного крещения), продолжались, однако, и в следующие годы, в результате чего в 1881 г. все чуваши были из города выселены. Им была отведена территория поблизости, на которой было основано село, которому власти дали звучавшее презрительно наименование Малая Белебейка. Прошло, однако, еще несколько десятилетий, и это село слилось с городом, так что он вновь стал преимущественно нерусским.
   В конце XIX в. занятия и особенно уклад жизни большинства горожан ненамного отличались от быта сельчан. Да и архитектура Белебея являла собой унылое однообразие. Про такие поселения, даже если они носят статус города, говорят: большая деревня. Действительно, он был сплошь застроен одноэтажными деревянными домишками с редким вкраплением двухэтажных зданий. Крыши домов в основном были тесовыми и железными, изредка, преимущественно на окраинах, встречались лубяные и даже соломенные. Правда, главные улицы города – Большая Уфимская и Коммерческая – отличались от сельских тем, что были довольно длинными и замощены камнем. Так что стук колес проезжавших по ним экипажей и телег издавал «шум городской». Кроме того, именно здесь находились чуть большие по размерам административные здания.
   Краевед Ф. Ахмерова пишет: «В центральной части Белебея возвышалась старая Михайло-Архангельская церковь, сверкало окнами новое здание казначейства, угрюмо чернела тюрьма. Большая базарная площадь, заполнявшаяся мелкими торговцами в определенные базарные дни, разместилась здесь же – в центре»[18].
   Основную массу жителей Белебея составляли крестьяне, переселившиеся после отмены крепостного права из сел и деревень в поисках лучшей доли. Некоторой части «новых горожан» повезло: кто-то вошел в сословие мещан или даже купцов, что означало подъем вверх по официальной иерархии гражданского состояния. Большинство горожан принадлежало именно к мещанскому сословию. Его представители занимались ремеслом и торговлей, могли улучшать свое материальное положение, но не настолько, как купцы или тем более дворяне.
   Выбившиеся из крестьян мещане снисходительно и пренебрежительно относились к деревенским мужикам и бабам, завидовали «белой косточке» – дворянам. Мещане не имели возможности получить достойное образование, приобщиться к подлинно высокой культуре, обустроить свой быт по меркам высшего света, но вчерашний крестьянин всячески подражал образу жизни последнего, окружал себя тем, что казалось ему культурой: покупал рисованные ковры с лебедями и замками, блестящие «драгоценности», в разговорах к месту и не к месту применял заморские выражения, обычно не понимая их смысла.
   Условия труда наемных работников были изнурительными. Рабочий день достигал 12–14 часов в сутки. Об оплачиваемом отпуске и не мечтали, так же как и о пособии по временной нетрудоспособности и тем более о пенсии по старости. Поденщик на хозяйских харчах работал за 25–30 копеек в день, на своем харче – за сорок– пятьдесят, иногда за шестьдесят. Прислуга зарабатывала 5–6 рублей в месяц.
   Естественно, была в Белебее и верхняя прослойка горожан – немногочисленные чиновники казенных учреждений, служащие земства, купцы и предприниматели – владельцы магазинов, небольших промышленных предприятий, а также адвокаты, агрономы, агенты страховых компаний, врачи, преподаватели начальных и средних учебных заведений. Именно к этой категории относился отец Иоанн – родитель Бориса.
   Большой промышленности в городе не было, имеющиеся предприятия, по существу, были ремесленными мастерскими или же кожевенными и кирпичными заводиками. Значительная часть горожан по совместительству занималась сельским хозяйством – на приусадебных участках и за городом выращивали овощи, картофель, нередко и зерновые. Во дворах держали скотину – коров, свиней, птиц, многие имели лошадей. В этом отношении представители привилегированных сословий, в том числе и семья Николаевских, мало чем отличались от основной массы населения.
   Что же касается национального состава, то судить о нем можно лишь приблизительно, ибо официальные данные относятся в целом к Белебеевскому уезду. Согласно переписи 1897 г., башкиры составляли вместе с мещеряками (мищарами) 50 процентов населения; около 10 процентов жителей были названы татарами; 6 процентов – чувашами; 1,5 процента – черемисами (так называли марийцев); 1,1 процента – мордвой. Русское население составляло 16,6 процента, причем значительное количество русских появилось в уезде в последние 15 лет перед переписью. За этот период в крае возникло более 200 новых селений, в большинстве своем русских. Можно полагать, что в действительности чувашей в уезде было значительно больше, но эта народность считалась самой «непрестижной», и от нее всячески пытались откреститься.
   В экономическом и в культурном отношениях Белебей оставался глухой провинцией. Первая публичная библиотека в городе появилась только в 90-х годах. Первую железнодорожную ветку, причем прошедшую в десяти верстах от Белебея, проложили в середине того же десятилетия.
   Чтобы более не возвращаться к истории Белебея и к его историко-краеведческому музею, на основании материалов которого, представленных на официальном городском сайте[19], основаны приведенные сведения, отметим, что в музее можно встретить материалы о нескольких известных людях, которые так или иначе были связаны с городом в сравнительно недавнее время. Среди них – герой Гражданской войны В.И. Чапаев, поэтесса М.И. Цветаева, маршал Советского Союза Б.М. Шапошников, композитор Д.Д. Шостакович. Но ни в экспозиции музея, ни на городском сайте ни слова нет о герое нашего повествования, хотя он не просто «имел отношение» к Белебею, а был его уроженцем…

Родители, детские годы

   Семья Николаевских была зажиточной, но не богатой. И отец Иван Михайлович (батюшка Иоанн), и мать Евдокия Павловна (в девичестве Краснобурова), происходившая из купеческой семьи среднего достатка (ее отец выбился из государственных крестьян, и сама она официально продолжала относиться к крестьянскому сословию), были в Белебее пришлыми людьми, поселившимися здесь в середине 80-х годов (Борис родился вскоре после переезда). Оба они происходили из Орловской губернии, где как-то познакомились во время церковной службы. Юноша проводил девушку домой, они понравились друг другу, стали встречаться, а потом и поженились еще в то время, когда Иван Николаевский был семинаристом.
   Ивану было всего 11 или 12 лет, когда умер в 1872 г. от холеры его отец, оставив дочь и троих сыновей. Все мальчики пошли в духовные учебные заведения, куда были взяты на казенный счет. Дело в том, что духовенство в России на протяжении XIX века оставалось в основном кастовым.
   Большинство учащихся духовных школ были детьми клириков. Имея в виду низкие доходы духовенства, они выбирали семинарское образование не потому, что обязательно хотели стать священнослужителями. Для них это была единственная возможность получить среднее образование. Священниками становились не по призванию, а по происхождению. Евдокия же получила только начальное образование, но много читала и путем самообразования не только овладела элементарными знаниями, но, обладая самостоятельностью суждений и здравым житейским смыслом, нередко вступала в дискуссии со своими более образованными родными и убеждала их в своей правоте.
   По окончании семинарии устроиться на службу в Орловской губернии было трудно. Молодой священник с супругой решили ехать на новые места. Вначале Иван отправился «на разведку» в Уфу, где обитал какой-то знакомый. Местный епископ принял его радушно, пообещал дать приход, конечно, не в самом центре, а где-то в провинции. Этим местом и оказался Белебей.
   Здесь семья Николаевских смогла установить добрососедские отношения с людьми различного происхождения, состоятельности и сословной принадлежности, что объяснялось свойственной им простотой нравов, приветливостью, элементарной честностью. Ни Иван Михайлович, ни Евдокия Павловна не помнили времен крепостничества, но в обеих семьях передавались устные предания о том времени, о крестьянском происхождении предков, и они с глубоким удовлетворением говорили о «великих реформах» 60-х годов, о «царе-освободителе» Александре II, о пользе просвещения.
   Отец Иоанн проповедовал вначале в небольшой кладбищенской церкви, рядом с которой стоял его двухэтажный дом (позже он за заслуги перед паствой и православной иерархией был переведен в центральный храм – Михайло-Архангельский собор). Небольшим приработком было преподавание Закона Божьего в местном шестиклассном городском училище, что свидетельствовало (имея в виду, что директор избрал учителем именно этого священника) о его определенных педагогических данных, владении некими элементарными навыками общей культуры. Из «формулярного списка» учителя Закона Божьего отца Иоанна видно, что он и служил в церкви, и преподавал усердно, за что неоднократно награждался как духовным, так и просвещенческим начальством. Более того, за усердную службу он был в 1896 г. назначен наблюдателем за церковно-приходскими училищами города и Белебейского уезда[20].
   Церковное начальство относилось к отцу Иоанну благосклонно. Когда в Белебей приезжал уфимский епископ, он обычно останавливался в доме Николаевских. «Было очень много хлопот, но и большой почет был», – рассказывал Борис Иванович через полвека[21].
   У Бориса были четыре брата и две сестры. Старшей была Александра, за ней на свет появился Борис, а за ними последовали Владимир, Всеволод, Наталья, Михаил и Виктор. Младший брат Владимир, находясь в ссылке в Архангельской губернии, в 1910 г. женится на сестре известного умеренного большевика Алексея Ивановича Рыкова Фаине, и таким образом Борис породнится с одним из руководителей будущей большевистской партии, ставшим после Ленина главой Совнаркома (какое-то время Николаевский будет даже пользоваться покровительством Рыкова). Семейные ниточки дотянулись и до наших дней – в Москве, Ярославской области и в других местах проживают потомки обширной семьи Николаевских, которые концентрируются вокруг дочери Рыкова Наталии Алексеевны Рыковой-Перли[22].
   Обширная семья вела отчасти натуральное хозяйство, ибо у нее был участок земли, который давал возможность ставить на стол только что собранные овощи, а фруктовый сад снабжал спелыми свежими яблоками и грушами и позволял делать зимние заготовки. В хозяйстве были две-три коровы. Экипаж и несколько лошадей давали возможность достойно «выезжать в свет», разумеется, до предела провинциальный, а кухарка и пара приходящих работников позволяли существовать относительно комфортабельно. Какое-то время у семейства был даже небольшой «зверинец» – пара волчат, медвежонок, филин.
   Отец, будучи, в отличие от многих лиц духовного звания, искренне верным православной традиции, внушал детям сочувствие к беднякам, понимание элементарной социальной справедливости, которую, разумеется, следовало осуществлять только ограниченными, разумными средствами и в определенных рамках, не затрагивая основ существующего строя. В доме даже произносилось слово «угнетенные», к которым следовало относиться с сочувствием[23].
   О революционном движении в России отец Иоанн знал еще с семинарских годов, но прямого интереса к нему не проявлял, считая значительно более продуктивной просветительную деятельность.
   Одним из ранних фактов, оставшихся в памяти Бориса на всю жизнь, был голод зимой 1891/92 г., когда Белебей наводнили просившие хлеба крестьяне из соседних деревень и он, четырехлетний мальчик, спотыкаясь, влетел в дом, чтобы вынести подошедшим к порогу показавшимся ему страшноватыми людям, умолявшим о какой-нибудь еде, что-нибудь съедобное[24]. Его, ребенка из добропорядочной мещанской семьи (мы, естественно, употребляем это выражение отнюдь не в предосудительном смысле), очень напугали истощенные, грязные, угрюмые люди, просившие подаяние.
   Реальное сочувствие к неимущим придет намного позже и будет скорее умозрительным, книжным, нежели чувственным. На протяжении всей своей последующей жизни Николаевский почти не общался с низшими слоями населения, крестьян почти не знал, а из рабочих предпочитал людей грамотных, рассудительных, владевших специальностью, то есть тех, кого социалисты будут величать «рабочей аристократией».
   Куда более приятными, нежели люди из крайних низов, были временные наемные работники, помогавшие по хозяйству отцу и матери. Их никогда не рассматривали как слуг. К тому же они иногда баловали ребенка. С ранних лет детей приучали к физическому труду. Сбор овощей на огороде и фруктов в саду был делом всей семьи, и никакого непосредственного различия между хозяевами и работниками в этих занятиях не было – каждый делал то, что было в его силах. «У нас было два сада и огород, – рассказывал Николаевский. – Отец любил садоводство, разбирался в растениях. Мы, дети, весьма охотно помогали родителям во время весенне-летних и осенних работ в саду и на огороде»[25].
   И еще одно весьма любопытное жизненное впечатление, на этот раз связанное не только с поддержкой более слабых, но и с фактически унаследованным непониманием и внутренним чувством полного неприятия национальной розни, недоверия или враждебности к людям иной национальности. В памяти уже весьма пожилого Николаевского остался эпизод, когда он и его сверстники играли с мальчиками-татарами в войну и произошло вдруг очень странное событие: Боря «перешел в стан противника»: «Несколько мальчишек напали на моего друга Ахмета и хотели увести его «в плен». Я заступился за Ахмета, считая несправедливостью, когда несколько ребят нападают на одного». Этот эпизод, как рассказывал Николаевский, всплыл в его памяти, когда, уже став жителем США, он вдруг внезапно встретил в Филадельфии одного из тех бывших мальчиков-татар, с которыми когда-то играл в войну[26].
   Появлялись и первые увлечения девочками. Отец дружил с директором городского училища Дворжецким, и тот иногда приходил в гости вместе со своей дочерью Валентиной. Кажется, с некоторым оттенком сожаления Николаевский рассказывал через много лет, что она позже вышла замуж за земского начальника Цитовича…[27]
   Рано научившись читать, Борис стал поглощать не только детскую литературу, к которой стремились приучить его родители (это были исключительно светские книжки, батюшка отнюдь не намеревался, чтобы дети последовали его карьере), но и периодику: вначале журнал «Детское чтение», в последующие годы популярный в конце века иллюстрированный журнал «Нива». Вслед за этим ребенок обратил внимание и на более политизированные периодические издания, на которые подписывался отец, причем это были и консервативная газета «Свет» с явными националистическими и антибританскими тенденциями, и тяготевший к передовым слоям общества толстый журнал «Русская мысль», самый распространенный в то время и один из лучших ежемесячных литературно-политических журналов в России, число подписчиков которого доходило до 14 тысяч, выходивший в Москве с 1880 г. Создателем журнала был известный журналист, издатель и переводчик В.М. Лавров. «Русская мысль» придерживалась умеренного конституционализма, идейно и организационно готовила создание партии конституционных демократов (кадетов).
   Трудно сказать, что побудило отца Иоанна выписывать одновременно консервативную газету и прогрессивный журнал. Скорее всего, в этом проявилось своего рода стремление к получению разносторонней информации, позволяющей делать собственные выводы. К тому же надо сказать, что для многих русских интеллигентов было характерно на первый взгляд малоестественное сочетание: они рассматривали Россию как «третий Рим», одобряли ее внешнюю экспансию, часто под видом помощи «славянским братьям» (например, на Балканах в последней трети XIX в.). В то же время они искренне ненавидели «внутренних турок», то есть тех, кого считали эксплуататорами простого народа, и в этом смысле были близки к народникам. Похоже, что Николаевский-отец относился именно к этому политическому кругу. Такая ориентация была проявлением низкого уровня структурированности российского общества, неразвитости политического мышления основной массы населения.
   Ребенок не мог не прислушиваться к домашним дискуссиям по поводу внутренней жизни страны и ее зарубежной политики. Если «Русская мысль» ставила эти проблемы осторожно, то «Свет», мало касаясь социальных вопросов, агрессивно защищал российские претензии, особенно на Азиатском континенте, на Ближнем Востоке, в районе черноморских проливов. Дома, конечно, не употреблялся научно-официальный термин «геополитика» (само это слово только появлялось в лексиконе), но, по существу, геополитические представления, связанные с борьбой великих держав за господство над стратегически важными регионами Востока, невольно проникали в его сознание.
   Пытливый мальчик прислушивался к тому, о чем говорили взрослые. Он запомнил, что кругом близких знакомых отца были не священнослужители, а учителя, нередко собиравшиеся на посиделки у отца Иоанна. В доме хранились собрания сочинений русских классиков и даже книги весьма передового для своего времени педагога К.Д. Ушинского. «Отец больше всего общался с учителями, – вспоминал Николаевский. – Я с трудом вспоминаю случаи, когда местное духовенство посещало нас… Они не играли в карты, которые были обычной формой отдыха в те времена, а вели разные дискуссии, читали газеты, делились новостями». С симпатией шла речь о деревне, о крестьянах и их социальной роли. «Это с самого начала заложено во всех нас было», – подчеркивал Николаевский. Ни в этих беседах, ни в более узком домашнем общении религия особой роли не играла. «Это был дом верующих интеллигентов»[28].
   Как и приходившие в дом учителя, отец Иоанн и Евдокия Павловна были людьми отчасти свободомыслящими. Они отнюдь не ставили под сомнение Священное Писание, но пытались согласовать его с естественными науками и историческими знаниями. Группа интеллигентов, собиравшихся у отца, была разночинной. Среди них встречались и дворяне, и выходцы из низших сословий. Для всех этих людей было характерно какое-то неопределенное «народолюбие». Они не были сторонниками республики, не были врагами царизма, но и никакого преклонения перед монархией не ощущали. Коронация Николая II, за которой внимательно следили в 1894 г., стала чем-то подобным ярмарке или нижегородской выставке 1896 г., о которых в доме также много говорили.
   «Сходки» в доме Николаевских показались властям подозрительными (видно, кто-то донес о них), участникам сделали неформальное предупреждение, и встречи благоразумно решено было прекратить[29].
   И еще одна сторона интересов раннего детства, на этот раз, казалось бы, очень далекая от будущей профессии, существенно повлияла на карьеру ученого. Подобно многим другим мальчикам его возраста, Борис еще до поступления в общеобразовательную школу стал увлекаться популярной естественно-научной литературой. Вначале это были журналы «Вокруг света», «Природа и люди», а вслед за этим толстые книги. Ребенок стал с увлечением читать, в частности, только появившуюся, роскошно изданную книгу французского астронома и известного популяризатора этой науки Камиля Фламмариона «Живописная астрономия» (она вышла в известном издательстве Павленкова в 1897 г.).
   Николаевский через много лет рассказывал, что популярную книгу по астрономии он впервые прочитал, когда ему было 8–10 лет[30]. Имея в виду год выхода книги Фламмариона, можно прийти к выводу, что прочитал он ее не ранее десятилетнего возраста. А чуть позже (Борис в это время стал уже гимназистом) он, не отрываясь, читал дополнение к этой книге под названием «Звездное небо и его чудеса», выпущенное тем же Павленковым в 1899 г. От звездного неба с его чудесами недалеко было до чудес земных – Борис стал страстным коллекционером минералов, насекомых, составлял гербарии. Так начинали формироваться два качества будущего исследователя – стремление к упорному и настойчивому тематическому собиранию того, что он считал важным, и умение хранить, сортировать, описывать, классифицировать собранные ценности[31].
   Разумеется, Борис читал Ветхий и Новый Завет, но они были для него не духовным каноном, святыней, священными текстами, а сборниками героических сказок, мифов, легенд. «Мне это просто нравилось»[32], – вспоминал он. Но все же сознательный отход от религии начался позже, в первых классах гимназии. Естественно, как и все дети из интеллигентных семей того времени, он поглощал романы Майн Рида, Гюстава Эмара, Фенимора Купера; постепенно пристрастился и к поэзии Пушкина и Лермонтова, стал читать рассказы Чехова. Однако поистине открытием для него стали вольнолюбивые мотивы в разоблачительной лирике Некрасова.
   Начальное образование Борис получил в белебеевском городском училище, куда поступил в семилетнем возрасте в 1894 г. Училище было шестиклассным, но по окончании трех-четырех классов можно было предпринимать попытки поступления в гимназию. Материальное положение семьи позволяло элементарные знания, необходимые для прохождения конкурсов в средние учебные заведения (гимназии, реальные училища) получить дома, занимаясь с приходящими учителями. По всей видимости, однако, отец и мать решили, что дети должны пройти через публичную первичную школу не столько для приобретения знаний, сколько для того, чтобы овладеть навыками жизни в коллективе, состоявшем из самых разнородных детей, в основном принадлежавших к городской бедноте.
   В 1898 г. одиннадцатилетний мальчик поступил в самарскую гимназию. Как сын священнослужителя, он был зачислен на полный пансион. Правда, сам по себе факт, что священник отправил своего сына учиться в гимназию, был, по позднейшему убеждению Николаевского, почти революционным актом[33]. Действительно, решиться прервать восходившую на много поколений назад традицию, отказаться от зачисления ребенка в духовное училище было для отца Иоанна нелегко. К этому с явным неодобрением отнеслись и коллеги по священническому цеху, и его церковное начальство. Но отец действительно сознательно и решительно не хотел, чтобы лица духовного звания были в его семье и в девятом поколении. В результате никто из детей Ивана Михайловича в священники так и не пошел. Это было проявлением определенной тенденции, которая стала складываться в конце XIX в. Теперь дети священников часто вовсе не желали идти по стопам отцов. Сказывались и потеря веры, и возможности, которые открывались в предпринимательстве и на государственной службе, и распространение оппозиционных и революционных настроений.
   Большой губернский город просто потряс воображение Бориса. До этого он ни в одном крупном центре не бывал, если не считать краткой поездки в Уфу с отцом, но это было в раннем возрасте, да и Уфа с Самарой сравниться никак не могла. «Самара поразила всем. Остановились мы в гостинице. Помню, что принесли бутылку лимонада, и это тоже была новинка… Недалеко от здания гимназии Волга. Сад над Волгой. Пароходы бегут, впервые видел… У нас не было каменных домов в Белебее, кроме городского училища, кроме больницы, которая тоже была небольшой. А в Самаре дома были в 3–4 этажа»[34].
   Здесь Борис провел пять лет – первые четыре года жил в гимназическом пансионе-общежитии на весьма скудных харчах, с постоянным ощущением голода и со строгой дисциплиной; а последний год в семье одноклассника Льва Крейнера, мать которого (она разошлась с мужем и вела хозяйство в одиночку) поощряла чтение художественных произведений левых писателей вроде Чернышевского, но предостерегала сына и его друга от связей с нелегалами.
   С первых школьных лет Борис страстно увлекся гуманитарными дисциплинами. Только в эти годы пришла любовь к истории. В пансионе были комната для занятий, небольшая библиотека – Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, произведения которых поглощались одно за другим. Вначале тайком в общежитии, а затем открыто в последний самарский год гимназист поглощал толстые журналы, особенно все туже либеральную «Русскую мысль», приобретавшую постепенно известную народническую ориентацию. Вслед на этим он стал интересоваться литературно-критическими статьями Добролюбова, социологией Чернышевского, знакомился с работами Плеханова.
   Огромное впечатление на Бориса производила могучая Волга, тем более что гимназический пансион располагался почти на берегу. «Только я открою окно или дверь, и вот она, прямо передо мной. Самая настоящая Волга», – вспоминал он[35]. Постепенно гимназисты научились уклоняться от соблюдения строгих правил пансиона. В восемь часов вечера они послушно являлись на проверку, затем отправлялись по своим комнатам, а после этого тайком удирали из общежития, бродили по берегу реки, ввязывались в разного рода мелкие приключения и столкновения. Часто возвращались под утро, забирались в помещение через окно, недолго спали, а вслед за этим их беспощадно будил звонок на утреннюю принудительную молитву, от которой они любыми правдами и неправдами стремились уклониться[36].
   Само же гимназическое образование в Самаре не отличалось глубиной, было рутинным и казенным. Оно вызывало у Бориса чувство протеста низкой компетентностью учителей, их робким заискиванием перед начальством, да и перед теми учениками, которые происходили из богатых семей. Сколько-нибудь значительных событий годы в самарской гимназии в его памяти не оставили, хотя в воспоминаниях Николаевского можно встретить сдержанные положительные оценки отдельных учителей. Единственным, кто произвел действительно глубокое впечатление на гимназиста, был молодой, только окончивший университет учитель Дмитрий Геннадиевич Годнев, недолгое время преподававший литературу, но вскоре уволенный из гимназии (было это в 1902 г.) за пропаганду произведений неблагонадежных авторов[37].
   Но Самара значительно больше запомнилась другим. Всего лишь за несколько лет до поступления Бориса в гимназию в этом городе жил получивший уже известность писатель-бунтарь Максим Горький, печатавшийся в местной «Самарской газете». Фельетоны Горького стали появляться в этой газете с октября 1894 г.
   Горький поселился в Самаре по совету В.Г. Короленко в феврале 1895 г. В течение первой половины 1895 г. в «Самарской газете» почти ежедневно печатались его рассказы, очерки и фельетоны. 14 июля 1895 г. под фельетоном впервые появилась подпись Иегудиил Хламида. По мнению писателя Д. Быкова, газета, в которой столь активно сотрудничал Горький, вела себя либеральнее, чем даже столичная пресса. Это было явлением частым – в провинции работали те, кого из столицы высылали за вольномыслие[38], а исконно периферийные издатели часто чувствовали себя свободнее, нежели столичные карьеристы. Последнее позже неоднократно отмечал Николаевский.
   Самару в конце XIX в. называли русским Чикаго. Действительно, город быстро рос, в нем кипела торговля, в центре воздвигались богатые частные дома. Когда Борис приехал в Самару, Горького там уже не было (в 1896 г. тот покинул город, чтобы продолжать свои странствия по Руси), но из уст в уста передавались написанные им в 1895 г. «Челкаш», «Старуха Изергиль», «Песня о Соколе», опубликованные в «Самарской газете».
   В городе вспоминали и бунтарский внешний вид писателя – его длинные волосы, мягкие сапоги и заправленные в них широкие синие, «украинского типа», штаны, широкополую «греческую» шляпу, не очень аккуратную, но всегда подпоясанную рубаху навыпуск, палку таких размеров, что ею можно было бы пользоваться как холодным оружием, и т. п. Естественно, что многие гимназисты стремились подражать Иегудиилу Хламиде, хотя бы своим непокорным обликом. Правда, гимназические власти быстро пресекали такие «попытки бунта». Во всяком случае, Бориса заставили постричь длинную шевелюру, которую он отрастил.
   Еще одним немаловажным самарским впечатлением было знакомство с молодым геологом Павлом Ивановичем Преображенским, в будущем профессором и советским академиком (хотя в промежутке он был министром просвещения в правительстве адмирала Колчака и сидел в большевистской тюрьме). В своих воспоминаниях Николаевский был неточен, он рассказывал, что в его гимназические годы Преображенский уже был профессором и возглавлял разведывательные экспедиции[39]. На самом же деле он только в 1900 г. окончил петербургский горный институт и получил звание горного инженера. Однако действительно, в первые годы века Преображенский заведовал геологической партией, исследовавшей возможности строительства железнодорожной ветки Уфа – гора Магнитная.
   Скорее всего, Борис познакомился с Павлом Ивановичем именно в этом качестве. Во всяком случае, соответствует, очевидно, действительности, что эта его экспедиция имела свою лабораторию, которую начинающий ученый предоставил в распоряжение гимназиста для его нехитрых экспериментов с минералами.
   У Бориса сохранялись интересы в области естественных наук, особенно астрономии. Он завел большую тетрадь, куда заносил различные межзвездные расстояния и подобные интересовавшие его сведения. Но постепенно этот интерес если не исчезал, то, во всяком случае, отходил на второй план. Зато углублялись гуманитарные интересы, которые вначале концентрировались на все более углубленном знакомстве с либеральной и особенно демократической художественной литературой, в первую очередь поэзией. Стихи легко откладывались в памяти. Как-то Борис прочитал революционное стихотворение Некрасова старшему гимназисту. Тот его предостерег: «Ох, смотри, Николаевский, попадешь ты в Петропавловскую крепость!» Это название было школьнику знакомо уже тогда – по мемуарам декабристов, которые он читал во втором классе, и по тому же Некрасову[40].

Вхождение в революционный круг

   В последний год жизни в Самаре, уже на квартире Кремера, Борис принял участие в полулегальном кружке гимназистов, которые собирались за чаем и обсуждали последние новости, прочитанные романы и стихи, главным образом радикального направления, среди которых наибольшее впечатление производила поэзия H.A. Некрасова[41]. По настоянию Бориса члены кружка, видимо не без внутреннего сопротивления, прочитали и обсудили книгу К.А. Тимирязева «Жизнь растений». Эта книга вышла первым изданием в 1878 г. В основу ее был положен курс лекций по физиологии растений, прочитанный автором в большой аудитории Московского музея прикладных наук (ныне Политехнический музей). Книга по праву считалась классическим примером популяризации естественной науки, и соученики Бориса, которые вначале думали, что им навязывают повторение надоевшего гимназического предмета, в конце концов были ему благодарны за настойчивость.
   От собственно революционного движения гимназисты, однако, были пока еще далеки. В Самаре они даже не знали об острой полемике между марксистами и народниками, хотя до них доносились слухи о «Народной воле», тем более об убийстве народниками-террористами Александра II и о «хождении в народ». Только в 1900 г. к Борису совершенно случайно попала первая нелегальная листовка.
   Ее обнаружили застрявшей в кустах, облепленных снегом. Листовку тщательно просушили, обвели чернилами затекшие буквы и передавали для чтения из рук в руки. Листовка была явно неглубокого содержания, она высмеивала привычку целовать иконы, «целовать задницу святого», как там было сказано. А еще через шесть лет Николаевский оказался в одной тюремной камере с эсером Михаилом Веденяпиным и узнал, что именно он был автором той листовки и написал ее, будучи самарским студентом[42].
   В декабре 1902 г. на собрании, посвященном 25-летию со дня смерти H.A. Некрасова, Борис познакомился со старым народником Василием Арцыбушевым, который к этому времени, после многих лет ссылки, стал последователем Маркса и Плеханова. Василий Петрович привел Бориса и его друзей к себе домой и передал им извлеченную из тайника изданную за границей брошюру Плеханова о Некрасове. Так в руках юноши оказалось первое нелегальное, к тому же марксистское издание. Встреча с Арцыбушевым хорошо запомнилась, и через 15 лет, в судьбоносный 1917 год, когда Арцыбушев скончался, Николаевский посвятил его памяти неподписанную статью, опубликованную в «Рабочей газете», центральном меньшевистском издании.
   Относительно своих контактов с нелегалами в самарские гимназические годы Николаевский в воспоминаниях писал, что мечтал присоединиться к социал-демократам. «Главное, что меня привлекало в них, было то, что они являлись партией рабочего движения и очень сильной влиятельной партией»[43]. Он рассказывал также, что, в отличие от него самого, его старшая сестра Александра стала эсеркой. «Я первым пошел в революционное движение… она была более осторожной и сдержанной. Но мы все были вместе… Почему я считал себя социал-демократом, не ясно. Я ничего определенного не читал, но общая атмосфера была такая, что нас тянуло туда… И конечно, я видел легальный журнал марксистский – «Жизнь»… где мы читали Горького… Общее настроение было такое. Большое влияние на меня произвела первая забастовка, которую мы пережили в начале 1903 года. Забастовка рабочих-булочников в Самаре. Несколько дней были без булок, без хлеба. Масса разговоров. И помню, я ходил и пытался познакомиться с булочниками бастовавшими, было большое разочарование, когда выяснил, что это были самые обычные парни, ничего не понимавшие»[44].
   Тем не менее весной 1903 г. Борис установил связь с нелегальным просветительным кружком учащихся разных учебных заведений Самары, причем избрал для себя кружок «высшего типа», то есть рассчитанный на наиболее подготовленных слушателей. Собирались обычно на квартире ученика реального училища Петра Кузьмина, отец которого владел бакалейной лавкой, и семья поэтому считалась властями законопослушной. Кружковцы выступали с докладами на самые различные политические темы, обсуждали вопросы о социальной структуре общества, о прибавочной стоимости, знакомились с народнической и марксистской литературой. Борис видел и просматривал первые номера газеты «Искра», читал статьи Л.O. Мартова. В кружок попала и брошюра В.И. Ленина «Что делать?». Однако после первых страниц она была отложена, и более Борис к ней не возвращался: читать Мартова было намного проще. Некоторые занятия в кружке проводили революционно настроенные студенты, высланные из Москвы[45].
   Николаевский признавался в одном из поздних интервью: «Учиться я не прочь был, но интересовало меня не то, что нужно, уроки я готовил не всегда хорошо, хотя очень рано научился отвечать, чтобы нельзя было заметить, что я урока не знаю»[46]. Для гимназии, в которой было мало хороших учителей, где обучение было в значительной степени формальным, а пуще всего ценились трудолюбие, послушание и прилежание, это было неоценимое умение, которое, к чести Бориса, не оказало негативного воздействия на его формирование как личности, на его дальнейшую общественную жизнь, не превратило его в обманщика-халтурщика, цинично относящегося к стоящим перед ним задачам.
   В 1903 г. Борис перешел в гимназию в Уфе, куда переехала мать со всем остальным семейством после гибели отца[47], так как в Уфе жили близкие люди, на поддержку которых она могла рассчитывать. Она, разумеется, работала, но, будучи на протяжении прошедших лет занята семьей и не получившая никакой специальности, Евдокия Павловна смогла устроиться только продавщицей в казенную винную лавку[48], и жалованье ее было, разумеется, крайне недостаточным, чтобы прокормить большую семью.
   Формально переезд в другой город произошел по воле родных, но на деле все было значительно более драматично. Дело в том, что директором самарской гимназии стал некий А.И. Павлов – ранее учитель истории и инспектор, который недоброжелательно относился ко многим ученикам и не без основания подозревал некоторых из них в антигосударственных настроениях. Гимназисты решили ответить протестом, причем Борис оказался одним из зачинщиков. Он вспоминал: «Я занимался химией и принес в гимназию какие-то порошки, которые мы насыпали в чернильницы (но не нашего класса, а в чернильницы других классов)». Такова была конспирация (заметим – далеко не благородная). «Воздух в классах был отравлен, возник очень сильный запах сероводорода. Уроки были сорваны. Нас отпустили домой»[49].
   Среди учеников, однако, нашлись доносчики. Чтобы не раздувать скандала, который в немалой степени скомпрометировал бы его самого, новый директор гимназии предложил родителям наиболее активных смутьянов забрать своих детей и перевести их в другие школы. В отношении Бориса это требование, по существу дела, вполне совпало с желанием матери и его самого. Так Борис Николаевский стал учеником шестого класса уфимской мужской гимназии.
   Борис приехал в Уфу, имея то ли в кармане, то ли скорее в голове явочный адрес некоего Сергея Федоровича Гарденина, уроженца Уфы, учившегося в Петербургской военно-медицинской академии, исключенного из нее и возвратившегося в родной город. Через него и его брата Бориса Федоровича Николаевский познакомился с другими оппозиционерами, придерживавшимися социал-демократических идей или, по крайней мере, считавшими себя марксистами. К этому времени в городе существовал социал-демократический комитет, членом которого являлся Гарденин, одновременно ведший нелегальный кружок. Именно этот кружок стал посещать Николаевский.
   Свои взгляды последних школьных лет он оценивал в 1960 г. как социал-демократические. Он считал эту партию влиятельной силой, опиравшейся на рабочий класс. Тот факт, что партии как таковой еще не было, что речь можно было вести только о нелегальном политическом движении, далеком от массовой борьбы, его не смущал. Скорее всего, он и его товарищи просто закрывали на это глаза. Четкой системы политических воззрений не было. Своим знаменем кружковцы считали Максима Горького, особенно его «Песню о Буревестнике», которую все знали на память.
   От сестры и ее товарищей Борис узнал о формировании еще одной революционной партии – партии социалистов-революционеров (эсеров), тяготевшей к крестьянству. Считая эсеров преемниками народников, Николаевский не тянулся к ним, так как ему не импонировал индивидуальный террор, несмотря на личные симпатии к боевикам «Народной воли», которых он считал героями. Их гибель, однако, он полагал нецелесообразной с точки зрения конечных целей борьбы. Значительно больше Борис симпатизировал рабочим стачкам. В то же время он оговаривался: «Антикрестьянских настроений у меня не было, не было и потом. Наоборот, у меня в меньшевизме все время с самых ранних лет была критика этого настроения. То[го], что было очень сильно у ряда меньшевиков и особенно у Дана, у которого было прямое отталкивание от крестьянства»[50].
   В Уфе чтение Николаевским социалистической литературы и особенно прессы, не только социалистической или народнической, но и оппозиционно-либеральной, стало более систематическим и целенаправленным. Плехановские труды явились главным источником формирования мировоззрения и взглядов на историю. Именно книги патриарха русского социализма привили юноше глубокий интерес к освободительному движению в его марксистской упаковке. При этом, в соответствии с плехановской традицией, внимание сосредоточивалось не только на теории и истории, но и на практике борьбы против царизма, считавшейся основным компонентом учения.
   Через много лет Николаевский вспоминал, что в юности он посещал не только марксистские, но и народнические кружки, чему, безусловно, способствовала его сестра Александра, после окончания гимназии присоединившаяся к народнической подпольной организации. Мировоззренчески Борис был ближе к марксизму, но и эсеровская идеология сыграла в формировании его взглядов какую-то роль. Именно в этом смысле он спустя полвека упоминал работу одного из первых и ведущих идеологов эсеров В.М. Чернова «Типы аграрной и промышленной эволюции», проникнуть в идеи которой «оказалось много труднее, чем пробраться через всю остальную народническую литературу эпохи»[51].
   В целом свои общественные настроения того времени Николаевский оценивал как «самую туманную и самую неопределенную» оппозицию[52]. А в одном из интервью 1960 г. вспоминал, что «когда приехал в Уфу, в 1903 году вошел в первый социал-демократический кружок. Это было весной, во время первой забастовки, которую видел воочую. Мне было 15 лет, и боюсь, что сильно преувеличу, если скажу, что у меня уже было какое-то систематическое мироощущение»[53].
   Пока же, читая «старую» «Искру», то есть газету того периода, когда она редактировалась совместно будущими врагами – Плехановым и Лениным, Борис никак не мог уяснить себе причин особой заостренности нападок на эсеров.
   Он склонялся к мнению, что редакция руководствовалась не самыми высокими побуждениями. «Не имея возможности вести борьбу против сильного врага, самодержавия», считал Николаевский, Ленин «формировал настроения на борьбу против ближайшего врага, легкого, возможного союзника – против социал-революционного движения»[54]. Такого рода позиция подкреплялась у Николаевского еще и тем, что в самой Уфе расхождения между социал-демократами и эсерами особенно не чувствовались.
   В авторитетной провинциальной газете «Пермский край» Борис обнаружил в 1901 г. статьи Якова Марковича Луп олова (позже известного под псевдонимом Джемс), в слегка прикрытой форме пропагандировавшего революционные идеи. Через 57 лет в статье, посвященной 90-летию этого социалиста, Николаевский напишет, что его работы «пробудили в нем, гимназисте, инстинкт революционера»[55].
   Гимназист постепенно расширял связь с социалистическими кружками Уфы, охватывавшими в основном молодую интеллигенцию. По их поручению он хранил и распространял революционную пропагандистскую литературу и агитационные листовки, естественно предварительно знакомясь с их содержанием. Сами события окружавшей жизни побуждали к социальному протесту тяготевшую к справедливости пытливую молодежь, полагавшую, что именно ей суждено коренным образом повернуть развитие родной страны.
   Когда Николаевский перебрался в Уфу, он был уверен, что вслед за ним в этот город полетит «телега» из Самары о его опасных взглядах. Борис сомневался, что ему удастся поступить в местную классическую гимназию – став убежденным гуманитарием, он никак не желал идти в реальное училище, которое открывало дорогу к «практическим», в основном техническим, специальностям. Действительно, когда он подал прошение о принятии его в гимназию, его вызвал на беседу директор гимназии Владимир Николаевич Матвеев, преподававший древнегреческий язык и славившийся строгостью нравов.
   Идя в гимназию в первый раз, Борис был почти уверен, что этот раз окажется и последним, что директор намерен встретиться с ним лишь для того, чтобы унизить, отказав в приеме. Но сложилось иначе. Матвеев долго и внешне сухо беседовал с Николаевским, сообщив, однако, что он говорит с уже принятым гимназистом, которому необходимо соблюдать осторожность. «Он не мог сказать об этом прямо, – вспоминал Николаевский. – Это я смог оценить значительно позже, когда прочитал документы, хранившиеся в моем деле. Когда я встретил Владимира Николаевича в 1917 году, уже после революции, я так волновался, что был на грани признания своей любви к нему»[56]. Но предостережения этого умудренного жизнью директора и учителя оказались втуне.
   Местные марксисты тяготели к легальной деятельности и концентрировались главным образом вокруг местного земского управления. Правда, четких партийно-политических различий еще не было. С почти равным интересом молодые люди читали и «Исторические письма» П.Л. Лаврова, одного из народнических мыслителей, и проникавшие в Уфу номера «Искры», которую начали выпускать за рубежом Плеханов и Ленин.
   Возникла мысль о некоей более широкой организации, причем, судя по воспоминаниям Николаевского, именно он был инициатором образования Общества студентов и учащихся. Теперь уже Борис вступал в опасную зону – такого рода организации были противозаконны. В самом начале 1904 г. он организовал издание листовки, адресованной «Ко всем учащимся», в которой объявлялось о создании этого самого общества, которого на самом деле еще не было. Через непродолжительное время, однако, организация была учреждена и в нее вошли учащиеся мужской и женской гимназий, а также студенты местной духовной семинарии.
   Одновременно все более усиливалась тяга к истории. Имея в виду, что он родился и провел ранние годы на территории, где проживали чуваши – потомки древних булгар, Борис заинтересовался их историей и по доступным источникам, тщательно собранным в местных библиотеках, написал небольшую ученическую работу «К истории булгар», помещенную в полулегальном школьном журнале «Подснежник» (легальные периодические издания в гимназиях были строго запрещены). Журнал «Подснежник» Борис и его друзья напечатали на множительном аппарате – гектографе. Эту машину им удалось раздобыть каким-то невероятным образом. Всего в 1903 г. гимназисты выпустили три номера «Подснежника», но Борис участвовал только в первом.
   Тяготение к печатной продукции усиливалось. В январе 1904 г. фактически под руководством Николаевского вышел первый, оказавшийся единственным, номер еще одного нелегального журнала – «Рассвет», напечатанный на множительном аппарате. Здесь была помещена его статья, не содержавшая прямых призывов к революции, но явившаяся его вторым, после очерка о древних булгарах, опытом разобраться в прошлом. Круг интересов постепенно расширялся, распространившись на развитие революционного движения в России. Статья о зарождении революционных настроений в русском обществе в додекабристский период была посвящена в основном известному просветителю Н.И. Новикову, который рассматривался Николаевским как прямой предшественник декабристов.
   Оба ученических журнала не сохранились. Вместе с ними оказались потерянными и первые работы Николаевского в области истории, о чем он нимало не сожалел, ибо никакого интереса, кроме самого факта обращения к историческим сюжетам, они не представляли[57].
   После раскола социал-демократов на II съезде партии в 1903 г. Борис, еще будучи гимназистом, примкнул к большевикам, но через три года перешел в более умеренную фракцию меньшевиков. Русским меньшевиком он оставался до конца своих дней – более шестидесяти лет. За пропаганду социализма 22 января 1904 г. он был арестован и провел пять с половиной месяцев в заключении. В следующие годы последовали новые аресты. Всего Николаевский арестовывался и подвергался ссылкам восемь раз, правда, на сравнительно короткие сроки.

Провинциальный большевик

   О предстоящем аресте Бориса фактически предупредил директор гимназии Матвеев. Вызвав его в свой кабинет, он стал задавать неординарные, подчас случайные вопросы, явно намекая, что юноша должен предпринять какие-то меры предосторожности. Но, не имея серьезного политического и жизненного опыта, гимназист просто не понял, о чем идет речь, и решил, что директор вмешивается в его личные дела. Покинув директорский кабинет, он вел себя как ни в чем не бывало, даже не перепрятав в более надежное место нелегальные материалы, которые у него имелись[58].
   В результате при обыске на квартире Николаевских во время его первого ареста был обнаружен целый склад нелегальной литературы и других пропагандистских материалов, данные о которых выявила Ф. Ахмерова в справке местного жандармского управления «О противоправительственном кружке, образовавшемся в г. Уфе среди учащихся местной гимназии»[59]. Здесь были типографские и изданные на гектографе социал-демократические брошюры, в том числе наставление «Как держать себя на допросах», прокламации, включая обращение к учащимся, переписанные Николаевским революционные стихотворения и даже карикатура, изображавшая «свинью с короной на голове».
   Полицейские власти не могли поверить, что юноша из семьи священнослужителя был способен в здравом уме идти на столь противоправные действия. Была даже проведена судебно-медицинская экспертиза его умственного развития, пришедшая к выводу, что действовал он «с разумением». Николаевскому было предъявлено обвинение в призыве к ниспровержению государственного и общественного строя и к разжиганию вражды между отдельными классами населения.
   О своем первом заключении Николаевский вспоминал как о времени «подлинного обучения»: «Я ожидал ареста в любой момент, и он наступил. Ведь это была обыкновенная вещь. Это означало, что я могу продолжать без колебания начатое дело»[60]. Действительно, пребывание в тюремной камере для шестнадцатилетнего юноши – время ломки или закалки. В случае Николаевского тюрьма закалила волю.
   Тюрьма была переполнена, так как это было время кануна суда над большой группой рабочих из Златоуста, которые в 1903 г. участвовали в крупной забастовке, переросшей в столкновения с полицией и войсками. Бориса поместили не в обычное помещение для подследственных, которых, как правило, изолировали от остальных заключенных, а в большую камеру, окошко которой выходило во двор. Он мог видеть златоустовцев, когда их группами выводили к воротам, чтобы везти в суд. Эти рабочие вели себя дерзко, шумно протестовали, отказывались повиноваться, их подгоняли прикладами. Солидарность с ними выражали другие заключенные. Борис вместе с остальными шумно приветствовал подсудимых, криками выражал одобрение их поведению, призывал к еще большей стойкости. Он научился азбуке заключенных – перестукиванию между камерами, участвовал в часто повторявшихся, весьма шумных протестах против нарушения прав политических узников.
   Вскоре, однако, Николаевского перевели в одиночную камеру. Стало намного тише и скучнее. Соседние камеры были сначала пусты, перестукиваться было не с кем. И когда вдруг на свой стук Борис, наконец, получил ответ, он чрезвычайно обрадовался. Правда, вскоре по «тюремной почте» передали, что по соседству находится провокатор, специально привезенный из Петербурга для того, чтобы собирать данные о подследственных. Но Николаевский вел себя осторожно; никаких порочащих его и других лиц сведений он соседу сообщить не успел.
   Главным занятием теперь стало чтение. Получать литературу извне ему не было разрешено. Тюремная библиотека оказалась предельно скудной. Пришлось многократно перечитывать Библию, которой ранее почти не касалась его рука, хотя он был сыном священника. Таким образом, только в тюрьме Николаевский впервые «по-взрослому» прочитал Библию[61].
   Значительно больше Николаевский тяготел к другой литературе. Через какое-то время был снят запрет на передачу книг, и сестра Александра, а затем и мать Евдокия Павловна стали приносить издания, допущенные либеральной цензурой к опубликованию. Тяготевшая к народникам и эсерам Александра приносила брату книги, соответствовавшие ее взглядам. Немалое впечатление произвели на узника статьи эсеровского лидера В.М. Чернова, публиковавшиеся в журналах «Русское богатство» и «Жизнь». Несмотря на свойственную Чернову патетику, в них прослеживалась немалая эрудиция автора, которая импонировала молодому человеку, учившемуся терпимо относиться к той идеологии, которую он не разделял, встав на сторону ленинской фракции социал-демократии, выступавшей за создание дисциплинированной и четко структурированной подпольной рабочей партии. И хотя в значительно большей степени Николаевского интересовали работы марксистов, казавшиеся доказательными и научными, несмотря на обычно присущую им сухость и догматизм изложения, доводы народников и эсеров он с ходу не отвергал. Его терпимость к идеям тех, кто считал себя выразителями интересов крестьянства, нежелание относиться к крестьянству как к «реакционному классу», стремление найти точки соприкосновения между социал-демократами и эсерами будут характерны для всей его дальнейшей деятельности.
   Среди марксистских трудов особое внимание Николаевского привлекли книги лидера германских социал-демократов Карла Каутского, особенно его «Аграрный вопрос», вышедший на русском языке в 1900 г. (Борису особенно интересно было сопоставлять доводы Каутского и Чернова в отношении места крестьянства в историческом развитии). С большим вниманием была прочитана и работа российского «легального марксиста» П.Б. Струве «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России», а также журналы «Новое слово» и «Начало», которые Струве издавал в конце 1890-х годов вместе с М.И. Туган-Барановским. Определенный интерес вызвала и книга Ленина «Развитие капитализма в России». Плеханов же, наоборот, производил теперь на Николаевского меньшее, чем прежде, впечатление. Бориса раздражала чрезмерная антинародническая заостренность его работ, полемический и высокомерный тон его произведений.
   Через две недели после ареста Николаевского вызвали на первый допрос. Вспомнив наставления, которые он получал от более опытных узников и прочитанную брошюру о поведении на следствии, Борис заявил, что от показаний отказывается. Следователь распорядился отправить заключенного назад в камеру и лишить его папирос. «Спасибо, но я не курю!» – неосторожно заявил юноша, и в ответ был лишен книг и передач. Николаевский ответил голодовкой. Ограничения были сняты. Узнав об этом, мать и сестра прислали ему «огромную передачу» снеди и целую охапку книг.
   Затем Борис просто отказался ходить на допросы[62], но через некоторое время, видимо по совету бывалых заключенных, свою тактику изменил. Он стал давать показания, но отвечал очень осторожно, представляясь наивным и недалеким, заблудившимся в трех соснах недорослем. После почти семимесячного заключения, большую часть которого он провел в одиночной камере, в середине августа 1904 г. Борис был освобожден благодаря настойчивым хлопотам матери, буквально обивавшей пороги чиновничьих кабинетов. В конце концов многодетной вдове священника удалось убедить власти в том, что ее сын, несовершеннолетний гимназист, просто заблуждался и в серьезную антиправительственную деятельность вовлечен не был. Немалую роль сыграло именно то, что Николаевский сумел создать видимость сотрудничества со следствием, хотя и рассказывал вещи самые невинные, уже известные следователям, никак не вредя при этом другим арестованным.
   Николаевскому повезло. Он был освобожден за день до убийства эсером-боевиком Егором Сазоновым (Созоновым) министра внутренних дел Российской империи В.К. Плеве. Если б убийство произошло парой дней раньше, Николаевский вряд ли вышел бы на свободу. Правда, Борис не был оправдан, его выпустили на поруки до окончания дела. Однако обвиняли его теперь только в хранении, а не в распространении нелегальной подрывной литературы. Вскоре начавшаяся в России первая революция масштабами антиправительственных выступлений заставила забыть о такой мелочи, как обнаружение запрещенных книг и листовок у гимназиста.
   После выхода из тюрьмы Николаевский тут же отправился на социал-демократическую сходку[63], и это свидетельствовало о том, что в заключении он сумел сохранить связи с революционным подпольем. К шестнадцати годам Борис стал высоким, плотным и физически сильным юношей (его рост был 1 метр 83 сантиметра, причем, по собственным воспоминаниям, он был ниже своих братьев). Гимназию Борис так и не окончил, ибо после первого ареста был из нее исключен. Разумеется, он мог бы попробовать восстановиться или же сдать выпускные экзамены экстерном и затем продолжить обучение в университете. Власти смотрели на социалистические выходки гимназической молодежи снисходительно, полагая, что с возрастом она образумится. (Вспомним хотя бы опыт юного Владимира Ульянова, будущего Ленина, который в два приема сдал экстерном экзамены на юридическом факультете Петербургского университета.) Но Николаевский не предпринял попыток окончить гимназию и поступить в университет, хотя тяга к гуманитарным наукам осталась важным побудительным мотивом его деятельности. Он избрал профессию журналиста-репортера.
   Обладая аналитическим умом, талантом писать, трудолюбием и усидчивостью, Николаевский был по заслугам оценен сперва провинциальными, а затем и столичными печатными органами, которые охотно давали ему сначала несложные репортерские поручения, а позже стали заказывать аналитические статьи. Начав с «Самарского курьера», Борис в последующие годы перекочевал в петербургские газеты, сотрудничая главным образом с печатными органами, в той или иной степени связанными с социал-демократическими кругами.
   Борис вышел на волю уже созревшим для решения о своем политическом и профессиональном будущем. Когда по выходе из тюрьмы к нему обратились эсеры с предложением вступить в их партию, он ответил, что уже сделал выбор не в их пользу. Решением присоединиться к большевикам Борис, до ареста еще колебавшийся, во многом был обязан происшедшему летом 1904 г. знакомству с Алексеем Федоровичем Огореловым, который был старше его шестью годами и твердо разделял большевистские установки о необходимости построения строго дисциплинированной подпольной революционной марксистской партии.
   Неизвестно, удалось ли Огорелову и другим уральским большевикам познакомиться с брошюрой Ленина «Шаг вперед, два шага назад», в которой развивались эти идеи, и с их критикой, например с жестким анализом Л.Д. Троцкого в брошюре «Наши политические задачи (Тактические и организационные вопросы)», опубликованной в Женеве в 1904 г. и тайно распространявшейся, наряду с ленинской брошюрой, в России (Троцкий доказывал, что ленинский план ведет к внутрипартийному авторитаризму). Местные большевики были практиками. Для провинциальных деятелей в то время подобная критика могла казаться чисто умозрительной. Они тяготели к действиям, что им и обещали сторонники Ленина. Более того, обсуждая раскол социал-демократов на II съезде, Николаевский, Огорелов и их единомышленники возмущались меньшевиками, не подчинившимися большинству и нарушившими партийную дисциплину. Все эти суждения высказывались однозначно, без учета аргументов меньшевиков и без знакомства с ними[64].
   В то же время тяга к журналистской деятельности явилась стимулом к возвращению в Самару, где Николаевский надеялся получить постоянную журналистскую работу, ибо этот провинциальный центр был известен своими передовыми газетами, которые Николаевскому были хорошо памятны со старых времен. Переехав в сентябре того же 1904 г. (из-за отсутствия средств он ехал тайком в багажном вагоне), Борис вместе с несколькими молодыми людьми примерно его возраста образовал своего рода «коммуну». Таких «коммун» в городе было несколько. «Многие из этих юношей, – вспоминал Николаевский, – были крестьянского, рабочего или мелкобуржуазного происхождения; ранее они посещали либо технические, либо сельскохозяйственные школы, расположенные на окраине города. Отчаявшиеся, но веселые и беззаботные; безбожные, грубоватые, подчас нарушавшие законы, но в основе своей идеалистически настроенные; до предела серьезные в своих полусерьезных авантюрах, это были подлинные повстанцы, которым необходимы были только руководство и дисциплина, чтобы они стали преданными профессиональными революционерами и, если это бы понадобилось, бесстрашными членами боевых дружин»[65].
   Сам Борис был явно несколько сдержаннее, нежели его товарищи. Подчас он тянулся за ними, в других случаях, наоборот, пытался несколько умерить их непокорно-хулиганский пыл. Правда, активность эта выглядела подчас несколько анекдотично. Однажды полуголодные «коммунары» решили стянуть у соседа, с которым, кстати, были в неплохих отношениях, одну из куриц, вольно расхаживающих за забором. Кто-то перелез через забор, схватил птицу. Николаевский смог так красочно и с таким юморком описать это происшествие, что местная газета с удовольствием приняла к публикации историю, напечатав ее под псевдонимом и заплатив автору небольшой гонорар. Через день к «коммунарам» прибежал владелец уже съеденной курицы. Он даже не заподозрил своих соседей в воровстве и был в восторге от оперативности газеты, ибо, только прочитав репортаж, обнаружил, что у него одной курицей стало меньше.
   Но «куриный эпизод» в журналистской карьере Бориса был, разумеется, случайностью. К своему призванию Николаевский относился с присущей ему серьезностью. Едва только приехав в город, он отправился в редакцию «Самарской газеты», известного в Поволжье печатного органа легально-народнической ориентации. Быть может, юноша и получил бы здесь какое-то задание для проверки его способностей, но на вопрос о его политических убеждениях он честно ответил: «Социал-демократические». Этого оказалось достаточно, чтобы его выставили за дверь.
   На счастье, как раз в это время в городе только что был организован новый печатный орган – газета «Самарский курьер». Тяготевший к защите крестьянской доли, связанный с масонами либерал редактор газеты H.H. Скрыдлов оказался более покладистым. Он благожелательно принял юношу, дружелюбно с ним побеседовал и предложил написать что-нибудь об Уфе. Вскоре в газете появилась не очень весомая, но легко написанная заметка Николаевского о муках городской публичной библиотеки, где не было даже достойного читального зала. Редакция стала давать Николаевскому новые репортерские поручения, а затем согласилась включить в один из номеров большую статью, посвященную 80-летию Н.В. Шелгунова – демократического публициста и литературного критика, скончавшегося в 1891 г. Деликатность ситуации состояла в том, что тринадцатью годами ранее похороны Шелгунова были превращены петербургской социал-демократической группой М.И. Бруснева в первую открытую политическую демонстрацию интеллигентов-марксистов. Скрыдлов, таким образом, проявил не только известную смелость, но и определенную широту идейных воззрений. Так появилась первая серьезная публикация Бориса на историческую тему, основанная на разнообразных доступных источниках, прежде всего на воспоминаниях[66].
   Две немаловажные темы привлекали внимание молодого журналиста. Одна из них была связана с ходившими по городу разговорами о масонах, их тайных ритуалах, их сторонниках и членах масонских лож в городе. Вторая, отчасти связанная с той же масонской темой, – положение местного еврейского населения. Самару тогда часто называли Иерусалимом на Волге. Здесь мирно уживались основные мировые религии: мусульманство, иудаизм, христианство во всем многообразии его конфессий. Каждая религиозно-этническая община обосновалась в своем районе и обустраивала его в соответствии со своими культурными и бытовыми традициями.
   Улицу Николаевскую (она наверняка привлекла внимание Бориса хотя бы своим названием, совпадавшим с его фамилией) называли «маленьким Сионом». Ее заселяли переселенцы и беженцы из Малороссии, где бушевали черносотенные погромы. Самара принимала далеко не всех, так как имущественный ценз оседлости с губернского города не был снят. Но в интересах развития экономики губернатор допускал в свой край семьи ремесленников и разрешал им снимать жилье, а потом и строить собственное, практически в центре города. Обе темы – масонство и антисемитизм – позже оказались в числе тех проблем, над которыми работал историк Николаевский.

Первая российская революция

   В конце 1904 г. Николаевский стал членом одной из двух существовавших в Самаре подпольных большевистских ячеек. Собственно, выбора не было. Первого меньшевика он увидел только в мае 1905 г.[67] Они появились в Самаре лишь в ходе первой российской революции. Об участии Бориса в революционном кружке содержались сведения в материалах наблюдения, осуществляемого губернским жандармским управлением[68]. Это же ведомство констатировало, что 19 ноября 1904 г. в Самаре состоялась уличная демонстрация, организованная комитетом РСДРП, причем по делу о демонстрации было привлечено к ответственности 17 человек, в том числе Борис Николаевский[69].
   Революция в городе воспринималась как дело столичное, в основном по газетам и по рассказам людей, побывавших в Петербурге и Москве. Серьезных революционных событий, за исключением участившихся забастовок, в Самаре не происходило. Единственным видным социал-демократом в городе был Иосиф Федорович Дубровинский (Иннокентий) – большевик, кооптированный в ЦК РСДРП после II партийного съезда (1903 г.), на котором и произошел раскол партии. Занимал он, однако, примиренческие позиции, выступал за восстановление партийного единства и поэтому находился в некоторой оппозиции к Ленину. Дубровинский планировал создать в городе нелегальную газету и поручил Николаевскому вести в ней отдел местной жизни. Однако из этой затеи ничего не вышло, так как сам Дубровинский в феврале 1905 г. был арестован в Москве, куда поехал на подпольную встречу.
   Более прочные связи установились у Бориса с социал-демократическим деятелем Борисом Павловичем Позерном (псевдоним Западный), также примыкавшим к большевикам. Выходец из семьи прибалтийских немцев, этот молодой человек (он был старше Николаевского на пять лет) стал социал-демократом в 1902 г., а в следующем году был исключен из Московского университета и выслан в Самару, где фактически возглавил марксистскую организацию[70].
   1 мая 1905 г. самарские социал-демократы попытались организовать рабочую демонстрацию; участие в ней стало первым уличным выступлением, в котором участвовал Николаевский. Демонстрацию легко разогнала полиция. Тогда нелегальная организация решила той же ночью провести еще одну демонстрацию, хотя смысла в этом было мало. Любая уличная акция носила не только протестный, но и агитационный характер. А агитировать посреди ночи было некого.
   У Бориса сохранились живые воспоминания о том, что произошло в ту ночь: «Пошли по улице, налетела полиция, было несколько выстрелов, полиция шарахнулась в сторону, потом помчались казаки, перескочили все в соборные садики и разбежались, больших арестов не было… Всю полицию знали. Был там такой переодетый Робчев, который пытался пробраться посмотреть, кто идет впереди. Я его увидел, схватил и выставил из рядов. Потом, когда меня арестовали, был допрос… На следующий день очная ставка с этим околоточным». Робчев, однако, путался в показаниях, не смог сказать точно, был ли Николаевский именно тем самым рослым и физически крепким демонстрантом, который применил к нему силу. В результате Бориса на второй день из участка освободили.
   Через несколько дней в Самаре началась забастовка, охватившая главным образом мелкие мастерские, включая даже мастерскую иконописцев. В числе других социалистов Борис писал тексты прокламаций от имени стачечников, перемежая в них экономические требования с лозунгами немедленного созыва Учредительного собрания. «В городе знали в это время фактически все нас. На улице останавливали – зайдите. Или приходили, и мы писали. Мы писали требования», и они предъявлялись затем «в переговорах с администрацией»[71].
   Все же в городе было сравнительно спокойно вплоть до осени 1905 г., когда прошли слухи, что местные крайне правые организации (ответвления Союза русского народа, Союза Михаила Архангела и др.) готовят антиеврейский погром, проводя с этой целью демагогическую агитацию среди местных люмпенов. В частности, они обвиняли «евреев и социалистов» в стачке железнодорожников, которая окончилась поражением и привела к массовому увольнению и появлению сотен безработных. Используя эту ситуацию как предлог, Позерн (кстати, именно его, немца по национальности, черносотенцы объявляли евреем и главным виновником всех бед) и его соратники, среди которых был Николаевский, заручились поддержкой местных либералов и стали создавать отряды самообороны, в действительности обернувшиеся боевой социал-демократической дружиной.
   Наряду с боевой деятельностью, после царского манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего, в частности, свободу организаций, Борис выступил инициатором создания союза типографских рабочих, мелких чиновников и «других лиц найма», в число которых были включены и местные проститутки. Профсоюз с участием проституток образован все же не был. Что же касается рабочих типографий, то Николаевский был избран в комиссию по подготовке устава профсоюза и написал его текст. Хотя сторонники большевиков требовали, чтобы профсоюзы были «партийными», то есть объявляли о своей приверженности социал-демократии, Николаевский настоял на том, чтобы этот пункт не делали обязательным[72].
   Именно с разногласий по вопросу о взаимоотношениях между профсоюзами и рабочей партией начался постепенный, но достаточно быстрый отход Николаевского от большевиков. Что же касается деятельности боевой группы, то она не привела к какому-либо открытому выступлению, как это имело место в Москве и некоторых других городах (в Москве, впрочем, в Декабрьском восстании 1905 г. главную роль играли не социал-демократы, а эсеры). Боевая организация Саратова, фактическим руководителем которой вскоре стал Николаевский, действовала не просто легально, а пользовалась сочувствием и покровительством командира местного гарнизона полковника Галина, который сам в юности примыкал к революционерам[73]. Социал-демократическая боевая организация под видом беспартийных групп самообороны, руководимых неким общественным комитетом охраны порядка, патрулировала улицы, поддерживала пристойный режим по всему городу и этим предотвратила погромы.
   Одновременно, естественно, агитационная социал-демократическая работа, при активном участии Николаевского, проводилась в самом гарнизоне. Помимо устной агитации Николаевский писал прокламации, обращенные к солдатам, и распространял их, когда эти листки удавалось размножить[74].
   Социальная активность в городе в этот революционный год была довольно высока, хотя выливалась подчас в полуанекдотические формы. Социал-демократы образовали специальный комитет для выявления требований различных групп населения, которые можно было причислить к трудящимся. Самому Борису, ставшему членом комитета, выпала нелегкая миссия посетить женскую гимназию, чтобы опросить девиц, которые были младше его всего лишь на три-четыре года, и узнать про их революционные требования. Гимназистки были малосознательны и хотели всего лишь отремонтировать в общежитии печь. Когда же Борис стал их упрекать в узости революционных взглядов, девушки, в конце концов, согласились включить еще и требование созыва конституционной ассамблеи.
   Как раз в эти оптимистичные и вместе с тем тревожные дни юный Николаевский впервые столкнулся с проблемой, которая станет одной из основных в его жизни. Ему было поручено найти место для хранения архива Восточного бюро ЦК РСДРП, который привез в город меньшевик Григорий Иннокентьевич Крамольников, являвшийся разъездным агентом ЦК[75]. Хорошенько подумав, Борис через свою сестру обратился к ее подруге еще по гимназии, внучке главного священнослужителя центральной городской церкви, который знал его отца. Девушка не решилась на нелегальные действия и все рассказала своему деду. Вместо того чтобы обратиться в полицию, тот пригласил молодого человека в свой дом. Выяснив, что речь идет о документах организации, которая не призывает к кровавому террору, а видит свою цель в создании справедливого общества равноправных людей, протоиерей сам предложил помощь. Архив был надежно спрятан на чердаке его дома. Внучка протоиерея жила в мезонине, из ее комнаты на чердак вела дверь. К двери подтащили шкаф. Когда было необходимо, шкаф отодвигали, и новые документы присоединялись к старым[76].
   Вся эта деятельность времен первой русской революции самому Николаевскому казалась достаточно безобидной. Только значительно позже он узнал, что совсем близко действовали уральские боевые дружины, образованные по инициативе большевиков. Задачи уральским дружинникам ставил Ленин: «Отряды должны тотчас же начать военное обучение на немедленных операциях, тотчас же. Одни сейчас же предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие – нападения на банк для конфискации средств для восстания»[77]. Ленин проповедовал необходимость «кровавой, истребительной войны»[78]. Он призывал своих сторонников «воспользоваться усовершенствованием техники, научить рабочие отряды готовить массами бомбы, помочь им и нашим боевым дружинам запастись взрывчатыми веществами, запалами и автоматическими ружьями»[79]. Об авантюрах Лбова и братьев Кадомцевых говорили по всему Уралу и прилегавшим к нему губерниям. Через много лет в своих комментариях к документальной публикации о российской социал-демократии Николаевский не раз упомянет об этих в полном смысле слова бандитских группах, наводивших страх не только на власти, но и на местное население: «Уральские большевики, во главе которых стояли три брата Кадомцевых (Эразм, Иван и Михаил), делали попытки создания в подполье массовой рабочей милиции, разрабатывали далеко идущие военно-стратегические планы восстания на Урале и т. д. и свои экспроприации проводили главным образом для получения денежных средств на эту работу, а в Б[ольшевистский] Ц[ентр] передавали относительно лишь небольшую часть доходов от своих предприятий»[80].
   Братья Эразм (1881–1965), Иван (1884–1918) и Михаил (1886–1918) Самуиловичи Кадомцевы являлись организаторами боевых экспроприаторских дружин в различных районах Урала в 1905 г. Они были арестованы, но полностью их вина доказана не была; поэтому их сослали. Что же касается Александра Михайловича Лбова (1876–1908), носившего прозвище Гроза Урала, то это был бандитствовавший революционер, беспартийный, ранее являвшийся рабочим Мотовилихинского завода. В 1906 г. он организовал ряд экспроприаций, поддерживая связи с эсерами и большевиками. Лбов был арестован, приговорен к смертной казни и повешен.
   После подавления Декабрьского вооруженного выступления в Москве и аналогичных столкновений в нескольких других городах революция явно пошла на убыль, хотя продолжалась еще примерно полтора года. Окончательно она была остановлена премьер-министром П.А. Стольшиным, распустившим 3 июня 1907 г. II Государственную думу и издавшим более консервативный закон о выборах, обеспечивавший в Думе господство правых политических сил. Тенденция к спаду революции тотчас проявилась в Самаре, где новый губернатор, назначенный в декабре 1904 г., отказался от «сосуществования» с социал-демократами, поменял руководство гарнизона и полиции и потребовал от них наведения порядка. В конце декабря дом, в котором происходило очередное заседание местной социал-демократической группы, был окружен полицией, большинство его участников были арестованы. Николаевскому, однако, удалось бежать, использовав черный ход, возле которого неопытные стражи не выставили охрану.
   Около месяца Борис пребывал в подполье, попытавшись в это время вести агитацию среди солдат местного гарнизона. В конце января 1906 г. он был задержан полицией, вскоре освобожден, однако 23 апреля того же года вновь арестован, на этот раз с поличным – за распространение революционных листовок среди солдат – и провел в тюрьме более года. Обнаруженных у него нелегальных материалов и свидетельских показаний было достаточно для немалого срока ссылки или даже тюремного заключения, но, на счастье Бориса, ему еще не исполнилось 21 год; формально он считался несовершеннолетним. В июле 1907 г. он был освобожден без суда (со строгим предупреждением более не участвовать в подрывной деятельности) и поставлен под негласное полицейское наблюдение.
   Три месяца, проведенные на этот раз в заключении, оказались особенно важны для дальнейшей политической судьбы 20-летнего Николаевского. В той же тюрьме находились два известных социал-демократа. Одним из них был Лев Григорьевич Дейч, в прошлом народник, а затем один из основателей марксистской группы «Освобождение труда», с 1903 г. видный меньшевик, прославившийся своими побегами с каторги и из ссылки. Другим – Александр Львович Гельфанд, известный больше по псевдониму Парвус, который участвовал ранее в германском рабочем движении, а затем приехал в Россию «делать революцию». Гельфанд (Парвус) к меньшевикам не примыкал, занимая особую позицию. Вместе с Троцким он начал разработку концепции перманентной революции, которую позже Троцкий развивал самостоятельно. Но и к большевикам Парвус относился весьма и весьма критически. Общение с этими незаурядными людьми привело к окончательному отходу Николаевского от большевизма. В то же время в стане меньшевиков он сохранял определенную «автономность» и стремился любые партийные и фракционные решения пропускать через сито собственных оценок[81].
   Находясь в тюремной камере, Борис получил право выполнять платную работу статистика губернского статистического управления. Задания ему доставлялись прямо «по месту жительства», и он за месяцы заключения приобрел дополнительную квалификацию и заработал небольшие деньги – около 100 рублей. После освобождения у молодого человека возникла явная «охота к перемене мест». Он побывал в Уфе, встретился с матерью и другими родными. Затем отправился в Омск, где вновь попытался начать пропагандистскую работу среди солдат. Однако его усилия отклика не получили, и через два месяца он покинул провинциальный сибирский город и отправился в западную сторону, останавливаясь на недолгое время в различных местных центрах. Через много лет на вопрос о том, зачем поехал в Сибирь, Николаевский ответил: «Куда-нибудь надо [было] поехать! И хотелось Сибирь посмотреть… Сибирь меня интересовала – романтика. Ну, в Омске я прожил очень недолго… Это было время большого разгрома местной организации»[82]. По всей видимости, именно в этом и заключалась главная причина внезапного отъезда из Омска: Николаевский просто спасался бегством.

Меньшевик в столице и ссылках

   Ни один из периферийных городов, включая Самару – город его детства и юности, – не приглянулся Борису. Почти не задерживаясь в них, в конце августа 1907 г.[83] Николаевский впервые прибыл в Петербург, где в это время проходила предвыборная кампания по выборам в III Государственную думу. Борис, горько сожалевший, что пропустил выборы в предыдущие две Думы, в которых левые силы имели значительное влияние (за что, собственно говоря, обе Думы и были распущены), энергично включился в избирательную кампанию, главным образом своими газетными выступлениями, за которые получал грошовые гонорары, позволявшие, однако, как-то существовать.
   В столицу Николаевский привез переданный ему в Самаре тот самый архив Восточного бюро ЦК, который в свое время был укрыт в доме протоиерея. Борис намеревался передать его в фонды Императорской академии наук, имея в виду, что академический архив охотно принимал на хранение такого рода документацию, совершенно, впрочем, не относившуюся к деятельности академии. Среди материалов были в том числе и документы Ленина. Этот фонд, однако, пропал, так как, занятый текущими делами, Борис не успел передать его в академию до нового ареста[84].
   В Петербурге Николаевский познакомился с ведущими меньшевистскими деятелями, ведшими работу в легальных организациях, прежде всего в профсоюзах, с людьми, которых Ленин презрительно называл «ликвидаторами», то есть теми, кто настаивал на прекращении нелегальной деятельности, – Марком Исааковичем Бройдо, Иосифом Андреевичем Исувом и другими. Активно противодействуя разлагающей работе ленинцев, эти деятели отнюдь не были ликвидаторами – они стремились сохранить подпольную организацию, пользовались конспиративными псевдонимами (Исув звался Михаилом, Бройдо – Брагиным), хотя, действительно, концентрировали основное внимание на массовой работе в рабочей среде. У Николаевского была полученная им еще в Омске явка к Исуву, который вначале встретил его подозрительно, сочтя поведение Бориса нарушением конспирации, но вскоре между ними установились нормальные деловые отношения.
   Расхождения с большевиками углублялись по конкретным вопросам. По мнению Николаевского, большевики выдвигали лозунги, не соответствовавшие времени, пользовались недопустимыми для социал-демократов средствами, в частности бандитскими экспроприациями и вымогательствами, налетами, ограблениями («партизанские акции» и связанные с ними террористические нападения были последней гирькой на чаше весов, которые определили окончательный переход Николаевского в меньшевистский лагерь)[85]. «Может быть, я даже не совсем так тогда понимал… – вспоминал Николаевский, – но отрицательное значение… этого чувствовал очень определенно»[86].
   Особое впечатление на Бориса производили речи одного из лидеров меньшевиков, страстного оратора Ираклия Георгиевича Церетели, вокруг которого возник своего рода ореол непримиримого и принципиального борца за демократическое преобразование России. К Церетели Николаевский с самого момента их знакомства относился буквально с благоговением. Молодому социалисту нравились также статьи Мартова, в которых привлекала логика, широкая эрудиция, исторический подход, что для человека, все более приобретавшего квалификацию историка, становилось особенно важным. С интересом читал Николаевский и статьи Троцкого, еще до революции 1905–1907 гг. оформившегося в качестве нефракционного социалиста, разрабатывавшего особый подход к будущей революции, в которой общедемократический и социалистический этапы должны были слиться воедино в перманентной революционной схеме. Троцкий привлекал как прекрасный публицист, как страстный борец за социал-демократическое единство. Однако личных симпатий к нему у Николаевского не было[87]. Можно предположить, что его отталкивала присущая Троцкому высокомерность, убежденность в собственной правоте, стремление поучать других, нетерпимость к критике, жалящий стиль не всегда аргументированной полемики (такое отношение к Троцкому Николаевский открыто выскажет позже, в 20-х годах).
   Николаевский поддержал идею муниципализации земли, то есть передачи земли в собственность местным органам самоуправления, в противовес большевистскому лозунгу национализации земли – передачи ее государству. Борис считал необходимым сохранение целостного Российского государства, был против автономии национальных районов, на чем настаивали большевики. Он полагал, что социал-демократы должны считаться с другими прогрессивными политическими силами, в случае необходимости вступать с ними в блоки, сотрудничать в том числе с либеральной Конституционно-демократической партией (кадетами), которую большевистские агитаторы всячески разоблачали как «прислужницу империализма».
   В середине сентября, то есть вскоре после приезда, Николаевского избрали секретарем Выборгской организации РСДРП Петербурга, что свидетельствовало о доверии, которое завоевал Борис в среде обычно весьма подозрительных и неуживчивых однопартийцев. Кампания по выборам в III Государственную думу проходила пассивно, чувствовалось разочарование. Интеллигенция, по словам Николаевского, «уходила устраивать свои дела». Когда Борис ехал поездом из Омска, он разговорился с солдатами, демобилизованными из армии и возвращавшимися домой. Те поведали о настроениях в частях и даже о попытках создания оппозиционных организаций. Уже в Петербурге Борис написал об этом в статье, опубликованной в большевистской газете «Вперед», которой руководил Ленин. Газета была одним из немногих социал-демократических органов, плативших небольшие гонорары. Для молодого человека, не имевшего постоянного заработка, это было немаловажно (Борису заплатили 10 рублей).
   Вскоре после приезда в Петербург произошла первая встреча Николаевского с Лениным, проживавшим в это время в Финляндии, в Куоккале, куда, видимо, Борис поехал по партийному поручению. Ленин считался в это время не просто руководителем фракции, а лидером всей партии, ибо в 1905 г. на IV съезде в Стокгольме по требованию II Интернационала произошло формальное объединение российских социал-демократов. На следующем, лондонском V съезде (1907 г.) большевики уже преобладали. Ленин стал главным редактором партийной газеты «Социал-демократ». Одновременно он оставался редактором чисто большевистской газеты «Вперед», где была помещена статья Николаевского.
   Похоже, что, прочитав эту статью, Ленин захотел познакомиться с автором, которого не считал «потерянным» для своей группы. Но полезного разговора не получилось. Через десятилетия Николаевский рассказывал (впрочем, довольно туманно, видно, что многое у него стерлось из памяти, тем более что Ленин особого впечатления на него не произвел): «Встреча была на явке в университете. Ничего особенно интересного не было. Он меня расспрашивал… Я всюду читаю, что у Ленина такие особые глаза, проникающие и так далее… Он, может быть, устал, или, может быть, у него на всех не хватало глаз, но, во всяком случае, со мной ничего особенного не было. Обычный разговор, просил еще написать что-нибудь. Но вот что характерно, приглашал он меня писать, несмотря на то что я ему сказал, что я меньшевик, что секретарь меньшевистского района»[88].
   Жизнь на воле продолжалась, однако, совсем недолго. 15 октября 1907 г., то есть всего через два месяца после приезда в столицу, Борис был опять арестован (его схватили после участия в нелегальном собрании районного совета безработных, в котором он участвовал в качестве партийного секретаря). До марта 1908 г. он просидел в петербургской пересыльной тюрьме, затем был приговорен к двухгодичной ссылке (в этот срок было зачтено предварительное заключение). Контакты с другими заключенными и тем более с внешним миром были спорадическими. Ежедневно приговоренных уводили на этапы. «Чувствовал, что мы вступаем в трудное время, – вспоминал Николаевский, – но сомнений не было, что именно так надо было сделать»[89].
   Весной 1908 г. этап, в который был включен Николаевский, прибыл в Архангельск, откуда осужденного отправили в поселок Пинега, являвшийся своего рода центром политической ссылки. Пинега был уездным городком Архангельской губернии, находился на берегу одноименного притока Северной Двины. В разное время здесь побывали социал-демократы Алексей Иванович Рыков, Климент Ефремович Ворошилов и даже будущий писатель Александр Грин. Здесь Борис познакомился с известным польским социал-демократом Адольфом Ежи Варшавским (известным под псевдонимом Варский) – одним из руководителей Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ) – левой партии, входившей в РСДРП на правах автономной организации и одно время сотрудничавшей с большевиками. Варский был даже членом ЦК РСДРП и на одном из собраний в Пинеге выступил с докладом о положении в Польше. Кроме Барского из известных революционеров Николаевский в ссылке познакомился с умеренным большевиком Константином Константиновичем Юреневым (настоящая фамилия Кротовский), который вскоре отошел от большевизма, но после Октябрьского переворота 1917 г. вновь к нему присоединился и стал советским дипломатом. Оба новых знакомых Николаевского – Варский и Юренев – были расстреляны Сталиным во время чисток.
   В Пинеге жизнь не била ключом, но все же была библиотека, а ссыльные ухитрялись получать с оказиями литературу, включая нелегальную, газеты и журналы, в том числе даже зарубежные. Вся эта литература, правда, приходила с большим опозданием, что крайне тяготило Николаевского и его товарищей, нервно переживавших свою оторванность от жизни в центральной части России. Видимо, из-за этого вынужденного безделья Борис стал изучать местные экономические обзоры, статистические материалы, прессу, наблюдать трудовую жизнь и быт рабочего и сельского населения, накапливая данные для будущих публикаций этнографического характера.
   О полутора годах своей ссылки Борис Николаевский сохранил совсем неплохие воспоминания. Он получал из казны 13 рублей 50 копеек в месяц на пропитание и жилье, и этих денег ему хватало, чтобы вести скромное, но вполне сносное существование, не прибегая к дополнительным заработкам. Он жил в деревенской хате, изучал быт и нравы крестьян Севера, упивался скупой, открывавшейся только тем, кто умел ею наслаждаться, северной природой. С разрешения местных властей вместе с двумя другими молодыми людьми, которые, как и он, не обладали необходимыми элементарными геологическими познаниями, Борис весной 1909 г. предпринял экспедицию на Крайний Север, в район Воркуты, для обследования угольных залежей и природных условий. Борис в экспедиции числился ботаником, хотя почти никаких познаний в этой области у него не имелось. Все трое участников экспедиции были молодыми, выносливыми и смелыми людьми, которым во время путешествия часто приходилось преодолевать немалые трудности. Питались, как правило, тем, что удавалось поймать или собрать. Сталкивались с медведями, гонялись за оленями, гусей ловили прямо руками.
   Экспедиция подтвердила, что немалые угольные слои здесь действительно есть. Запасы угля в этом районе еще не были сколько-нибудь детально изучены. Только через два с лишним десятка лет началась их интенсивная разработка с использованием в основном рабской рабочей силы заключенных ГУЛАГа, а сама Воркута стала столицей рабского труда в советском Заполярье.
   Из своей экспедиции Николаевский с товарищами привез большую геологическую коллекцию, которая позже была передана в музей геологии Императорской академии наук. В числе экспонатов были также черепа оленей, которые экспедиция обнаружила в одной из пещер, где местные древние жители приносили их в ритуальную жертву. Николаевский вел подробный дневник экспедиции, который позже, к сожалению, пропал.
   По истечении срока ссылки в феврале 1910 г. Николаевский получил предписание отправиться к матери в Уфу, где он подлежал воинскому призыву. Наблюдение за ним было теперь усиленным, и Борис вынужден был подчиниться. В Уфе во время воинского медицинского освидетельствования рослого Николаевского сначала признали абсолютно здоровым и годным к несению службы в императорской гвардии. Но, узнав, что он политически неблагонадежен, тут же обнаружили у него какие-то шумы в сердце и объявили непригодным для воинской службы вообще.
   Николаевский позже вспоминал, что уфимские врачи, проводившие освидетельствование, были старые его знакомые, сочувствовавшие социал-демократам. Они и рискнули помочь Николаевскому освободиться от армии под вымышленным предлогом. Возможно также, что и сами уфимские чиновники опасались отправлять революционера в армию. Было ясно, что и в армии Николаевский станет заниматься революционной агитацией, причем неприятности из-за этого возникнут не только у Николаевского, но и у самих уфимских чиновников, в армию его пославших.
   Так или иначе, Николаевский от воинской службы был освобожден. В Уфе он попытался установить связь с местными социал-демократами. В числе его новых знакомых оказался поселившийся в Уфе молодой социалист Николай Николаевич Баранский, который был исключен из Томского университета и после нескольких арестов отошел от революционной деятельности. Теперь он, по его словам, «натаскивал идиотов», давая частные уроки, чтобы накопить денег и поступить в университет. В 1914 г. Баранский действительно поступил в Московский коммерческий институт, специализировался в области экономической географии, стал известным ученым, советским академиком, Героем Социалистического Труда (умер в 1963 г.).
   Летом 1910 г. Николаевский был задержан полицией по обвинению в связи с террористами, однако через полтора месяца освобожден за недостаточностью улик. Он отправился в Самару в надежде возобновить журналистскую работу, используя старые связи, но здесь опять был арестован. Самарские жандармы оказались более дотошными. Им удалось собрать доказательства, свидетельствовавшие, что молодой человек не отказался от подрывных целей. Николаевский был предан суду и получил новую ссылку, теперь уже на три года. Его сослали в уездный городок Кемь знакомой ему Архангельской губернии.
   В новой ссылке Борис начал интенсивную обработку собранного ранее и продолжавшего обновляться богатого этнографического материала, который посылал в «Известия Архангельского общества изучения Русского Севера», где регулярно печатался[90]. Совершенно случайно он обнаружил у кого-то из местных жителей отчеты за несколько лет «Кемского пароходного училища» (в действительности в этом уездном городке были лишь шкиперские курсы), которые дали возможность воспроизвести интересные подробности из истории флота на Русском Севере. Верный выработанной уже привычке использовать любую возможность довести до читателей ценный первичный материал в журнале «Русское судоходство» (издавался Императорским обществом для содействия развитию русского торгового пароходства), он опубликовал статью «Парусный флот Архангельской губернии».
   Борис не тяготился исследовательской работой, которую вел, но стремился еще и к активному участию в политике. Деревенское спокойствие глубоко провинциальной Кеми начинало его все более утомлять. Молодой человек решил бежать. Бегство политических ссыльных особенным подвигом не считалось и действительно не было таковым. Местные жандармские чиновники были ленивы и туповаты. Обмануть их не составляло особого труда. Успешно бежать и меньшевикам, и большевикам удавалось даже из глухих уголков Восточной Сибири. В своих исторических трудах Николаевский позже будет употреблять термин «вызвать из ссылки»: когда эмигрантское руководство предлагало бежать тому или иному нужному в эмиграции социал-демократу.
   Так весной 1911 г., менее чем через год после водворения в северный городок на берегу Белого моря, Борис Николаевский его нелегально покинул на маленьком пароходе под видом местного рыбака. Он добрался до Архангельска, оттуда поездом приехал на Украину, затем перебрался в Москву и, наконец, в Петербург. В столице, где о Николаевском помнили и по его организационной деятельности, когда он был районным социал-демократическим секретарем, и по нескольким печатным выступлениям, его сразу же привлекли к работе меньшевистской организации.
   В кругах меньшевиков в тот период существовали разные течения. Были сторонники сохранения строго дисциплинированной подпольной организации с минимальным выходом в массы (эта группа меньшевиков, получившая название «партийцы», шла за находившимся в эмиграции Г.В. Плехановым и сотрудничала с большевиками). Были и те, кто призывал полностью выйти из подполья и влиться в легальное оппозиционное движение, составив его крайне левый фланг. Николаевский придерживался мнения, что нелегальные организации следует сохранить, создавать новые и при этом активно организовывать легальные профсоюзы, страховые общества, гуманитарные и благотворительные общества типа обществ трезвости, кооперативных объединений и т. п.[91]
   Со временем имя Бориса Николаевского, выступавшего обычно в прессе под псевдонимами, наиболее распространенными из которых были Гр. Голосов и Н. Борисов, но использовавшего разного рода инициалы, в том числе подлинные, стало известным не только в столичных меньшевистских кругах. Невольную рекламу Николаевскому сделал Ленин, набросившийся на статью «За единство думской фракции», в которой Николаевский выступил с энергичной и убедительной поддержкой лидера социал-демократической фракции в III Государственной думе Николая Семеновича Чхеидзе. Ленин же посвятил статье Голосова едкий ответ «Плохая защита плохого дела», в которой многократно повторял, что Голосов «смертельно обиделся» за кличку Чхеидзе «околопартийный социал-демократ». (Это Ленин скорее обиделся на Голосова за ироническую фразу: «Партия там, где сидят В. Ильин [Ленин] с Гр. Зиновьевым».) Финалом было причисление Голосова к ликвидаторам, что для Ленина было самым едким и страшным оскорблением[92]. Голосов собрался было Ленину ответить, но меньшевистский лидер Федор Ильич Дан его отговорил.
   Вскоре Николаевский стал помощником М.И. Скобелева – депутата IV Государственной думы от социал-демократической партии, вошел в редколлегию «Новой рабочей газеты», которую возглавлял Дан, познакомился с женой Дана, известной меньшевичкой, жесткой и непримиримой в своих оценках Лидией, а через Лидию – с находившимся в эмиграции братом Лидии, фактическим руководителем меньшевиков, пользовавшимся авторитетом и уважением в левых кругах Юлием Осиповичем Мартовым. Правда, работа со Скобелевым продолжалась недолго – всего несколько месяцев. Как вспоминал Николаевский через 15 лет, он сбежал от Скобелева, так как тот был очень черствым человеком и большим эгоистом[93].
   Чтение социал-демократической литературы и прессы, нелегально доставлявшейся в Россию, особенно немецких газет и журналов, не только укрепляло Николаевского в его меньшевистских предпочтениях, но и делало его, подобно многим другим меньшевикам и большевикам, страстным поборником германской социал-демократии. Обе фракции с особым уважением относились к Карлу Каутскому, трактуя его позицию, каждый по своему, в выгодном для фракции духе. Сам же умудренный политик Каутский, внимательно следя за спорами в российской социал-демократии, до 1912 г. не высказывал открытого предпочтения одной из сторон, хотя иногда брал под защиту Ленина, а Мартова называл раскольником. Вместе с Францем Мерингом и Розой Люксембург Каутский согласился быть «держателем» спорных денежных сумм, полученных главным образом в результате организованных большевиками грабительских экспроприаций (эксов). Меньшевики экспроприации осуждали, но на добытые преступным путем деньги претендовали.
   Уже в это время Борис Иванович стал собирать документы по истории германской социал-демократии (СДПГ) и ее отношениям с Россией. Николаевского привлекали в германской социал-демократии дисциплинированность и в то же время относительная свобода дискуссий, существование мощной печатной базы в виде издательств, газет, выпускавшихся массовыми тиражами, и серьезных теоретических журналов. СДПГ имела влиятельную фракцию в рейхстаге, где социал-демократы действовали сплоченно, несмотря на существенные различия между их правым крылом (Ф. Шейдеманом, Г. Носке и другими) и левыми во главе с Р. Люксембург и К. Либкнехтом. К левым примыкали находившиеся в Берлине руководители Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ) Юлиан Мархлевский, Адольф Варшавский (Варский) и Ян Тышка. Формально СДКПиЛ входила еще и в РСДРП. Таким образом Роза Люксембург, будучи видной германской социалисткой, одновременно входила и в польскую, и в российскую социал-демократические партии. Разобраться в этих хитросплетениях было нелегко, и Николаевский буквально по крупицам собирал материал, который через много лет составил важную часть его документальной коллекции.
   Конструктивная и ответственная деятельность СДПГ больше напоминала Николаевскому меньшевистское крыло русской социал-демократии. В ней не было ни авантюризма Симона Тер-Петросяна, более известного как Камо, прославившегося в 1907 г. на Эриваньской площади в Тифлисе налетом на почтовый экипаж, перевозивший казенные деньги (в результате этой экспроприации было убито несколько десятков человек); ни извечного желания Ленина расколоть единую партию (как в январе 1912 г., когда Ленин собрал в Праге большевистскую конференцию, назвав ее «общепартийной», окончательно расколов социал-демократов). И хотя при всей экспансивности Николаевского, которому в 1912 г. исполнилось 25 лет, ему нелегко было принять сторону более умеренного течения, он сделал этот выбор осознанно и бесповоротно. Лихорадочная поспешность, характерная для большевиков, особенно для ленинской группы, полагавшей, что для реализации цели все средства хороши, говорила Николаевскому лишь о том, что российское общество не было готово к социалистической революции.

Поездка на юг. Бакинские встречи

   В 1911 г. Николаевский принял предложение меньшевистских руководителей отправиться со своего рода инспекционной миссией на юг страны. По дороге он остановился в Москве, где должен был встретиться с большевиком А.И. Рыковым (брат Николаевского был женат на сестре Рыкова). Но Рыков на встречу опоздал, и Николаевский его не дождался. Из Москвы он отправился в Екатеринослав, некоторое время сотрудничал там в местной социал-демократической подпольной газете «Южная заря», выезжал по ее поручению в город Александровск (будущий город Запорожье); затем поехал на Кавказ.
   С конца 1911 г. Николаевский несколько месяцев находился в Баку, куда въехал как журналист, по чужому паспорту. Он действительно собирал материал о социально-политической ситуации в Закавказье, передавал его в столичные социал-демократические газеты, в частности в только что открытую газету «Звезда», орган социал-демократической фракции Государственной думы. Первоначально в этой газете руководящие позиции заняли большевики-примиренцы. Статьи Николаевского в этой газете были подписаны псевдонимом Ликвидатор. Это было время, когда взаимоотношения между петербургскими легальными деятелями и редакцией «Звезды» значительно улучшились. Она открыла свои страницы для сообщений и статей рабочих организаций. Уступчивость ленинцев, бывших закулисными хозяевами «Звезды», была только временной; очень скоро политика редакции изменилась, но обострения иногда сменялись потеплением в отношениях и позже[94].
   Но главное направление работы Бориса в нефтяном городе заключалось не в этом. Николаевский имел задание петербургских меньшевистских руководителей, вступив в местную партийную организацию, расследовать сомнительные обстоятельства избрания местного большевика Степана Спандаряна на Пражскую конференцию, которая была объявлена «общепартийной», но, по существу дела, являлась чисто фракционной большевистской[95]. «Вопрос об участии Спандаряна на Пражской конференции вообще является одним из наиболее темных моментов в истории этой конференции», – писал Николаевский. Проведенное расследование показало, что выборов делегата от Баку или от Закавказья на эту конференцию не было. Еще в середине 1907 г. ранее единая социал-демократическая организация этого города была расколота приехавшим сюда из Тифлиса Сталиным и его помощниками Григорием Орджоникидзе и Степаном Спандаряном (Сталин перебрался в Баку сразу после экспроприации, осуществленной Камо на Эриваньской площади).
   Весной и летом 1911 г. была предпринята попытка объединения закавказских социал-демократов. Однако фактически большевики сохранили свой сепаратный руководящий орган, который, как стало известно позже, находился под пристальным наблюдением полиции, сумевшей внедрить в него своего тайного агента по кличке Фикус (им оказался рабочий Г.В. Серегин, поддерживавший настолько дружеские отношения со Сталиным и Спандаряном, что последний одно время жил на квартире Серегина). Хотя в то время провокатор не был революционерами выявлен, факт его существования был очевиден из-за предпринятых охранным отделением арестов по конкретным адресам. При этом большевики искали агента в среде меньшевиков, а меньшевики среди сталинцев[96].
   После очередного ареста некие три социал-демократа и «избрали» Спандаряна на Пражскую конференцию, причем одним из трех был провокатор Серегин. Когда в Баку стало известно о Пражской конференции и об участии в ней «представителя от Азербайджана» Спандаряна, местные социал-демократы, включая умеренных большевиков, возмутились. По их поручению Николаевский и Ибрагим Абилов, один из руководителей татарской социал-демократической организации Гумет (она тяготела к большевикам) написали обширный протест, который был отправлен за границу через видного местного социал-демократа М.И. Скобелева (того самого, чьим помощником в качестве депутата некоторое время работал Николаевский).
   Протест был опубликован в газете «Правда», выпускавшейся в Вене нефракционным социал-демократом Л.Д. Троцким[97]. В этом документе, в частности, говорилось, что «членам объединенного Руководящего центра местной организации решительно ничего не известно о выборе и делегировании этого «делегата»… Кем выбран он и кем снабжен мандатом без ведома местной организации, является вопросом, решение которого нужно искать в искренности большевиков… Теперь товарищам станет ясным, каково искреннее желание т[оварищей] большевиков к объединенной и совместной работе».
   Николаевский был прав, полагая, что этот протест произвел некое впечатление на ленинцев. Н.К. Крупская писала вскоре после Пражской конференции: «Насчет Баку какая-то злостная выдумка, но не всегда сразу распутаешь, в чем дело. Руководящий центр существовал до объединения… почему он теперь выступает с какими-то письмами, не знаю. Учинили там, что ли, ликвидаторы опять раскол… черт их разберет»[98]. Не очень разбиравшаяся в сложных склочных вопросах внутрипартийной борьбы жена Ленина этим письмом просто передавала чувство беспокойства своего супруга по поводу того, что факт злоупотреблений Ленина стал достоянием партийной общественности.
   О Сталине Николаевский услышал от большевика A. C. Енукидзе вскоре после приезда в Баку в сентябре 1911 г. Енукидзе в это время принадлежал к числу примиренцев, то есть тех адептов большевизма, которые искренне стремились к ликвидации партийного раскола. В откровенном разговоре с Николаевским в полуподвальной пивной, собственником которой был социал-демократ, Авель Софронович охарактеризовал Кобу (Сталина) как человека крайне злобного и мстительного, способного не останавливаться перед самыми крайними средствами во фракционной борьбе. «Запомните, – сказал Авель, – очень мстительный, не забывает ничего. Так что будьте осторожны».
   Слова эти показались Николаевскому настолько значительными, что весь этот эпизод зеркально запечатлела его память – не только то, что было сказано, но и место, тон, которым проговаривались слова:
   «Помню, как сейчас, серьезный тон его ответа на мое недоверчивое замечание: что же, вы считаете, что они способны своих противников «мало-мало резать»? (так тогда писала правая печать о кавказских нравах вообще). «Не шутите, – ответил мне Енукидзе, – действительно способны». Он считал это характерной особенностью перенесения кавказских нравов во внутрипартийную борьбу; особо подчеркивал, что я не должен считать ее отличительной особенностью одних только большевиков, и назвал при этом имя «Петра Кавказского» (Н.В. Рамишвили, в 1918–1921 гг. министр внутренних дел Грузинской Демократической Республики), как меньшевика, который мало чем отличается от Кобы, советовал мне хорошо запомнить об этой особенности местных партийных отношений».
   Николаевский, с присущей ему объективностью, отмечал, что в словах Енукидзе «не было элементов предостережения политически-полицейского характера», то есть его собеседник Сталина в провокаторстве не подозревал. К тому же, когда Николаевский приехал в Баку, Сталина там еще не было. Он отбывал ссылку в Вологде и в начале 1912 г. без каких-либо затруднений бежал оттуда. Недолго пробыв в Тифлисе, где ему было весьма неуютно, так как в социал-демократической организации этого города решительно преобладали меньшевики, которые относились к Сталину весьма подозрительно, считая его одним из главных организаторов экспроприации на Эриваньской площади[99], Сталин в марте приехал в Баку, где пробыл до конца месяца. Его приезд был связан прежде всего с арестом Спандаряна, ослабившим местную организацию большевиков. Сталин и должен был залатать возникшую «дыру» и отчитаться перед Лениным о проделанной работе.
   Совещания бакинского Руководящего центра проходили раз в две недели по воскресеньям на квартире Гумета Абилова. После очередного заседания к Николаевскому пришел большевик Л.С. Сосновский и сообщил, что только что приехавший в город Сталин просит созвать новое экстренное совещание для доклада. «Моим первым движением, конечно, было ответить отказом, – вспоминал Николаевский. – Не говоря о том, что созывать экстренное собрание «Центра» среди недели, в рабочий день, было делом крайне трудным, я был уверен, что «Центр» не захочет выслушивать и доклада Сталина. Но и доводы Сосновского были серьезными. Он указывал, что «Центр», выступивший в печати с протестом против узкой фракционности поведения большевиков, не должен давать им права упрекать его в том же самом, а систематический отказ выслушивать доклады представителей ЦК ленинской партии давал основание для таких упреков. Для меня эти доводы Сосновского звучали тем более убедительно, что сам Сосновский по настроениям принадлежал тогда к числу тех большевиков-примиренцев, которые оказывали поддержку нашему «Центру» за его «надфракционную» политику[100]. Кончилось тем, что я обещал переговорить с друзьями и сделать попытку убедить их в необходимости встречи со Сталиным».
   Как и следовало ожидать, члены «Центра» приняли решение со Сталиным не встречаться, понимая, что он будет всячески оправдывать созыв фракционной Пражской конферении, причем за решение не встречаться со Сталиным высказались даже большевики-примиренцы. Известить об этом Сталина поручили Николаевскому. Поздно вечером 29 марта 1912 г. Борис Иванович встретился с Кобой в присутствии Сосновского. «Хорошо помню первое впечатление, которое на меня произвел мой собеседник, – вспоминал он. – Я пришел без запоздания, но Сталин пришел раньше и занял самую удобную позицию в комнате – в углу, с явным расчетом иметь возможность наблюдать за собеседником, самому оставаясь немного в тени (начинало смеркаться, скоро пришлось зажечь лампу)».
   Разговор начался с упреков. Сталин указал, что Николаевский – меньшевик, новый человек в Баку, систематически не позволял Спандаряну отчитаться о конференции. Николаевский ответил, что Спандарян не имел права выступать на Пражской конференции от имени бакинской организации. От ответа на вопрос, какая именно организация выдала Спадаряну мандат, Сталин уклонился. В то же время Сталин удивил, даже поразил меньшевика Николаевского относительной умеренностью своих взглядов. В частности, Сталин сказал, что если бы он был делегатом Пражской конференции, то выступил бы против резолюции, запрещающей соглашения с ликвидаторами на предстоящих выборах в Государственную думу. При этом Коба иронизировал по поводу заграничников, плохо понимающих русскую действительность. «Наши не хуже ваших», – заявил он, явно желая сказать этим, что эмигранты-большевики не лучше их меньшевистских собратьев. Это было опасное заявление, которое можно было истолковать как направленное против Ленина[101].
   В результате была достигнута договоренность о создании общей избирательной комиссии с участием представителей обеих фракций. Николаевский поставил вопрос об усилении мер конспирации, о наличии нераскрытого провокатора или провокаторов в социал-демократической среде. Сталин вначале пытался обратить такую постановку вопроса против меньшевиков, заявив, что последние просто «боятся» ходить на собрания. Но тут же произнес резкие фразы и по поводу того, что «чрезмерно мнительные» люди встречаются и в его среде: они «не любят бывать арестованными» и вообще имеют «интеллигентские замашки». Разговор окончился шутливым предложением Николаевского организовать курсы по «практическому тюрьмоведению», чтобы не бояться упреков в нежелании быть арестованными. «Но я знаю также свою обязанность, – подытожил он, – принимать меры предосторожности для предупреждения провалов».
   Сталин во время встречи произвел на Николаевского скорее негативное впечатление своей мрачностью и запутанными объяснениями о возможной инфильтрации полицейских агентов в социал-демократические организации Закавказья. Более благоприятное мнение сложилось о некоторых других большевиках, в частности о Сосновском и Енукидзе, что свидетельствовало об отсутствии какой-либо фракционной предвзятости в оценках Бориса. Чуть позже Николаевский узнал новые подробности неприглядного поведения своего недавнего собеседника. В Азербайджане нефтепромышленники заводили так называемых «кочи» – дружинников-телохранителей, в обязанности которых входила не только защита хозяина, но и устранение его противников и соперников. «Сталин проник в этот мирок и завел своих собственных «кочи», не останавливаясь перед устранением их руками становившихся ему опасными людей»[102].
   Видимо, в апреле – мае 1912 г. Николаевский совершил объезд всего Северного Кавказа в связи с подготовкой объединительной конференции социал-демократических организаций, затеянной по инициативе Троцкого и состоявшейся в августе того же года в Вене. Однако «ничего организованного в социал-демократическом движении» он в этом регионе не нашел[103]. На начало июня того же года была назначена Закавказская областная конференция РСДРП. Николаевский готовился к отъезду в Тифлис на конференцию, где ему предстояло выступить с докладом о положении в бакинской организации. Он писал тезисы своего доклада, когда в комнату, где он проживал, ворвалась полиция. Пока открывали дверь, Борис успел сжечь написанное. Комната была заполнена едким дымом, и этот факт тотчас занесли в протокол. Уже после 1917 г. Николаевский, работая в архивах, установил, что он был выдан агентом охранного отделения, тайно проникшим в «Центр» незадолго до приезда Николаевского в Баку. Фамилия этого агента так и не была установлена.
   Впрочем, единственное обвинение, которое оказались в состоянии предъявить Николаевскому охранники, состояло в том, что он жил по чужому паспорту (в документе были какие-то дефекты, установленные следствием). Жандармский ротмистр дал «добрый совет»: «Если в вашем прошлом нет крупного дела, назовите ваше настоящее имя. Нам нет охоты возиться с вами». Борис так и поступил. Тогда выяснилось, что он бежал из ссылки, куда его возвратили без дополнительного наказания. Время было либеральное.
   Еще одна встреча со Сталиным произошла у Николаевского в пересыльной тюрьме в Вологде – мощном серо-белом здании, известном политическим заключенным всей России. Они почти обязательно попадали туда в ожидании этапа. Встретились Сталин и Николаевский, когда оба ожидали отправки в места ссылки – Сталин в Восточную Сибирь, Николаевский – снова в Архангельский край. «Когда меня ввели в полутемную камеру временной Вологодской пересыльной тюрьмы, – вспоминал Николаевский, – с полу поднялась растрепанная фигура и с мрачной иронией провозгласила: «Ну как, можем мы теперь продолжить наши споры?» В тон ему я ответил: «Охотно, но в тюрьмах я веду споры только по вопросам практического тюрьмоведения». Он рассмеялся: «Это тоже большая тема». О партийной политике мы не говорили, только перебирали общих знакомых».
   Николаевскому запомнилось, что по просьбе Сталина он подарил ему эмалированный чайник, имея в виду, что сам он должен был отправиться в группе ссыльных (в группе у кого-то чайник точно будет), к тому же не на очень дальнее расстояние. Сталин же высылался в одиночестве[104]. Автор предисловия к одной из книг Николаевского позже остроумно заметил по поводу этого подарка: «Б.И. Николаевский никогда не жалел «кипятка» для Иосифа Виссарионовича, который, вероятно, очень обжигался, когда читал критические статьи Б.И. Николаевского в «Социалистическом вестнике» о тоталитарном режиме Сталина»[105].
   Мы столь подробно остановились на встречах Николаевского со Сталиным не только потому, что его собеседнику предстояло стать могущественным советским диктатором. Л. Кристоф, многократно встречавшийся с Николаевским в последние годы его жизни, пишет в своем очерке, что «косвенно пути Бориса Ивановича пересеклись с путями Сталина более значительно, чем непосредственно показывают эти встречи с глазу на глаз. Тень сталинских операций оказала глубокое влияние не только на его девятимесячное пребывание в Баку, но и на все его отношение к большевизму и позже к Советскому Союзу. Надо подчеркнуть, что его отношение к большевикам не выкристаллизовалось моментально или даже за те месяцы 1906–1907 годов, когда он перешел к меньшевикам. Напротив, это был медленный процесс… В России мысль о полном расколе партийной организации встречала значительно более долгое сопротивление, даже в тех центрах, где доминировали идеи Ленина»[106].
   Николаевский действительно стремился к восстановлению партийного единства, хотя, перейдя в меньшевистскую группу, не менял более своих умеренных убеждений и в принципиальных вопросах не шел на компромиссы с большевиками.
   Отбыв ссылку, Николаевский в сентябре 1913 г. посетил мать и других родных в Уфе, побывал в Самаре, где, в частности, принял участие в нелегальном собрании социал-демократической группы Трубочного завода, на котором убеждал собравшихся в преимуществах меньшевистской тактики, пропагандировавшейся в то время петербургской «Новой рабочей газетой»[107]. Затем он возвратился в Петербург и продолжил работу в качестве «сведущего лица» (так называли образованных помощников думских социал-демократических депутатов, которые писали тексты выступлений, запросов и просто давали компетентные советы касательно политического поведения). Одновременно Николаевский сотрудничал в разнообразных периодических изданиях, главным образом меньшевистского характера, прежде всего в газете «Луч», причем стал секретарем редакции этой газеты.
   В 1913–1914 гг. Николаевский принял активное участие в кампании торгово-промышленных служащих Петербурга, для которых социал-демократы разработали программу создания комиссии по выработке правил о рабочем времени на основании существовавшего законодательства. По этому вопросу он опубликовал несколько статей в меньшевистской прессе под псевдонимом Иванов[108]. Огромная публицистическая деятельность Николаевского до 1917 г. в целом не отражена ни в библиографическом указателе, составленном А.М. Бургиной (она только смогла перечислись свыше 30 газет и журналов, в которых он печатался[109]), ни в других аналогичных изданиях[110]. Можно предполагать, что публикации Николаевского тех лет исчислялись сотнями.
   Николаевского собирались направить на очередной конгресс II Интернационала, который намечался в 1914 г., но не состоялся из-за начала мировой войны. В связи с предполагавшимся конгрессом в мае – июне того года он совершил агитационную поездку в Поволжье и на Урал, побывал в Нижнем Новгороде, Самаре, Саратове, Уфе, становясь, таким образом, все более известным социалистическим деятелем. В Петербурге в это время он жил в квартире Ф.И. Дана, где ему отвели отдельную комнату[111].

Война и новая ссылка

   В начале Первой мировой войны Николаевский вновь был арестован и сослан, на этот раз гораздо дальше – в Енисейскую губернию. Этапное путешествие было долгим, продолжалось около пяти месяцев. Этап побывал в пересыльных тюрьмах Екатеринбурга, Омска, Красноярска. Из Красноярска путь продолжался частично пешком, частично на подводах, несмотря на суровые морозы в 30–35 градусов. Но Борис был еще молод, здоров и силен. Он ощущал происходившее как новое жизненное приключение, важный опыт, который следовало воспринимать как должный результат его деятельности. На много лет сохранились впечатления от суровой природы Восточной Сибири: «Я помню, как ехали Ангарой; высокая, высокая скала, скалистый берег, и весь берег этот – скала, и падал ручей, и он замерз, и всеми цветами радуги отливался на солнце. Красиво было, дико! И там наверху было какое-то дерево, кедрач, кажется, и сидел на нем косач[112] с таким хвостом!»[113]
   Многие из его товарищей по этому нелегкому путешествию отморозили руки или ноги. Борис Иванович существенно не пострадал. Вначале он получил назначение в село Климено, где, верный своим интересам, почти тотчас же занялся доступными изысканиями. Он обнаружил стоянку каменного века, начал ее раскопки, отыскал костяной нож и обсидиановый топор[114]. И то и другое он в ссылке использовал по практическому назначению (топор служил у него пресс-папье). Но после возвращения из ссылки, вновь побывав в Самаре, Николаевский передал эти экспонаты в местный исторический музей.
   С удовольствием поглощая домашние лепешки, которые получал от матери, Николаевский и здесь продолжал обрабатывать свои этнографические исследования Русского Севера и посылать их в Архангельск. Все эти его статьи и очерки были вскоре изданы Обществом изучения Севера в трех объемистых книгах, являвшихся первыми значительными (по крайней мере, по объему) публикациями будущего плодовитого ученого.
   Иногда удавалось на телеге или санях, получив разрешение местного начальства, выезжать в другие поселения ссыльных, где Николаевский встречался с находившимися сравнительно неподалеку от него также сосланными меньшевиками, в числе которых были Ф.И. Дан, грузинский меньшевистский лидер И.Г. Церетели, совершавший переход от большевизма к меньшевизму B.C. Войтинский, историк H.A. Рожков, остававшийся еще большевиком, но постепенно под влиянием и местной обстановки, и идейного воздействия товарищей по ссылке освобождавшийся от «ленинских чар», и другие образованные и преданные своим идеям люди. Вся эта группа образовала кружок так называемых иркутских циммервальдовцев. Когда взаимные визиты не получались, участники этой группы общались при помощи подробных деловых писем.
   У Бориса установились дружеские отношения с Рожковым. Через десятилетия, готовя фундаментальную публикацию документов о внутреннем положении в российской социал-демократии после революции 1905–1907 гг., Николаевский писал о том, как в сибирской ссылке проходила быстрая эволюция мировоззрения этого талантливого историка: «В Сибири, в Иркутске, он оказался осенью 1910 г. Это было время, когда Сибирь проходила через полосу бурного развития и ее экономики, и ее общественной жизни. Одна особенность бросалась в глаза: развитие края во всех областях наталкивалось на заставы, которые были расставлены и старым законодательством, и старой административной практикой. Именно поэтому огромные успехи страны в области хозяйственного строительства не только не снижали оппозиционных настроений в самых широких слоях населения, а, наоборот, усиливали и заостряли его. Рожков-историк не мог не подметить огромной важности совершающегося в стране «процесса нарождения культурного капитализма». Мысль о последнем стала центральной во всех его настроениях, конечно, очень далеко уходивших от правоверного ленинизма… Ленин выступил против него со всей присущей ему резкостью»[115].
   Из контекста видно, что, рассказывая о взглядах Рожкова, сам Николаевский был весьма близок к его социально-экономической и политической позиции. Но особое влияние оказал на Николаевского Церетели, отбывавший ссылку в селе Усолье под Иркутском. Встречи с этим обаятельным, красноречивым и лишенным сектантской замкнутости грузином сыграли немалую роль в завершении формирования мировоззрения Николаевского как социалиста умеренной ориентации. Для него, как и для его новых товарищей и коллег, был решительно неприемлем ленинский курс на «поражение своего правительства в империалистической войне», на «перерастание империалистической войны в гражданскую».
   Последующие рассказы Церетели и других бывших ссыльных меньшевиков ярко свидетельствуют, что условия содержания политических осужденных в царской России были довольно мягкие. Находясь в эмиграции, Церетели рассказывал как-то: «Снится мне вчера, что гонят меня по царской России из централа в централ и пригоняют в Сибирь, в мою ссылку. И живу я там во сне… но отчего-то мне во сне очень хорошо… Проснулся – лежу в Берлине, оказывается. И так стало мне жаль, что не в своей я сибирской ссыльной избе. Хорошее, думаю, было время!»[116] Наверное, то же вспоминал о своей ссылке и Николаевский.
   Когда ссыльные получили известие о состоявшейся в сентябре 1915 г. в местечке Циммервальд в Швейцарии конференции социалистов ряда европейских стран, выступавших против войны, они поддержали решения конференции, ориентированные на достижение мира без аннексий и контрибуций путем заключения справедливого мирного договора, и решительный отказ конференции принять лозунги Ленина. Именно поэтому группа, к которой принадлежал Николаевский, получила название иркутских меньшевиков-циммервальдовцев. Впрочем, у иркутских циммервальдовцев, прежде всего у их бесспорного лидера Церетели, были некоторые оценочные особенности. В отличие от «полноценных» интернационалистов (каким, например, был Мартов), Церетели, а вслед за ним Николаевский считали, что война может из империалистической превратиться в оборонительную и справедливую войну, в борьбу за сохранение нации. В этом случае социалисты должны будут поддержать сопротивление агрессорам.
   Иркутские меньшевики терпимее, чем их однопартийцы в эмиграции, относились к эсерам, чему способствовали контакты с одним из эсеровских лидеров А.Р. Гоцем, отбывавшим здесь ссылку. В этой меньшевистской группе полагали, что роль крестьянства в социальной революции будет значительно более прогрессивной, нежели обычно считалось в социал-демократических небольшевистских кругах. Отсюда вытекала возможность совместных действий двух социалистических партий[117].
   Сибирские циммервальд овцы, и Николаевский в их числе, одобрили участие представителей их партии в рабочих группах при военно-промышленных комитетах, созданных в 1915 г. по инициативе российских предпринимателей для содействия военным усилиям России. Однако они рассматривали эти группы не как органы сотрудничества с капиталистами и властями и даже не в качестве средства рабочей самозащиты, а как одну из форм самоорганизации, которая при благоприятных условиях могла бы быть использована в интересах демократической революции. Для пропаганды взглядов своей группы Николаевский активно участвовал в попытках создания местных социал-демократических изданий «Сибирский журнал» и «Сибирское обозрение» (удалось выпустить всего по одному номеру каждого из них), писал статьи в столичную печать.
   Летом 1916 г. в связи с болезнью (это было какое-то случайное заболевание, которым он просто воспользовался, ибо был человеком вполне здоровым) Николаевский получил разрешение переехать в Енисейск. О том, что никакого реального ухудшения здоровья не было, свидетельствовал способ перемещения – Николаевский купил лодку и отправился на ней по могучей реке. Здесь он также стремился продолжать ту работу, к которой все более склонялись его интересы: устроился на должность секретаря местной музейно-краеведческой комиссии и продолжал эту работу до начала 1917 г.[118], одновременно работая бухгалтером на кожевенной фабрике братьев Швецовых (возможно, в бухгалтерии помогли прежние занятия статистикой).
   Слухи о том, что в России назревают какие-то крупные, хотя пока еще непонятные события, доходили даже до провинциальной глуши. Как-то во время самодеятельного спектакля в январе 1917 г. к Николаевскому подсел местный жандармский ротмистр и шепотом поведал: «Я только что из Петербурга. Что там творится! Что там творится! Вы не представляете, до чего они довели Россию!» И жандарм повторил дошедшие до него истории о том, кто именно и за что прикончил царского временщика Григория Распутина[119].
   В это время в Енисейске готовился съезд местных кооперативов, и Николаевский, как обычно находившийся в центре общественного начинания, стал секретарем организационного комитета по созыву съезда, открывшегося в конце февраля. Николаевский как раз вел заседание, когда его отозвали за кулисы и сообщили, что в Петрограде происходят массовые уличные волнения и что будто царь отрекся от престола. Возвратившись в президиум, Николаевский тотчас сообщил об этом присутствовавшим, причем так волновался, что разбил стакан. Тут же на съезде был избран общественный комитет, в который, естественно, включили Николаевского, который затем был избран его председателем. Почти сразу за этим появился на свет и местный Совет рабочих депутатов, куда Николаевский тоже вошел. Ему, однако, было теперь не до местных дел. Оставив их, он немедленно установил связь со «столицей ссыльных» Иркутском и, договорившись с Церетели и другими руководящими меньшевиками, начал подготовку к отъезду в столицу, где разворачивались революционные страсти.

Глава 2
РОССИЯ 1917–1922 гг.

В лагере социалистической демократии

   О том, как иркутские и енисейские циммервальдовцы, включая Бориса Николаевского, встретили известие о Февральской революции 1917 г., мы узнаём из воспоминаний B.C. Войтинского, который, так же как и Николаевский, начинал свою политическую деятельность большевиком, но продержался в ленинском лагере дольше и стал от него отходить только в Сибири. Тот факт, что происходит что-то важное, группа ссыльных узнала по телеграфу. Видный эсер А.Р. Гоц 28 февраля получил телеграмму от родных из Москвы: «Поздравляем, скоро увидимся». Не без юмора Войтинский писал, что этот текст стал известен чуть ли не всему городу и трактовался по-разному – от предполагаемой амнистии политическим заключенным и ссыльным до ссылки родственников Гоца. Но на следующий день пришла новая телеграмма: образован Временный комитет Государственной думы, к которому перешла власть. Еще через день в каком-то информационном сообщении мелькнуло упоминание о Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов[120].
   2 марта в Иркутске был образован Комитет общественных организаций, охвативший своим влиянием не только Иркутскую, но и Енисейскую губернию. Председателем комитета стал И.Г. Церетели. Нам неизвестно, вошел ли Николаевский в его состав, но то, что он активно участвовал в его деятельности, хотя и находился за пределами города, бесспорно. Комитет взял в свои руки местное управление, освободил политических заключенных и объявил о признании Временного правительства, которому направил приветственную телеграмму[121]. Комитет сосредоточил усилия на сохранении порядка в Иркутске и Енисейске, обратив особое внимание на привлечение на свою сторону местных гарнизонов, чье командование сохраняло, однако, выжидательную позицию.
   10 или 11 марта ссыльные выехали из Иркутска в Петроград. Николаевский присоединился к этой группе в Красноярске, куда добрался на санях. В Томске в их вагон сел большевик А.И. Рыков, выступавший за сотрудничество с меньшевиками и, отчасти пользуясь семейной близостью, долго обсуждал с Николаевским возможные планы совместной работы при новом революционном режиме[122].
   Уже проехав Урал, путники получили обращение Петроградского совета «К народам всего мира» с призывом прекратить бойню, позорящую все человечество. Войтинский писал: «Циммервальдская идея прекращения войны объединенными усилиями восставших народов органически сливалась здесь с идеей обороны революционной России от угрожающих ей сил германского империализма. Вопрос был поставлен именно так, как ставили мы его в Иркутске»[123].
   Возвращавшиеся иркутские циммервальдовцы, занимавшие во многом отличные от большевистских позиции, все-таки возлагали надежды на то, что в новых условиях единство российской социал-демократии будет восстановлено. Церетели, являвшийся наибольшим авторитетом для Николаевского, в этом вопросе был значительно осторожнее, нежели его товарищи. Он полагал, что пути развития революции еще далеко не определены, что это от большевиков зависит – предотвратить гражданскую войну или толкнуть страну к анархии, что реальная роль большевизма определится только тогда, когда в Россию возвратится Ленин[124]. Весьма прозорливые предположения опытного и реалистичного политика вскоре оправдались в самом худшем варианте.
   Поезд из Иркутска прибыл в Петроград 23 марта. На вокзале состоялась торжественная встреча. Циммервальдовцев приветствовали от имени столичного Совета, хотя далеко не все его деятели разделяли их взгляды. Николаевский, как и его товарищи, сразу же отправился в Совет, затем во фракционный комитет меньшевиков, чтобы получить информацию о последних событиях и партийные задания. Он мгновенно включился в работу, был избран в местный фракционный комитет и направлен им в Исполком Петроградского совета.
   На одном из очередных заседаний Совета, 7 апреля, при обсуждении вопроса о выпуске Займа свободы (его инициатором было Временное правительство, оказавшееся в состоянии финансового дефицита и стремившееся к получению дополнительных средств на ведение войны) меньшевики заняли различные позиции. Часть из них поддержала выпуск займа, считая, что он будет способствовать укреплению обороноспособности и безопасности страны. Несколько человек заняли нейтральную позицию, отказавшись поддержать заем, но предлагая не мешать его выпуску. Николаевский был в числе тех, кто не только голосовал против займа, полагая, что недопустимо передавать народные деньги правительству, не отказавшемуся от империалистических планов, но вместе с другими меньшевиками и группой умеренных большевиков выступил с письменным заявлением против Займа свободы. Кстати, под этим документом стояла и подпись И.В. Сталина[125], который, возвратившись из ссылки, вместе с Л.Б. Каменевым выступал за условную поддержку Временного правительства (за что подвергся резкой и грубой критике со стороны Ленина, все еще находившегося в эмиграции).
   До приезда Ленина в Петрограде состоялось несколько совещаний социал-демократов, в которых принимали участие большевики. Николаевский вспоминал, что он заседал вместе с Л.Б. Каменевым, И.В. Сталиным и А.Г. Шляпниковым. После возвращения Ленина таких совещаний больше не было[126].
   Вместе с другими столичными меньшевиками и эсерами Николаевский находился на Финляндском вокзале в числе встречавших Ленина в начале апреля, а затем на объединенном собрании социал-демократов в Таврическом дворце (4 апреля), на котором Ленин выступил со своим знаменитым докладом «О задачах пролетариата в данной революции», который обычно называют «Апрельскими тезисами».
   Еще в поезде, по дороге из Сибири, Лидия Осиповна Дан предложила Борису Ивановичу остановиться в их квартире, в которой он жил перед последней ссылкой. С благодарностью приняв это предложение, Николаевский действительно некоторое время жил в одной квартире с супругами Дан и Мартовым, возвратившимся из эмиграции в мае. Николаевскому предоставили отдельную крохотную комнату с письменным столом, что было для него, человека непрерывно пишущего, особенно важно.
   Правда, Мартов был несколько раздражен, что непосредственно после свержения царизма, еще находясь в Енисейске, Николаевский вместе с другими сибирскими циммервальдовцами послал ему в Швейцарию телеграмму с призывом не возвращаться в Россию через Германию – они полагали, что это сильно скомпрометирует социалистического лидера. Юлий Осипович считал, что на такие мелочи не следует обращать внимание, что гораздо важнее как можно скорее оказаться в Петрограде и своим бесспорным влиянием содействовать формированию политического курса социал-демократов в духе интернационализма.
   Но возникшее охлаждение во взаимоотношениях сравнительно быстро сгладилось, хотя полностью не исчезло. Присоединившись к левой меньшевистской группе интернационалистов, во главе которой стоял Мартов (она составляла в партии меньшинство, большинство принадлежало в то время революционным оборонцам), Борис Иванович стал членом редколлегии их центрального органа «Рабочей газеты», а на I Съезде Советов летом 1917 г. был избран в состав Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), который превратился во вторую ветвь в том двоевластии, которое возникло после февраля 1917 г. (первой ветвью было Временное правительство).
   Впрочем, сколько-нибудь заметной (по крайней мере, отраженной в официальных отчетах) активности в этих высших властных органах Николаевский не проявлял, соглашаясь на исполнение поручений тех однопартийцев, которым он в наибольшей степени доверял. А таковыми являлись принадлежавшие к двум течениям меньшевизма интернационалист Мартов и революционный оборонец Церетели. Николаевский был, однако, весьма активен во внутрипартийных делах, в Петроградском совете и во множестве других органов, которые как грибы после дождя возникали в российской столице.
   Вместе с тем, как через много лет вспоминала Л.O. Дан, многие будущие официальные решения вызревали на частных совещаниях, происходивших по ночам на квартире супругов Дан. Здесь, как мы уже знаем, жил ее брат – Юлий Мартов, продолжавший оставаться не только руководителем меньшевиков-интернационалистов, но и признанным авторитетным лидером для всех меньшевистских течений и для демократических сил в целом. Сюда часто приходил брат Юлия и Лидии Сергей Цедербаум (давно уже известный под псевдонимом Ежов), примыкавший к меньшевистскому правому центру. Иногда эти ночные политические посиделки посещал Церетели, ставший в начале мая министром почт и телеграфов Временного правительства.
   На встречах доминировал Мартов. По воспоминаниям Церетели, он фиксировал особое внимание на противоречиях между политическими взглядами Ленина, считавшего продолжение войны полезным для революции, и его обращенным в массы демагогическим лозунгом немедленного прекращения войны[127]. Л.O. Дан отмечала участие во встречах их «общего друга» Николаевского[128]. Вряд ли Николаевский отвечал Данам взаимностью и считал их своими друзьями. Подлинной близости с Данами у него не было. Но у Николаевского было важное для него преимущество: он имел возможность несколько со стороны наблюдать жаркие споры, прислушиваться к страстной аргументации лидеров разных течений меньшевизма, к которым не принадлежал.
   Участие в неофициальных совещаниях высших партийных лидеров, однако, не означало, что Николаевский оказался одним из видных меньшевистских руководителей. Он стал столичным деятелем средней руки. На собрании петроградской организации РСДРП 26 марта он был кооптирован в ее комитет, избранный тремя неделями ранее[129], и добросовестно выполнял организационные и пропагандистско-агитационные поручения, которые ему давало бюро организации – в него, впрочем, также не вошли наиболее известные партийные руководители. По заданию комитета он принимал участие в работе Центральной избирательной комиссии.
   По своей ментальности Николаевский вполне вписывался в тот слой, к которому принадлежали его старшие товарищи, среди которых, наряду с русскими интеллигентами, было немало грузин и русифицированных евреев. Американская исследовательница Зива Галили пишет, что это были люди образованные: «Они либо окончили высшие учебные заведения, либо получили образование самостоятельно… Как правило, меньшевики были горожанами и по происхождению, и по психологии, и марксистский интернационализм (космополитизм), как и перспектива универсального социального порядка, был созвучен их врожденному урбанизму…»[130]
   При всех расхождениях по конкретным политическим и тактическим вопросам, которые были свойственны меньшевистским группам в это бурное время, они оставались приверженцами поэтапного социально-экономического и политического развития страны, считали первоочередной задачей переход к демократическому строю, который будет способствовать быстрому капиталистическому развитию страны и созданию предпосылок для перехода к социализму в будущем. Этого курса неуклонно придерживался Николаевский.
   Примкнув после известных колебаний к меньшевикам-интернационалистам, он находился, можно сказать, на их «правом» фланге, то есть по некоторым вопросам приближался к революционным оборонцам. Иначе говоря, Борис не придерживался жестких догматических убеждений, находился в подвижном политическом центре, склоняясь то вправо, то влево. Это можно объяснить не только политическими влияниями (прежде всего со стороны И.Г. Церетели), но также примирительным характером, опытом сотрудничества с разными общественными кругами, даже происхождением и воспитанием в семье священнослужителя.
   На заседаниях Петроградского комитета меньшевиков и в публичных выступлениях Борис Иванович неуклонно высказывался за единство социал-демократов различных направлений и взглядов. Он призывал не обострять внутренних конфликтов, подчеркивал, что общая социал-демократическая программа-минимум решена, что теперь необходимо добиваться заключения справедливого мира, но так, чтобы во что бы то ни стало предотвратить партийный раскол. Он не замечал или, скорее, всячески уговаривал себя не замечать, что действительный партийный раскол уже произошел в январе 1912 г. на Пражской большевистской конференции, что большевики с того времени стали совершенно самостоятельной экстремистской партией (правда, имевшей в своем составе более умеренное меньшинство), хотя вплоть до своей Апрельской конференции 1917 г. они не оформили этого раскола юридически.
   Николаевский не был доволен практической деятельностью меньшевиков. Он вынужден был пронаблюдать, что, проводя верную, с его точки зрения, политическую линию, меньшевики не были в состоянии убедить низы в своей правоте. Он видел, что его единомышленники, как и он сам, страшатся массовых собраний, где разнузданная толпа поддавалась коллективному внушению, чуть ли не психозу, который навязывали ей экстремистские большевистские агитаторы под лозунгом «грабь награбленное». Россия стремительно двигалась к красной смуте, грянувшей через несколько месяцев.
   Между тем, по справедливому мнению Николаевского, меньшевики оказывались в заколдованном кругу. Они не желали поддерживать демагогические лозунги, но и не были в состоянии опровергнуть их доступными для толпы аргументами. Через много лет Борис Иванович вспоминал в этой связи близкого к нему И.Г. Церетели, который апеллировал к разуму и на собраниях часто пасовал перед большевистскими демагогами, в частности перед Г.Е. Зиновьевым[131].
   Тем временем в «Рабочей газете» были опубликованы несколько статей Николаевского по текущим политическим вопросам. Одна из них была посвящена известной ноте министра иностранных дел П.Н. Милюкова союзникам России по Антанте, появившейся 20 апреля. Стремясь успокоить руководство Антанты, весьма взволнованное событиями в России, министр заявлял о готовности правительства «соблюдать обязательства, принятые в отношении наших союзников», о стремлении довести войну «до решительной победы».
   Нота вызвала первый общественно-политический кризис после начала революции, который завершился отставкой Милюкова и образованием первого коалиционного Временного правительства с участием представителей левых партий. Николаевский же в своей статье писал, что требование Милюкова о признании интересов России на черноморские проливы Босфор и Дарданеллы угрожает политике мира. В другой статье, приуроченной к празднованию 1 мая, содержался призыв Николаевского объявить в этот день на фронте перемирие и тем продемонстрировать волю России к миру.
   Николаевский был в числе первых петроградских меньшевиков, отказавшихся от первоначальной принципиальной позиции невхождения в состав Временного правительства и от недопустимости какой бы то ни было коалиции с «буржуазными» партиями. Совместно с возвратившимся из Стокгольма Д.Ю. Далиным, с которым у него стали устанавливаться личные дружеские отношения, он поддержал предложение независимых интернационалистов H.H. Суханова, В.А. Базарова и других о возможности коалиции с Временным правительством с целью более эффективно влиять на его политику в интересах рабочих и солдат.
   Это было еще до возвращения в Россию Ю.О. Мартова, который считался официальным лидером меньшевиков. Когда же Мартов появился в столице, он выразил недовольство, что вопрос о коалиции был решен без его участия, без учета его мнения. Обида была высказана и в адрес Николаевского и других, которые предостерегали его от использования «германского пути» возвращения на родину. Юлий Осипович буквально выражал возмущение, что ему не обеспечили иной способ приезда, хотя, как это можно было бы осуществить, никто не ведал.
   Судя по устным воспоминаниям Николаевского, у него накопилась довольно острая горечь «придирками» к нему Мартова, что, в свою очередь, влекло за собой явный субъективизм в оценке этой исторической фигуры. В публикациях, посвященных Мартову, историк попытается преодолеть предвзятое отношение, но в разговорах и интервью оно вырывалось на первый план. Мартов был «довольно личный человек», жаловался Николаевский в интервью 10 июня 1962 г., поясняя, что «личное», быт и супруги Дан оказывали на Мартова большое влияние; что Мартов приехал в Россию, будучи плохо знакомым с ее внутренним положением[132]. В следующих интервью фактические нападки на Мартова продолжались. Николаевский упрекал его в резкости и грубости, вспоминал, как И.А. Исува Мартов обвинял, что тот готов услужить начальству, а другого однопартийца – М.И. Либера – обозвал мерзавцем[133].
   Следует, однако, указать, что оценки Мартова Николаевским во многом были справедливы. Из-за своего упрямства в отстаивании «левой» линии меньшевистской партии, из-за отказа от решительной борьбы против большевистской угрозы, из-за выступлений против сотрудничества с другими демократическими силами Мартов постепенно терял руководящую роль в собственной партии, хотя и сохранял в ней немалое влияние. Именно из-за разногласий с Мартовым Николаевский вместе с Далиным вошел в особую группу меньшевиков-интернационалистов, которая поддерживала идею вхождения в коалиционное Временное правительство с участием либеральных «буржуазных» партий.
   В частых спорах со сторонниками Мартова и с самим Мартовым Николаевский обосновывал свою позицию необходимостью сохранения и укрепления союза с Великобританией и Францией, являющимися демократическими державами. Мартов же продолжал именовать эти государства империалистическими и требовал разрыва с Антантой. Все это вело к тому, что процесс фрагментации и общего ослабления социал-демократов, и без того не очень влиятельных, продолжал усиливаться или, говоря словами Николаевского, «фактически меньшевики друг друга парализовали»[134].
   В связи с созывом общегородской партийной конференции в начале мая Николаевский был включен в состав комиссии, которая должна была рассмотреть и утвердить тезисы представленных на нее докладов, причем в составе комиссии его фамилия была названа первой, то есть он рассматривался как неофициальный руководитель этой комиссии[135]. На самой конференции он участвовал в обсуждении вопроса о созыве Учредительного собрания, внеся один из проектов резолюции, конкретизировавшей позицию Петроградского комитета по названному вопросу. Вместе с Далиным он внес проект резолюции о коалиционной политике, энергично ее поддерживая (проект, однако, был отклонен)[136].
   В качестве члена Петроградского комитета он принимал участие в работе Петроградского совета и его Исполнительного комитета, причем с решающим голосом, что свидетельствовало об определенной путанице в понимании статуса официальных членов этого органа и лиц, которые привлекались к его работе (5 апреля Николаевский был выдвинут в Исполком временно, взамен выехавшего из Петрограда Н.В. Рамишвили[137]).
   Борис Иванович продолжал живо участвовать в непрекращавшихся острых дебатах послефевральских месяцев по вопросу об участии во Временном правительстве и о взаимоотношениях между обеими ветвями власти – правительством и Советами. Большинство меньшевиков в марте-апреле занимало в этом вопросе осторожную позицию, полагая, что вступать в правительство либо не следует вообще, либо следует, но на определенных жестких условиях. В отличие от большинства Николаевский (а вместе с ним Д.Ю. Далин и некоторые другие) полагал, что социалисты должны участвовать в коалиционном кабинете, оказывая в нем давление на буржуазию, принуждая ее принимать меры, затрагивающие ее собственнические интересы и даже выходящие за рамки буржуазной революции[138].
   Николаевский неизменно участвовал во всех съездах, совещаниях, массовых собраниях, митингах, демонстрациях, организуемых руководством его партии. Он всячески содействовал возрождению меньшевистских организаций в новых условиях легальности. Как всегда бывает в таких случаях, возникал, по его оценке, подтвержденной другими наблюдателями, весьма неоднородный конгломерат лиц, ставивших подчас довольно далеко расходившиеся общественные и личные цели и конкретные задачи.
   Позже он рассказывал об Общероссийской конференции меньшевиков, состоявшейся 7–12 мая:
   «Кого только здесь не было! И старые члены партии, когда-то игравшие в ней заметную роль, но уже давно отошедшие от всякой работы и числившиеся, так сказать, в партийном резерве; и долголетние обитатели тюрем и ссылок; и молодежь, впервые революцией разбуженная к политической активности; рабочие и интеллигенты, студенты и солдаты… Было немало и карьеристов, смотревших на партию как на трамплин для продвижения вверх по социальной лестнице».
   Николаевский отлично понимал все трудности, которые были связаны с таким составом партийного представительства – ведь оно достоверно отражало состояние дел на местах. «Освоить» всю эту пеструю массу, – вспоминал он, – было очень трудно и крепкой партии, – хорошо слаженной в отношении организационном, и хорошо спевшейся в отношении идеологическом. А у меньшевиков в 1917 г. не было ни того ни другого»[139].
   Участвуя в майской конференции в качестве «рабочей лошадки», ибо в руководство партии он тогда не входил, Николаевский вел ее протоколы, сохранившие для истории все нюансы этого представительного собрания[140]. Действительно, склонность скорее к кабинетной, нежели к массовой организационной работе предопределила в эти месяцы то, что Николаевский оказался вне руководящих органов партии. На майской конференции он не был избран в состав организационного комитета, ставшего на недолгое время высшим исполнительным органом меньшевиков, хотя в следующие месяцы исправно выполнял его задания. Например, в протоколе заседания бюро оргкомитета от 10 июня мы читаем: «Организовать кампанию за посылку рабочими делегаций в союзные и нейтральные страны (устраивать демонстративные проводы, составлять наказы и пр.). Подробный план поручено представить т. Николаевскому»[141].
   Между тем недовольство поведением своей фракции, которая теперь преобразовалась в самостоятельную партию, и в частности политическим курсом Мартова, ставшего одним из ее признанных лидеров, Николаевский выражал все более и более определенно. В то время как большевики использовали любую возможность для пропаганды своих демагогических лозунгов мира, хлеба, земли, работы и даже немедленного созыва Учредительного собрания, на деле агитируя за передачу власти большевикам, меньшевистские лидеры предпочитали более спокойные и конструктивные дебаты в Советах, во ВЦИКе, на Демократическом совещании и в земских учреждениях. Более того, в самих меньшевистских рядах происходило все большее размежевание между интернационалистами и оборонцами. В середине июля возникла угроза открытого раскола. Николаевский относился к тем партийцам, которые считали раскол катастрофой и для партии, и для российского рабочего движения, и для перспектив революции в целом. 18 июля группа интернационалистов, включая Николаевского, собралась на частное совещание и утвердила открытое анонимное письмо[142], объявившее всякую агитацию за раскол «преступной и безответственной». Через несколько дней подписанты обнародовали свои фамилии. Среди них, кроме Николаевского, были известная меньшевичка E.Л. Бройдо, Д.Ю. Далин и еще восемь человек[143]. Судя по стилю и аргументации документа, он был написан либо Николаевским, либо Николаевским и Далиным. Авторы утверждали, что между главными течениями партии по вопросам оценки текущего момента «нет таких крупных разногласий, которые хоть в какой-нибудь степени могли оправдать партийный раскол», что организация может найти решения, приемлемые для подавляющего большинства ее членов, что на предстоящую общегородскую партконференцию следовало избирать только тех делегатов, которые «всецело будут стоять на точке зрения единства организации».
   Николаевский стал делегатом состоявшегося 19–26 августа Объединительного съезда меньшевиков, провозгласившего образование Российской социал-демократической рабочей партии (объединенной) – РСДРП(о). Формально, таким образом, его настояния, совпавшие с мнением большинства участников этого съезда, возобладали. Однако течения в партии меньшевиков сохранились, а острые дискуссии, явно препятствуя конструктивной работе и ослаблявшие влияние меньшевиков, продолжались. Говорить о подлинном единстве не приходилось.
   На съезде были представлены шесть течений: независимые интернационалисты, интернационалистская группа Мартова, интернационалисты-объединенцы, революционные оборонцы, провинциальные «государственники» и, наконец, стоявший на крайне правом фланге А.Н. Потресов. К какой из этих групп принадлежал Николаевский? Имея в виду нечеткие границы групп, Борис Иванович, скорее всего, был близок к интернационалистам-объединенцам. Но на съезде Николаевский явно не был активен. Судя по протоколам (они не полны), он ни разу не выступал и не был избран в ЦК. Вообще, в протоколах его фамилия не упоминается. Более того, позже он рассказывал, что убедился в бесплодности съезда и после нескольких заседаний перестал на него ходить.
   После съезда он выполнял отдельные задания ЦК и его бюро. 28 августа ему, например, было поручено разработать по материалам съезда «анкету по организационным вопросам»[144]. В начале октября бюро утвердило подготовленную им по поручению партии смету для оплаты части печатаемого материала в «Партийных известиях»[145]. Из документов следует, что Николаевский стал руководителем этого официоза меньшевиков. Так, в протоколе заседания бюро от 19 октября можно прочитать: «Решено поручить т. Бабину быть помощником Б.И. Николаевского по работе в «Партийных известиях» с сохранением им прежних обязанностей»[146].
   В это время Николаевский полагал, что меньшевикам необходимо установить широкое и разностороннее сотрудничество с эсерами, что только в этом случае они удержатся у власти и смогут сохранить в стране демократический порядок. «Это была моя старая крестьянскофильская такая линия», – рассказывал он[147]. Правда, накануне возник серьезнейший политичесий кризис, связанный с тем, что главнокомандующий генерал Л.Г. Корнилов двинул войска на Петроград с целью установления в стране «твердой государственной власти». Министр-председатель А.Ф. Керенский, по существу, повел себя как провокатор. Изначально поддержав Корнилова и вступив с ним в переговоры, он затем объявил генерала предателем и призвал к отпору корниловщине.
   В стремлении спасти революцию на некоторое время объединились все меньшевистские фракции. Николаевский по поручению руководства своей партии даже участвовал в агитации среди корниловских войск. Он отправился в расположение Уссурийской дивизии, участвовал в нескольких митингах. Однажды к нему подскочил какой-то офицер с обнаженной шашкой. Жизнь оратора повисла на волоске. Но офицера оттянули солдаты, и митинг продолжался[148].
   Видимо, агитация какую-то роль сыграла. Но как рассказывали в то время, более остроумным средством защиты Петрограда от кавказской Дикой дивизии корпуса генерала А.М. Крымова стал состав цистерн, наполненных чистым этиловым спиртом. Дивизия стала небоеспособной почти моментально. Крымов, видя разложение Дикой дивизии, застрелился. Поход на Петроград был сорван.
   Николаевский стал участником II съезда Советов, на котором большевики, поведшие за собой основную часть делегатов, добились принятия декрета о земле и о мире, а затем образовали свое правительство. Вместе с Мартовым и другими меньшевиками-интернационалистами он покинул съезд в знак протеста против установления той власти, которую уже в этот первый день ленинской диктатуры он и его однопартийцы определили как преступление против идей Февраля. В октябре он вышел из редакции «Рабочей газеты», несмотря на тягу к журналистике. Но участвовал в чрезвычайном съезде РСДРП(о), состоявшемся 30 ноября – 7 декабря 1917 г. и проходившем в сложных условиях подозрительности и большевистских преследований. Не было средств на стенографистов. Николаевский совместно с Софьей Моисеевной Зарецкой, являвшейся членом ЦК, вел протокольные записи. В свободные минуты Зарецкая сделала карандашные наброски и портреты нескольких руководителей съезда[149]. Николаевский затем отредактировал заметки, как свои, так и Зарецкой. Они были опубликованы в партийной газете «Новый луч»[150] и благодаря этому стали достоянием истории[151].
   Как и почти все его однопартийцы, Николаевский, проявляя немалую наивность, многого ждал от Учредительного собрания, полагая, что советская власть ему подчинится и собрание сможет решить принципиальные политические вопросы, стоявшие перед страной. Через много лет он вспоминал, что считал тогда саму идею Учредительного собрания очень важной, даже великой. Когда же 6 января 1918 г. Учредительное собрание было разогнано, Николаевский написал об этом страстную, негодующую статью в «Рабочую газету» (статья была затем переопубликована во многих провинциальных изданиях)[152].
   В те дни Борис не раз встречался со своим свойственником А.И. Рыковым. Полной близости между ними не было – они пребывали теперь уже не просто в различных, но во враждебных друг другу партиях. Но Рыков продолжал оставаться умеренным большевиком (ранее он вышел из Совнаркома, протестуя против срыва переговоров об образовании однородного социалистического правительства), а Николаевский по ряду вопросов примыкал к левому, интернационалистическому течению меньшевизма. По поводу заседания Учредительного собрания Рыков поделился с Николаевским своими впечатлениями, выражая явное недовольство поведением Ленина. Этот рассказ Борис записал и через много лет разыскал его в своей записной книжке.
   Рыков рассказывал, что начало заседания Учредительного собрания Ленин провел в правительственной ложе. Он «пришел в эту ложу, посмотрел, прислушался и бросил: «Кажется, ничего интересного не будет – пойду отдохну». Пошел в глубь ложи, где кучей лежали сваленные пальто и шинели, выбрал местечко в уголку и завалился, даже прикрылся чем-то. Так и не вставал, пока на трибуне не появился Церетели, которого большевики встретили бешеным ревом. Ленин вскочил, подбежал к барьеру ложи, прислушался, кому-то крикнул, чтобы были тише, потом уселся, обоими локтями уперся в барьер ложи. Так просидел до конца речи – только несколько раз поворачивался в глубь ложи или к кому-то в зале с замечаниями: «Нельзя ли потише»[153].
   Борис Иванович полагал и через много лет отмечал это в своих воспоминаниях, что под влиянием большевистской агитации, да и просто в результате естественного хода катастрофических событий на фронте и в тылу, массы поворачивали все более влево, в направлении, которое меньшевики считали угрожающим самому существованию независимой России. Но прямо и открыто выступить против настроений толпы было для меньшевистских деятелей неприемлемой альтернативой[154]. Реального выхода из возникшего заколдованного круга они не видели. Николаевский позже, видимо не совсем справедливо, указывал, что у Мартова не было определенной линии поведения, что он не был человеком «больших решений».

Обращение к архивистике

   Учитывая бессмысленность активной политической деятельности в обстановке большевистского террора, Борис Иванович фактически отошел от непосредственного участия в политической жизни. В эти жаркие и судьбоносные не только для России, но и для всего мира месяцы он занялся делом, которое страстно любил: работой с архивной документацией. Уже в августе 1917 г. Николаевского включили в состав Комиссии по ликвидации дел политического характера бывшего Департамента полиции Министерства юстиции. Комиссию возглавлял Владимир Львович Бурцев – известный радикальный журналист, симпатизировавший эсерам и прославившийся за несколько лет до революции раскрытием «провокаторской деятельности» руководителя Боевой организации партии эсеров (полицейского агента в стане эсеров) Евно Азефа. Теперь же Бурцев занимался не только поиском полицейских агентов в рядах революционных партий царского периода, но и пробовал вскрыть связи Ленина и других большевиков с разведкой и правительством кайзеровской Германии.
   Бурцев оказал бесспорное влияние на углубление интересов Николаевского к недавней истории, но в то же время служил и своеобразным предостережением. Николаевский не мог не видеть, как суетливый и торопливый Бурцев, склонный к сенсационным выводам, не всегда заручался документированными доказательствами даже тогда, когда интуитивно делал правильные заключения. Там, где для Бурцева на первом месте стояла политика, для Николаевского главным была историческая достоверность.
   В июне 1917 г. Николаевский вошел в новый орган, образованный по инициативе Временного правительства, – Особую комиссию для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений с 1905 по 1917 г. Комиссию возглавлял Павел Елисеевич Щеголев – еще одна уже известная в то время личность: именитый пушкинист, публикатор воспоминаний декабристов и издатель исторических журналов «Былое» и «Минувшие годы». Поисковой хватке, развивающейся интуицией исследователя и археографическим аналитическим мышлением Николаевский был в определенной степени обязан и этому незаурядному человеку[155].
   На протяжении всей своей научной и общественной деятельности Николаевский был предельно добросовестным автором, никогда не позволял себе использовать какой бы то ни было материал, который можно было бы заподозрить в том, что он носит подложный характер или же содержит явно недостоверную информацию. Что же касается информации сомнительной, то ученый либо открыто высказывал свои соображения об этом, либо отказывался от использования таких документов, выжидая, подчас очень долгое время, пока дело не будет выяснено более основательно. Именно по этой причине некоторые начатые труды Николаевского так и не были им завершены.
   Для архивной работы Николаевский заручился мандатом весьма авторитетного органа – ВЦИК, который назначил его комиссаром по охране архива Департамента полиции. В свою очередь, Военно-революционный комитет Петроградского совета, с сентября 1917 г. возглавляемого Л.Д. Троцким, предоставил ему своего рода «охранную грамоту» – новый мандат, гарантировавший полную поддержку этого органа. Сразу после Октябрьского переворота, 28 октября, Николаевский направил в ВРК заявление об отказе от этого мандата, ссылаясь на решение своей партии[156]. Но это, разумеется, было одновременно и выражением личной позиции решительного осуждения насильственного захвата государственной власти большевиками.
   Наряду с занимавшей основное его время и исключительно увлекательной работой в следственной комиссии Николаевский стал сотрудничать в восстанавливаемом Щеголевым журнале «Былое». Оба направления работы он поначалу продолжал и после октября 1917 г., так как новые власти сочли его вполне лояльным (вероятно, сыграло свою роль и заступничество А.И. Рыкова).
   Октябрьский переворот 1917 г. некоторое время почти не отражался на его профессиональных занятиях историка-архивиста. Этот сегмент деятельности был даже в какой-то степени полезен властям, так как способствовал раскрытию бывших провокаторов, что они считали для себя политически полезным и важным.
   Впрочем, некоторые найденные сенсационные документы имели двусмысленное значение и сами по себе, и для судьбы Николаевского.
   Так, в архиве Департамента полиции Николаевский обнаружил многочисленные документы, неопровержимо свидетельствовавшие о том, что видный большевистский руководитель, член избранного на Пражской конференции 1912 г. ЦК, депутат IV Государственной думы Р.В. Малиновский являлся тайным сотрудником петербургского охранного отделения. Документы подтвердили давно уже циркулировавшие подозрения, которые упорно отвергались Лениным, всецело доверявшим Малиновскому. Николаевский, безусловно, вспомнил, что еще в 1912 г. ему о предательстве Малиновского говорил петербургский профсоюзный работник социал-демократ В.Г. Чиркин[157].
   Николаевский опубликовал большую, основанную на первичном материале статью «Дело Малиновского», а затем подготовил и обширную документальную публикацию в журнале «Былое». Это было его первое крупное произведение археографического характера. Можно полагать, что, несмотря на поспешный расстрел Малиновского в 1918 г., сразу после возвращения его из германского плена, Ленин затаил в отношении Николаевского злобу, ибо выявление истинного лица Малиновского косвенно бросало тень на самого большевистского вождя.
   Постепенно поисковые и археографические интересы расширялись. Были обнаружены и опубликованы письма народовольцев (участников подготовки покушения на царя Александра II в 1881 г.) А.Д. Михайлова, А.И. Баранникова и М.В. Тетерки. Это весьма драматические исповеди людей, приговоренных к смертной казни, написанные в камере смертников. Авторы и берегли надежду на сохранение своей жизни, и почти совершенно отчаялись, и в то же время готовились к гибели с прежним жертвенным фанатизмом. Каждое из этих писем было по-своему поучительным. Весьма показательно название, которое Николаевский дал этой коллекции: «Кладбище писем»[158].
   Вслед за этим благодаря усилиям Николаевского на свет появился «Проект программы русских социал-демократов», подготовленный болгарином Димитром Благоевым, создавшим в 1883 г. в Петербурге первый русский марксистский кружок. Эту публикацию архивист сопроводил следующим весомым предисловием:
   «В рукописном виде проект распространения совершенно не получил и бесследно затерялся и в России, и за границей, и только теперь в архиве Департамента полиции – этой неисчерпаемой для историка российского революционного движения сокровищницы – нам удалось найти его копию в экземпляре, представленном 17 января 1885 г. директором Департамента полиции г. Дурново на просмотр своему начальству – министру внутренних дел графу Д.А. Толстому»[159].
   Так с легкой руки Николаевского стал известен не только самый первый документ российского социал-демократического движения, но одновременно и первое свидетельство политической деятельности Благоева, который позже стал известным болгарским социал-демократом – лидером партии «тесных социалистов», а затем и компартии.
   Появлению документа предшествовало установление контакта с остававшимся еще в живых благоевцем В. Харитоновым, который на просьбу Николаевского о помощи ответил готовностью поделиться имеющимися у него сведениями, хотя он «мало что мог рассказать». В конце 1917 г. Николаевский, по-видимому, несколько раз встретился с Харитоновым и смог благодаря этому дополнить ту информацию о группе Благоева, которой он уже располагал[160].
   Николаевский заинтересовался полицейскими материалами, связанными с деятельностью русских писателей, – он представил читателям и проанализировал не только материалы наблюдения жандармов за Л.H. Толстым (двухтомное дело наблюдения за 1898 г.), но и документы, относящиеся к первому аресту Максима Горького в 1889 г., причем с комментариями самого писателя[161].
   Особенно интересной была публикация о Горьком. Заголовок статьи сопровождался следующим примечанием: «А.М. Горький по просьбе редакции прочел этот очерк в рукописи и написал к нему примечания, которые публикуются вслед за текстом». Сама же статья была написана по материалам нижегородского жандармского управления за 1889 г. Николаевский начал ее следующими словами:
   «Мы мало интересуемся биографиями наших виднейших писателей и общественных деятелей, – и хороший пример тому наше крайне слабое знакомство с биографией бесспорно самого крупного из современных писателей-художников – Максима Горького. Целый ряд моментов в биографии этого писателя до сих пор совершенно не разработан, – и притом моментов столь важных и интересных, как, например, годы его юности…»
   И далее шли документы и их анализ, где рассказывалось о своеобразной «коммуне» во флигеле на Жуковской улице (ныне улице Минина) в Нижнем Новгороде, в которой жил в 1889 г. вместе с бывшим учителем Чекиным и бывшим ссыльным Сомовым никому не ведомый нижегородский «малярного цеха подмастерье» Алексей Пешков, начинавший нащупывать свой путь в жизни.
   Собственно говоря, ничего противозаконного в прямом смысле слова эти «коммунары» не совершали. Д. Быков в своей биографии Горького с полным основанием пишет: «Настроения среди тогдашней молодой интеллигенции – главным образом ссыльной, какой в Новгороде было много, – были капитулянтские: господствовала теория малых дел. Предполагалось уже не агитаторство, а культуртрегерство»[162].
   Заподозрив, однако, жильцов квартиры, занятой этой «коммуной», в сочувствии народникам, местная полиция взяла ее под наблюдение. В одном из рапортов, обнаруженных Николаевским, говорилось: «Пешков также вращался в кругу лиц, прямо неблагонадежных и сомнительных по своему политическому направлению, весьма возможно, что он был посредником каких-либо тайных сношений между неблагонадежными лицами…»
   Тем временем в Казани произошел провал – обнаружили подпольную типографию, к которой был причастен Сомов. Он уехал из Нижнего и скрылся. Но в квартире-коммуне произвели обыск. В числе прочих материалов была конфискована тетрадь с выписками Пешкова. Будучи арестованным по подозрению в укрывательстве нелегальных, Пешков, однако, был менее чем через месяц освобожден, так как разыскиваемого Сергея Сомова задержали в совершенно другом месте.
   Парадоксально, но эта публикация появилась на свет, когда сам Николаевский находился в советской тюрьме (более того, примечания Горького были датированы 20 марта 1921 г., через месяц после ареста Николаевского). Попутно отметим, что незадолго до ареста Борис Иванович передал в «Былое» серию документов о покушении на царя 1 марта 1887 г., в подготовке которого участвовал брат Ленина Александр Ульянов. Эти материалы пролежали в портфеле редакции несколько лет, но в конце концов их решились обнародовать, когда публикатор находился уже в эмиграции[163].
   Публикации следовали одна за другой, причем Николаевский впервые именно в это время попробовал свои силы и в историографической области – в журнале «Былое» стали появляться его содержательные обзоры литературы по истории революционного движения в России. Когда же в фондах Департамента полиции было обнаружено дело 1897 г. по доносу, обвинявшему журнал «Русское богатство» в революционной марксистской направленности, Борис Иванович счел нужным подготовить специальный обзор этих документов и послать их в Полтаву В.Г. Короленко, который в то время являлся одним из руководителей редакции этого авторитетного журнала.
   Представляли интерес обнаруженные Николаевским документы о последних неделях народницы Софьи Михайловны Гинзбург, проведенных в Шлиссельбургской крепости, где она в январе 1891 г. покончила жизнь самоубийством. Эта публикация была важна и подробным описанием тяжелейших условий пребывания политзаключенных как в Шлиссельбургской крепости[164], так и в других местах заключения в дореволюционной России[165].
   В «Былом» с первого послеоктябрьского номера Николаевский стал вести рубрику «Новое о прошлом», в которой давалась разнообразная информация о всевозможных документальных находках и публикациях о них в газетах и журналах[166]. В этих статьях содержался начальный источниковедческий и историографический анализ опубликованных материалов[167]. На нем Борис Иванович оттачивал свои навыки в области этих специальных исторических дисциплин. В одной из таких публикаций, хотя рубрика в целом носила беспристрастный характер, Николаевский поразил читателей критическими заявлениями в отношении советской власти:
   «Ненормальные условия, в которых живет наша страна, препятствуют нормальному ведению наших обзоров, – регулярных по раз навсегда задуманному плану. И не только потому, что книжки журнала, фактически превращающегося в непериодический сборник, выходят слишком редко с промежутками в 3–6–8 месяцев, но и потому, что Россия волею судеб расколота резкими границами и строгими кордонами на ряд отдельных территорий, живущих каждая своею самостоятельною жизнью и особыми своеобразными интересами политической борьбы»[168].
   Многие материалы «Былого» публиковались без обозначения авторства (часто после них ставилась подпись «Ред.»). Можно предположить, что часть из них принадлежала перу Николаевского, подпись которого не ставилась то ли потому, что в этом номере уже была помещена одна его публикция (а иногда и две), то ли из соображений политической осторожности.
   Одновременно со всей этой работой Б.И. Николаевский включился в организационную деятельность, направленную на упорядочение архивного дела. Первая и весьма важная инициатива в этой области, которая была связана с его именем, состояла в спасении ценнейших архивных фондов, которым в условиях усиливавшегося хаоса угрожала гибель. Обладая уже значительным архивоведческим и археографическим опытом, Николаевский отлично понимал исключительную важность спасения российской внешнеполитической документации, сосредоточенной в архиве Министерства иностранных дел.
   После большевистского переворота Л.Д. Троцкий, назначенный наркомом иностранных дел, попытался использовать документацию этого ведомства для компрометации политики царского правительства и его союзников в мировой войне. С помпой было объявлено о публикации текстов тайных договоров, заключенных царским и Временным правительствами. С этой целью Троцкий поручил своему помощнику матросу Балтийского флота Н.Г. Маркину отправиться в МИД и подобрать там соответствующие тексты. Открыв мидовские сейфы, Маркин увидел массу бумаг с грифом «секретно». О том, что этот гриф ставился почти на все дипломатические документы и что некоторые из этих «секретных» документов были давно опубликованы самим правительством, Маркин, разумеется, не знал.
   Правда, к этой работе был привлечен и более компетентный сотрудник – молодой востоковед Евгений Дмитриевич Поливанов, который до этого служил в МИДе – вначале в отделе печати, а затем в Азиатском департаменте (Поливанов предложил свои услуги большевикам сразу после Октябрьского переворота). Человек огромного исследовательского таланта, Поливанов был мало компетентен в политике, но всячески стремился помочь новой власти. Маркин с Поливановым мигом укомплектовали семь выпусков «Сборника документов из архива бывшего Министерства иностранных дел», в которые вошли около 100 совершенно случайно подобранных текстов. Все они были в срочном порядке изданы[169]. Последний выпуск, опубликованный в феврале 1918 г., завершался торжественным лозунгом, набранным на всю страницу: «Да здравствует международная конференция действительных представителей революционного пролетариата во главе с…», и далее следовал перечень ряда большевистских лидеров, включая, естественно, Ленина и Троцкого[170].
   Сколько-нибудь существенного значения для истории и характеристики внешней политики России эти документы не имели, но усилили зреющее раздражение правительств стран Антанты и других государств по отношению к советской власти. Сами публикаторы конечно же абсолютно не понимали, что, собственно, они издают. Вместе с официальными документами и договорами, на одинаковых с ними правах, печатались частные письма чиновников МИДа, найденные в столах и шкафах министерства[171]. Убедившись в полной бессмысленности дальнейших изданий такого рода, Троцкий распорядился прекратить публикации. Маркин же, проваливший проект по обнародованию секретных дипломатических документов международных империалистов, был уволен из наркомата, в 1918 г. отправлен в формировавшийся Красный флот, стал помощником командира Волжской военной флотилии и в том же году погиб в бою. Больше архивной документацией МИДа ни Троцкий, ни другие большевистские деятели не интересовались. Ценнейшие бумаги начали расхищать, в том числе на самокрутное курево.
   До Бориса Николаевского доходили сведения о том, что российский дипломатический архив находится на краю гибели. Когда в начале весны 1918 г. в Петроград приехал Щеголев, Николаевский, встретившись с ним, поставил весьма волновавший его вопрос о сохранении архивной документации вообще и о спасении архива МИДа в частности. Согласившись заняться этим делом, Щеголев предложил для большей уверенности и авторитетности договориться об участии в работе Д.Б. Рязанова – бывшего нефракционного социал-демократа, тяготевшего к меньшевикам, а теперь большевистского деятеля, но большевика непокорного, неортодоксального, способного отстаивать свою правоту даже перед высшими иерархами и, главное, в последние годы занимавшегося в эмиграции изучением архивов К. Маркса и Ф. Энгельса. Рязанов стал крупным специалистом по марксоведению, хорошо знал архивные фонды основоположников марксизма и их сочинения, квалифицированно оценивал значение архивной документации.
   Осознав важность вопроса, Рязанов согласился участвовать в работе Щеголева и Николаевского. Втроем они направились в здание МИДа, где в помещении архива на полу увидели массу разбросанных бумаг. «Это господин Маркин приказали ненужные бумаги продать!» – отрапортовал пришедшим вахтер. Не прореагировав на бессмысленное слово «продать», ибо ясно было, что никто продавать (а тем более покупать) бумаги не собирался, Николаевский задал вопрос: «А что такое ненужные?» – «Они выбрали все, что им нужно, а остальное приказали продать», – ответил вахтер.
   Посетив затем Архив Священного синода и другие архивные учреждения, троица установила, что в столичном архивном деле царят разруха и невиданный хаос. Вот тогда Рязанов и заявил, что он берется за восстановление архивной сети и предложит в этом смысле свои услуги правительству Ленина.
   Быть помощником Рязанова Николаевский после некоторых раздумий отказался. Он все еще не понимал, чему следует отдать предпочтение – научным делам или партийному долгу[172]. Но Николаевский согласился стать инспектором Главного архивного управления (Главархива). Распоряжение о назначении Николаевского на должность подписал Рязанов, ставший руководителем этого ведомства. С тех пор Рязанов, несмотря на различие с Николаевским в политических взглядах, всячески ему покровительствовал, видя, какое значение Николаевский придает архивной документации и как он готов не за страх, а за совесть работать над сохранением, пополнением и изучением архивов.
   Имея в виду, что он все еще находился в ядре меньшевистской партийной деятельности, хотя пока и не входит в руководящие партийные органы, что его привлекают время от времени для консультаций и выполнения практических и агитационно-инструкторских заданий, Николаевский после переноса столицы из Петрограда переехал в Москву. Точная дата его переезда неизвестна, но, видимо, он перебрался в новую столицу в апреле 1918 г., после перевода туда ЦК меньшевистской партии. Поселился он в центре, по адресу: улица Большая Дмитровка, дом 15.
   Архивистика все более оказывалась в центре активности нашего героя. Еще в феврале, когда немцы угрожали Петрограду и правительство готовилось к переезду в Москву, он организовал вывоз из Смольного архива Секретариата дооктябрьского ВЦИКа и некоторых отделов действующего ВЦИКа. Помог ему в этом знакомый по Баку большевистский деятель A.C. Енукидзе, ставший теперь заведующим военным отделом ВЦИКа. Енукидзе не только санкционировал работу по эвакуации, но и предоставил грузовик для перевозки материалов на железнодорожную станцию и железнодорожный вагон. Воспользовавшись покровительством Енукидзе, Николаевский вывез не только бумаги Исполнительного комитета, но и документацию Преображенского и Кавалергардского полков, архив меньшевистской партии, личные фонды Ю.О. Мартова, Ф.И. Дана и другие материалы.
   В Москве документация была передана в Архивный отдел Библиотеки Российской академии наук (этот отдел позже стал самостоятельным архивом), причем помогли в этом известный филолог академик A.A. Шахматов и смотритель Архивного отдела, основатель русской научно-технической фотографии В.И. Срезневский (сын филолога и этнографа академика И.И. Срезневского), известный тем, что он и до 1917 г. охотно принимал на хранение в академический архив материалы оппозиционных и революционных партий и организаций. Для материалов, перевезенных Николаевским, в здании академической библиотеки было выделено специальное помещение. Некоторое время факт хранения в архиве Академии наук «неподведомственных» ей материалов оставался своего рода секретом. Но о вывозе документов знали многие; эвакуация проводилась легально. В числе осведомленных лиц был секретарь ВЦИКа первого созыва Я.3. Суриц. Порвав с меньшевизмом и перейдя к большевикам в расчете получить государственную должность, Суриц в 1921 г., демонстрируя лояльность советской власти, сообщил «заинтересованным лицам», что в архиве академии хранятся документы политического характера. Их тотчас же оттуда изъяли и перевели в Архив Октябрьской революции[173]. А Суриц был направлен на работу в НКИД и со временем стал полпредом СССР в ряде стран.
   Спасение архивов в начале 1918 г. было первым опытом Николаевского в этой весьма своеобразной сфере деятельности. Через пятнадцать лет он займется этим же, но при других обстоятельствах: будет вывозить архивы из нацистской Германии; а еще через семь лет – из оккупированной гитлеровцами Франции. Но об этом речь впереди.
   Совместно со Щеголевым Николаевский участвовал в подготовке проекта положения о Главном управлении архивным делом, а с 1919 по начало 1921 г. являлся руководителем Московского историко-революционного архива. Одновременно с сентября 1920 г., когда был создан Государственный архив РСФСР, Николаевский являлся управляющим отделением Госархива (поскольку Московский историко-революционный архив стал считаться отделением Госархива).
   Просматривая архивные документы, Николаевский обнаружил как-то ряд новых материалов об Азефе и его службе в Департаменте полиции. Некоторые из них были тогда же им опубликованы. Другие оставались неизданными и были использованы Николаевским значительно позже, когда он работал над биографией Азефа[174].
   Для собирания документального материала и комплектации своего архива неугомонный Николаевский выезжал в провинцию – два раза на Кавказ с остановками в Астрахани и других городах и один раз во Владивосток. Во время поездки на Кавказ он позволил себе несколько дней отдохнуть на знаменитом курорте Боржоми, но и здесь остался верен себе – во дворце великого князя Николая Михайловича он нашел отрывки из его дневника, содержавшие, в частности, подробности смерти царя Александра II. В Москву был привезен «целый чемодан» материалов – документы и выписки из них, различные провинциальные издания, газеты и журналы[175].

За линией фронта

   Но вернемся в 1918 г. В августе по поручению ЦК своей партии Николаевский в качестве уполномоченного РСДРП[176] отправился в Поволжье, на Урал и в Сибирь. Помимо Николаевского в качестве такого же уполномоченного был отправлен в поездку Иван Иванович Ахматов, политические амбиции которого были значительно бо́льшими[177]. В директивных указаниях уполномоченным подчеркивалось, что их целью являлось обследование политического положения на местах, «ознакомление тамошних организаций с позицией Центрального комитета», изучение обстановки и установление связей с единомышленниками.
   Николаевский выехал из Москвы в середине месяца, заручившись фиктивными или полуфиктивными документами разного рода. Согласно одним, он являлся уполномоченным Петроградского потребительского общества, направляемым для розыска где-то затерявшихся грузов (эта бумага была получена просто по знакомству – в правлении кооперации «сидели все знакомые – приятели»)[178]. Чуть ли не анекдотом явилось то, что он действительно нашел какой-то груз, принадлежавший этому обществу, смог его получить и продать, а на вырученные деньги как-то существовать. Другие документы скорее неправдами, чем правдами были получены от Главархива и Архива Академии наук. Они удостоверяли, что Борис Голосов (документы были сделаны на эту фамилию) является инспектором Главархива (что соответствовало действительности) и уполномоченным академии (что было весьма сомнительно), направляемым для разбора архивных материалов (что было неправдой).
   Николаевский смог перейти линию фронта сравнительно безболезненно в середине сентября 1918 г. (Ахматову это удалось сделать только в начале 1919-го). В то время на огромную территорию России распространялась сначала власть Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧа), образованного в Самаре; затем Директории, созданной в Уфе, и, наконец, адмирала Колчака, стоявшего на более консервативных, чем КОМУЧ и Директория, позициях[179].
   Николаевскому и Ахматову выпала довольно деликатная миссия. Дело в том, что курс ЦК их партии состоял в недопустимости участия меньшевиков в местных правительствах. Они должны были фигурировать в качестве «третьей силы», добиваясь прекращения гражданской войны и отстаивая единение всех демократических слоев населения. Но такому наивному и абсолютно бесперспективному политическому курсу далеко не всегда подчинялись не только деятели на местах[180], но и сами члены центрального высшего руководства. В частности, член ЦК меньшевистской партии Иван Михайлович Майский (псевдоним Яна Ляховецкого) не подчинился решению центра, выехал в Самару и с согласия местного областного партийного комитета (последний называл себя Областной комитет РСДРП территории Всероссийского Учредительного собрания) занял пост управляющего ведомством труда (министра труда) в правительстве КОМУЧа.
   По словам Николаевского, он был всей душей на стороне КОМУЧа[181], но, подчиняясь партийной дисциплине, обязан был выступать с осуждением самарского эксперимента и КОМУЧа, где доминировали эсеры. Непосредственно стоявшая перед Николаевским задача заключалась в необходимости пробраться в Самару через линию фронта, собрать информацию о положении в регионе, оказавшемся под антибольшевистской властью, и проинформировать местные меньшевистские организации о мнении центральных органов партии.
   Николаевский почти беспрепятственно доехал до Нижнего Новгорода, а оттуда до Казани, только что занятой красными. Здесь от местных меньшевиков он получил новые фиктивные документы, с которыми и намеревался перейти саму линию фронта. Это было в те дни и недели, когда под Казанью, занятой антибольшевистскими силами, для штурма города были сконцентрированы части Красной армии; когда, считая, что здесь решается судьба советской власти, в соседний город Свияжск в своем только что образованном личном поезде прибыл для непосредственного руководства военными действиями нарком по военным и морским делам Троцкий[182].
   Приключений было много. Во время одного из боев Николаевскому удалось перейти через мост буквально за несколько минут до того, как этот мост был взорван. Затем его чуть было не захватил в плен отряд конных красноармейцев, преследовавший отступавших белых. Николаевский спрятался в крестьянской избе на окраине села, которое обыскивали всадники, искавшие добычу. Не дойдя до дома, где он находился, красноармейцы ускакали, так как в их расположении возникла какая-то тревога. В тот же вечер Николаевский на подводе добрался до ближайшей волжской пристани, где дождался парохода с военным грузом, эвакуированным из Казани, и с трудом уговорил эсеровского комиссара взять его на борт. Так он добрался до расположения частей, верных КОМУЧу, и с их помощью отправился в Симбирск, где выступил на собрании местных меньшевиков, предостерегая их от присоединения к правительству КОМУЧа. Сделав это «доброе дело», он отправился, наконец, в Самару[183].
   Приехав в этот мятежный город, Николаевский выяснил, что резолюция о назначении Майского была принята Самарским областным комитетом по инициативе самого Майского, как члена ЦК. Николаевский потребовал от местной организации пересмотреть решение и отозвать Майского с его поста. Однако самарские меньшевики считали линию ЦК непоследовательной, отступающей от принципа непримиримой борьбы против большевистской диктатуры. Переубедить их Николаевский не смог[184], да, видимо, и не слишком старался, понимая в глубине души, что самарцы правы.
   Впечатления от своей самарской неудачи Николаевский невольно распространил на самого Майского, прошедшего весьма извилистый политический путь – от правого меньшевика до коммуниста. Впоследствии Майский стал видным советским дипломатом, послом, ученым-историком, академиком, пережившим в последние месяцы жизни Сталина недолгую опалу и даже тюремное заключение. Тем не менее Майский вряд ли заслуживал все те жесткие и ругательные эпитеты, которыми позже наградил его не простивший Майскому самарского «поражения» Николаевский[185].
   В сентябре 1918 г. Николаевский участвовал в качестве наблюдателя в состоявшемся в Уфе совещании членов Учредительного собрания[186], на котором как раз и была образована Директория; внимательно следил за развернувшимися там прениями, а затем и за началом работы этого правительственного органа. Согласно документам, Голосов был направлен на Уфимское совещание «для согласования деятельности волжско-уральских и сибирских товарищей с общей линией партии». Николаевский решительно выступил против попытки делегации волжских и уральских меньшевиков объявить себя на Уфимском совещании делегацией ЦК. В условиях Гражданской войны ЦК предоставил областным комитетам полномочия «руководить партией в пределах каждой области». Но получивший слово Голосов, полемизируя с Майским, пытался разъяснить, что местные партийные организации не располагали полномочиями выдвижения Майского на должность министра труда, а полномочия местных комитетов ЦК передавал для проведения партийных директив, а не для их нарушения. Голосов убеждал своих однопартийцев, что те, в частности, нарушили директивы о недопустимости участия в коалициях с «господствующими классами» и о получении вооруженной помощи от иностранных союзников. Он предостерегал против всяких попыток прямой и косвенной поддержки состоявшего из чешских военнопленных (австро-венгерских подданных) Чехословацкого корпуса, восставшего против советской власти из-за отказа советского правительства разрешить корпусу эвакуироваться за границу для участия в войне против Германии и Австро-Венгрии на стороне союзников. По мнению Голосова, поддержка меньшевиками действий Чехословацкого корпуса шла вразрез «с общей линией партии и интересами революции и пролетариата»[187].
   После одного из вечерних заседаний между Голосовым и Майским состоялась личная встреча, затянувшаяся до глубокой ночи. Майский доказывал, что меньшевистская партия ушла слишком влево, что необходимо устанавливать союзнические отношения со всеми антибольшевистскими силами, включая A.B. Колчака, который привлекал на свою сторону все правые и значительную часть центристских сил Урала и Сибири. У Николаевского сложилось тогда впечатление, что Майский был готов «пойти куда угодно», хоть к Колчаку, но уж точно не к большевикам[188] (а ушел он к большевикам). Но видимо, именно под влиянием Николаевского меньшевики Поволжья и Урала начали пересмотр своей тактики, и, когда Майскому был предложен пост министра труда или его заместителя в правительстве Директории, областной партийный комитет Урала не разрешил Майскому войти в правительство[189].
   Вместе с Директорией Николаевский перебрался в Омск, где стал свидетелем новых драматических событий – обострения внутренней борьбы в Директории между социалистическими силами и кадетами и так называемого переворота Колчака, расцененного Николаевским как проявление монархической и помещичьей контрреволюции. Собравшийся было возвращаться в Москву Николаевский решил изменить свои планы и отправился на восток, поставив своей задачей собрать как можно более полную и объективную информацию о положении дел на территориях, оказавшихся под контролем Верховного правителя России.
   В сибирских городах – Новониколаевске, Барнауле, Томске, Красноярске, Чите – настроение в меньшевистских кругах было упадническое. Все считали, что «дело кончено», хотя Николаевский все-таки сумел провести в Чите партийную конференцию для обсуждения сложившейся ситуации и возможностей по организации отпора Колчаку. В Иркутске несколько более энергичная меньшевистская группа приняла резолюцию о необходимости подготовки вооруженного восстания против Колчака и сотрудничестве с местными большевиками, однако этот документ остался на бумаге, так как сил для такого восстания ни у кого не было. Последними остановками Николаевского были Владивосток и китайский Харбин, где жила значительная русская колония.
   Чем больше Николаевский ездил по городам Урала и Сибири, тем больше приходил к мнению, что колчаковский режим враждебен местному населению, особенно крестьянам. Теперь не могло быть и речи об участии меньшевиков в свержении советской власти ни на уровне партийной организации, ни на уровне участия в антибольшевистской борьбе отдельных «мало-мальски заметных… деятелей»[190]. Сам факт возвращения Николаевского из этой поездки в Москву тоже характерен. Эмигрировать он не собирался, как не желал оставаться на территориях, занятых противниками советской власти. Вскоре он снова вернулся в уже советскую Уфу, в качестве архивиста, хотя эта вторая поездка оказалась опаснее первой. Осенью 1919 г. на Урале Николаевский перенес сыпной тиф, из которого, правда, выкарабкался без осложнений[191].
   Немаловажно отметить, что во время этой опасной и сложной поездки Николаевский не оставлял архивных поисков как инспектор Главархива, хотя поначалу сам этот мандат считался скорее конспиративным прикрытием его политической деятельности. Полвека спустя Николаевский рассказывал, что в Чите обнаружил «интереснейшие документы» о Н.Г. Чернышевском, «двое суток» сидел там, детально их разбирая; во Владивостоке встретился с кем-то из американцев и впервые увидел нью-йоркскую русскую газету; в сборнике «Дальневосточная окраина» успел напечатать несколько статей: о Чернышевском и о декабристах, в частности о переводе их из Читы на Петровский завод[192].
   В результате сибирских находок вначале в местных изданиях «Сибирский рабочий», «Сибирские записки», «Сибирский рассвет», а затем и в столичных журналах («Былое», «Каторга и ссылка») появились интересные очерки о пребывании на Николаевском и Александровском заводах, на сибирской каторге и на Нерчинских рудниках декабристов С.П. Трубецкого, С.Г. Волконского и Е.П. Оболенского. Увидели свет и материалы о пребывании Н.Г. Чернышевского в ссылке в Вилюйске, о местных агентах-провокаторах в Иркутске и другие ценные документы. В первом выпуске «Сборника материалов и исследований» Главного управления архивным делом, появившемся в 1921 г., Николаевский опубликовал обширную подборку «Из записной книжки архивиста», куда вошли разнообразные материалы, собранные главным образом во время волжско-уральско-сибирского путешествия. В Уфе по инициативе Николаевского было начато комплектование документального фонда по истории революционного движения в губернии. Денег на эту работу не было, и Николаевский посылал телеграммы Рязанову с просьбой о переводе для архивной работы необходимых средств[193].
   Во время поездок Борис Иванович знакомился с местными политическими, общественными и культурными деятелями, как историк интересовался их биографиями. В частности, в качестве инспектора архивного управления он контактировал с бывшим чиновником сибирских государственных учреждений H.H. Стромиловым, оказавшим ему помощь в собирании документов[194]. Некоторые из новых знакомых стали затем известными людьми. К ним относился, например, иркутский меньшевик Мартемьян Никитич Рютин[195]. Через много лет, уже будучи большевиком, Рютин пойдет на открытую конфронтацию со Сталиным, образует в 1932 г. подпольный «Союз марксистов-ленинцев», попытается объединить вокруг этой малочисленной организации все оппозиционные силы, напишет обширную рукопись «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» с весьма жесткими оценками деятельности Сталина и… будет за свою оппозиционную деятельность арестован и в 1937 г. расстрелян.
   Когда Николаевский возвращался из первой своей поездки в Москву, в Уфе, где он перешел линию боевых действий, он был приглашен в штаб к командующему Южной группой войск Восточного фронта М.В. Фрунзе, слышавшему о Николаевском от Рыкова. Изголодавшегося в пути Николаевского Фрунзе принял по-барски: на столе были большие ломти хлеба, колбаса и водка. Разумеется, Николаевский интересовал советского командующего не сам по себе. Фрунзе рассчитывал получить от него информацию о положении на занятых врагом территориях. Разговором с Николаевским Фрунзе был настолько доволен, что приказал отправить своего собеседника в Москву в личном поезде командующего. Правда, для этого надо было сначала переправиться через реку Белую на лодке, так как мост был взорван, а поезд находился на другом берегу.
   Драматические подробности Борис Иванович запомнил хорошо, так как они были связаны с судьбой его находок. Огромный кожаный чемодан, набитый собранным материалом и газетными вырезками, не помещался в лодке, и его решили отправить со следующей оказией. Однако кто-то польстился на хорошую кожаную вещь, купленную в «буржуазном» Владивостоке, и чемодан «со всеми потрохами» был украден. Узнавший об этом Фрунзе ругался последними словами и приказал во что бы то ни стало чемодан найти. В результате чемодан был найден, и Николаевский со всеми бумагами и с комфортом отправился в Москву[196].
   По возвращении, 3 июля 1919 г., он выступил в Политехническом музее с докладом «Что такое колчаковщина?». Его первыми словами были: «По доброй марксистской традиции я начну с анализа экономического положения Сибири». Но говорил он в основном не об экономике, а о политической ситуации в Поволжье, на Урале и в Сибири, сосредоточившись на причинах, приведших к тому, что демократическим силам не удалось удержать власть. Главное он видел в отсутствии единства антимонархических сил, хотя и не упомянул о том, что и его собственная партия – меньшевики – отвергла сотрудничество с КОМУЧем и уфимской Директорией.
   В докладе содержался призыв к единому революционному фронту против монархической контрреволюции (Колчака), причем «по умолчанию» Николаевским признавалась возможность восстановления единства всех социалистических сил (меньшевиков, эсеров и большевиков) и вхождение меньшевиков и эсеров во властные структуры. Большую утопию трудно было себе представить. Использовать в своих интересах меньшевиков и эсеров большевики, конечно, соглашались. Но пускать их во власть отказывались категорически.
   Официальными печатными органами выступление Николаевского было встречено недоброжелательно и даже с издевкой[197]. «Правда» по этому поводу писала следующее:
   «Из беспорядочного вороха фактов, изложенного в довольно-таки неудобоваримой форме, гр. Голосов путем чисто меньшевистских логических salto mortale делает такой неожиданный вывод: «Если вы хотите добить Колчака, то вы должны изменить свою политику и опереться на блок крестьян и рабочих». Под «вы» гр. Голосов подразумевает Советскую власть и коммунистическую партию. От имени ЦК меньшевиков он заявляет: «Мы стоим за единый революционный фронт, мы, политически не сливаясь с большевиками, готовы, однако, вместе с большевиками бить Колчака. Мы давно уже стоим на такой позиции». Но спрашивается, что до сих пор сделал меньшевистский ЦК и его «координаторы» для того, чтобы «вместе бить»? С них довольно того, что они «стоят на такой позиции»[198].
   Правда, на это выступление положительно откликнулся Ленин. В докладе на объединенном заседании ВЦИК, Московского совета, ВЦСПС и представителей фабзавкомов 4 июля 1919 г. Ленин пространно, несколько извращая факты и даже допуская ложь, выразил удовлетворение выступлением Николаевского:
   «Вчера в Москве был сделан доклад одним меньшевиком. Вы в газете «Известия» могли читать об этом докладе гражданина Голосова, сообщившего, как меньшевики поехали в Сибирь, считая, что там Учредительное собрание и народовластие, и господство всеобщего избирательного права, и воля народа, а не то, что какая-нибудь диктатура одного класса, узурпация, насильничество, как они величают Советскую власть. Опыт этих людей, которые… пошли к Колчаку, – теперь опыт их показал, что не какие-нибудь большевики, а враги большевиков… оттолкнули от себя не только рабочих, не только крестьян, но и кулаков»[199].
   В последующие недели Николаевский повторил свой доклад (с незначительными изменениями) в Петрограде и Твери[200]. Тогда же, сразу по возвращении в Москву, Николаевский доложил о результатах своей поездки на заседании ЦК РСДРП, сосредоточив особое внимание на неправильном поведении Майского, нарушившего партийные резолюции. ЦК постановил исключить Майского из партии (и тем подтолкнул его к коммунистам). За участие в Уфимском совещании исключены были еще два активных меньшевистских деятеля того времени: Борис Самойлович Кибрик и С. Ленский[201].

   На заседании ЦК меньшевиков 30 июня 1919 г. работа Голосова на Восточном фронте в целом была одобрена. В частности, позитивно оценены были его меры по сплочению партийных сил в Сибири и на Востоке[202]. Некоторые меньшевистские организации, однако, были недовольны пробольшевистским тоном докладов Николаевского, а уж тем более «пересказом» выступлений Николаевского большевистской прессой. Петроградский комитет РСДРП с раздражением описывал, как «были устроены публичные собрания, на которых с докладом о колчаков[щине] выступал тов. Голосов, сообщения которого в явно препарированном под коммунистическим соусом виде разнесла по России казенная пресса… ПК не может не отметить, что отсутствие свободы печати дает возможность господствующей партии извратить содержание и смысл докладов т. Голосова, что производит самое неблагоприятное впечатление»[203].
   Незадолго перед тем в Париже состоялась конференция представителей стран Антанты, принявшая решение признать правительство Колчака и оказать ему поддержку. Опираясь на отчет Николаевского, ЦК РСДРП утвердил воззвание «К социалистам стран Согласия[204]», в котором обращал внимание, что адмирал Колчак предпринимает попытку «восстановления главных экономических и политических элементов старого режима», что российская социал-демократия «вместе со всеми революционными элементами народа уже делает и будет делать все возможное, чтобы повергнуть в прах воскрешающие силы прошлого и покончить с ними навеки». Меньшевики призывали рабочих зарубежных стран, прежде всего стран Антанты, сломить «злую волю своих империалистов» и принудить их «дать мир истерзанной революцией России». Это обращение настолько соответствовало интересам большевиков, что его опубликовала даже газета «Известия»[205]. При этом общий тон большевистской прессы в отношении меньшевиков был издевательско-негативный. В статье известного большевистского деятеля и пропагандиста К.Б. Радека «Голос из гроба», написанной как раз в связи с осуждением меньшевиками Директории, руководство РСДРП именовалось «центральным комитетом партии мертвецов»[206].

Проведение меньшевистского курса

   «В 1918–1920 гг. пришлось исколесить Россию вдоль и поперек (между Петроградом – Тифлисом и Владивостоком) и многократно переправляться через разные фронты гражданской войны… В июле 1918 г. я был послан ЦК в Архангельск, где арестами была разбита партийная организация. Проехать оказалось невозможно, и я принужден был вернуться в Москву. Вскоре после этого в Архангельск поехал архангельский уроженец, гласный тамошней городской думы социал-демократ Папилов. В пути он был арестован большевиками и расстрелян. В середине августа того же года я выехал по партийному поручению в Самару и Сибирь. Фронт переходить приходилось нелегально. Мне этот переход удалось совершить без особых приключений. Но видный эсер В.О. Флеккель, который ехал тем же путем и одновременно со мной, был арестован большевиками и расстрелян в Казани. Число таких примеров можно было бы значительно увеличить»[207].
   Летом 1920 г., уже, по-видимому, будучи членом ЦК меньшевистской партии, Борис Иванович совершил поездку в Донскую область и Закавказье для ознакомления с положением на местах и оказания помощи в урегулировании местных политических споров и конфликтов, столь характерных для меньшевистской среды. Ему, в частности, было поручено устранить раскол в ростовской организации, опираясь на резолюции апрельского совещания ЦК РСДРП. О результатах своей работы, не увенчавшейся успехом, он информировал ЦК. Но доверия ЦК Николаевский не утратил, и рассмотрение вопроса о положении дел в Закавказье по решению ЦК от 4 июня 1920 г. было отложено до возвращения оттуда Николаевского[208], что свидетельствовало о его авторитете в партии.
   Руководство меньшевистской партии не было единым, в его ЦК происходили острые дискуссии между правыми, решительно отвергавшими какие-либо формы сотрудничества с большевиками, и левыми, считавшими возможным сотрудничество, в частности, в деле защиты «республики» от тех, кого они считали «буржуазно-монархическими силами» (к примеру, Колчака и Деникина). Николаевский принадлежал к своего рода «левому центру», то есть разграничивал внешнюю и военную политику большевиков (здесь он был на их стороне) и внутреннюю политику (которую он решительно осуждал). Примерно такой же позиции придерживались видные партийные деятели – Ю.О. Мартов (стоявший на наиболее просоветских позициях) и Ф.И. Дан, относившийся к советской власти более критично.
   В работе, написанной через много лет, Борис Иванович позитивно оценивал курс руководителей ЦК, сложившийся в 1918 г. и сохранявшийся с некоторыми модификациями до окончания Гражданской войны: «Политически оправдывая то настроение глубокого недовольства, на базе которого вырастали восстания против большевиков, из соображений политической целесообразности и руководствуясь своей общей оценкой перспектив развития русской революции в случае, если раскол между идущими за большевиками и антибольшевистскими слоями демократии будет закреплен, руководители ЦК решительно отвергали всякое участие партии в попытках вооруженной ликвидации большевистской диктатуры»[209].
   Николаевский принимал участие во всех совещаниях меньшевиков, с огромными трудностями проводимых в годы Гражданской войны. Первое из таких совещаний состоялось 27 декабря 1918 – 1 января 1919 г., когда из-за начавшейся революции в Германии и опасности интервенции стран Антанты репрессии против меньшевиков несколько смягчились. На совещании по докладу Мартова, основные положения которого в своих выступлениях поддерживал Николаевский, была принята резолюция о международном положении и задачах русской революции. Современная эпоха определялась как эпоха «мировой социальной революции, авангардным отрядом которой является Германия. Со всей определенностью партия выступила против концепции социальной революции через диктатуру пролетариата в большевистской трактовке этого понятия»[210].
   Отвергая планы насильственного свержения советской власти, совещание взяло курс на оппозиционную деятельность на базе сохранения советского строя. Вместе с тем оно выдвинуло программу реформ: отказ от военного подавления местных демократических правительств, свободные выборы в Советы, подчинение им правительства и местных органов, восстановление демократических свобод, включая самостоятельность политических и иных организаций рабочего класса (но только рабочего класса – о демократии в обычном смысле слова речи не было).
   На новом мартовском совещании развернулись дебаты о постоянном представительстве меньшевиков за рубежом. Николаевский относился к тем участникам совещания, кто не был полностью удовлетворен деятельностью за границей партийного ветерана П.Б. Аксельрода, который получил полномочия представлять РСДРП за границей еще в 1917 г. Аксельрод выехал в Стокгольм до Октябрьского переворота и сразу после него взял на себя функции зарубежного представителя меньшевистской партии. Непримиримый противник большевизма, Аксельрод работал в тесном контакте с руководителями Социалистического интернационала, также выступавшего против сотрудничества с партией Ленина. Но в целом Аксельрод представлял в Европе не официальные партийные взгляды, а свои собственные, близкие к позициям правых меньшевиков, решительно отвергавших сотрудничество с большевиками. Узнав о решении мартовского совещания меньшевиков вступить в переговоры с другими социал-демократическими партиями по вопросу об образовании нового Интернационала, занимающего промежуточную центристскую позицию между II и III Интернационалами, Аксельрод заявил о своей отставке. (Новый Интернационал действительно был вскоре создан и стал называться II 1/2 Интернационалом.)
   1 апреля 1919 г. ЦК РСДРП принял решение организовать за границей временное представительство партии, для чего делегировать туда одного из своих членов. Очередное апрельское совещание приняло «Апрельские тезисы» (это был не очень удачный намек на знаменитые «Апрельские тезисы» Ленина 1917 г.), которые обещали поддержку советскому правительству в войне против Польши и даже объявили призыв меньшевиков в Красную армию. Написанные Ю.О. Мартовым, эти тезисы в целом были абстрактно-теоретическими. Они признавали неизбежность «мировой социалистической революции», которая рассматривалась как длительный исторический процесс, и в то же время указывали на возможность ускорить продвижение к социализму, установить диктатуру пролетариата над меньшинством, пытающимся противодействовать социальной революции. Неблаговидных реалий большевистской власти тезисы не затрагивали[211]. Николаевский тезисы Мартова поддержал и стремился их популяризировать.
   Для разъяснения Европе истинной официальной позиции меньшевистского руководства апрельское совещание решило направить за границу именно Мартова, который выехал за рубеж как меньшевистский делегат на съезд Независимой социал-демократической партии Германии.
   На 20 августа 1920 г. была назначена партийная конференция, но массовые аресты делегатов на местах, а затем и аресты в Москве привели к ее срыву. Николаевский писал через много лет:
   «Аресты ставили своей задачей не допустить устройства общепартийной конференции: членов ЦК и деятелей московской организации специально аресту не подвергали, но устраивали засаду в помещении ЦК и задерживали всех, кто в этом помещении показывался – в первую очередь приезжих из провинции. Конференция, к которой социал-демократическая партия с таким напряжением готовилась, была сорвана»[212].
   Лозунги, выдвигаемые в это время меньшевиками, усиленно пропагандируемые Николаевским и его коллегами в малотиражных, недолго выходивших газетах, скорее похожих на листовки, состояли в требовании соблюдения советской конституции, в создании «свободных Советов», в возвращении к свободе торговли продуктами питания. Эти требования были близки и понятны основной массе городского населения. Во многом они совпадали с лозунгами другой социалистической оппозиционной партии – эсеров. Через много лет Николаевский рассказал об этом в статьях-воспоминаниях, опубликованных за рубежом[213]. Обе партии выступили в 1918 г. инициаторами собраний уполномоченных от фабрик и заводов, очень недолго являвшихся очагом сопротивления диктатуре большевиков в столичных городах. Даже Мартов в тот период говорил Николаевскому, что эсеровская «программа в основе и наша программа». Это осторожное партнерство двух оппозиционных социалистических партий продолжалось, с некоторыми оговорками, и дальше. В марте 1920 г. на квартире Николаевского состоялось совместное нелегальное заседание делегаций меньшевиков и эсеров. Первых представлял Мартов. Вторых – В.М. Чернов. Были определены основные пункты, по которым допускалась возможность совместной деятельности. Лидеры обеих партий продолжали относиться друг к другу с подозрением. Указывая на солидарность с преследуемыми эсерами, меньшевики всегда делали оговорку о различиях в программах и тактике. Точно так же поступали эсеры. Очевидно, степень близости двух партий Николаевский в своих позднейших оценках преувеличивал.
   В 1920 г. Николаевского кооптировали в ЦК РСДРП. Официальное избрание в этот высший партийный орган было невозможным, так как большевики не допускали созыва съезда РСДРП, имеющего право, по уставу, выбирать членов ЦК. Видимо, Николаевский был введен в ЦК на апрельском партийном совещании меньшевиков 1920 г. Во всяком случае, он был не только делегатом апрельского совещания, но и являлся его секретарем[214].
   В сохранившихся протоколах заседаний ЦК РСДРП от 6, 9, 13, 20, 29 октября и 22 ноября 1920 г. в качестве участвовавших полноправных членов ЦК неизменно указывается имя Б.И. Николаевского[215]. Именно на апрельском совещании меньшевистское руководство совершило существенный поворот влево, в сторону сближения с большевиками, хотя и не переставало резко их критиковать за антидемократические действия. Вместе с другими левыми (сторонниками Мартова) и левоцентристами (сторонниками Дана) Николаевский не полностью осознал, что в России с первых дней Октябрьского переворота началось становление тоталитарной системы, не совместимой с основами того демократического социализма, который проповедовали меньшевики. В стране, по выражению И.Г. Церетели, хозяйничала «контрреволюция, пришедшая через левые ворота»[216]. Но Николаевский этого еще не видел.

Советский застенок и изгнание

   Ненависть большевиков к другим партиям социалистического толка (так называемые «буржуазные» партии были поставлены вне закона еще в конце 1917 г.) особенно усилилось в начале 1921 г., когда по всей стране начались крестьянские восстания, из которых по историческому недоразумению Тамбовское считается самым крупным. Одновременно на столичных предприятиях и в других районах России, особенно в Донбассе и на Урале, прошли мощные волнения рабочих. На фоне войны с крестьянством, волнений и забастовок в городах Кронштадтское восстание моряков в марте 1921 г. было симптомом приближающегося конца большевистской власти.
   Большевики ответили на эти события двояко, пойдя на экономические послабления, приведшие в конце концов к новой экономической политике, с одной стороны, и усиливая политический террор – с другой. В апреле 1921 г. Ленин в брошюре «О продовольственном налоге» недвусмысленно заявил, что у российских небольшевистских социалистов – меньшевиков и эсеров – есть альтернатива: сидеть в тюрьме или же отправиться «в Берлин, к Мартову… Мы будем держать меньшевиков и эсеров… как открытых, так и перекрасившихся в «беспартийных», в тюрьме», – заключал Ленин. Такого рода заявления, являвшиеся директивами для центральных и местных партийных и карательных органов, Ленин в это время делал неоднократно. Еще в марте 1921 г. на X партсъезде он объявил, что «мелкобуржуазная контрреволюция», то есть меньшевики и эсеры, более опасна, чем Деникин. Через год он высказался еще более определенно: «За публичное доказательство меньшевизма наши революционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды, а бог знает что»[217].
   Мартов, выехавший в 1920 г. на съезд Независимой социал-демократической партии Германии, в Россию действительно уже не вернулся, став с осени 1920 г. представителем своей партии за границей. Вскоре к нему присоединились еще два видных меньшевика, выпущенные из России: Рафаил Абрамович Абрамович и Давид Юльевич Далин. Но на тех, кто остался в России, обрушились аресты. Был арестован почти весь состав ЦК РСДРП, в том числе и Николаевский, оказавшийся за решеткой уже 21 февраля 1921 г., даже до начала Кронштадтского восстания. Кабинет руководителя архива сменился на камеру Бутырской тюрьмы.
   Впрочем, Николаевский был смещен с поста руководителя архива примерно за полтора месяца до ареста, о чем доложил на заседании Бюро ЦК РСДРП 9 января. Этот факт, наряду с некоторым другими, был оценен партруководством как новая тактика «коммунистов по отношению к м[еньшеви]кам и беспартийным, занимающим ответственные места»[218]. В том же месяце из Москвы в Петроград был выслан Дан (20 января меньшевики приняли по этому поводу протестующее заявление). Николаевскому поручалось передать это заявление во ВЦИК Советов[219].
   7 и 21 февраля, перед самым арестом, Николаевский еще участвовал в заседаниях ЦК. На последнем заседании он выступил с сообщением об уже произведенных арестах и о засаде, устроенной в помещении ЦК чекистами. Ему было поручено «представить к ближайшему заседанию ЦК материал о Грузии и подготовить соответствующую резолюцию»[220]. Речь шла об агрессии Советской России против демократической республики Грузия, последовавшей после спровоцированного большевистской агентурой восстания в нескольких селах с русским населением. 12 февраля 1921 г. началось советское военное вторжение на грузинскую территорию. 25 февраля в Тбилиси вошли части российской 11-й Красной армии. 17–18 марта на состоявшихся в Кутаиси переговорах было подписано соглашение о прекращении военных действий. Вслед за этим в Грузии была провозглашена советская власть. На этом «внешнеполитическом» фоне меньшевики надеялись удержать статус полулегальной оппозиционной партии в России.
   Как через много лет вспоминал Николаевский, на заседаниях ЦК шли острые споры по поводу выработки программного документа меньшевиков. Дан настаивал на том, чтобы в качестве такового были приняты тезисы Мартова, доложенные совещанию в апреле 1920 г. Ряд участников заседаний (Д.Ю. Далин, A.A. Трояновский и сам Николаевский) указывали, что эти тезисы уже не соответствуют реальной обстановке в стране, охваченной повсеместным недовольством в связи с продолжением и усилением политики «военного коммунизма». Эта группа считала положение неопределенным, а принятие программного документа – преждевременным. Споры дошли до того, что Трояновский заявил о выходе из ЦК в случае принятия резолюции Дана. Тогда Николаевский добился отсрочки принятия решения до получения мнения находившихся за границей Мартова и Абрамовича.
   Возвратившись домой, Николаевский написал Мартову письмо о происходящем внутрипартийном кризисе и высказал мнение, что Мартову следует как можно скорее возвратиться в Россию и охладить пыл Дана. Юлий Осипович, тяжело больной туберкулезом горла, в Россию, однако, не вернулся (мотивировав свой отказ не болезнью, а целесообразностью). Вопрос об общепартийном документе фактически был снят с повестки дня[221]. Руководство партии меньшевиков все более и более теряло почву под ногами.
   Многие творческие планы Бориса Ивановича остались нереализованными. Собственно говоря, и в персональном, и в общеполитическом планах это было почти неизбежно при однопартийной власти большевиков, которые стремились уже в первые годы своего господства использовать исторические документы и факты исключительно для собственной выгоды, не гнушаясь их сокрытием и прямыми фальсификациями. Почти одновременно с увольнением Николаевского от руководства Главным управлением архивов (Главархивом) был отстранен Рязанов, который, хоть и стал большевиком, имел сомнительную репутацию, связанную с меньшевистским прошлым. На его место поставили большевика М.Н. Покровского, которого, несмотря на профессорское звание, считали в ту пору чистопородным большевиком, хотя и он до 1917 г. отходил от большевизма. (Развенчание Покровского как историка с наклеиванием на него всяческих ярлыков начнется через десять с лишним лет – в середине 30-х годов, уже после его смерти.)
   Последними архивными находками Николаевского перед арестом были документы архива московской Центральной пересыльной тюрьмы (Бутырок). Похоже, что уже из тюрьмы ему удалось передать по крайней мере один из найденных документов в редакцию журнала «Каторга и ссылка», опубликовавшего материалы Николаевского через год, когда автор уже находился за рубежом. Она была подписана инициалами и помечена «весной 1921 г.», временем, когда Николаевский сидел в тюрьме. Печатать материал политзаключенного было менее рискованно, чем политэмигранта[222].
   В основе публикации лежала «Памятная записка» администрации Бутырок начальству на предмет награждения персонала, отличившегося в «смутные дни» декабря 1905 г. Текст «записки» давал богатый материал для исследования Московского восстания. В нем приводились данные о баррикадах, появившихся в районе тюрьмы, уличных боях, попытке заключенных устроить бунт. Как видно из текста, тюрьма была окружена повстанцами со всех сторон, не исключено было, что им удастся ворваться внутрь здания. Даже писцы были снабжены оружием. Две охранные роты, не раздеваясь, несли караульную службу в течение девяти дней.
   Это была последняя публикация Николаевского, подготовленная в то время, когда он еще находился на территории Советской России. Через некоторое время сотрудничество с советскими изданиями возобновится, но уже из-за рубежа. Вместо Николаевского руководителем Московского историко-революционного архива стал Владимир Васильевич Максаков, большевик со времени II партийного съезда (1903), надежный сторонник властей. Позже его удостоили всяческих почестей; он стал профессором, опубликовал ряд книг по истории революционного движения и архивному делу, насквозь проникнутых «большевистской партийностью», фальсифицирующей историю.
   Любопытно, что под руководством Максакова на базе Московского историко-революционного архива было образовано Третье отделение Госархива РСФСР, в котором постепенно сконцентрировалась документация политического сыска дооктябрьских карательных учреждений. Новое подразделение действительно стало своего рода преемником Третьего отделения канцелярии его императорского величества, то есть учреждением, нацеленным на выявление и покарание врагов существовавшего режима. Через несколько лет, уже в эмиграции, Николаевский писал Бурцеву, также ставшему эмигрантом, что ГПУ выявляет бывших эсеров и меньшевиков именно по архивам: «Все когда-либо к таким делам причастные «выясняются»… затем их вызывают в ГПУ и требуют подписки. В случае отказа бывают высылки лиц, даже совсем отошедших – чуть ли ушедших [из партии] еще до революции, черт знает что такое! Пойти в ссылку за то, что уже раз был в ней 15–20 лет тому назад по меньшевистским или с.-р. [эсеровским] делам»[223].
   Пройдет еще несколько лет, и старые большевики, как и миллионы советских людей, вообще никакого отношения не имевшие к политике, разделят участь меньшевиков и эсеров.
   12 октября 1921 г., более чем через полгода после ареста, в квартире Николаевского, в его отсутствие, чекисты произвели обыск. Добыча была внушительной. Конфискованные документы уложили в шесть пакетов, которые затем были переданы в следственную часть президиума ВЧК. Согласно акту вскрытия этих пакетов, необходимые для следствия материалы были отобраны в один пакет. Остальные подлежали возвращению Николаевскому[224]. Разумеется, ничего ему возвращено не было, так как находился он в тюремной камере[225].
   Заключенные в Бутырку меньшевики пытались всеми доступными средствами (через проникавшую в тюрьму прессу и редкие свидания с родными) получать информацию о текущих событиях. В камерах происходили бурные дебаты о значении Кронштадтского восстания, о сущности поворота в советской политике после X съезда РКП(б).
   Заменив обрекавшую город и деревню на голодное существование «продовольственную разверстку» времен «военного коммунизма» на фиксированный «продовольственный налог», большевики вынуждены были предоставить населению возможность торговли. Была восстановлена мелкая и средняя частная собственность. На государственном уровне в страну через создание «концессий» стали привлекать иностранный капитал. Все эти меры, вводившиеся постепенно, но достаточно быстро, получили название новой экономической политики, более известной как НЭП.
   Николаевский вместе с другими меньшевиками, стоявшими на левой и центристской позициях, изначально считал национализацию всей промышленности, транспорта и банковской системы вредной утопией. Вместе с Мартовым и Даном Николаевский был убежден в необходимости восстановления частной собственности и рыночных отношений. Политически меньшевики согласны были предоставить имущим классам, как писал Мартов, «достаточный простор для мирной борьбы за влияние на ход дел»[226]. Однако надежды Николаевского и его партийных коллег на возможности развития капитализма в Советской России при власти большевиков были не более чем очередной утопией.
   Однажды на свидание к Борису Ивановичу пришел его младший брат Виктор, ставший в 1917 г. большевиком. Прослужив в Красной гвардии, брат являлся слушателем Академии Генерального штаба Красной армии, участвовал в штурме Кронштадта в марте 1921 г. Перед посещением тюрьмы Виктор запросил разрешение партийной организации навестить арестованного брата. Парторганизация посещать заключенного не разрешила. Тем не менее Виктор пришел – уговаривать брата изменить свои взгляды. Разговор был тяжелым. Борис остался при своих убеждениях. Что же касается Виктора, то, окончив академию и отправившись на службу в Туркестан, он начал энергично выступать против злоупотреблений, процветавших в советских структурах. Вскоре Виктор умер при странных обстоятельствах. Борис Иванович Николаевский полагал, что брата устранили[227].
   28 февраля Политбюро ЦК РКП(б) рассмотрело вопрос об арестованных меньшевиках и приняло решение поручить ВЧК «усилить аресты среди меньшевиков и с[оциалистов]-р[еволюционеров], не исключая одиночек рабочих, особенно в тех случаях, когда они выдаются своей активностью»[228]. Узников всячески запугивали. 25 апреля 1921 г. в Бутырках произошло избиение политических заключенных. Правда, пока еще физическое насилие не распространялось на находившихся в тюрьме партийных лидеров. Чекисты давали понять руководителям партии, среди которых преобладали люди уже далеко не молодые (Николаевский был самым молодым – ему сравнялось 35 лет), что непослушных ожидает физическое насилие. По этому поводу еще существовавшая меньшевистская фракция Московского совета внесла запрос и добилась назначения комиссии по расследованию инцидента. Правда, в комиссию были включены только большевики, и никакого результата «расследование» не дало[229].
   28 апреля заключенные меньшевики и эсеры направили в Президиум ВЦИК совместный протест, подписанный от имени ЦК РСДРП С. Ежовым (Цедербаумом, братом Мартова), А. Плесковым и Б. Николаевским. В протесте подробно описывались насилия над заключенными: «Избивали кулаками и прикладами, женщин тащили за ноги и за волосы по лестницам и по двору, разрывая на них платья и сорочки». 20 человек были отправлены в Лефортовскую тюрьму, где уже тогда они содержались «в таких условиях, в каких даже в царских тюрьмах далеко не всегда содержались политические заключенные… Мы требуем от Президиума категорического ответа, будут ли виновные привлечены к ответственности… Отсутствие ответа мы считаем за отрицательный ответ и сделаем соответствующие выводы»[230].
   Ответ ВЦИКа оказался «отрицательным»: в июне ВЦИК издал декрет, предоставлявший ВЧК право лишать социалистов свободы сроком до двух лет по признаку принадлежности к оппозиционной партии, без направления дела в суд. В ближайшие дни и недели на основании этого закона были арестованы 550 человек[231].
   Подписавшие обращение в Президиум ВЦИК меньшевики и эсеры были наказаны отдельно. Их перевели в Лефортовскую тюрьму, где они «просидели три недели в совершенно невероятных условиях, лишенные передач и на полуголодном пайке». После этого арестованных перевели в Особый отдел ВЧК (то есть внутреннюю тюрьму на Лубянке), где режим был не лучше. Началась цинга. Тогда ЦК РСДРП уже из-за границы (от его имени выступали эмигрировавшие лидеры, прежде всего Мартов) потребовал от Президиума ВЦИК перевода Плескова, Ежова и Николаевского в санаторий для лечения. «На голову этой власти ложится ответственность за жизнь и смерть наших товарищей». В санаторий никого не отправили, но в Бутырскую тюрьму, где режим был мягче, возвратили. Письма и резолюции с протестами продолжались. Но власть на них уже не реагировала.
   Заключенные члены ЦК полагали, что остававшиеся на свободе меньшевистские деятели слишком пассивны. Об этом говорилось в письме Дана, Николаевского, Плескова и Ежова от 12 августа. Подписавшие письмо партийные руководители требовали, чтобы оставшиеся на свободе меньшевики выступали как можно чаще в Советах, на различных съездах, привлекали к протестам уцелевшую меньшевистскую молодежь, но ни в коем случае не поддавались «пагубному настроению, будто уже или пока ничего нельзя сделать»[232].
   В ноябре 1921 г. арестованные выступили с протестом против высылки в Туркестан четырех своих однопартийцев (под этим обращением в числе прочих стояла подпись Николаевского). По инициативе Дана 4 января 1922 г. начали голодовку, о которой даже удалось сообщить за рубеж[233]. В голодовке участвовало 45 человек. В заявлении, направленном во все тот же Президиум ВЦИК (в числе подписавших был Николаевский), указывалось, что непосредственным ее поводом является намерение властей выслать заключенных в отдаленные районы страны и тем восстановить старую практику административной ссылки царских времен[234].
   В начале 1922 г. в Москве, а также в некоторых других городах были назначены выборы в местные Советы. Члены ЦК РСДРП в тюрьме и на воле размышляли и дискутировали о том, следует ли в них участвовать. Сторонники бойкота выборов указывали, что сотрудничество с советской властью не дает результатов, приводит к новым арестам и создает иллюзию выборности. Сторонники участия в выборах полагали, что следует хвататься за любую соломинку легальности[235]. Можно предположить, что Николаевский придерживался второй точки зрения, которая и возобладала в ЦК. На ближайших выборах (впрочем, в последний раз) меньшевикам удалось провести в Московский совет пять депутатов.
   По прошествии примерно года с момента ареста меньшевистских руководителей советское правительство приняло решение выслать группу меньшевиков за границу. Вряд ли на сей раз за своего свояка вступился Рыков, являвшийся в это время членом Оргбюро ЦК РКП(б) и заместителем Ленина по Совнаркому. Решение высшего большевистского руководства, видимо, было принято по внешнеполитическим соображениям – Россия крайне нуждалась во внешних рынках, готовилось установление дипломатических отношений с Германией, где традиционно были сильны социал-демократы, в апреле – мае 1922 г. в Генуе предстояла международная экономическая конференция с участием РСФСР. Для всего этого надо было соблюдать хотя бы видимость приличного поведения или, по выражению Мартова, «сходить в баню», чтобы предстать на Западе в опрятном виде. Голодающим меньшевикам ВЧК предложила прекратить голодовку и выбрать в качестве места ссылки Северодвинск, Вятку или заграницу. Неудивительно, что меньшевики, в числе которых был и Николаевский, «сочли за лучшее выехать до поры до времени за границу»[236].
   Это был первый опыт санкционированного правительством изгнания из Советской России чуждых большевикам элементов. За этой акцией последуют знаменитый «философский пароход» и новые группы изгнанников, перед которыми стояла все та же непростая альтернатива – отправиться в эмиграцию или же оказаться в тюрьме, лагере или ссылке. В последующие годы, однако, возможность выехать за границу стала редким исключением. Ручей эмиграции все более ссужался и иссякал. Затем эмиграция и вовсе исчезла, став «преступлением перед социалистической родиной». Несогласных ожидала «высшая мера» или отправка в ГУЛАГ, причем для многих из тех, кто попал в концлагерь, это означало ту же гибель, только в рассрочку.
   Николаевский избежал наихудшей участи, хотя поначалу изгнание из родной страны, которое он предпочел тюрьме и ссылке, оставленные в Советской России заложниками многочисленные родные и близкие, в том числе мать Николаевского, – все это воспринималось им как тяжкая трагедия. Вряд ли в то время он надеялся, что большевистский режим рухнет в относительно близком будущем. Будучи уже опытным и трезвым политиком, Николаевский понимал, что советская власть все более укрепляется, что экономические уступки НЭПа не дополнятся «НЭПом политическим», что диктатура над пролетариатом и остальными слоями населения становится все более жестокой и беспощадной. Так началась эмиграция Бориса Ивановича Николаевского, продлившаяся четыре с половиной десятилетия.

Глава 3
ГЕРМАНИЯ 1922–1933 гг.

Переезд в Берлин

   Если не считать так и не вернувшегося в Советскую Россию Аксельрода, из меньшевиков за границей первыми оказались Ю.О. Мартов, P.A. Абрамович и E.Л. Бройдо. Затем удалось выехать Д.Ю. Далину. 11 января 1922 г. из Бутырской тюрьмы были выпущены и уехали за рубеж Ф.И. Дан, Л.O. Дан, Г.Я. Аронсон, В.М. Шварц, Ф.А. Юдин и некоторые другие меньшевистские лидеры (нелепость бюрократической процедуры заключалась в том, что освобождены они были под подписку о невыезде). В последней группе находился Николаевский. Отправились высланные в Берлин, где была сформирована Заграничная делегация меньшевиков и начат выпуск журнала «Социалистический вестник».
   Высылаемым на сборы милостиво была дана неделя, использованная для проведения последнего расширенного пленума ЦК РСДРП. Одним из важнейших вопросов, обсуждаемых на пленуме, стала, разумеется, эмиграция руководителей партии: следовало ли меньшевистским лидерам согласиться с предоставленным правом на выезд, не будет ли отъезд за рубеж капитуляцией перед советской властью или, хуже того, ренегатством. В конце концов пленум дал разрешение выехать всем желающим, хотя в прениях неоднократно высказывалось недовольство этим «бегством» за границу. Как вспоминал С. Волин, «сами уезжавшие смотрели на дело иначе. Все они прошли через длительное тюремное заключение, нередко и голодовку, а некоторым из них виза на выезд была дана взамен ссылки». Здесь автор был неточен. Виза на выезд взамен ссылки была предложена не некоторым, а всем эмигрировавшим меньшевикам. Волин, однако, указывал, что «своему отъезду они не придавали большого значения в убеждении, что их эмиграция не может быть длительной – год-два, не больше»[237].
   Думается, что дело здесь обстояло не совсем так. Меньшевистские лидеры вынуждены были с глубокой тоской констатировать, что большевистской диктатуре в условиях НЭПа и окончания международного бойкота советской власти в ближайшие годы не грозит крах, что Ленин и его команда стали у власти всерьез и надолго. Социал-демократические руководители, естественно, стремились предохранить себя от новых, еще более суровых репрессий и в то же время полагали, что воздействие меньшевиков на международные социалистические круги будет значительно эффектнее самоубийственных демонстративных протестов внутри РСФСР и эффективнее бесплодных попыток играть роль внутренней оппозиции в Советской России.
   Нечего греха таить, у Николаевского, по всей видимости, была еще одна надежда – продолжить в Европе свои изыскания по истории российского революционного движения. Было понятно, что в России этим можно заниматься, только пойдя на недопустимый для Николаевского компромисс с властью и со своей совестью. Правда, на какое-то сотрудничество с теми, кто оставался в Москве, Николаевский и надеялся, и готов был пойти, причем его мотивы были житейские. Об этом свидетельствовало письмо, отправленное 19 января 1922 г., в день отъезда, Щеголеву. Николаевский писал:
   «В Германии я буду, конечно, нуждаться в заработке. Нельзя ли чего-нибудь через Музей революции? Я мог бы великолепно наладить собирание заграничных изданий – новых и старых, мог бы поставить дело обыска эмигрантских архивов и пр. Связей для этого у меня будет достаточно. Но, конечно, нужны деньги. Может ли и захочет ли музей что-нибудь сделать? Затем я продолжу и в Берлине считать себя Вашим сотрудником. Думаю, что обзоры белой литературы будут для вас не лишними»[238].
   Конечно, идея составлять обзоры «белой литературы» для советской власти выглядела как предложение о сотрудничестве, даже несколько выходящем за пределы историко-архивной работы. Было понятно, что белоэмигрантская пресса – в целом антисоветская. И сводками Николаевского о том, что пишут белые эмигранты о советской власти, как именно не любят и критикуют ее, в России мог воспользоваться далеко не один Щеголев и Музей революции, а, например, еще и столь не любимые Николаевским карательные органы. Не понимать этого Николаевский не мог.
   Из членов ЦК не воспользовался предоставленным правом эмигрировать только непримиримый Федор Андреевич Череванин (Липкин), называвший Ленина «апостолом анархии». Его ожидала страшная судьба. С января 1922 г. он неоднократно подвергался арестам и ссылкам (Рязань, Калуга). В 1930 г. оказался в тюрьме и стал одним из главных подсудимых на судебном процессе по делу Союзного бюро РСДРП (меньшевиков). В апреле 1931 г. коллегией ОГПУ был приговорен к пяти годам заключения, в мае 1935 г. сослан на три года в Акмолинск, а в марте 1938 г. по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР был расстрелян.
   Промежуточным пунктом эмигрировавших из России меньшевистских лидеров стала Рига, где они недолгое время ожидали получения германских виз на въезд и пока что выступали на различных русских собраниях. Из Риги Николаевский 4 февраля 1922 г. написал письмо Аксельроду. Прагматический момент проскальзывал и в этом письме. Левый (или левоцентристский) меньшевик Николаевский однозначно напрашивался на приглашение правого меньшевика Аксельрода встретиться и, видимо, рассчитывал на предложение о какой-то работе в качестве помощника Аксельрода. «Вы меня, конечно, не помните, – мы встречались в Петрограде в 1917 г., но не часто и в течение слишком короткого промежутка времени. Тем не менее теперь, выбравшись из России, я не могу, да по правде и не хочу, удерживать себя от желания написать Вам. Вы стали для нас чем-то большим и более близким, чем кто-либо другой из вождей – теоретиков партии, так как каждый из нас считает себя как бы лично знакомым с Вами», – с заметным заискиванием писал Николаевский, прекрасно зная, что далеко не все меньшевики разделяли высказываемую в письме Николаевским позицию по отношению к консервативному Аксельроду. Выражая радость по поводу того, что Аксельрод, как ему стало известно, пишет мемуары, Николаевский откровенно предлагал себя в ассистенты: «Не могу утерпеть, чтобы не высказать Вам свою радость по поводу того, что, как я узнал, Вы пишете свои воспоминания. История революционного движения – мое больное место. Над ней я сейчас много работаю и с нетерпением жду, когда смогу прочесть Вашу работу»[239].
   Правда, приглашения приехать для встречи Николаевский от Аксельрода не получил, но, по мнению одного из историков меньшевизма, письмо Николаевского стало для Аксельрода глотком свежего воздуха. «Оно было необычно мажорно и вселяло надежду, что новое, молодое поколение партийцев способно вывести российскую социал-демократию из тупиков, в которые ее завело отступление перед напором и нахрапистостью большевизма, почти уверившего мир, что творит социалистическую революцию»[240]. С этого письма тем не менее началось заочное сотрудничество Николаевского с Аксельродом, увенчавшееся серьезными научными публикациями[241].
   Во второй половине февраля 1922 г. Николаевский обосновался в Берлине, избрав в качестве своей резиденции сравнительно новый, построенный в основном в конце XIX – начале XX в. зеленый и неплохо благоустроенный район Фриденау, где он снял небольшую комнату у семейства Штайнмюллер. В одном из писем из Берлина в Нью-Йорк, 25 февраля, сообщалось: «На днях сюда прибыли Николаевский, Дан и его жена Лидия Осиповна»[242]. Так Борис Иванович оказался в Германии, в то время, по словам писателя Романа Гуля, «нищей, аккуратно-обтрепанной, полуголодной»[243].
   Вместе с A.A. Юговым в сентябре 1922 г. Николаевский был включен в состав Заграничной делегации РСДРП (меньшевиков)[244], стал постоянным автором «Социалистического вестника», превращенного с октября 1922 г. из органа Заграничной делегации в центральный орган меньшевистской партии. Вскоре Николаевский, обладавший журналистской хваткой, мастерски владевший пером, стал членом редколлегии журнала (в последние годы существования «Социалистического вестника» Николаевский фактически был его главным редактором).
   Борис Иванович участвовал в не очень лицеприятной переписке Загранделегации меньшевиков с внутренним (оставшимся в России) ЦК меньшевистской партии. Получилось, что за границей оказались наиболее видные партийные руководители, претендовавшие на право определять политический курс оставшегося в Советской России второго партийного эшелона, испытывавшего на себе тяжесть репрессий властей. Не случайно Г.Д. Кучин (Оранский), в прошлом боевой армейский офицер, стоявший на правом фланге меньшевизма, в октябре 1922 г. упрекал в своем письме Загранделегацию в «самодовольстве» и в том, что задача «сохранить резервы партии» является признаком распада[245].
   Конечно, с точки зрения тех, кто в Советской России подвергал свою жизнь непосредственной опасности и риску быть арестованным и даже убитым, эмиграция в Европе была пределом спокойствия и конформизма. Конфликты между эмигрантскими политиками и работавшими внутри Советской России «черными лошадками» происходили постоянно. В то же время именно эмигрантское руководство меньшевиков представляло партию мировой общественности, осведомляя ее о том, что в действительности происходит в Советской России. Осев в Европе и издавая там свой орган, меньшевики получили возможность влиять на общественное мнение прежде всего европейских социал-демократических партий, которые здесь были достаточно сильны и пользовались авторитетом в левых политических кругах. В конце концов только это могло, как тогда казалось, обеспечить физическое выживание в России остатков оппозиционных социалистических партий.

Толстые журналы. Контакты с Горьким

   Уже вскоре после приезда в Берлин Николаевский стал сотрудничать в издававшемся эмигрантским издательством И.П. Ладыжникова критико-библиографическом журнале «Новая русская книга», который редактировался профессором Александром Семеновичем Ященко (1877–1934) – правоведом, философом, библиографом, человеком большой эрудиции и разнообразных интересов, общение с которым было полезно для Николаевского, а Ященко быстро увидел в нем высококвалифицированного специалиста.
   Ященко в 1919 г. был включен в состав советской делегации, выехавшей на переговоры в Берлин, в качестве эксперта по международному праву. Не разделяя позиций большевиков, он отказался возвратиться с делегацией в Советскую Россию и стал одним из первых невозвращенцев. В 1921 г. он начал издавать журнал «Русская книга», в 1922 г. преобразованный в «Новую русскую книгу». Цель журнала состояла в том, чтобы собирать и делать общественным достоянием сведения о внутрироссийской и русской заграничной издательской и литературной деятельности, создавая своего рода информационный канал, соединявший воедино русскую печать зарубежья и отечества. С осени 1924 г., назначенный ординарным профессором юридического факультета университета в Каунасе, он покинул Берлин, но продолжал поддерживать связь с российскими эмигрантами в Германии, включая Николаевского. В журнале Ященко охотно сотрудничали такие видные представители русской художественной культуры, как М. Горький, А.Н. Толстой, К.И. Чуковский, И.Г. Эренбург, М.И. Цветаева и др.
   Первым выступлением Николаевского в «Новой русской книге» была рецензия на книгу генерала А.И. Спиридовича, который попытался продебютировать в качестве историка большевизма[246]. Рецензия носила по существу своему издевательский характер[247]. Николаевский продемонстрировал жгучий сарказм, непримиримость к авторским амбициям бывшего жандармского генерала, которого, понятным образом, презирал за его прошлую деятельность. Показательным было начало рецензии: «На литературном горизонте появился старый, хотя и не по литературе знакомец: бывший жандармский генерал А.И. Спиридович. Он читает публичные лекции, он издал толстую книгу – «историческое исследование», он всячески напоминает о своем существовании». Далее шла уничтожающая характеристика этой книги, автор которой, по словам рецензента, пытается изложить, но не в состоянии объяснить факты, а обобщения списывает у других. Материалов, основанных на личных впечатлениях и воспоминаниях, которые могли бы представить интерес, в книге нет. Спиридович, впрочем, широко пользуется одной группой неизданных источников, насмехался Николаевский, – циркулярами Департамента полиции, но и их использует односторонне, никогда не проверяя фактов, цитируя циркуляры со всеми присущими им ошибками. С литературой вопроса Спиридович не знаком и поэтому проявляет невежество, несмотря на «чехарду фактов». Из анализа делался вывод: «Историческая работа бывает полезна, когда она дает верную или хотя бы любопытную общую оценку трактуемого вопроса и ясную, фактически точную его картину или когда она удовлетворяет хотя бы одному из указанных требований. Работа г. Спиридовича ни одному из этих требований не удовлетворяет».
   Как мы будем убеждаться многократно, те критерии, которые формулировались в отношении исторического труда в этой рецензии, Николаевский адресовал в первую очередь самому себе и неуклонно следовал им в историческом анализе на всем протяжении своего творчества. Что же касается «Новой русской книги», то Борис Иванович продолжал с нею активное сотрудничество на протяжении следующего года и дважды выступил с содержательными обзорами «Из недавнего прошлого русской литературы», в которых лапидарно рассматривались новейшие документальные и мемуарные издания[248]. В первом из этих обзоров давалась источниковедческо-историографическая оценка эмигрантской исторической литературы, отличавшейся, по его мнению, в худшую сторону от изданий, выходивших в России. Эмигрантские издания почти не используют архивную документацию, отмечал автор. Значительно благополучнее обстояло дело с мемуарами. Позитивно отличались от других публикаций статьи А. Лясковского о жизни А.И. Герцена в ссылке и о ссылке А.Г. Короленко (обе статьи были опубликованы в газетах – одна в Вильно, другая в Берлине). Правда, тут же указывалось, что автор этих статей явно не принадлежал к числу архивных работников: он не фиксировал названий дел, из которых были извлечены материалы, и даже использованных архивов. И только сведущие лица по содержанию могли установить, о каких архивах шла речь. Отмечая невысокую квалификацию автора и предостерегая от излишнего к нему доверия, Николаевский отмечал некоторую новизну приводимых им сведений, в частности публикацию жалобы Короленко на действия исправника в городе Глазове, показывающей, как формировался Короленко, постепенно превращаясь в борца за легальные права, каким знала его Россия на протяжении трех десятилетий. Высоко была оценена публикация в белградской газете «Новое время» отрывков из дневника известного издателя A.C. Суворина, в частности о его встречах с H.A. Некрасовым в 1875 и 1877 гг. «Здесь все интересно: и упоминание о писании водевилей, и рассказ о первых скитаниях в Петербурге, и отзывы о Тургеневе, Гоголе, Белинском»[249].
   Второй обзор был целиком сосредоточен на публикациях в зарубежной печати материалов о Короленко. Здесь прежде всего отмечалась ценность воспоминаний М. Горького. Речь шла о встречах в Нижнем Новгороде, о влиянии, которым пользовался Короленко. Николаевский оценивал не только высокую фактическую точность и важность горьковской информации, но и блестящий язык, живость образов. Подчеркивалась ценность писем Короленко Горькому, опубликованных в качестве приложения. Значительно скромнее оценивались другие воспоминания о Короленко, хотя они (например, заметки Е. Чирикова) давали отдельные штрихи, интересные для будущей биографии писателя. Отмечалась, наконец, публикация двух писем Короленко – одного по еврейскому вопросу (конец 80-х годов) и другого, относящегося к восприятию им задач искусства и процесса художественного творчества, его специфики.
   Но в основном Б.И. Николаевский подвизался на страницах журнала в жанре критико-библиографическом. Автор знакомил зарубежную русскую публику с издававшимися в России историческими и историко-литературными журналами «Голос минувшего», «Книга и революция», «Русская летопись»[250]. Оценивая последние номера «Голоса минувшего», он особо выделял некоторые наиболее ценные материалы, в частности главы из «Истории моего современника» того же В.Г. Короленко, очерки известного марксиста Л.Г. Дейча. Другие публикации вызывали у него резкие критические суждения, а порой и прямое отторжение. В отношении некоторых из них он употреблял даже такое «недипломатичное» выражение, как «развесистая клюква». В целом резко критически оценивались Николаевским первые два номера «Русской летописи», но выражалась надежда на публикацию в этом журнале в будущем документов и мемуаров.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

   В то же время почти не использован такой фундаментальный источник, характеризующий творчество Николаевского, как журнал «Социалистический вестник» (а он в российских библиотеках имеется). В книге немало элементарных ошибок, опять-таки прежде всего по периоду эмиграции. Так, автор считает, что Николаевский умер в Нью-Йорке (на самом деле – в Калифорнии, где и похоронен). Однако, несмотря на известный примитивизм и аналитические несовершенства, многочисленные ошибки и неточности, книга Ф. Ахмеровой полезна прежде всего как биографическо-краеведческая работа.

7

8

9

   В среде американских историков можно наблюдать прямо противоположные мнения касательно роли российских эмигрантов в разработке истории своей страны. Ф. Флерон дал резко отрицательную оценку исследованиям эмигрантов вообще, заявив, что в этой среде доминировал идеологический подход (Fleron F. Soviet Area Studies and the Social Sciences: Some Methodological Problems in Communist Studies. – Soviet Studies, 1968, January). В то же время для П. Бернса реализация знаний и умений эмигрантов из России является славной страницей американского академического мира (Byrnes R. A History of Russian and East European Studies in the United States: Selected Essays. Lanham: University Press of America, 1994).

10

11

12

13

14

15

16

   Нами были использованы не только письма Николаевского, хранящиеся в архивах, но и его переписка с видным российским и грузинским политическим деятелем – меньшевиком И.Г. Церетели, первая часть которой (1923–1930 гг.) недавно опубликована группой историков под руководством А.П. Ненарокова в серии «Русский революционный архив», основанной в 1923 г. самим Николаевским и теперь возрожденной по инициативе прежде всего Ненарокова (см.: Из архива Б.И. Николаевского: Переписка с И.Г. Церетели 1923–1958 гг. / Вып. 1. Письма 1923–1930 гг. Отв. ред. А.П. Ненароков. М.: Памятники исторической мысли, 2010). В рамках серии в 2006–2009 гг. вышли тома документов П.Б. Аксельрода, А.Н. Потресова, А.М. Калмыковой, Г.В. Плеханова и др.

17

18

19

20

21

22

   Подробнее см.: Ахмерова Ф. Мне не в чем каяться… С. 26–28. Владимир Иванович Николаевский (1888–1937) участвовал в социал-демократическом движении с 1898 г. Позже был меньшевиком. В 20–30-х годах служил в советских учреждениях. После снятия А.И. Рыкова с поста главы правительства был арестован и расстрелян еще до расстрела своего знаменитого родственника. Фаина Ивановна Рыкова провела в тюрьмах и концлагерях семнадцать лет. Была реабилитирована в 1956 г. Жила в Москве. Их старшая дочь Галина Владимировна (1910–1984) была врачом, младшая Нина (1912–1981) – инженером (Зенькович Н. Самые секретные родственники: Энциклопедия биографий. М.: OЛMA-Пресс, 2005. С. 339; сведения Зеньковича уточнены по личной документации Николаевского).

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

   МР, box 37, folder 12. Пройдет немного времени, и Огорелов, как и Николаевский, и многие другие большевики первых лет социал-демократии, поймут, что ленинский экстремизм и нечистоплотные методы политической борьбы, характерные для него, им чужды. Огорелов станет меньшевиком, но после 1917 г. пойдет на службу к большевистской власти. Одно время он будет председателем городского совета г. Владивостока. Затем будет работать экономистом, в этом качестве в 20-х годах побывает в Берлине, где произойдет его дружеская встреча с Николаевским. Дальнейшие следы этого человека затеряются. Скорее всего, в годы «большого террора» он был репрессирован.

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

   Тот факт, что такой малоизвестный партийный орган действительно существовал, подтверждается письмом Н.К. Крупской (являвшейся некоторое время секретарем редакции газеты «Искра») от 9 октября 1905 г., адресованным этому бюро (см.: Ленин и Самара. Куйбышев: Куйбышевское книжное изд-во, 1966. С. 462). В 1910–1916 г. Г.И. Крамольников (1880–1962) учился в Московском университете, стал математиком, но продолжал участвовать в революционном движении, подвергался арестам. В 1919 г. стал большевиком и поменял профессию. В 1922–1924 гг. он работал в Институте красной профессуры, в 1924–1930 гг. являлся научным сотрудником Института Ленина, с 1930 г. научным сотрудником Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б).

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

   NC, box 549, folder 3. В Баку Николаевский принял участие в подготовке отчета закавказских социал-демократических депутатов Государственной думы. Необходимость написания такого отчета была вызвана публикацией за границей брошюры близкого Ленину большевика H.A. Семашко, пишущего под псевдонимом Александров (Александров: Социал-демократическая фракция III Государственной думы. Париж, 1911). Меньшевистский отчет писался в Баку весной 1912 г. по инициативе грузинских меньшевиков – депутатов Н.С. Чхеидзе и Е.П. Гегечкори – как противовес брошюре Семашко. Брошюра «Закавказские депутаты в III Госуд. Думе», являвшаяся фактически их отчетом, вышла анонимно. По воспоминаниям Николаевского, ее редактором был H.H. Жордания, а в составлении приняли участие известный бакинский меньшевик Б.А. Гинсбург (псевдоним Кольцов), Николаевский и некоторые другие лица (NC, box 548, folder 2).

95

96

97

98

99

   Вообще с Грузией и грузинами у Сталина отношения не складывались. Трения, которые имели место в начале века, распространились на послеоктябрьский период и привели к тому, что во время первого визита в Тифлис после завоевания Грузии Красной армией в феврале 1921 г. Сталина освистали рабочие железнодорожных мастерских. В следующем году возник конфликт с руководством республиканской компартии, которое требовало известной автономии республики, а во второй половине 20-х годов большинство руководящих коммунистов республики присоединилось к антисталинской Объединенной оппозиции. В Грузии Сталина называли «горийский поп».

100

   Сосновский Лев Семенович (1886–1937) был большевиком с 1903 г. Работал в Баку, а затем в Петербурге. После Октябрьского переворота 1917 г. в основном на журналистской работе. С 1918 г. являлся постоянным сотрудником «Правды». Участник объединенной антисталинской оппозиции 1926–1927 гг. В 1927 г. был исключен из ВКП(б), а затем сослан в Барнаул. Позже находился в других местах ссылки. Продолжал придерживаться своих взглядов до 1934 г. В 1934 г. под угрозой тюремного заключения выступил с покаянным заявлением о разрыве с троцкизмом, возвращен из ссылки и вновь принят в партию. В 1936 г. был вновь исключен из ВКП(б) и арестован. Расстрелян по приговору внесудебной инстанции.

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

   МР, box 38, folder 5. Совсем по-иному оценивал Мартова Церетели, хотя он принадлежал к прямо противоположному крылу меньшевистской партии, возглавляя в ней течение революционных оборонцев: «Товарищи, соприкасавшиеся с Мартовым в работе, не только ценили его беззаветную преданность делу и его большой публицистический талант, но и находились под обаянием его своеобразной моральной индивидуальности – необычайной скромности, отсутствия всякой заботы о себе и, что особенно редко встречается в политике, отсутствия всякой личной амбиции» (Церетели И.Г. Указ. соч. С. 257–258).

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

   Правда, через десятилетие с лишним Борис Иванович узнал, что в соавторстве с советским графом А.Н. Толстым Щеголев опубликовал сенсационную и мало достоверную пьесу «Заговор императрицы»; что, скорее всего, именно он издал дневник фрейлины A.A. Вырубовой (этот дневник должен был подтвердить заговорщическую деятельность супруги Николая II), в котором обнаруживались явные несообразности и о котором специалисты говорили как о подлоге или, по меньшей мере, о фальсификации. Сама же Вырубова, жившая в Финляндии, выступила с опровержением. Так как изготовление фальшивки не было согласовано с партийными инстанциями, это вызвало гнев фактического шефа советской исторической науки М.Н. Покровского, который добился решения ЦК ВКП(б) о закрытии журнала «Минувшие дни», где был напечатан дневник, признанный фальшивым. Факт подлога в наше время убедительно доказан видным российским историком В.П. Козловым, озаглавившим соответствующую главу своей работы «Литературное изнасилование A.A. Вырубовой» (Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио: Подлоги письменных источников по истории в XX веке. М.: РОССПЭН, 2001. С. 37–51). Козлов так завершает эту главу своей работы: «Вся совокупность элементов «прикрытия» фальсификации, богатейший фактический материал говорят о том, что перо фальсификатора находилось в руках историка-профессионала, не только прекрасно ориентировавшегося в фактах и исторических источниках рубежа двух столетий, но и владевшего соответствующими профессиональными навыками. Уже первые критические выступления намекали на фамилию известного литературоведа и историка, археографа и библиографа П.Е. Щеголева. В этом трудно усомниться и сейчас, хотя документальных подтверждений этой догадки до сих пор обнаружить не удалось». Вряд ли в 1917 г. Николаевский обнаруживал неблаговидные с точки зрения и юриспруденции, и истории, и просто элементарных требований порядочности поступки своего шефа, хотя в будущем, когда узнал о его участии в изготовлении фальшивок, безусловно, с этой точки зрения стремился проанализировать его деятельность в прошлом. Жизненные и научные уроки, таким образом, все более пополнялись, способствуя формированию компетентного и добросовестного специалиста.

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

   Ахматов Иван Иванович (1886–1939) – социал-демократ с 1905 г. На Чрезвычайном съезде РСДРП (объединенной) 30 ноября – 7 декабря 1917 г. был избран членом ЦК. В феврале 1919 г. прибыл в Иркутск и затем возглавлял Бюро сибирских организаций и Дальцентр РСДРП в Чите. Один из организаторов и руководителей антиколчаковской борьбы в Восточной Сибири, товарищ председателя иркутского Политцентра, возглавлял делегацию Политцентра на переговорах с представителями Сибревкома и командования 5-й Красной армии в январе 1920 г. в Томске, Красноярске и Иркутске по вопросу о создании буферного государства на востоке Сибири. Лидер меньшевистской фракции в Учредительном собрании Дальневосточной республики вплоть до ее ликвидации в 1922 г. Был арестован в феврале 1923 г. в Чите и выслан в Симферополь. В дальнейшем от партийной работы отошел, заявив через прессу об окончательном разрыве с меньшевиками. С 1927 г. коммунист. Был арестован и расстрелян во время «большого террора».

178

179

   КОМУЧ – полупарламентский орган, созданный в Самаре 8 июня 1918 г. после захвата города поднявшимся против власти большевиков Чехословацким корпусом. Первоначально КОМУЧ, состоявший из пяти членов Учредительного собрания (председатель – эсер В.К. Вольский), объявил себя временной, до созыва Учредительного собрания, властью на территории Самарской губернии, позднее стремился придать своей власти всероссийский характер. В начале августа 1918 г. в КОМУЧе было 29 человек, а в конце сентября – 97. Исполнительная власть была сосредоточена в Совете управляющих ведомствами (председатель Е.Ф. Роговский). КОМУЧ декларировал восстановление демократических свобод, установил 8-часовой рабочий день, разрешил деятельность съездов и конференций. Он отменил действие декретов советской власти, возвращал бывшим владельцам национализированные промышленные предприятия, восстановил городские думы и земства, разрешил частную торговлю. В результате наступления Красной армии КОМУЧ вынужден был эвакуироваться на Урал. Уфимская директория (Временное Всероссийское правительство) была образована на Государственном совещании в Уфе 23 сентября 1918 г. В нее вошли эсеры Н.Д. Авксентьев (председатель) и В.М. Зензинов, генерал В.Г. Болдырев (член Союза возрождения России), П.В. Вологодский (глава Временного Сибирского правительства) и другие политические деятели. Своими важнейшими задачами Директория объявила борьбу за свержение большевистской власти, воссоединение России, восстановление договоров с державами Антанты, расторжение Брестского мира и продолжение войны. Она распустила Сибирскую областную думу и Комитет членов Учредительного собрания. Был создан Всероссийский Совет министров. Вооруженные силы перешли в ведение Главного командования русских и чехословацких армий (Чехословацкого корпуса, находившегося на этой территории) во главе с генералом Болдыревым. В октябре Директория переехала в Омск. Разногласия между левым (эсеры и меньшевики) и правым (кадеты, беспартийное офицерство, казачество) флангами привели к аресту Авксентьева и Зензинова и передаче власти A.B. Колчаку (18 ноября 1918 г.). Эсеры и меньшевики выступили с призывом к вооруженному сопротивлению заговорщикам, но поддержки не получили. Директория была распущена. Колчак, которому было присвоено звание адмирала, объявил себя Верховным правителем России.

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

   Николаевский Б. Ю.О. Мартов и с.-р. (Историческая справка) // Социалистический вестник. 1944. № 9–10. С. 113–117; Николаевский Б. Еще раз Мартов и с.-р. Социалистический вестник. 1944. № 11–12. С. 137–138. Вторая статья представляла собой ожесточенную полемику с Ф.И. Даном, который ответил на первую статью «личными нападками». Николаевский утверждал, что свою линию против эсеров Дан выдавал за точку зрения Мартова, что Дан не знает истории и искажает факты.

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

   Из архива П.Б. Аксельрода (1881–1896) / Ред. B.C. Войтинский, Б.И. Николаевский и Л.O. Цедербаум-Дан; аннотации Б.И. Николаевского. Берлин: Русский революционный архив, 1924; Письма П.Б. Аксельрода и Ю.О. Мартова (1901–1916) / Ред. Ф. Дан, Б. Николаевский и Л. Цедербаум-Дан; аннотации Б.И. Николаевского. Берлин: Русский революционный архив, 1924; Переписка Г.В. Плеханова и П.Б. Аксельрода. М.: Издание P.M. Плехановой, 1925. Т. 1–2; Социал-демократическое движение в России: Материалы. М.: Госиздат, 1928; Доклады социал-демократических комитетов Второму съезду РСДРП. М.: Госиздат, 1930.

242

243

244

245

   Волин С. Меньшевизм в первые годы НЭПа. С. 159. Кучин (Оранский) Георгий Дмитриевич (1887–1937) – меньшевик с 1907 г. Экономист и юрист. Во время Первой мировой войны – артиллерийский офицер (капитан). В 1917 г. председатель армейского комитета 12-й армии. Делегат I и II Всероссийских съездов Советов, член ВЦИКа 1-го созыва, кандидат в члены Учредительного собрания. В советско-польскую кампанию по решению ЦК РСДРП ушел добровольцем в Красную армию. Затем занимался партийно-политической работой в Киеве и был кооптирован в ЦК. Находился в подполье. Являлся фактическим руководителем нелегального Бюро ЦК РСДРП. В 1924 г. нелегально выезжал за границу на расширенный пленум ЦК, принявший новую партийную платформу. По возвращении в СССР арестован, приговорен к пяти годам заключения, которое отбывал в Свердловском, а затем Ярославском политизоляторах, после чего находился в ссылке. В последний раз арестован в феврале 1935 г. и расстрелян по приговору внесудебной инстанции.

246

247

248

249

250

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →