Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Слоны и люди – единственные млекопитающие, которые могут стоять на голове.

Еще   [X]

 0 

Пассионарная Россия (Миронов Георгий)

Книга известного ученого и писателя, действительного члена российских, зарубежных и международных академий, лауреата научных и литературных премий профессора Георгия Миронова включает написанные им за последнюю четверть века наиболее значительные работы, посвященные истории и культуре России X–XX вв. Используя термин, впервые введенный историком Львом Гумилевым, автор назвал свою книгу «Пассионарная Россия». Выделяя в десятивековой истории российского государства периоды наивысших взлетов в экономике, культуре, искусстве, автор включил в данный сборник избранные статьи, искусствоведческие эссе, литературные портреты. Книга написана живым языком, изобилует интересными примерами и, безусловно, найдет достойный отклик в сердцах читателей, интересующихся историей и культурой России.

Год издания: 2007

Цена: 119.9 руб.



С книгой «Пассионарная Россия» также читают:

Предпросмотр книги «Пассионарная Россия»

Пассионарная Россия

   Книга известного ученого и писателя, действительного члена российских, зарубежных и международных академий, лауреата научных и литературных премий профессора Георгия Миронова включает написанные им за последнюю четверть века наиболее значительные работы, посвященные истории и культуре России X–XX вв. Используя термин, впервые введенный историком Львом Гумилевым, автор назвал свою книгу «Пассионарная Россия». Выделяя в десятивековой истории российского государства периоды наивысших взлетов в экономике, культуре, искусстве, автор включил в данный сборник избранные статьи, искусствоведческие эссе, литературные портреты. Книга написана живым языком, изобилует интересными примерами и, безусловно, найдет достойный отклик в сердцах читателей, интересующихся историей и культурой России.


Георгий Ефимович Миронов Пассионарная Россия

Об авторе

   Кандидатскую диссертацию по вопросам новейшей истории Балкан защитил в Ленинградском государственном университете. Научную работу постоянно совмещал с творческой: был редактором, старшим редактором, сценаристом художественного телевещания, главным редактором кинопроизводства Карельского телевидения, выступал как автор передач по истории и архитектуре, изобразительному искусству.
   В 1971–1973 гг. Миронов Г. Е. являлся сценаристом Главной редакции народного творчества Гостелерадио, редактором «Иностранного отдела» «Литературной газеты», с 1972 по 1992 г. – обозревателем Института научной информации по общественным наукам АН СССР, принимал участие в ряде международных симпозиумов и конгрессов по истории южных и западных славян. В 1973–1998 гг. работал в Государственной библиотеке СССР им. Ленина (ныне – Российская государственная библиотека) – был старшим научным сотрудником, зав. сектором, главным редактором системы ДИОР Информационного центра по проблемам культуры и искусства, старшим, а затем ведущим научным сотрудником Научно-исследовательского отдела по работе с читателями.
   Во второй половине 80-х гг. Г. Е. Миронов разработал концепцию и стал инициатором создания многотомной библиотеки по истории российского государства. В 1991–1992 гг. участвовал в создании международного журнала-клуба «Магистериум» (работал зав. отделом), концепция которого предполагала подготовку 200 номеров, посвященных таким крупномасштабным темам, как «Космос», «Дитя», «Старик», «Океан» и т. д., освещаемым с естественнонаучной и культурологическо-искусствоведческой позиций.
   В 1992–2002 гг. работал Главным специалистом Генеральной прокуратуры РФ, где основными направлениями его деятельности были аналитическая информация, связи с общественностью, книгоиздательская деятельность.
   Библиотека «История государства Российского: Свидетельства. Источники. Мнения» (1995–2002 г.) в десяти томах представляет собой один из главных издательских проектов доктора исторических наук, доктора искусствоведения Г. Е. Миронова. Ранее в издательстве «Книжная палата» вышло собрание «История государства Российского: Историко-библиографические очерки», также охватывавшее период с X по XX век (1991–1995, в 4 томах, 3-х книгах), в котором была предпринята попытка создания своего рода популярной энциклопедии различных эпох в истории России.
   Новый проект позволил ученому значительно расширить жанровые и композиционные рамки исторического повествования. При этом впервые в исторической науке пять эпох русской истории (Х–XIV; XV–XVI; XVII; XVIII; XIX – начало XX в.) рассматривались столь системно, в рамках каждого тома представлены были история экономики, военного дела, архитектуры, политики, государственного строительства, искусства и. п.
   С наибольшим вдохновением выступает он как автор очерков о людях («Портрет в контексте истории»), очерков и эссе по истории архитектуры, изобразительного искусства, реже – литературы.
   Перу Г. Е. Миронова принадлежат многие статьи и очерки, опубликованные в периодических изданиях. В его произведениях также отражено искусство России XV–XX вв., кросс-культурные связи.
   Кроме исторической библиотеки «История государства Российского» Г. Е. Миронов является автором и других книг по истории России.
   Премиями и медалями отмечены его работы о Москве, российских реформаторах, о русских ювелирах…
   Историк и искусствовед Г. Е. Миронов известен широкой читательской аудитории и как прозаик. В списки бестселлеров не раз включались его романы, изданные в России и других странах общим тиражом более полутора миллионов экземпляров. Всего у Г. Е. Миронова вышло из печати 16 романов и 5 повестей, а также несколько поэтических сборников.
   Деятельность историка и писателя Г. Миронова не осталась без внимания со стороны государственных и общественных структур – он был удостоен ордена «Знак Почета» и награжден многими медалями. Он является лауреатом премий имени А. Чижевского, имени К. Симонова, имени А. Фадеева, имени В. Маяковского, имени М. Ломоносова и др.
   Исторические труды Г. Е. Миронова отмечены серебряной медалью «За выдающиеся достижения в XX веке» Международного научного центра в Кембридже (Великобритания). Американский биографический центр наградил его званием «Человек 1999 года». Он кавалер Международного ордена имени Константина Великого, Международного ордена «За заслуги в науке» – «Звезда Вернадского» III, II и I степеней.
   Европейская академия наградила Г. Е. Миронова орденом «Наука. Образование. Культура» с вручением орденских знаков «Кавалера» и «Командора» Ордена.
   За сохранение своими книгами исторических традиций России он отмечен орденом «За мужество и любовь к Отечеству», «Серебряным крестом с мечами на ленте» I и II степеней, орденскими знаками (всех трех степеней) Комитета кавалеров русских императорских орденов, Александровского комитета, орденом «За заслуги перед казачеством» (всех четырёх степеней).
   Его исторические изыскания отмечены также орденом «Верному сыну Отечества» I степени, золотой медалью и орденом М. Ломоносова «За вклад в развитие и укрепление государства Российского», медалью и орденом Св. Великого князя Дмитрия Донского и Преподобного игумена Сергия Радонежского «За служение Отечеству», серебряной медалью и орденом Г. Р. Державина «За служение Закону и Справедливости», серебряной медалью Св. Александра Невского «За труды ради Отечества», медалью А. С. Пушкина «Ревнителю просвещения», серебряной медалью А. В. Суворова «Ратнику Отечества», серебряной медалью Павла I «За веру», медалью «За выдающийся вклад в дело возрождения Русской Православной Государственности» и др.
   Книги Г. Е. Миронова по истории России X–XX вв. были отмечены высокой наградой Русской Православной Церкви – «Орденом Благоверного князя Даниила Московского».
   Г. Е. Миронов – действительный член двенадцати российских, зарубежных и международных академий, первый Вице-Президент Академии изучения проблем национальной безопасности. Он член Союза писателей, Союза журналистов, Союза художников, Ассоциации искусствоведов, Международный объединенный биографический центр включил статью о Георгии Миронове в сборник «Кто есть кто в современном мире» (М., 2000. С. 347–349).

Пассионарная Россия

   Много есть загадочного в русском народе, в русской судьбе, начиная от истории формирования русской нации и оканчивая историей возвышений и падений ее славы и силы. Л. Н. Гумилев, лекции которого в 60-е гг. прошлого века так увлекали молодого аспиранта университета Георгия Миронова, называл такие взлеты – в экономике, военном деле, науке и искусстве – «пассионарными». И, по Льву Гумилеву лишь поняв закономерность пассионарных периодов в истории России, только и можно осмыслить закономерность смены эпох в истории, судьбоносность великого народа.
   Сборник своих избранных статей, очерков, эссе по истории и культуре России X–XX вв. сам автор, историк и писатель Георгий Миронов, предложил назвать «Пассионарная Россия», подчеркнув тем самым основную тональность, пронизывающую всю книгу это рассказ, с любовью, уважением, восхищением, о своем Отечестве и своем народе. Пассионарные – высшие – взлеты в развитии страны, в формировании русской нации были в разные эпохи (военные победы, экономические реформы, шедевры в архитектуре, искусстве, литературе), но, по мнению ученого, и сами эти эпохи были пассионарными, – развитие России как могучего государства, населенного талантливыми и трудолюбивыми людьми, было поступательным.
   Думается, сегодня особенно нужны книги по истории Отечества, – не просто увлекательные, не столько развлекательные, сколько развивающие в читателе чувство гордости за свою страну и свой народ.
   Люди смеялись над великим Архимедом, продолжавшим рисовать формулы, когда в город уже ворвались солдаты неприятеля. Архимеда убили, а формулы остались. Для постижения своей связи со страной и народом, понимания роли прошлого в настоящем всегда есть время.
   Нет такой формулы, ясной и строгой, как построения Архимеда, раскрыв которую, поймешь душу народа, а значит, и закономерность развития его истории.
   Каждый очерк, каждая статья или эссе Г. Е. Миронова посвящены вроде бы частному вопросу – ювелирному искусству Древней Руси или экономическим реформам С. Витте и П. Столыпина, русским художникам или российским государям и т. д., но в совокупности – это как бы групповой портрет российских пассионариев, людей, за несколько столетий создавших могучее процветающее государство.
   Наверное, в таком подходе есть своя тенденциозность, однако в отличие от стремления показывать историю России как смену мрачных периодов, череду провалов и неудач в войнах и реформах, а ее народ как скопище ленивых бездарностей, автор, не уходя от истины и строго ее придерживаясь, пишет о России великой и любимой.
   «Истина историка и литературоведа всегда патриотична» – писал академик Д. С. Лихачев. Он же подчеркивал: «… в каждую эпоху есть свои ценности. Приобретение новых ценностей связано с некоторой утратой старых – это трагично, но это неизбежно. Уважать лучшее из прошедшего означает свести утраты к минимуму».
   Интерес к истории своего народа, страны характерен для каждого нормального человека. Не зная прошлого, нельзя понять настоящее и предвидеть будущее. Но ведь еще Н. В. Гоголь писал: «Все мы очень плохо знаем Россию».
   Историк и писатель Георгий Миронов, не навязывая читателю свои взгляды, свои симпатии и антипатии, помогает ему, тем не менее, лучше узнавать свою историю, а значит, – и свою страну, свой народ.
   Естественно, в одну книгу невозможно вместить сотни статей, очерков и эссе, написанные Г. Е. Мироновым за несколько десятилетий. Вот почему автор выбирает такой прием, как «обозначение темы». Так, тему первого пассионарного периода в жизни Руси – от ее крещения и до татаро-монгольского ига, автор представляет большим философским эссе «Планета по имени «Русь» и ее культура». Эпоха собственно формирования могучего русского государства при Иване III и Иване Грозном представлена портретами Ивана III, его жены царицы Софьи, Ивана Грозного, статьями об огромной роли в подъеме нового православного государства монастырей, с их художественной и книжной культурой, о том, сколь велика роль русской православной иконы в формировании культуры нашего народа. Эпоху XVII века ученый преподносит как время выдающихся достижений в иконописи, архитектуре, ювелирном искусстве.
   В эпохе XVIII века Г. Е. Миронова привлекают такие сюжеты, как народная культура (резьба по дереву, лубок и другие промыслы) и высокопрофессиональная культура – с Академией художеств, достижениями русского классицизма в живописи, шедеврами архитектуры Баженова и Растрелли и т. п.
   Вот уже много лет любимой эпохой ученого и писателя остается XIX век, которому специально посвящено несколько книг и множество статей, портретов, эссе. В наш сборник вошли портреты государей – Александра I, Николая I, Александра II, Александра III и Николая II, портреты выдающихся российских реформаторов – М. Сперанского, графа Витте, П. А. Столыпина. Широко представлена эссеистика Г. Е. Миронова – эссе и литературные портреты выдающихся деятелей культуры О. Кипренского, Карла Брюллова, И. Крамского, В. Сурикова. Автор предлагает взгляд на Россию XIX века сквозь призму сатирических произведений М. Салтыкова-Щедрина и отражение России XIX века в кинематографе, в народном искусстве и искусстве социально ангажированных художников – передвижников…
   В целом книга избранных статей, очерков, эссе Г. Е. Миронова по истории и культуре России за десять веков Российского Государства предоставляет читателю уникальную возможность, прочитав этот прекрасный труд историка, ощутить прикосновение ко многим страницам истории Государства Российского, судьбам людей прошлого, получить возможность погрузиться в разные эпохи, занять досуг увлекательным чтением или – использовать эту книгу как «настольную энциклопедию русской жизни».
   С. В. Баранова, профессор, действительный член Европейской Академии (Париж), почетный профессор Мальтийского университета, почетный доктор Открытого средиземноморского университета (Рим), действительный член Академии изучения проблем национальной безопасности, Президент Корпорации «Развитие и Совершенствование»

Объективный взгляд на российскую историю

   Работы доктора исторических наук, профессора, писателя Георгия Миронова хорошо известны мировой научной общественности. Его многотомные исследования «История государства Российского: историко-библиографические очерки» и «История государства Российского: Свидетельства. Источники. Мнения», вышедшие из печати в издательстве «Книжная палата» в 1991–2002 гг., представляет собой уникальное явление в историографии. Здесь информация об отечественной истории, сообщаемая как специальными, так и популярными печатными источниками, становится в широкий культурный и социальный контекст и преподносится таким образом, что оказывается равно интересна и доступна и профессиональным историкам, и самому широкому кругу читателей.
   Практически, профессору Георгию Миронову принадлежит честь разработки нового жанра исторического исследования. По умению увидеть и осмыслить исторические события не только через собственные исторические источники, но и через источники литературные и изобразительные (живопись, архитектура, позднее – фотография и кинематограф) он занимает свою особую нишу в российской науке.
   В рецензиях на книги Г. Миронова не раз отмечалось, что за последние два десятка лет он проделал работу, которая была бы не по плечу и большим научно-исследовательским центрам. Историком Г. Мироновым была создана уникальная многотомная энциклопедия русской истории, русской культуры, русской жизни.
   Впервые в исторической науке пять эпох русской истории освещены в книгах Г. Миронова с точки зрения историков и экономистов, агиографов и филологов, архитекторов и искусствоведов и т. д. Впервые важнейшие эпохи в истории страны рассмотрены столь системно: в книгах Г. Миронова отражены история экономики и военного дела, архитектуры, политики, государственного строительства, искусства и т. п.
   Впервые в исторической науке, одновременно с историографией, в книгах Г. Миронова на понятном широким кругам читателей уровне приведены с комментариями исторические источники (полностью или же в извлечениях, фрагментах). Впервые произведения искусства и литературы рассматриваются в контексте истории и – как источники для изучения этой истории.
   В рамках своей многотомной «энциклопедии русской жизни» автор предстает как специалист в военном деле и истории международных отношений, в экономике и политике. Однако с наибольшим вдохновением он выступает как автор очерков о замечательных русских людях («Портрет в контексте истории») и очерках, эссе по истории архитектуры, изобразительного искусства, литературы.
   При всей условности такой периодизации русской истории, Г. Е. Миронов выделяет пять эпох, в рамках которых Росссия (как единое и могущественное государство) и русский народ проявили наиболее ярко свои лучшие качества, пять веков, говоря словами Л. Н. Гумилева, «пассионарности» Государства Российского: X–XIV, XV–XVI, XVII, XVIII и XIX.
   В предлагаемый читателю сборник избранных статей и очерков Г. Е. Миронова вошли его исторические статьи, искусствоведческие очерки, эссе, очерки о выдающихся людях и наиболее заметных русских художниках, в наибольшей степени, по мнению ученого, отразивших в своем творчестве свою эпоху…
   При подготовке этого издания издатели сочли возможным объединить отобранные автором материалы в четыре основных блока: X–XVI, XVII, XVIII и XIX.
   Издание рекомендуется и как увлекательная книга для чтения о русской истории, истории российского государства в самых разных ее проявлениях, и как своего рода энциклопедия русской жизни, истории культуры и искусства России на протяжении пяти веков ее «пассионарности».
   В. В. Баранов, профессор, доктор экономических наук, Президент Академии изучения проблем национальной безопасности

«Популярная историография» Георгия Миронова

   Уже несколько лет с интересом знакомлюсь с трудами Г. Е. Миронова о прошлом России и рекомендую познакомиться с ними моим ученикам. В сфере науки и просвещения, имеющей многообразные традиции, Г. Миронов утвердился как автор особого жанра – «популярной историографии», находящейся на стыке нескольких научных дисциплин (собственно историографии, истории, источниковедения, краеведения, литературоведения, искусствознания и, конечно же, библиографии и художественной литературы и даже искусства).
   Свою позицию и избранный им путь реализации поставленной задачи автор обосновал в первой же книге своего большого многотомного проекта, посвященного истории России в X–XX вв., – книге историко-библиографических очерков «История государства Российского», изданной в 1991 г. Это был и научный обзор событий и книг, и рекомендация источников познания российской истории, научных трудов, памятников изучаемой эпохи, художественных произведений. Причем первая же книга по истории России, а ранее Г. Е. Миронов много лет занимался историей и культурой зарубежных славянских народов, обрела характер и пособия по истории развития науки и общественной мысли, причем не только в пределах России, но и за рубежом – созданное россиянами за рубежом справедливо вводится в круг явлений российской культуры. Автор владеет приемами научной популяризации, столь важными для достаточно углубленного восприятия достижений науки людьми, не имеющими специальной подготовки в этой области знаний.
   Однако наблюдения Г. Е. Миронова имеют самостоятельное значение, важное и для ученых историков. Все это, несомненно, способствует внесению системного подхода в формирование исторического мышления, являющегося основой нашего общественного сознания. Книги Г. Е. Миронова, составившие многотомный проект, посвященный истории России на протяжении десяти веков, выполняют благородные просветительские функции (безусловно исследовательские в своей основе) и знакомят широкий круг читателей с современным состоянием наших знаний о прошлом, а также с современными методами изучения исторических знаний.
   С. О. Шмидт, доктор исторических наук, профессор, академик Российской Академии образования, член-корреспондент РАН, член президиума Российского Фонда культуры, председатель Археографической комиссии Российской Академии наук

Гармония личности и Отечества

   В наше очередное «смутное время» особенно привлекает объективный взгляд на русское прошлое, на – как говорил А. С. Пушкин – «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Это тем более ценно, что официальная правительственная политика Министерства образования и науки России в области преподавания отечественной истории сегодня носит, говоря мягко, непоследовательный характер: в двух третях вузов страны (а всего сегодня в России насчитывается до трех тысяч пятисот высших учебных заведений) эта история вообще не преподаётся (нет ни кафедр, ни курсов отечественной истории).
   В этом контексте трудно переоценить усилия доктора исторических наук Г. Е. Миронова, который еще в 80-90-е годы прошлого века предпринял издание многотомной хрестоматии «История государства Российского (Свидетельства. Источники. Мнения. Х – XX века,)», своего рода исторической энциклопедии для учителей и студентов, а сегодня предлагает вашему вниманию избранные статьи и очерки из этой энциклопедии, акцентируя внимание на гармонии отношений личности и государства в нашем Отечестве.
   В этих очерках автор раскрывает наиболее яркие моменты этой гармонии: русская православная икона XVII в., ювелирное искусство XVII–XIX вв., живопись русского классицизма XVIII в., а также предлагает вниманию читателей избранные портреты тех наших соотечественников, кто в наибольшей степени выражал эту гармонию.
   Такой подход Г. Е. Миронова тем более ценен, что подолгу жившие в России доброжелательные иностранцы, например, хорват Юрий Крижанич (1618–1683), доносили до своих современников за рубежом искажённый образ россиян: «иные народы считают русских обманщиками, изменниками, беспощадными грабителями и убийцами, сквернословами и неряхами», писал Крижанич.
   О «невежественных» и «недобосовестных иностранных писателях», публикующих свои трактаты о России на Западе, писала ещё княгиня Екатерина Воронцова-Дашкова, образованнейшая женщина своей эпохи, президент РАН при Екатерине II, в «Воспоминаниях» конца XVIII в.
   Иными предстают Россия и русские в книгах Г. Е. Миронова: Россия как страна высокой национальной культуры и русские – как пассионарная нация, на разных этапах своего развития внесшая неоценимый вклад в мировую культуру.
   И в своей новой книге следует Г. Е. Миронов заветам великого знатока русской души Ф. М. Достоевского, который в своем «Дневника писателя» пишет: «Тот, кто стремится судить Россию, должен оценивать её не по тому негодному, что делают от её имени, а по тем идеям и идеалам, к которым стремится русский народ».
   Кавалер серебряной медали «За выдающиеся достижения в XX веке» Международного научного центра при Кембриджском университете (Великобритания) и многих других отечественных и иностранных наград, Георгий Миронов подтвердил своими трудами максиму Максима Горького: «Русская интеллигенция всегда была, есть и еще долго будет ломовой лошадью, впряженной в тяжелый воз российской истории».
   В. Г. Сироткин, доктор исторических наук, профессор кафедры философии, политологии и культуры Дипломатической академии МИД России, профессор Сорбонны, действительный член Академии изучения проблем национальной безопасности

Коротко от автора

   коллеге историку и искусствоведу
   Ларисе Малининой.
   Это книга для чтения, обращенная ко всем интересующимся отечественной историей и желающим систематизировать свои знания в этой области. Поэтому в книге нет списков литературы, хотя в самом тексте автор упоминает крупнейших историков, экономистов, агиографов, археологов, искусствоведов и их книги. Именно потому, что книга не является научной монографией, автор позволил себе ряд условностей, органично вплетающихся в концепцию книги, но весьма уязвимых для критики. Это относится и к периодизации. Мною поставлены задачи показать не столько эпохи пассионарности, сколько взлёты такой пассионарности в истории нашего Отечества в разные столетия. Поэтому то, что я называю в книге «эпохи», не всегда совпадает с веком. Субъективны и критерии отбора статей, очерков, эссе, написанных в разные годы или специально для сборника. В меньшей степени эти материалы освещают военную, экономическую, социальную историю, в большей степени – историю созидания и построения Государства Российского, проведения реформ и противодействия им. Историю архитектуры, изобразительного искусства представляет целый ряд статей, очерков, эссе, тогда как история кинематографа, театра, музыки освещена лишь в контексте других тем. Эта книга даёт представление читателю не только о разных сторонах жизни нашего Отечества, но и об интересах и пристрастиях автора.
   Один из любимых жанров автора, введённый уже в первые книги серии «История Государства Российского», «портрет в историческом интерьере». В этих очерках автор пытается столько же оправдать, сколь и осудить, больше же всего – понять исторические персонажи, взвешивая на весах времени удачи и неудачи, достоинства и недостатки людей, в наибольшей степени определявших на разных этапах нашей истории пассионарные взлёты России. Вот почему рядом с государями-реформаторами, такими как Александр II, в книге есть и портреты тех российских императоров, которых ранее было привычно относить к «реакционерам». Ибо и в их правление были поразительные взлеты России в военном деле или поэзии, экономики или живописи… Этот толерантный подход сохраняется в книге и применительно к историческим персонажам второго плана, таким, например, как Победоносцев. Все помнят, кто был реакционером-противником реформ Витте и Столыпина. А то, что по его инициативе были созданы в России церковно-приходские школы, способствовавшие повсеместному распространению грамотности среди крестьянства, а это, в свою очередь, определило пассионарность российского крестьянства во время проведения аграрной реформы Столыпина, помнят далеко не все. И так во всех случаях – однозначных фигур в нашей истории не было. Пассионарии определяли пассионарность того или иного периода нашей истории, а этот период уже готовил будущих пассионариев. И так все десять веков, о которых идёт речь в данной книге.
   В чём ярче всего проявлялась пассионарность нации? Прежде всего, в архитектуре. Если у пассионарности есть своя мелодия, то дошедшие до нас памятники архитектуры предстают перед нашими глазами как застывшая музыка той или иной эпохи. Эта мысль определила первый «альбом» в изобразительной части книги.
   Нам хотелось, учитывая не совсем обычную концепцию этого издания, предложить не просто иллюстрации к каждому очерку или эссе, а создать имеющие право на самостоятельное существование своеобразные «видеоряды» образов, символизирующих пассионарность нации в разные эпохи.
   Второй «темой» для такого «альбома» стала русская православная икона – хороший повод для читателя задуматься о роли православия в пассионарных взлётах русского народа.
   Третий «альбом» кажется совсем уже случайным для иллюстративной концепции исторической книги – «ювелирное искусство, мелкая пластика». Непосредственной связи с пассионарностью у ювелирного искусства нет. Но согласитесь, что не может быть великим народ, не имеющий своей национальной идеи не только в архитектуре, вере, но и в красоте.
   Прекрасны соборы и иконы, но красота в чистом виде, не одухотворённая православной верой, а созданная лишь на основе национального понимания прекрасного, дорогого стоит.
   И последний «альбом». Тут уж вам, читатель, возразить будет нечего, ибо именно в «портретах» видна пассионарность народа. Этот приём я использовал ещё в книгах по истории России, написанных во второй половине прошлого века. Лица дворян до Отечественной войны 1812 года и после – разные, лица крестьян до освобождения от крепостного ига и после – разные, лица купцов, «выломившихся» из свободных людей, и тех, что стали предпринимателями, когда им дали свободу предпринимательства, – тоже разные. И у стрельцов и казаков разные лица.
   Необычайно интересно рассматривать лица русских людей, постепенно меняющиеся на протяжении столетий. Объяснение многих странностей в русском человеке ищите в портретах.
   Я уже не говорю о том, что и памятники архитектуры, и иконы, и ювелирные украшения, и портреты, на которых запечатлены изменения в одежде, причёсках, ювелирных изделиях, орденах и т. д., интереснейшие и для самостоятельного изучения источники постижения российской истории.
   Как видите, эта книга и по содержанию, и по оформлению весьма необычна и субъективна. Весь вопрос в том, совпадут ли представления автора о национальной идее, о православной духовности, о пассионарности русского народа с вашими представлениями, дорогой читатель.
   Желаю вам интересного путешествия во времени.

X–XVI века

ПЛАНЕТА ПО ИМЕНИ «РУСЬ» И ЕЁ КУЛЬТУРА

География русской души
   В статье, вошедшей в книгу «О власти пространства над русской душой», Н. Бердяев пишет о «внутренней судьбе» русского народа. С внешней, позитивно-научной точки зрения, отмечает он, огромные русские пространства представляются географическим фактором русской истории. Однако с более глубокой, внутренней точки зрения эти пространства можно рассматривать как внутренний, духовный факт в русской судьбе. Это – «география русской души».
   Примечательно, что именно с «географии русской души» начинает свою «Историю России» и С. Соловьев. Раскройте еще раз первый том этой истории, прочитайте, возможно, пропущенный вами большой фрагмент и обратите внимание на то, что основная тема истории, по формулировке самого С. Соловьева, – «Природа русской государственной области и ее влияние на историю». Лейтмотив главы, фраза в самом ее начале: «… племена эти ведут образ жизни, какой указала им природа страны». Как ни странно, именно материалисты-атеисты долгое время при рассмотрении сюжетов русской истории обходили этот, казалось бы, сугубо материалистический источник загадочности русской души. В русском человеке, считал Н. Бердяев, нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет расчетливости, экономии пространства и времени, интенсивности культуры. «Власть шири над русской душой порождает целый ряд русских качеств…»
   Параллельное чтение при изучении истории – занятие чрезвычайно увлекательное. Например, весьма полезно читать параллельно литературу агиографическую, литургическую и – книги по истории архитектуры и изобразительного искусства – тогда, возможно, сумеешь понять феномен побед русских в сраженьях и феномен русской храмовой архитектуры. А историю живописи Русского Севера не поймешь, не читая одновременно историю Господина Великого Новгорода, ибо – они взаимосвязаны.
   Так же увлекательно читать одновременно С. Соловьева и Н. Бердяева, их рассуждения о происхождении русской духовности и формировании «географии русской души». А без этого чтения трудно продвигаться в понимании источников и факторов формирования в истории России тех или иных эпох.
   Увернемся от брызнувшей иронии по поводу известных тютчевских строк о непонятности России – прислушаемся к Николаю Бердяеву.
   Есть много загадочного в русском народе, русской судьбе, начиная от истории формирования русской нации и кончая историей возвышений и падений ее славы и силы. Понять это чрезвычайно важно, осмыслив – по Льву Гумилеву – закономерность пассионарных периодов в истории России, только тогда и можно будет понять закономерность смены эпох в истории, судьбоносность великого народа.
   И для Л. Гумилева, и для С. Соловьева, и для Н. Бердяева в истории России были не одни отгадки. Напротив, загадок и для них было больше. Одна из главных – соотношение между понятиями «русский народ» и «огромные русские пространства».
   Между народом, который многие называли «безгосударственным», и созданным им могучим русским государством. По мнению С. Соловьева, географическое положение России было таково, что «русский народ принужден был к образованию огромного государства».
   Огромные пространства, считал С. Соловьев, легко давались русскому народу, но «не легко давалась ему организация этих пространств в величайшее в мире государство, поддержание и охранение порядка в нем. На это ушла большая часть сил русского народа». По Л. Гумилеву, взлет сил – взлет государства, пассионарный период в развитии физических и духовных сил народа определял «золотой век» в развитии государства. Однако взлет физических возможностей народа определялся окружающей средой, природой и географией. А взлет духовных сил?
   Что заставляло русских совершать воинские подвиги, преодолевать во имя идеи сильного государства гордыню, самолюбие, раздробленность? Что двигало теми русскими, что шли не с мечом, а с иконой «завоевывать» новые земли, «приращивать» Россию?
«Второе Отечество»
   Протоиерей Александр Мень в лекции, прочитанной 8 сентября 1990 г., высказал простую и глубокую мысль, оставшуюся в памяти и в душе. Человек имеет две родины, два отечества, сказал он. – «Одно отечество – это наша земля. И та точка земли, где ты родился и вырос. А второе отечество – это тот сокровенный мир духа, который око не может увидеть и ухо не может услышать, но которому мы принадлежим по природе своей. Мы дети земли – и в то же время гости в этом мире».
   И далее о. Александр Мень доносит до собравшихся одну очень важную мысль: «Человек в своих религиозных исканиях бесконечно больше осуществляет свою высшую природу, чем когда он воюет, пашет, сеет, строит».
   «Умом Россию не понять», если историю длиной в тысячу лет рассматривать без учета роли православия в духовной жизни русского народа. Именно в православии своем русский народ более проявил себя на протяжении веков, нежели в том, как пахал и строил. И пахал он, и строил, исходя из своего христианского мироощущения.
   Человек по своей природе слаб, но есть сила, которую оставил ему на земле Христос и которая дается человеку даром. По-русски она так и называется – благодать. Благо, которое дается даром. Не зарабатывается, не добывается в бою. А – даром…
   Именно здесь сокрыто коренное отличие от других религий. Христианство проповедует: ты можешь себя усовершенствовать, – но «до Бога добраться невозможно, пока он сам к тебе не придет». Человек должен прилагать усилия, бороться с грехом, стремиться к самосовершенствованию. Однако все это работа как бы подготовительная, а затем приходит благодать – через внутренний опыт встречи с Богом.
   Свое введение к книге «Православное богослужение. Таинство, слово и образ» (1991) о. Александр Мень так и начинает: «В отличие от всех других учений христианство зиждется не просто на системе взглядов или заветах своего Основателя, а на опыте постоянного живого общения с Ним Самим».
   Русский народ принял христианство в период пассионарный в его развитии. И потому, слава Богу, обошлось без некоего комплекса неполноценности, который мог возникнуть у народа, принявшего религию, уже достаточно распространенную в мире. Интересные рассуждения на эту тему находим у митрополита Илариона, первого русского священника, поставленного князем Ярославом, без согласования с императором и иерархом в Константинополе, – митрополитом (в 1051 г. после смерти митрополита-грека). Человек замечательной образованности, автор знаменитого сочинения «Слово о законе и благодати», он дал новый, политически злободневный портрет эпохи и поворот классической темы. Поскольку благодать выше закона, рассуждал русский священник, значит, новое нередко выше старого. Тогда народы, крестившиеся позднее, вовсе не хуже тех, кто принял крещение давно, и притязания Византии на старшинство по отношению к Руси не имеют оснований.
   Да и вообще в самом факте крещения никакой особой заслуги Византии нет. Крещение произошло по собственному желанию русских, это лишь первый шаг, и русский народ ожидает великое будущее.
   Открыв в себе «второе Отечество», русский народ сумел укрепить и первое. Говоря словами академика Б. Раушенбаха, передовая и мощная держава «возникла из конгломерата варварских племен на глазах изумленной Европы за время жизни двух поколений».
   Без понимания духовных идеалов православной Руси не понять ни закономерности формирования определенных эпох русской истории, ни завтрашнего дня России. Ибо вне зависимости от распространения в сегодняшней России православия корни его сидят глубоко и определяют по сей день менталитет русского человека. А значит, и будущее наше можно увидеть, лишь поняв прошлое.
Святость как источник пассионарности
   Одним из тех, кто считал, что исконные духовные идеалы православной Руси имеют непреходящее значение и исключительно важны для современности, был выдающийся русский агиограф Георгий Федотов (1886–1951) – историк-мыслитель и публицист мирового масштаба. Он, говоря словами одной из рецензий на его труды, стремился услышать в документах, в памятниках голоса истории. При этом, не искажая фактов и не отбирая их искусственно, он «подчеркивал в прошлом то, что могло бы пригодиться в настоящем». Значительная часть его трудов посвящена изучению русской святости, ее истории и религиозной феноменологии.
   «В русских святых мы чтим не только небесных покровителей святой и грешной Руси: в них мы ищем откровения нашего собственного духовного пути», – писал Г. Федотов во введении к знаменитой своей книге «Святые Древней Руси».
   Если мы не обманываемся в убеждении, что вся культура народа в последнем счете определяется его религией, то в русской святости найдем ключ, объясняющий многое в явлениях и современной, секуляризованной русской культуры, писал Г. Федотов. Работая над своей книгой, он изучил огромный массив агиографической литературы Древней Руси. Жития святых были излюбленным чтением наших предков. Даже миряне списывали или заказывали для себя житийные сборники. Сегодня жития святых для нас – интереснейший исторический источник Древней Руси как особой, ни на какую другую не похожей планеты.
   Однако здесь читателя ждет серьезное препятствие, некий подводный риф. Дело в том, что напрямую обращаться к житиям святых как к историческим источникам не только нецелесообразно, но и опасно. Мистики тут никакой нет. Просто историческую информацию из них может извлечь лишь специалист.
   Интересен опыт В. О. Ключевского. Работая над исследованием «Древнерусские жития святых как исторический источник» (1871), он изучил по рукописям 150 житий в 250 редакциях – и в результате многолетних исследований, значительно позже, пришел к самым пессимистическим выводам. За исключением немногих памятников, остальная масса русской житийной литературы оказалась бедна содержанием, представляя чаще всего литературное развитие или даже копирование традиционных типов. Но специалист-агиограф, каким был, к примеру, Георгий Федотов, даже из небогатых историческим содержанием житий умеет извлечь жемчужины исторической информации.
   Дело даже не в физической затрудненности обращения к источникам (из 150 житий или 250 редакций, известных еще В. О. Ключевскому, напечатаны не более полусотни преимущественно древнейших памятников, остальной же материал лежит в рукописях), а в сложности осмысления их и извлечения исторической информации.
   Вот почему не к рукописям, а к очеркам агиографа-профессионала отсылаю я любознательных читателей, пытающихся понять феномен русской святости, связь жизни и жития, роль образов русских святых в нашей духовной жизни.
Тихий голос громкой истории
   История Древней Руси – история громкая…
   Прислушайтесь: ржание коней, звон мечей, скрежет секир по щитам, крики раненых – битвы, которые вели наши предки за землю Русскую.
   А вот другие громкие звуки: перезвон колоколов храмов в церковные праздники, громкое пение крестных ходов, выкрики скоморохов на масленице, крики офень на ярмарке. Не в характере русского человека понурая молчаливость.
   Однако есть и тихая песня, и тихая молитва, и тихая колыбельная. А еще – тихий голос русской литературы той эпохи. Впрочем, это не более чем авторский прием, с помощью которого я хочу подвести читателя к другой теме для размышлений. Ибо академик Д. С. Лихачев, говоря о негромкости голоса древнерусской литературы, имел в виду нечто другое: отсутствие в ней гениальных взлетов, приглушенность в ней авторского начала. Действительно, не было в ней ни Шекспира, ни Данте. Это скорее хоровое, нежели сольное пение.
   Но вот что поразительно: не имея выдающихся солистов, древнерусская литература поражает величием целого, монументальностью общего, слаженностью и соборностью.
   Негромкость древнерусской литературы – не от слабости голоса. Просто литература первых веков первого тысячелетия после Рождества Христова была ближе к фольклорности, чем к индивидуальному творчеству писателей нового времени. Как не было, скажем, в резьбе по дереву безымянных пермских мастеров, в вышивках безымянных вологодских кружевниц, в литье безымянных олонецких кузнецов своих Джотто и Донателло, так не было в русской литературе той поры своих Шекспиров и Данте. Правда, чуть позднее в живописи мы видим крупные фигуры Рублева и Ушакова, Феофана Грека и Дионисия. Однако, во-первых, это позднее – о них рассказ в следующих очерках, а во-вторых – и в них традиция побеждала индивидуальность. Искусством неиндивидуальным была и древнерусская литература. Д. С. Лихачев очень точно заметил: древнерусские писатели не зодчие отдельно стоящих зданий, они – градостроители, работающие над грандиозным ансамблем.
   Удивительное свойство древнерусской литературы, также давно замеченное: неправда в ней прикрывается вымыслом, а вымысел маскируется правдой. Все описанные в древних источниках события либо реально имели место, либо считались свершившимися. Обратите внимание, древнерусская литература почти не знает условных персонажей. Имена действующих лиц в житиях святых и летописях совпадают! Все действующие лица – исторические персонажи, а не придуманные: Борис и Глеб, Феодосии Печерский, Александр Невский, Дмитрий Донской, Сергий Радонежский…
   При этом древнерусская литература рассказывает о тех лицах, которые действительно сыграли значительную роль в исторических событиях. Поняв это, можно понять и на первый взгляд завышенную самооценку русских – и наших древних предков, и наших современников: воспитывались-то на героических, выдающихся примерах, на судьбах героев, полководцев, святых, мыслителей, реально повлиявших на судьбу России.
   А как же юродивые, подвижники, отшельники? – спросит ироничный читатель. Какие «битвы» выиграли они? Может быть, самую главную, отвечу я, битву за «второе Отечество», за сокровенный мир духа, без которого не было бы ни могучего и богатого талантами русского народа, ни великого государства, им созданного, так как именно этим нашим предкам средневековые историки и писатели приписывали влияние на ход мировой истории, их молитвами, их нравственным воздействием на людей укреплялась Древняя Русь не меньше, чем походами и сражениями князей и их дружин…
   Жития святых людей строились по анфиладному принципу: со временем каждое житие дополнялось новыми свидетельствами, описанием посмертных чудес. Несколько житий одного святого могли быть соединены в новое произведение.
   Новыми сведениями дополнялась и летопись. Окончание летописи как бы отодвигалось, продолжая дополняться новыми сведениями о новых событиях. По точному замечанию Д. С. Лихачева «летопись росла вместе с историей». Так же дополнялись хронографы, исторические проповеди. Разрастались сборники поучений…
   Любой историк или литературовед ясно понимает ущербность и уязвимость предлагаемого читателям собрания: самые обстоятельные хрестоматии, антологии, издания текстов предлагают источники, вырванные из их органичного окружения в рукописях. Но ни один нормальный читатель, не являющийся в сей сфере узким профессионалом, просто для пополнения образования не осилит многотомные Великие Четьи Минеи, летописные своды, прологи, златоусты, измарагды, хронографы. И потому, читатель, примите как данность, поверьте специалистам на слово: сложившиеся в древнерусской литературе огромные, писавшиеся десятилетиями сочинения объединялись в своеобразный общий «эпос», рассказы людей о мире и его истории.
   Можно ли по фрагментам судить о целом? Наверное, да. Важно не забывать, что здесь предлагаются лишь малые фрагменты, целое же – велико и огромно, величественно и всеобъемлюще.
   Древнерусская литература, конечно же, оказывала значительное влияние на формирование духовности русского народа. Однако было и обратное влияние – литература формировала историю, как история – литературу.
   История Древней Руси была богата событиями. И каждое новое событие требовало нового освещения. Появлялись новые святые – нужны были новые жития. Насущные потребности сегодняшнего дня требовали новых проповедей и публицистических произведений. Развивающееся самосознание диктовало необходимость исторического самоопределения русского народа. Русские уже поняли себя как бы изнутри, свое предназначение и судьбу. Оставалось постигнуть себя в пространстве, в мире и мировой истории. Жития и притчи были известны и ранее византийцам, «нашим учителям» в православной и книжной культуре.
   Летопись была новым жанром. «Повесть временных лет» определила – впервые – место русских в остальном мире, нарисовала картину образования государства Русского.
   Так же историческая действительность и потребности древнерусского общества вызывали к жизни новые жанры и виды литературы. Литература тесно переплеталась с историей, история – с реальной жизнью, святые, чьи подвиги описывались в житиях, реально жили, существовали на этой земле, герои летописей – это наши реальные предки. Даже герои притч имеют конкретных прототипов. Все переплелось и спаялось за сотни лет. Как понять целое, не поняв составные части? Без частностей нет истории, нет прошлого. Вот почему даже данные в выборках, фрагментах произведения великой эпохи помогают ощутить ее аромат. Увидеть бескрайность лесов, полей, пашен, равнин… Сотни тысяч пахарей-смердов, возделывающих землю, и воинов, обороняющих ее от врага. Увидеть леса, полные дичи, реки, кишащие рыбой. Услышать крики, лязг металла битв, и песни девичьи свадебные, и плачи бабьи по погибшим воинам. Старинные летописи и другие литературные источники позволяют птицею пролететь над деревнями и городами Древней Руси, увидеть умелых мастеровых, зодчих, возводящих храмы и дворцы, крепости и часовни.
   Не идеализируя прошлого, не забывая о том, что жизнь была жестокой и суровой, жесткой и немилостивой, порой короткой и бессмысленной, помнить и о другом: в те далекие века великий народ воздвигал великое государство – Наше Отечество. А что краше своего дома?
Звучат лишь письмена
   Из древней тьмы на мировом погосте звучат лишь Письмена. Подавляющая доля свидетельств истории принадлежит слову. Исследователю, скажем, XX в. истинное раздолье, множество интереснейших источников – переписка, мемуары, документы, книги, архивы государственные и личные. Но чем глубже в толщу веков забирается историк, тем сложнее. Пытаясь восстановить «связь времен» русской истории XII–XIV вв., придется ограничиться лишь летописями, сохранившимися в поздних списках. Очень немного сохранилось официальных актов, памятников законодательства, редкими жемчужинами поблескивают произведения художественной литературы и канонические церковные книги. По сравнению с веком XIX – капля в море, достаточная, чтобы лишь насадить на кончик пера исследователя, однако вот вы пытаетесь проникнуть еще глубже в эпохи русской истории и убеждаетесь, что Х-XI вв. еще скуднее на письменные источники. Почему застроенные каменными палаццо, дворцами и крепостями Италия или Франция сохранили для своих обитателей века XX значительно больше письменных источников тех далеких эпох? Да вот как раз потому, что здания в основном были каменные. Русь же была в основном деревянной, и во время частых в старину пожарищ выгорали целые города со всеми накопленными столетиями сокровищами, в том числе иконами, книгами, рукописями.
   И все-таки, пусть в более поздних списках, летописи многие сохранились и доносят до нас объективный взгляд современника на исторические события, на реальные исторические персонажи. Читай летопись и представляй себе, как жили наши предки. И опять начинающего историографа ждет жестокое разочарование. Летописцы – живые люди – и привносили в свои записи свое видение событий и героев, свой субъективный взгляд на эпоху. Безоговорочно верить им нельзя.
   Мало того, летописцы рассказывали о крупных, ярких, потрясших Отечество событиях – на века. Всякие пустяки – быт, нравы, повседневную реальность – как одевались, как работали и что ели их современники, все это оставалось вне поля их зрения, казалось сиюминутным, неинтересным потомкам. А нам ведь весьма любопытно, как, скажем, учился в Древнем Новгороде в местной школе смышленый мальчик по имени Охрим. Или как сватались, как крестили детей, как умирали, как праздновали масленицу и Рождество, что носили бояре и смерды, воины и землепашцы, что ели в скоромные дни митрополиты, а что в «красные дни» – князья, как работала разведка Древней Руси и как готовились с вечера к утреннему сражению. Все интересно, даже элементарные торговые отношения наших пращуров, – мы ведь заново строим эти самые рыночные отношения, вполне понятные жителям Древнего Новгорода.
   Все эти проблемы, вопросы, когда речь заходит о Древней Руси Х-XIV вв., повисают в воздухе. Но их подхватывают… археологи, которые буквально, по меткому замечанию выдающегося нашего археолога, многолетнего руководителя Новгородской экспедиции МГУ В. Л. Янина, – «выкапывают их из-под земли». «Мы расчистим остатки древних жилищ, узнаем, какими приемами пользовались наши предки при изготовлении оружия и орудий труда, украшений и утвари, – писал В. Л. Янин в своей книге «Я послал тебе бересту», которой в середине 60-х гг. прошлого века зачитывалась с восторгом и изумлением «вся советская страна». – Мы восстановим в деталях окружающую средневекового человека обстановку, и для нас станет яснее он сам, подобно тому, как если бы мы зашли в незнакомый дом и, не застав в нем хозяина, составили представление о нем по его вещам».
   Археологические раскопки во многом дополнили летопись, позволили увидеть фон летописного рассказа, однако голос человека той поры, опять же по выражению академика В. Янина, оставался неслышен. Его озвучили лишь… берестяные грамоты, обнаруженные в 1951 г. экспедицией МГУ под руководством профессора А. В. Арциховского в Новгороде.
   Впечатление от открытия было потрясающим. Из-под земли были извлечены тексты, написанные нашими предками 500–800 лет назад… И в них было то, что никогда не попадало в летописи: повседневная жизнь. Что только не узнали мы о Древней Руси благодаря найденным в Новгороде берестяным грамотам: и о взаимоотношениях новгородцев с жителями нынешней Карелии, и о бартерных сделках, осуществляемых с ближними соседями, и о семейных отношениях горожан. Нашли даже книжку с картинками, относящуюся к XIII в… Она вошла в общую нумерацию берестяных грамот под номером 419».
   И дело здесь даже не в новых фактах, новых деталях исторического быта, подаренных берестяными грамотами, все дело – в самой атмосфере Древней Руси, аромате эпохи, который не мог быть передан поздними летописями или находками археологов. «Через много веков, – писал в начале 60-х гг. В. Л. Янин, – мы первыми познакомились с людьми, память о которых была полностью истреблена временем спустя какое-нибудь столетие после их смерти. На протяжении многих веков ни один человек на Земле не знал о них, прошедших по жизни, казалось бы, без следа. И вот теперь мы снова слышим голоса этих людей, вникаем в их заботы, видим их перед собой».
Штрихи к портрету предка
   Видим-то видим, но – лишь как бы внутренним взором. Читая древние берестяные грамоты, мы, конечно же, представляем людей, которые их писали. Это как бы портрет, дописанный нашей фантазией. Но не сохранилось ли портретов того времени? В нашем нынешнем представлении о портрете, конечно же, нет. И все же, все же…
   Ведь сохранились иконы X–XIV вв. А «икона» – это переделанное на русский лад слово греческое «экой», что значит образ.
   Происхождение свое православная икона ведет от эллинистической портретной живописи. В частности, среди ее «предков» – замечательные фаюмские портреты I–III вв. н. э.; написанные на досках восковыми красками изображения реально живших людей были найдены в местах их погребения в оазисе Фаюм в Нижнем Египте. И дошедшие до нас византийские иконы VI–VII вв. н. э. обнаруживают несомненное сходство с фаюмскими портретами. Первые иконы на Руси были греческого письма и, следовательно, доносили до нас, при всей условности такого предположения, изображения не древних наших предков, а древних византийцев и греков. Однако уже в XI в. рядом с греками работали русские мастера, а они, при всей строгости и необходимости соблюдения канонов, привносили в иконы и свое, русское, в частности черты своих современников в статичные изображения святых…
   И вот что еще интересно: как известно каноны были жесткие, и иконы в целом были похожи, где бы ни писались. И все-таки уже в XIII–XIV вв. появляется своеобразие в манере письма икон новгородских и псковских, ярославских и московских.
   Однако сегодня нам сравнивать их сложно, и основное представление о станковой живописи той эпохи сложилось у нас на основе новгородской школы. Произведения этой школы дошли до нас в значительно большем числе и лучшем состоянии, чем работы иконописцев других русских земель того же времени.
   С 30-х гг. XIII в. нашествие монголов надолго задержало естественное развитие культуры нации, художественная жизнь во времена ига на Руси лишь тлела. Новгород же, окруженный лесами, топями, болотами, делался для неприятеля труднодоступным и не испытал в полной мере последствия нашествия. Однако и здесь несколько десятилетий не возводились храмы, а стало быть, и не развивалась иконопись. Немногое создавалось. Немногое сохранялось столетия. Единицы памятников той эпохи дошли до нас…
   «Памятник прежде жившим… воспоминания о прошедших делах». Так определил назначение иконописи известный живописец XVII в. Симон Ушаков, ставивший весьма высоко мастерство своих предшественников из веков XIII–XIV…
   Люди творческие и самолюбивые, они не желали ограничиваться переписыванием при строгом соблюдении установленных канонов икон греческого письма, а создавали свою, русскую икону, причем «праобразцом» изображенных на ней святых нередко выступали вполне реальные люди, современники или недальние предки. Так, нетрудно попытаться увидеть черты реально живших в Древней Руси князей Бориса, «сидевшего» в Ростове Великом, и Глеба, «сидевшего» в Муроме. Коварно убитые их сводным братом Святополком, метко прозванным Окаянным, братья были после гибели канонизированы, причислены к лику мучеников. Первые русские святые… Свидетельства о них бережно собирают в глубине веков агиографы. Но и иконописцы щедро отдали дань этому сюжету… Одна из самых ранних икон ростово-суздальской школы, датируемая концом XIII – началом XIV в., как и более поздняя новгородская конца XIV в.,– передают нам облик князей как людей вполне реальных. Пытливый «изучатель древностей» может сам сравнить князей на иконах и… в летописях. Вот, скажем, как описывал современник князя Бориса: «Ростом высок, станом тонок, лицом красив, взглядом добр, борода и усы малы, ибо молод еще». Вроде бы и не сильно богатая характеристика. Однако бесспорно – портрет индивидуальности, которую нетрудно увидеть и на иконах той эпохи… Индивидуальности не только княжеской, но и… крестьянской. По точному замечанию М. В. Алпатова, характерной особенностью древнерусской иконописи, отвечавшей социальной структуре Древней Руси, было наличие в ней слоя «господского» и «крестьянского». Среди икон той эпохи мы находим роскошные работы мастеров из княжеских центров, при всей условности такой постановки вопроса, но вольно или невольно, прямо или косвенно передающие облик своих иконных прототипов, и изделия посадских и крестьянских мастеров, более бедные по материалу, незамысловатые по исполнению, но также несущие в себе внешние черты людей определенных социальных групп Древней Руси.
   Впрочем, связь иконы с внешним видом реально живших в данную эпоху людей – в контексте этого очерка – вовсе не цель исследования, скорее, средство втянуть читателя в далекий, возможно, от его интересов разговор об иконописи Древней Руси. «Портретное сходство» с нашими предками персонажей икон – вещь трудно доказуемая. Мне здесь хотелось подчеркнуть, что уже в первые десятилетия после освобождения от татаро-монгольского ига в русской иконописи намечается развитие своей, национальной школы, независимой от византийской. В XI–XII вв. на Руси действительно преобладала еще иконопись византийского характера, преимущественно большого размера, иконы походили на фрески. Изображались величественные, спокойные фигуры с устремленным на зрителя взглядом. В иконах XI в. больше спокойствия, в иконах XII в. – больше драматизма. Меняются эпохи, меняются иконописные концепции. Складывается русская школа, и «персонажи» икон своим внешним видом все более напоминают жителей Древней Руси, нежели Византии… В XIII–XIV вв. в некоторых работах сохраняются и развиваются традиции иконописи домонгольской эпохи. Однако появляются все больше явлений нового порядка, возникает удивительное явление в иконописи – так называемый русский примитив. Вынужденный разрыв с домонгольской школой, старыми традициями помогал складыванию национальной русской школы. Рублев и Дионисий появятся позднее. Но ведь для того, чтобы пришли в русское искусство эти гении, потребовались десятилетия XIII – начала XIV в., когда безвестные мастера закладывали основы будущего расцвета русской национальной иконописи.
   Любить русскую икону как произведение искусства может представитель любой религиозной конфессии. Понять ее как феномен русской культуры вне русского православия невозможно…
   Прежде всего, каждому, останавливающему свой взор на русской иконе, надлежит знать, что писались они людьми чистыми и благочестивыми, которые в обществе Древней Руси пользовались репутацией людей высоконравственных. Иконы могли писаться лишь убежденными в истинной правдивости того, что изображалось на досках и фресках. По словам М. Алпатова, глубокая человечность древнерусской иконы не только в том, что большинство их посвящено образу прекрасного, возвышенного человека или богочеловека. Человечность в том, что все, что в них изображено, соразмерно разумению, чувствам и переживаниям человека, окрашено его сопереживанием. Икона Древней Руси проникнута чистой верой ее писавшего, но лишена фанатичной страстности. В этом одна из ее коренных особенностей и отличий. Она добра…
   На одной иконе Богоматери XIII–XIV вв., экспонируемой в Третьяковской галерее, рукою ее владельца была написана целая молитва о спасении жизни князя и архиепископа и об избавлении от нашествия иноплеменных. По сути дела, каждая древнерусская икона – молитва.
   Нетрудно изучить древние источники, запомнить сюжеты древнерусских икон, усвоить каноны тех лет. Не поняв икону Древней Руси сердцем, научившись лишь «толковать» ее сюжет и рассказывать об эпохе, ее породившей, современный человек рискует пройти мимо этого уникального явления нашей национальной культуры, остаться глухим к призыву, читаемому посвященным в глазах иконных «персонажей». С верой иконы писались. С верой и постигаются. Ибо икона не есть окно в реальный мир – при всех внешних схожестях иконных святых и реально живших людей, при всей достоверности изображенных в иконных клеймах эпизодов реальной жизни князей, монахов, дружинников, крестьян – икона если и окно, то в мир потусторонний – это к концу жизни поняли крупнейшие наши искусствоведы, заложившие основу науки о русской иконописи, – М. Алпатов и В. Лазарев. Древнерусская икона еще и тем уникальна, что давала представление об обоих мирах – реальном и потустороннем.
   Исследователь В. Лазарев в последней своей работе (рукопись лежала на его столе в день смерти, 1 февраля 1976 г.) «Русская иконопись от истоков до начала XVI в.» приводит тому необычайно красноречивое подтверждение.
   В Третьяковской галерее хранится уникальная икона, так называемое Устюжское Благовещение, происходящая из Георгиевского собора Юрьева монастыря под Новгородом. Чем же она уникальна? Сцена Благовещения представлена в ней в редчайшем иконографическом изводе – со входящим в лоно Богоматери младенцем. В верхней части иконы изображен в полукружии Ветхий Деньми, от чьей руки идет прямой луч к лону девы Марии. Тем самым художник показал с предельной для его времени (речь идет о ранней эпохе древнерусской иконописи XI–XIII вв.) наглядностью, что действительно воплощение Иисуса Христа произошло по воле всевышнего в момент благовещения. В. Лазарев в связи с разбором этой иконы пишет: «Для конкретного мышления новгородцев очень характерно, что художник либо заказчик остановился именно на данном иконографическом варианте. В связи с этим невольно вспоминается один рассказ, приведенный в прибавлении к Софийской I летописи под 1347 г. Здесь повествуется о поездке новгородцев в земной рай, который они во что бы то ни стало хотели увидеть своими глазами, иначе говоря, хотели убедиться, как и на иконе, в конкретности того, что по природе своей было трансцендентным».
   И опять – в седой старине глубокой находим новое подтверждение странности и привлекательности духовной жизни наших предков.
   Можно выучить наизусть сотни страниц искусствоведческих текстов, проштудировать десятки томов и не понять в русской истории ее главного стержня, на котором и строилось здание русской православной духовности, – своеобычности духовной жизни русского православного человека, равно доверчиво относившегося к реальному и трансцендентному, одинаково старательно постигавшего красоту окружающего его мира материального, мира природы, и мира духовного, мира веры, и одновременно – стремительно создававшего вокруг себя гармоничный мир красоты (храмы, иконы, произведения мелкой пластики, ювелирные украшения, посуду и т. д.).
«Красно украшенная земля русская»
   «О светло светлая и красно украшенная земля Русская!»– восклицает автор древнего памятника нашей письменности «Слова о погибели Русской земли». И далее перечисляет «многие красоты», удивляющие на Руси, – озера и реки, горы и дубравы, «города великие» и «села дивные». Все в гармонии и многообразии, вдохновляющем художественное творчество народа…
   «Не счесть утрат, понесенных художественным наследием Древней Руси, – пишет Лев Любимов в «Искусстве Древней Руси», – от беспощадного времени и не менее беспощадного невежества. Погиб целый океан красоты. Однако не счесть и художественных богатств, оставленных Древней Русью, которыми и по сей день украшена наша земля».
   Из восторга и удивления перед окружающим гармоничным миром, гармонии души, рождаемой православием, перешла красота в повседневный быт – в вышивку и резьбу по дереву, в ювелирное и гончарное искусство, в кузнецкое да плотницкое мастерство.
   Также, как вера, архитектура, живопись, церковное пение, слово сливались в синтез искусств, в удивительную гармонию прекрасного в православном храме, так и окружающая человека в повседневном его быту красота – в предметах быта, украшениях, одежде и т. д. – сливалась в гармонию бытия.
   Врожденное чувство прекрасного, стремление к красоте – ее постижению и ее созданию, столь убедительно выразившиеся в архитектуре, иконописи, фресках, деревянной скульптуре Древней Руси и столь ярко запечатленные в летописном сказании о «выборе веры» (выбрали на Руси веру с самым красивым обрядом), – все это позволило уже в эпоху Х-XIV вв., условно обозначенную как Древняя Русь, вобрать русским в себя, воспринять и использовать для своих творческих задач художественную систему Византии с тем, чтобы на рубеже эпох, к концу XIV в., дать возможность русскому гению достичь полного расцвета, истинной самобытности.
   Если истоки высоких достижений в архитектуре, храмовой росписи, иконе, мелкой пластике XI–XIV вв. нужно искать в менталитете русского народа, формируемом православием, то истоки высоких достижений в русской архитектуре, искусстве, ремеслах последующих эпох лежат, конечно же, в Древней Руси.
   Как перья удивительной жар-птицы сверкают сквозь толщу веков произведения прикладного искусства, созданные нашими предками. И благодарить за этот праздник мы должны прежде всего археологов. Именно на основе археологических находок XX в. были созданы исследования Н. В. Покровского, М. В. Седова, Б. А. Рыбакова, M. М. Постниковой-Лосевой, Н. Г. Платонова, Т. В. Николаевой, H. Г. Порфиридова, А. Д. Арциховского, С. М. Темерина, Ю. Л. Шаговой, М. Д. Полубояринова, Г. Н. Бочарова и др.
   Особенно удивительными, открывшими нам многогранный талант русских людей, живших в Х – XIV вв., были открытия, сделанные археологами в Новгороде. И не только художественный гений народа помогали понять бережно вынутые из земли произведения древних мастеров, но и психологию древних новгородцев, их быт, нравы, всю сложную и противоречивую историю новгородской республики. Если мы хотим понять свои истоки, основы нашей современной культуры, нужно заглянуть в историю Господина Великого Новгорода.
   Так, произведения прикладного искусства, сохранившиеся на протяжении веков в новгородской земле, помогли понять тесную связь, существовавшую между прикладным и изобразительным искусством – монументальной и станковой живописью, миниатюрами и орнаментами рукописных книг. Выдающийся художник, искусствовед и реставратор Игорь Грабарь в одной из своих ранних статей оставил необычайно яркую и эмоциональную, в то же время научно точную зарисовку:
   «Одного взгляда на крепкие, коренастые памятники Великого Новгорода достаточно, чтобы понять идеал новгородца – доброго вояки, не очень обтесанного, мужиковатого, но себе на уме, почему и добившегося вольницы задолго до других городов, предприимчивого не в пример соседям, почему и колонизировавшего весь гигантский Север; в его зодчестве – такие же, как он сам, простые, но крепкие стены, лишенные назойливого узорочья, которое, с его точки зрения, «ни к чему», могучие силуэты, энергичные массы.
   Идеал новгородца – сила, и красота его – красота силы. Не всегда складно, но всегда великолепно, сильно, величественно, покоряюще. Такова же и новгородская живопись – яркая по краскам, сильная, смелая, с мазками, положенными уверенной рукой, с графами, прочерченными без колебаний, решительно и властно».
   Становление своего стиля уже в XII в. и расцвет новгородских ремесел были продиктованы целым рядом причин. К этому времени города российские, и в частности Новгород, окончательно приобретают характер ремесленных центров. В нем начинают создаваться ремесленные объединения. Хозяйственный подъем Новгорода сопровождается общим подъемом культуры. Появляется светская литература. Одна за другой возводятся церкви и монастыри, для украшения которых требовались самые различные предметы – от литургической утвари до простейших лавок. Ремесленник постепенно от работы на заказ переходит на работу для рынка. Возникают мастерские, объединяющие ремесленников с определенной специализацией.
   Так возникает в Новгороде уже в первой половине XII в. крупная мастерская серебряного дела, объединив при себе чеканщиков, резчиков, ювелиров, эмальеров, в XIV в. мастерская вновь расширяется, объединив еще и мастеров меднолитейного дела…
   Тогда же, в XII в., в Новгороде возникают и с каждым последующим веком расширяются мастерские резчиков по дереву, мебельщиков, костерезов и т. д. А поскольку в культуре все взаимосвязано, то, скажем, под влиянием развития деревянной резьбы особое своеобразие приобретает орнаментика новгородской рукописной книги. С подражания резьбе по дереву начинали первые резчики по кости, влияние стилистики резьбы по дереву долгое время чувствовалось и в серебряном деле.
   И в каждом ремесле новгородцы достигали уровня, как сейчас сказали бы, мирового класса.
   Обработка металла, скажем, в Новгороде всегда занимала лидирующее место среди ремесел, новгородские серебряники упоминаются в летописях. Мастерские ювелиров были открыты археологами. Даже в слоях XI–XII вв. видно, что мастера умели делать и уникальные украшения, и недорогую серебряную посуду, иконки, украшения из меди и бронзы. Наряду с литьем уже с XI–XII вв. ремесленники Великого Новгорода знали чеканку, ковку, скань, эмаль по золоту и меди. Вещи были удивительно красивы не только по форме, но и по цвету. Так, скажем, до нас дошли эмали той эпохи с сочетанием синего, зеленого, красного, голубоватого цветов. Как никогда ранее в Х–ХII и позднее, в XIII–XIV вв., ремесла и искусства развивались в удивительном синтезе, воздействуя друг на друга. И, скажем, те же медальеры и эмальеры следовали за живописью фрески и иконы. Однако связь была не только между ремеслом и искусством, существовали невидимые нити, соединяющие ремесла и искусства древнего Новгорода и средневековой Европы, – мастера Новгорода Великого – это очевидно уже при первом сравнении – прекрасно знали произведения западноевропейских коллег.
   Искусство в эту эпоху, как и в иные, отражало общее состояние страны и народа, – татаро-монгольское иго задержало рост архитектуры, редко стали строиться храмы, – и тут же это «культурное торможение» отразилось на прикладном искусстве, иконе, фреске – стало меньше заказов… А художники и ремесленники той поры ещё не умели «работать в стол». Но – и это очень важно для последующего развития культуры – художественная традиция при этом не прерывалась! Особенно в художественных ремеслах не прекращался непрерывный творческий процесс. И, может быть, в большей степени, чем в других странах, в Древней Руси, скажем, в XIII в. народное творчество, по меткому замечанию Г. Бочарова, «буквально пронизало и оплодотворило все виды искусства». В Новгороде этот процесс проявился особенно заметно. Ибо здесь, под влиянием народных художественных вкусов, грекофильское направление слабло все быстрее, все громче заявляли о себе свои, национальные стилистические особенности, приемы, грани.
   И вот что интересно: то, что национальное побеждает в стилистике, подтверждается и тем, что национальное побеждает в тематике. Так, под влиянием народных традиций и сказок в прикладное искусство, в икону и фреску все более проникают «свои» святые – типа Георгия, свои герои – вроде Александра Невского…
   Русский историк И. Рыстенко, автор опубликованного в 1900 г. труда о легендах, посвященных святому Георгию, определял время сложения русских духовных стихов о Георгии и драконе концом XII – первой половиной XIII в. В то же время Георгий-змееборец начал вытеснять в русской живописи и прикладном искусстве Георгия-воина. И большинство памятников с изображением Георгия дошло до нас тоже из Новгорода. «Чудо Георгия о змие» сделалось излюбленным сюжетом в искусстве как Новгорода, так и прилегающих областей, и далеких «сфер влияния», как, например, Карелии – с XIII в. Причем на Севере Георгий становился, пожалуй, самым любимым и распространенным святым (в какой-то степени с ним мог «соревноваться» лишь святой Никола) и воспринимался здесь как символ борьбы с суровой природой и языческими племенами. Недаром, как писал А. П. Шапов в работе «Древние пустыни и пустынножители на северо-востоке России» (СПб., 1906), на путях новгородской цивилизации воздвигались многочисленные церкви, посвященные Георгию.
   И тут происходит очень важная с точки зрения формирования русского православного менталитета метаморфоза, замеченная когда-то нашим замечательным искусствоведом Г. К. Вагнером: происходит постепенное преломление византийских иконографических изводов в местные, складывающиеся на Руси традиции. Уже в первой половине XII в., как заметил Г. К. Вагнер, новгородские художники наделяли Георгия чертами как мученика, так и воина: на нем не только хитон и плащ, но и доспехи, он держит в руках крест и меч. А ведь иконографические изводы, совмещающие в одном лице и мученика, и воителя, были неизвестны в византийской иконографии! Сложение их происходит на русской почве, а символика приспосабливается к реальной действительности. Вслед за Георгием и чисто русские страстотерпцы Борис и Глеб тоже начинают изображаться с мечом и крестом.
   Отход от жестких византийских канонов, стремление к созданию своего, чисто русского стиля началось, скорее всего, в прикладном искусстве, а уж потом перешло вначале на иконопись, а затем и на фреску. Отпечаток народных вкусов хорошо заметен на серебряных панагиях XIII в. Интересный пример высказанного выше тезиса – небольшая шиферная иконка XIII в. в серебряной сканной оправе в Троице-Сергиевой лавре. На фоне иконы – плохо читаемая надпись «Святой Георгий». Изображение всадника, поражающего копьем змия, выполненное в высоком рельефе, чрезвычайно наивно и во многом напоминает глиняные народные кони-игрушки. Фигура Георгия большеголова, с маленьким туловищем, по замечанию исследователя троице-сергиевской коллекции Т. В. Николаевой, – словно вырезана из дерева и напоминает найденные на Севере деревянные иконы-рельефы.
   Происходит, если так можно выразиться, русификация искусства Древней Руси, постепенная замена жестких византийских канонов своими русскими, продиктованными нередко народным творчеством, обогащенным народным, сельским ремеслом. В искусство XIII в. приходит обобщенный и лаконичный рисунок, упрощенная композиция, некоторая, выражаясь формулой Г. Н. Бочарова, «простоватость образов, а иногда и примитивизация стиля». Вначале – в прикладном искусстве, вслед за ним – в иконописи. И вновь, спустя какое-то время, отшлифованные иконописцами новые каноны возвращаются в прикладное искусство. Так, созданные в новгородской литейной мастерской и обнаруженные археологами литые иконки с Георгием XIV в., по наблюдению Н. Порфиридова, свидетельствовали об интересе мастеров к определенному иконографическому типу, весьма близкому к реально жившим в то время новгородцам, и изображали крепких, хорошо сбитых, коренастых, приземистых мужичков. Трактовка изображений – плоскостная, подчеркнуто силуэтная, как и в живописи той поры, которую обстоятельно исследовал В. Н. Лазарев. Причем ремесленники-литейщики изготавливали литые изделия для самых широких кругов новгородского люда и, в соответствии со вкусами своих заказчиков, привносили в свои (часто напрямую именно заказанные) изделия черты народного примитива. Причем, не боясь нарушить иконографию, мастера смело вводили в литье новые художественные приемы и земные, реалистические детали. Так, например, по наблюдению Г. Бочарова, орнаментальный прием или мотив «веревочки», украшающий рамки иконок новгородских литейщиков, явно шел от литых деревянных пилястр-колонок, оформляющих новгородскую мебель и другие бытовые изделия XII–XIV вв. Одно ремесло влияло на другое, все вместе – на икону и фреску, а потом обогащенные ими приемы и мотивы возвращались обратно. Шло складывание национального искусства, основанного на православии, но взращенного на сочной почве народных, исконно русских представлений и об окружающем мире, и о прекрасном.
   Вот еще любопытный пример, подтверждающий верность высказанного выше тезиса: самое древнее искусство на Новгородской земле, наверное, резьба по дереву. Самые ранние деревянные ковши, обнаруженные на раскопках, относятся к X в., самые поздние – к XIV в., однако формы их, по наблюдению исследователей 50-60-х гг. XX в. В. Седова и И. Засурцева, были почти идентичны! Шесть веков держались каноны и приемы народных мастеров! Объяснить это можно тем, что сложившиеся в древности приемы были тесно связаны с магическими языческими обрядами, праздниками-братчинами, традициями пира, где вкруговую зелье пьется из ковша, в Х–XII вв. они «накладываются» на православные христианские праздники. В органичном симбиозе приемы ремесленников доживают вплоть до XX в.! В России, наверное, наиболее свободно, органично безболезненно произошло наложение православия на язычество, одной культуры на другую. И основу этой органики нужно искать в Древней Руси XII–XIII вв.
   Если же говорить о специфике выбора материала новгородскими ремесленниками, то и тут есть свои особенности. Так, в области литья, серебряного дела новгородцы мало отличались от коллег из западноевропейских цехов, не уступая ни в качестве, ни в количестве продукции. А вот по части работы с деревом мастера Древней Руси опережали мастеров дальнего зарубежья (не говоря уже о ближнем)…
   Весь быт Древней Руси был связан с деревом, лесом. Из бревен рубились дома, на досках писались иконы, из дерева вытачивали посуду, выстругивали ковши и ложки, вырезали шахматы, из бересты сворачивали туеса, на бересте писали грамоты…
   Мебель, сделанная древнерусскими мастерами, была проста и прочна. Декор мебельный свидетельствовал об умении сочетать яркость с масштабностью, простоту с монументальностью. До XII в. мебель вообще делалась, как правило, не столярами из специальных мастерских, а самими горожанами (не говоря уже о селянах) – короба, лавки, стулья, столы делали для себя, как правило, сами. Иногда проявляя при этом большую смекалку и фантазию, создавая мебельные шедевры из кривулин-развилок, корневищ. В XII в., веке расцвета древнерусских ремесел, появляется мебель «рангом» повыше, – созданная ремесленниками, специализирующимися на ее изготовлении. Появляются кресла и скамьи-лавки со спинками. Новгородскими экспедициями обнаружено свыше десятка разных спинок кресел и узорных спинок скамей XII–XVI вв. Мастера-профессионалы делали и относящиеся к этой далекой эпохе братины, ковши, станцы, кубки, чаши и чарки, блюда, украшенные узорочьем, выточенные на токарном станке, – они пришли на смену долбленой посуде, делавшейся самими селянами и горожанами, но и после появления «токарной» посуды долбленая еще долго бытовала в древнерусском городе и селе.
   Реже мебель, чаще посуда для усиления декоративного, а может быть, как предполагает Г. Бочаров, и магического начала украшаются либо гравированными и красочными изображениями различных чудовищ, либо получают скульптурные навершия в виде головок фантастических животных.
   Открыв современной цивилизации древнерусские декоры, изделия из дерева, металла, кости, глины, археологи, а затем и искусствоведы более всего поразились и порадовались не столько даже высокому мастерству, сколько… доброте, в них заложенной. Это были вещи, созданные людьми православными, нацеленными на доброе отношение к окружающему миру. Как писал Г. Бочаров, древнерусской культуре был чужд «дух устрашения»: в орнаменте, в скульптурных навершиях почти не встречаются «чудовища», которые вызывали бы неприятное чувство. Иногда – строгость, чаще – юмор и насмешка, добродушие.
   Искусство православных жителей Древней Руси было строгим, монументальным, иногда – возвышенным, иногда – по-мужицки заземленным, но всегда человечным и жизнерадостным, оптимистичным (вспомним одну из заповедей христианства: уныние и отчаяние – тоже грех!).
   И второй, очень важный момент, который мне чрезвычайно близок и понятен в искусстве Древней Руси Х– XIV вв. и который как бы приближает к нам ту далекую эпоху изографы ли, кузнецы, резчики по дереву, мебельщики или гончары, все они работали на достаточно высоком уровне, при том что, как и в другие эпохи, существовали люди разных талантов. Но – почти каждое художественное произведение этой драматичной, но светлой по духовности эпохи было создано на высоком художественном уровне вне зависимости от того, делалось оно для себя или для продажи. И на продажу делали как для себя, любовно и старательно. И это, по мнению специалистов по эпохе, в значительной степени подготовило расцвет профессионального искусства XII–XIV вв., опиравшегося на народные традиции, на опыт и мастерство простых ремесленников.
   Высокие достижения народного, ремесленного искусства Древней Руси питали и гениальные всплески в храмовых росписях, и удивительное развитие светского жилого интерьера, дворцовые росписи. Как пелось в былине, «на небе зори, и в тереме зори, все в тереме по-небесному» – красным да лепым был, видно, интерьер жилища древнерусского князя, расписанный древним мастером и описанный в былине.
   И красоту оценить жители Древней Руси могли, и посмеяться над собой.
   В 1956 г. в Неревском раскопе Новгорода был найден небольшой камень с карикатурным изображением новгородца, может быть, первым в русском искусстве дружеским шаржем… Находка датируется XI в.
   В отличие от камня дерево – материал недолговечный, но и о XI, и наверняка о XII в. можно судить по сохранившимся памятникам резьбы и росписи по дереву. Как ни странно, реже встречаются в раскопках произведения из кости – казалось бы, материала более прочного.
   Дело тут не в материале, а в менталитете жителя древнерусского города или села: дерево было материалом более привычным и близким, обработкой кости занималось сравнительно мало мастеров, тогда как по дереву работал каждый второй.
   Однако изучение находок из кости не просто раздвигает наши представления об уровне художественных ремесел Древней Руси, но и позволяет – вновь – увидеть взаимосвязь искусств и ремесел в ту эпоху, столь важную для развития последующих эпох русской культуры. Так, относящаяся к XII в. рукоять ножа, обнаруженная в новгородском раскопе, выполнена в виде рыбы сига. Кружочки – глазки, целиком покрывающие поверхность предмета, начинают смотреться как рыбья чешуя. Такая орнаментация рукоятки препятствует скольжению вещи в руке, приобретая тем самым определенную утилитарность. Интересно, что впоследствии мотивы рукоятей-рыб были использованы новгородскими книжными писцами-орнаменталистами.
   Костяные находки, относимые археологами к XII в., как отмечали еще в конце 40-х гг. XX в. С. А. Изюмов и позднее А. В. Арциховский, могут многое рассказать о быте наших предков в ту эпоху, – из кости делались различные инструменты, украшения для книг и одежды, накладки налучий, костяные петли колчанов, женские украшения с изображением русалок и драконов.
   … Чем дольше изучают ученые Древнюю Русь, тем больше узнают о ней, о себе, о народе нашем. Вот, скажем, долгое время считалось, что в Древней Руси были лишь привозные вещи из стекла. Археологи опровергли это предположение: при раскопках Смоленска, Полоцка, Любеча, Рязани и других городов были обнаружены не только работы древнерусских мастеров из стекла, но и целые стеклодувные мастерские. Более того, внедрение новых методов в археологию, в частности спектрального анализа, позволило выявить свинцово-кремнеземное и калиево-свинцово-кремнеземное стекло, неизвестное нигде, кроме Руси. Это позволило точно определить, что произведения из стекла, созданные из этих составов в домонгольскую эпоху, были созданы именно русскими мастерами.
   Русское стекло было очень высокого качества. Как доказал Л. А. Безбородов, оно не покрывалось перламутровым налетом от долгого пребывания в земле, как византийское, оно было совершенным по технике, – браслеты, бусы, посуда изготавливались путем вытягивания, навивки, накручивания, т. е. способами, филигранно заимствованными находчивыми русскими из других ремесел, в частности металлобработки. Уже в XI–XII вв. из стекла (русского стекла!) в Древней Руси делались украшения и посуда, и даже… оконное стекло. И хотя стеклодувные мастерские пока не найдены в ряде русских городов, были они повсеместно, что доказывает большое количество найденных повсюду изделий из русского стекла. По мнению археологов, начало бытования стекла в Древней Руси – Х–XI вв., расцвет – ХII–XIV вв. Причем – еще одно проявление высокого колористического, эстетического вкуса наших предков из Древней Руси – стеклянные изделия отличались тонкой и разнообразной цветовой гаммой, с преобладанием фиолетового цвета. М. Д. Полубояринов в своем исследовании о стеклянных браслетах древнего Новгорода отметил такую любопытную особенность, он задумался, почему едва ли не половину всех находок составляли темные браслеты! И исток этой эстетической, на первый взгляд, традиции стал искать в… технологии. И обнаружил удивительную, но уже привычную находчивость русского человека. Дело в том, что средневековая технология была такова, что любое отклонение от нормального режима варки приводило к получению не прозрачной, а темно-грязной массы. Ошибки, особенно у подмастерьев и учеников, случались достаточно часто – не выбрасывать же добротное сырье. И мастера нашли выход: они придавали браслетам из темной массы сложные формы, дополняя их цветной перевитью, изделие приобретало особую нарядность… В конце XIV в. мода на стеклянные украшения проходит. И мастерские хиреют. У каждого искусства и ремесла – свое начало, свой пик, своя судьба…
   История стеклодувных мастерских в Древней Руси – своего рода срез менталитета и культуры древнерусского горожанина. Как пишет Э. Ю. Шапова в исследовании «Стеклянные изделия древнего Новгорода», история стекла Древней Руси интересна общей связью и историей декоративно-прикладного искусства профессиональных изографов: как и в других случаях, древние новгородцы, например, не только из произведений своих земляков (где они диктовали спрос и, следовательно, «заказывали музыку»), но и среди привозных изделий отбирали лишь то, что отвечало местным вкусам, лишь те изделия, которые отвечали их представлениям о красоте.
   Древняя Русь прислушивалась и тогда к «мировой моде», но, не пытаясь диктовать миру свою, жила-то по своим законам, в том числе и в сфере прекрасного. Своя жар-птица была у каждого гордого рязанца или новгородца, смолянина или ярославца. И у каждого мастера Древней Руси было свое перо жар-птицы. Уж коли ухватил, не выпустит. Именно поэтому искусство Древней Руси и сейчас вызывает самый живой интерес. Там – истоки нашей сегодняшней самобытности. И – завтрашней.
Связь времен и искусств
   Удивительно перекликаются в Древней Руси разные искусства и ремесла, то одно доминирует, то другое, воздействуя друг на друга, стимулируя друг друга, воспринимая быстро и доброжелательно друг у друга опыт и достижения.
   Принятие христианства дало могучий толчок развитию искусств, оно способствовало совершенствованию каменного зодчества, а с ним и монументальной, а затем и станковой (иконной) живописи. Ведь живопись была органичной частью православного храма. Стены, купола, своды храма покрывались фресковыми росписями, которые вместе с декоративной скульптурой, отделкой интерьера, драгоценной утварью создавали единый художественный ансамбль.
   И первые века жизни «в православии», Х–XI, доминировала именно монументальная живопись – мозаика, фреска…
   Изучение этих памятников Древней Руси многое приоткрывает в духовной жизни русского православного человека, ибо искусство тогда было далеко не так уж условно и отвлеченно, каким стало позднее. Нередки были портретные изображения, причем наделенные острой характерностью. Однако усиление проповеди монашества, аскетизма, отрицания земного мира уже в начале XII в. формирует новый стиль, для которого характерны условность и отвлеченность. Человеческие лица в живописи становятся все более бесстрастными, утрачивают индивидуальные особенности.
   В XII–XIII вв. в зодчестве и живописи все ярче обрисовываются местные школы, связанные с процессом дробления Руси и самостоятельной переработкой старой художественной традиции Х-XI вв. в новых региональных культурных центрах, таких, как Владимир, Новогород, Псков и Старая Ладога. Среди них в хорошем состоянии до нас дошли, например, части росписи конца XII в. Дмитриевского собора во Владимире – дворцового храма князя Всеволода Большое Гнездо. По формулировке М. К. Каргера, это «последний яркий отзвук эллинистической традиции в русском искусстве».
   Как всегда, богатую пищу для размышлений о взаимосвязи искусств в Древней Руси дают памятники Великого Новгорода. Жемчужина архитектуры эпохи и ее монументальной живописи – собор Софии, выстроенный в 1045–1050 гг. Роспись была завершена в 1105 г. А в 1144 г. были исполнены фрески в притворах. И хотя от росписи сохранились лишь фрагменты, они дают представление о стиле художественной эпохи. Не только русские надписи, но и существенные особенности в трактовке лиц и фигур, сближающие эти фрески с более поздними новгородскими росписями XII в., не оставляют у специалистов сомнений в том, что фрески 1106 г. были исполнены русскими, по-видимому новгородскими, мастерами.
   Одним из самых драгоценных памятников культуры Древней Руси – до разрушения храма фашистами в годы второй мировой войны – была роспись Спаса-Нередицы (1199). Когда-то все стены, столбы, своды, арки и купол храма были покрыты фресками, сохранившимися на протяжении долгих веков. Своеобразный новгородский колорит с преобладанием ярких, интенсивных цветов: красно-коричневых, желтых, зеленых, белых и синевато-голубых, характерный рисунок, русские надписи с пробивающимся местным говором – все это не оставляло у специалистов сомнений в новгородском происхождении мастеров церкви на Нередице. Причем М. К. Каргер приводит крайне любопытное наблюдение, свидетельствующее и о национальных, и о художественных чертах менталитета «творческой интеллигенции» Древней Руси. Он, например, обратил внимание на то, что над росписями работала целая группа живописцев, каждый из которых, в рамках обязательных иконографических схем, сумел сохранить свою творческую индивидуальность. При внимательном «прочтении» росписей становилось очевидно, что один мастер писал широким живописным мазком, другой имел склонность к графической манере, третий соединял живописность с четким графическим контуром. И при всем своеобразии почерка каждого вместе они создали удивительно целостную по композиции и единству иконографической схемы роспись…
   Монгольское нашествие нанесло тяжкий удар по художественной культуре Древней Руси. Культура была на подъеме, на взлете. Как птицу подбила древнерусскую культуру татарская стрела. Даже для Новгорода, избежавшего непосредственной встречи с иноземными полчищами, это было тяжелейшей травмой, ибо культура развивает не только на почве взаимовлияний разных видов искусств.
   Можно было выжить на новгородском островке русскости, но сохранить, а тем более развить художественную традицию на острове крайне трудно…
   Однако золотые перья жар-птицы русской культуры не были сожжены в пожарищах войн и нашествий. И уже к 90-м гг. XIII в., и особенно в первые десятилетия XIV в. начинается возрождение, русский Ренессанс. Не растеряв в годы татарского ига свои традиции, сокровища, духовность, Новгород начинает лидировать в этом процессе.
   Мощный подъем русской культуры в конце XIV в., последовавший за Куликовской битвой, способствовал тому, что в русском искусстве XIV в. черты нового художественного движения проявляются с каждым новым десятилетием с новой силой.
   Гораздо большей силой и свободой отличается и русская живопись этой эпохи – для нее становится характерной установка на эмоциональное раскрытие образа человека. Начинается это «очеловечивание» живописи с фрески, продолжается в станковой живописи – иконе.
   Замечательный памятник этой эпохи – собор Снетогорского монастыря во Пскове с удивительными росписями, исполненными в 1313 г. У специалистов нет сомнений – они созданы были местными, псковскими мастерами. И вновь связь искусств увидели здесь исследователи: фрески «корреспондируются» с более поздними псковскими изображениями…
   Но не порывались и связи с византийской традицией, с поисками мастеров европейского Возрождения.
   Как считают исследователи культуры этой эпохи, эта связь просматривается в монументальных росписях церкви Успения на Волотовом поле. Памятник этот погиб в годы второй мировой войны, а с его гибелью прекратилась и дискуссия вокруг него. Споры были и по датировке росписей (1363? 1352? 80-е гг. XIV в.?), и вокруг авторства – то ли грек, то ли новгородец, русский? Однозначно соглашались – шедевр, да еще и перекликающийся динамикой построения композиции и отдельных фигур, глубоким эмоциональным напряжением, ролью архитектурного пейзажа с фресками и мозаиками Константинополя, Сербии, Болгарии, Греции, Грузии…
   Необходимо сказать, что славянские связи в Древней Руси были развиты значительно сильнее, чем можно было бы предположить, не обращаясь к памятникам культуры. Так, погибшие в годы второй мировой войны фрески церкви Спаса на Ковалеве в Новгороде были исполнены в 1380 г. – еще одно свидетельство своеобразия развития художественной культуры эпохи – на средства некоего Афанасия Степановича и «подружки» (жены) его Марии, как сообщала об этом надпись над западным входом в храм. По мнению специалистов, росписи были созданы, скорее всего, сербскими мастерами. Балканские мастера, работавшие в Ковалевском храме, несли в своем искусстве традиции византийской живописи XIV в., однако, что весьма примечательно, уже усложненные и обогащенные, переосмысленные в русской художественной среде.
   Так изучение памятников архитектуры и монументальной живописи Древней Руси подводит к сложным размышлениям о взаимосвязи культуры во времени и пространстве, о связи архитектуры, монументального и прикладного искусства. Каждому непредубежденному зрителю становится очевидно: у этой культуры были глубокие корни в народном многовековом творчестве, у нее была монолитная православная база, ей были свойственны широта и многообразие стилей и культурных связей. И она выстояла, продемонстрировала миру уникальное явление в истории мировой цивилизации.
Русский православный календарь
   Древняя Русь вела отсчет времени по лунным фазам, вставляя лишний месяц, чтобы календарь не расходился с временами года. Славянские названия месяцев (просинец, цветень, листопад) свидетельствуют о тесной зависимости людей от природы, сроков сельскохозяйственных работ, а, следовательно, величины урожая. В 988 г., после крещения, на Русь пришло христианство, а с ним и свой церковный календарь. В быт вошли иконы, почитание святых, пострадавших за веру в первые века христианства, посты, молитвы. Люди с трудом привыкали к новой религии, и потому христианские праздники, особенно совпадавшие по времени с языческими, они старались наполнить близким им смыслом. Постепенно сплав церковного и народного календарей, происходивший в течение нескольких веков, сделал жизнь православного христианина необыкновенно мудрой и поэтичной.

ЭПОХА «МОСКОВСКОГО ЦАРСТВА»

   Россия и русские… «Огромность» России и загадочная русская душа… Многие русские философы прошлого задумывались о взаимосвязи русского характера и созданной волей и характером русских огромной и сильной страны. «В душе русского народа есть такая же необъятность, безграничность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине», – писал великий русский философ Н. А. Бердяев (1874–1948) в сочинении «Русская идея». В другой своей работе – «Судьба России» – он рассматривает такой парадокс: «Россия – самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире. И русский народ – самый аполитичный народ никогда не умевший устраивать свою землю.<…> Русский народ создал могущественнейшее в мире государство, величайшую империю. С Ивана Калиты последовательно и упорно собиралась Россия и достигла размеров, потрясающих воображение всех народов мира».
   Как возникло государство Российское? Как вообще могло случиться, что народ, только что сбросивший многовековое иго, смог так быстро создать державу мирового значения? Что же такое было в идее русской государственности, что привлекло «под руку» Москвы другие народы? Какие общегуманистические идеи русского православия позволяли сравнительно мирным и бескровным путем расширять и границы Русского государства и границы русского православия? Какие русские князья (а затем – цари), в силу каких объективных обстоятельств или (и?) личных своих качеств сумели реализовать созревающую в русском народе идею русской государственности? XV–XVI вв. в этом плане самые, наверное, определяющие в истории государства Российского…
   С оговорками можно сказать, что становление государства Российского пришлось на эти два века – XV и XVI, время, которое называли «эпохой Московского царства». Век рождения России…
   Россия! Это гордо звучащее для уха россиянина имя как раз и родилось в конце XV в. Еще продолжали называть страну, возникшую в результате объединения древних русских земель вокруг Москвы, Русью, как повелось со стародавних времен. Иные называли ее Московией, а обитателей – московитами. Но все чаще и чаще звучало, постепенно выходя на первый план, и новое имя – Россия!
   Два первых века централизованной России были полны великими и трагическими событиями – оборона от иноземцев южных и западных рубежей, превращение великого княжества в царство, смелые реформы, четвертьвековая Ливонская война, присоединение Сибири, опричнина, закрепощение крестьян, воссоединение Украины с Россией, крестьянские войны…
   Века в истории нашего Отечества драматичные, противоречивые и во многом загадочные… Можно спорить о том, чем было для Руси татарское иго и чем стало для России «Московское царство». Бесспорно одно: вряд ли в мировой истории есть иной пример «восстановления из пепла» державы мирового значения. «Атлантиды», как правило, гибли, оставляя о себе лишь воспоминания. Или, подобно Греции и Риму, отзвуки – порой принципиального значения, но лишь отзвуки, – как в европейской культуре эпохи Возрождения.
   Иначе произошло у нас. Из Руси родилась могучая Россия. Как это произошло? Интересную концепцию развития этого процесса в истории нашего Отечества предложил крупный русский историк, философ культуры, богослов и публицист Георгий Петрович Федотов (род. в 1886 г. в Саратове, умер в 1951 г. в Бэконе, штат Нью-Джерси, США), произведения которого лишь в самое последнее время стали доступны нашему читателю. В статье «Россия и свобода» он указывает, что Москва своим возвышением была обязана татарофильским, предательским действиям своих первых князей, что воссоединение Руси, создание могучего централизованного государства осуществлялось через насильственные захваты территории, вероломные аресты князей-соперников при поддержке церковных угроз и интердиктов. «Не извне, а изнутри татарская стихия овладевала душой Руси, проникала в плоть и кровь». Да и само собирание уделов, считает Г. П. Федотов, совершалось «восточными методами»: снимался весь слой населения и уводился в Москву, заменяясь пришлыми и чужими людьми, выкорчевывались местные обычаи и традиции. «Кто из тверичей, рязанцев, нижегородцев в XIX веке помнил имена древних князей, погребенных в местных соборах, слышал об их подвигах, о которых мог бы прочитать на страницах Карамзина?… Малые родины потеряли всякий исторический колорит, который так красит их… Русь становилась сплошной Московией, однообразной территорией централизованной власти: естественная предпосылка для деспотизма».
   Но старая Русь не сдалась без борьбы, пишет далее Г. Федотов. И нам сегодня остается лишь размышлять: была ли иная возможность для рязанцев да нижегородцев сохранить в тех условиях свою «малую родину», кроме как влиться в «большую»?
   Наиболее активно эта оппозиция деспотизму проявляется в XVI в., что, кстати, само по себе говорит, что оппозиция была не столько централизации и созданию единого государства Российского под рукой московских князей, сколько деспотии этих князей, что уже относится к другой группе факторов – субъективных. Да, нас и сегодня привлекают в тех стародавних временах борцы за свободу, пусть даже выступали они за далекую для сегодняшних читателей свободу церковных деятелей, аристократов, бояр. «Русская церковь раскололась между служителями царства Божия и строителями Московского царства. Победили осифляне (в современной транскрипции иосифляне. – Г. М.) и опричники. Торжество партии Иосифа Волоцкого над учениками Нила Сорского привело к окостенению духовной жизни. Победа опричников, нового «демократического» служилого класса над родовой знатью означала варваризацию правящего слоя, рост холопского самосознания в его среде и даже усиление эксплуатации трудового населения». И далее Федотов делает то, что до последнего времени в отечественной историографии было не принято: рассматривает альтернативы исторического развития России. Что было бы, если бы исторические события развивались несколько иным путем? Это интересно даже тогда, когда речь идет о незначительных событиях отечественной истории, здесь же – о переломном этапе! Давайте задумаемся вместе с русским историком и философом, «что было бы, если бы «ближней раде» Адашевых, Сильвестров и Курбских, опираясь на земский собор, удалось начать эру русского представительного строя? Этого не случилось. Князь Курбский, этот Герцен XVI столетия, с горстью русских людей бежавший из московской тюрьмы, спас в Литве своим пером, своей культурной работой честь русского имени. Народ был не с ними, народ не поддержал боярства, возлюбил Грозного. Причины ясны. Они всегда одни и те же, когда народ поддерживает деспотизм против свободы <…>: социальная рознь и национальная гордость. Народ имел, конечно, основания тяготиться зависимостью от старых господ и не думал, что власть новых опричных дворян несет ему крепостное право. И уж, наверное, он был заворожен зрелищем татарских царств, падающих одно за другим перед царем московским. Русь, вчерашняя данница татар, перерождалась в великую восточную державу:
А наш белый царь над царями царь
Ему орды все поклонилися»

   Вчитываясь в статью Г. П. Федотова, постепенно постигаешь его взгляд на философию русской истории. Он не отрицает необходимость и прогрессивный характер объединения русских земель под «рукой Москвы», а говорит лишь о «восточных методах» этого объединения, он приветствует возрождение Руси в XV–XVI вв., создание могучего Русского государства. Но и предлагает задуматься над альтернативой: а не была бы Русь более, если хотите, цивилизованной страной, если бы победила линия «ближней рады» – Адашева, Сильвестра, Курбского, не меньших, право, патриотов земли Русской, чем, скажем, Малюта Скуратов? Кто знает, произойди такое, победи идеи Нила Сорского и Андрея Курбского, вся наша история могла бы быть иной, Россия, без сомнения, и при таком развитии событий была бы ныне великой державой, но сколько крови не пролилось бы, скольких ненужных жертв удалось бы избежать, насколько органично вошла бы она сегодня в мировое сообщество цивилизованных народов…
   Драматизм истории нашего Отечества еще и в том, что в такого рода альтернативных ситуациях «выбор пути» Россией далеко не всегда был удачным. Дискуссия вокруг «неизбежности», «закономерности» татарского ига, обусловленного раздробленностью русских земель, княжеской междоусобицей. Есть в историографии и концепции, согласно которым татарское иго не имело для Руси сколько-нибудь драматических последствий. Рассмотрение истории России в контексте нескольких предшествующих и последующих веков не дает возможности с этим согласиться. Надолго отбросило назад Россию татарское иго. Казалось, после веков рабства не поднимется, не выпрямится «земля Русская, упоенная кровью, усыпанная пеплом», ставшая «жилищем рабов ханских», пишет H. М. Карамзин в статье «О Древней и Новой России» (она была сочинена для императора Александра в 1811 г., оставалась в неизвестности до 1837 г., когда отрывок из нее напечатал А. С. Пушкин в «Современнике»). Но, продолжает знаменитый русский историк, «сделалось чудо. Городок, едва известный до XIV в. от презрения к его маловажности, долго именуемый селом Кучковом, возвысил главу и спас отечество. Да будет честь и слава Москве!»
   И далее: «Глубокомысленная политика князей московских не удовольствовалась собранием частей в целое: надлежало еще связать их твердо, и единовластие усилить самодержавием. Что началось при Иоанне I, или Иване Калите, то совершилось при Иоанне III: столица ханская на берегу Ахтубы, где столько лет потомки Рюриковы преклоняли колена, исчезла навеки, сокрушенная местью россиян. Новгород, Псков, Рязань, Тверь присоединились к Москве вместе с некоторыми областями, прежде захваченными Литвой. Древние юго-западные княжения потомков Владимировых еще оставались в руках Польши; зато Россия, новая, возрожденная, во время Иоанна IV приобрела три царства: Казанское, Астраханское и неизмеримое Сибирское, дотоле неизвестное Европе».
   Если Г. П. Федотов акцентирует внимание на «азиатских» формах объединения Руси, то H. М. Карамзин – на прогрессивном характере самого акта объединения.
   Наиболее логичен в оценке важнейшего для судьбы России процесса другой наш известный дореволюционный историк – С. М. Соловьев. Общее направление его рассуждений в «Истории России с древнейших времен» логически безупречно и подтверждено анализом большого фактического материала. Он считал, что образование Русского централизованного государства было исторически подготовленным, объективно обусловленным историческим явлением. Во всяком случае, как справедливо пишут авторы комментариев в книге III А. М. Сахаров и В. С. Шульгин, читатель найдет в пятом и шестом томах «Истории России…» С. М. Соловьева «ряд верных конкретных наблюдений над взаимной связью политических процессов в течение одного из важнейших и сложных периодов русской истории – периода укрепления русского централизованного государства».

Портрет в контексте истории. Государи
ИВАН III: ЕГО ДЕЛА И ВРЕМЯ

   Имя Ивана III упоминалось и будет упоминаться во многих очерках данного раздела. И это закономерно. Если исходить из ставшего естественным для нашего сегодняшнего мировоззрения приоритета общегуманистических принципов над классовыми, придется признать, что цари русские далеко не все были тупыми самодурами. Ивана III можно уверенно назвать выдающимся русским государственным деятелем, проявившим незаурядные военные и дипломатические способности. Именно при нем русские земли обрели единство, сбросили татаро-монгольское иго.
   Иван был умелым политиком, патриотом и Руси, и ее столицы – Москвы. При нем русские архитекторы и умельцы вместе с приглашенными из Италии мастерами начали перестройку Кремля, были воздвигнуты доныне поражающие гармонией и красотой Успенский и Благовещенский соборы, заложен Архангельский, многие светские дворцовые здания.
   Глава могучего государства, Иван III к титулу великого князя и государя прибавляет слова «всея Руси» (такие попытки делалась и ранее, при Иване Калите например, но амбиции тогда не подкреплялись реальной властью; теперь же она была). И дело тут не в тщеславии русского государя, а в престиже России в делах международных.
   И вот уже Папа римский спешит укрепить дружеские связи католического мира с православной Россией, представшей могучей и великой перед лицом изумленной Европы. Ивану III предлагается рука православной христианки Зои Палеолог, воспитывавшейся после взятия турками Константинополя в 1453 г. при дворе римского Папы. И на брак этот Иван III соглашается во имя престижа России. Жена русского государя получила при венчании имя Софьи. Брак этот поднял международный авторитет Ивана III.
   Где с помощью брачной церемонии, где – оружием дипломатии, в коей был весьма искусен, а где и мечом добивается Иван III все новых успехов во имя России. С его именем связаны ликвидация ордынского ига, временное ослабление угрозы со стороны Крымского и Казанского ханств. Столь же успешной была и внутриполитическая деятельность Ивана III. По воспоминаниям современников, был он грозен с подданными, но мудр в делах государственных. Склонностью своею добиваться успехов, говоря языком летописи, «многаго совета ради с мудрыми и мужественными» соратниками своими и «ничего не начинати без глубочайшего и многаго совета» Иван III напоминает Петра I.
   «Создав Российское государство, – уверенно утверждает В. Ф. Антонов – он заложил основы ее государственных учреждений, дал ему и новый общероссийский закон. Он стал основателем и устроителем его».
   Формально Иван III оставался великим князем. Однако ему удалось закрепить за своими наследниками титул царя и самодержца. При нем вошел в практику торжественный придворный церемониал.
   Но это все – как бы внешний антураж царской власти. Для последующей судьбы России куда важнее были другие нововведения Ивана III. Это и рост влияния Боярской думы (Иван III «встречи», т. е. выражения непокорности, не терпел, но с мнением бояр считался, с Думой – советовался). Это и совершенствование управления государственными делами, сформировавшее фундамент нового аппарата власти – приказов XVI в. Это и принятие в 1497 г. Судебника, создавшего новое судопроизводство. Надо сказать, что ни Англия, ни Франция, ни Германия общегосударственных законов, подобных Судебнику Ивана III, тогда еще не имели.
   Разумеется, Иван III создавал Российскую державу как феодальное, классовое государство, отмечает А. Дегтярев в книге «Трудный век Российского царства». Конечно же, будучи сыном своего жестокого века, он бывал жесток (и прозвище Грозного тоже заслужил), бывал и коварен в отстаивании своих интересов. Но обладал замечательным качеством (отмечаемым и Карамзиным, и Ключевским, и Соловьевым, и советскими историками), ставящим его в ряд выдающихся государей тогдашней Европы: когда надо было решать государственные дела, умел подниматься выше личных интересов и предрассудков времени. Его биографы, современники, дворянские и буржуазные историки последующих веков, соотечественники и иноземцы отдавали должное радению Государя всея Руси за интересы Отечества. Так, отмечают, что он охотно использовал передовой опыт западноевропейской науки и техники, поощряя занятия и в своей отчизне. Он приглашал в Россию видных архитекторов, врачей, деятелей культуры, мастеров. Обладая тонким знанием человеческих характеров, он выдвигал из окружающей среды талантливых полководцев, умных дипломатов, деловых администраторов, порою вопреки дворцовой интриге.
   К концу княжения Ивана III мы видим его сидящим на независимом троне. Истинный строитель новой России, он действительно сделал ее сильной и независимой. Но был государь и феодалом жестоким, так как был человеком своего времени. Пословица тех лет гласила: «Которая служба нужнее, та и честнее». В XVI в. «служба» Государя всея Руси оказалась нужней для объединения всех русских земель в могучее независимое государство. Этой праздничной нотой и можно было бы закончить сюжет, но «материал» протестует. Право, заслуживает Иван III более детального портрета…

   Один из лучших портретов Ивана III принадлежит H. М. Карамзину, обратимся к нему. Итак, московский князь Иван III пробыл на великокняжеском престоле 43 года. В далеком 1462 г. он унаследовал от отца, Василия Темного, ослепленного в молодости соперниками, большое Московское княжество, территория которого составляла 400 тысяч квадратных километров.
   А сыну своему княжичу Василию Иван III оставил огромную Державу, ее площадь выросла в пять раз и превышала 2 миллиона квадратных километров.
   Стремительное завершение формирования Русского государства и длительное княжение Ивана III современникам H. М. Карамзина казалось тесно связанным. Ведь недаром подданные Ивана III называли его и Грозным, и Великим. Лишь постепенно эта фигура потускнела на историческом небосклоне и «громкие» прозвища закрепились за его потомком и преемником – Иваном IV и Петром I.
   Задача историка сходна с задачей художника – реставратора – снять тусклую паутину времени, дать возможность заиграть первозданными красками иконе или парсуне, персонажу или бытию историческим.
   Если отказаться в историографии от поздних наслоений антимонархизма, от вульгарно-социологических подходов, выйти из-под магии обаяния таких государей, как Петр I, отвлечься от ужасов опричнины времени Ивана Грозного, сделавшей его в сознании народном и памяти не менее знаменитым, чем государи для Руси более полезные и к народу добрые, то и окажется, что несправедливо мало знаем мы об «государе державном и великом князе Иоанне III Васильевиче», как называет его H. М. Карамзин в посвященной ему главе «Истории государства Российского».
   На двадцать втором году жизни сделался он государем.
   «Но в лета пылкого юношества он изъявлял осторожность, свойственную умам зрелым, опытным, а ему природную: ни в начале, ни после не любил дерзкой отважности: ждал случая, избирал время; не быстро устремлялся к цели, но двигался к ней размеренными шагами, опасаясь равно и легкомысленной горячности, и несправедливости, уважая общее мнение и правила века. Назначенный судьбою восстановить единодержавие в России, он не вдруг предпринял сие великое дело и не считал всех средств дозволенными».
   Не будем идеализировать Ивана III, был он достаточно противоречив. Впрочем, как и его время. Однако перечитайте последнюю фразу в «характеристике», данной Ивану III H. M. Карамзиным: «… не считал всех средств дозволенными в выполнении великого дела…» Дорогого стоит такое качество у правителя. А в остальном, что ж… Был он сыном своего времени, нес в себе все его черты. Как верховный правитель феодального государства он действительно немало сделал для того, чтобы уже в обозримом будущем поднялось и окрепло, стало первым сословием государства русское дворянство. Как полководец, воевал с себе подобными средневековыми правителями. Но воевал не ради грабежа, не за присоединение чужих владений, а за возврат в российское лоно земель древней Киевской державы. Под знаком этой борьбы и прошел почти полувековой срок его княжения. Точно сказано у H. М. Карамзина: «Россия Олегова, Владимирова, Ярославова погибла в нашествие монголов; Россия образована Иоанном; а великие державы образуются не механическим слеплением частей, как тела минеральные, но превосходным умом державных».
   А ведь «принял» он государство в час нелегкий. Московское княжество, хотя и было уже самым крепким среди русских земель, в середине XV в. еще подвергалось многим опасностям и зависело от Орды. На северной границе (в 80 верстах от Москвы!) – лежали владения своенравных тверских князей, на юге – в ста верстах – сторожевая линия против татарских набегов. На западе – в сотне верст от Можайска – владения великого князя литовского, некогда захватившего у России смоленские, брянские и другие земли.
   А уже во второй половине XV в. Московское княжество превращается из просто сильного княжества в мощную централизованную державу. И все это – при Иване III.
   Без кровопролитных боев добивается Иван III (после «стояния на Угре» в 1480 г.) полной и окончательной независимости. Он вообще, по наблюдению историков, умел превращать военные проблемы в дипломатические, владея обоими этими искусствами – военным и дипломатическим – в равной мере.
   Целеустремленно и упрямо создает он Российское государство: вначале отбился от Орды, потом способствовал добровольному присоединению Ярославского княжества, Пермской земли, Ростовского княжества… В 1478 г. частью Русского централизованного государства стала богатейшая феодальная республика Господин Великий Новгород. Еще через семь лет Иван III завершает борьбу с непокорной Тверью. В 1489 г. был предпринят поход московитов в Вятскую землю. К Москве присоединились и один за другим присягнули на верность московскому князю удельные князья вяземские, новосильские, мезецкие и другие.
   Идет «собирание» русских земель. В конце XV в. появляется новое имя Русского централизованного государства – Россия. Впервые мы встречаем его в летописях времени Ивана III. Постепенно «российский» начинает означать принадлежность к государству, а «русский» – к определенной народности. Россия изначально складывается как многонациональное государство.
   Роль в этом процессе Ивана III высоко оценивали и его современники, и историки дореволюционные, и советские исследователи. А для H. М. Карамзина Иван III – и вовсе любимый исторический персонаж.
   «Иоанн, рожденный и воспитанный данником степной Орды… без учения, без наставлений, руководствуемый только природным умом дал себе мудрые правила в политике внешней и внутренней: силою и хитростию восстановляя свободу и целость России, губя царство Батыево, тесня, обрывая Литву, сокрушая вольность новгородскую, захватывая уделы, расширяя владения псковские до пустынь сибирских и норвежской Лапландии, изобрел благоразумнейшую, на дальновидной умеренности основанную для нас систему войны и мира, которой его преемники долженствовали единственно следовать постоянно, чтобы утвердить величие государства. Бракосочетанием с Софиею обратив на себя внимание держав, раздрав завесу между Европою и нами, с любопытством обозревая престолы и царства, не хотел мешаться в дела чуждые: принимал союзы, но с условием ясной пользы для России; искал орудий для собственных замыслов и не служил никому орудием, действуя всегда, как свойственно великому хитрому монарху, не имеющему никаких страстей в политике, кроме добродетельной любви к прочному благу своего народа! Следствием было то, что Россия, как держава независимая, величественно возвысила главу свою на пределах Азии и Европы спокойная внутри и не боясь врагов внешних».
   Чрезмерно благостная картина? Идеальный образ правителя?
   Излишняя восторженность в создании образа Ивана III замечается и самим историком. И спустя несколько страниц он размышляет:
   «История не есть похвальное слово и не представляет самых великих мужей совершенными. Иоанн как человек не имел любезных свойств ни Мономаха, ни Донского, но стоит как государь на высшей степени величия. Он казался иногда боязливым, нерешительным, ибо хотел всегда действовать осторожно. Сия осторожность есть вообще благоразумие: оно не пленяет нас подобно великодушной смелости; но успехами медленными, как бы неполными, дает своим творениям прочность.
   Что оставил миру Александр Македонский? – славу. Иоанн оставил государство, удивительное пространством, сильное народами, еще сильнейшее духом правления, то, которое ныне с любовью и гордостью именуем нашим любезным отечеством».
   Опять вроде бы начал скромно, избегая похвалы, кончил – панегириком. Ну а объективно то, что успел создать Иван III, с чем в историю любезного Отечества вошел?
   Мы упомянули в основном его внешнеполитические акции по складыванию, собиранию российских земель в государство. Но ведь государство-то надобно было укреплять и изнутри.
   Оно, скажем, не могло существовать без общего правопорядка и законодательства. Поэтому в 1497 г. был создан первый общерусский Судебник. Он, в частности, установил для крестьян срок перехода от владельца к владельцу – за неделю до Юрьева дня осеннего и неделю после него.
   При Иване III росли города и села. С исчезновением мелких границ развивается торговый обмен.
   Крепла страна, неплохо шли международные дела. Народ дает Ивану III прозвище Грозный (задолго до внука Ивана IV), но в похвальном смысле: грозный для врагов…
   «Он умножил государственные доходы приобретением новых областей и лучшим порядком в собирании дани… – отмечает H. М. Карамзин. – Вероятно, что казна имела также немалый доход от внешней торговли: недаром Великий князь столь ревностно заботился об ее безопасности в Азове и в Кафе…».
   «Иоанн учредил лучшую городскую исправу или полицию…»
   «Здесь же вместим одну любопытную черту его заботливости физическом благосостоянии народа». Историк имеет ввиду не развитие Иваном III физкультуры и спорта в средневековой Руси, а борьбу с эпидемиями, с проникновением болезней из-за рубежа.
   Или вот такая отмечаемая H. М. Карамзиным привлекательная черта:
   «… Иоанн в делах веры оглашал терпимость [к иноверцам] с усердием ко православию».
   При Иоанне было совершено древнейшее, как пишет H. М. Карамзин, «из всех описанных европейских путешествий в Индию»– тверичанина Афанасия Никитина. «В то время, как Васко да Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш тверитянин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о догматах их веры», – с истинно русским добродушным ехидством подмечает историк.
   «История не есть похвальное слово…» Все так. Но разве не на пользу Отечеству был тот факт, что, по утверждению H. М. Карамзина, «Иоанн, включив Россию в общую государственную систему Европы и ревностно заимствуя искусства образованных народов, не мыслил о введении новых обычаев, о перемене нравственного характера подданных;
   … Иноземцам не заграждал пути в Россию, но единственно таким, которые могли служить ему орудием в делах посольских или торговых; любил изъявлять им только милость, как пристойно великому монарху, к чести, не к унижению собственного народа».
   Многое началось на Руси с Ивана III. Даже герб российский – двуглавый орел (кто об этом сегодня помнит?) – был принят Иваном от царей греческих – по свойству (в силу родственных связей): Иван III соединил его на своей печати с гербом московским. На одной стороне был изображен орел, на другой – всадник, попирающий дракона, с надписью: «Великий князь Божиею милостию господарь всея Руси».
   Растущее при Иване III могущество страны более всего было заметно по расширяющемуся год от года «каменному строению» в городах. Украшались храмами, укреплялись стенами и башнями старые города, строились новые… Особенно много строилось тогда на Руси храмов. Тоже ведь факт о времени говорит и о государе. Одно состояние у державы – когда храмы строятся, другое – когда они рушатся. Так, в Пскове за XV в. их было построено около 60, в среднем каждые полтора-два года появлялся новый храм. Псковские мастера работали и в Московском Кремле.
   Москва к началу царствования Ивана III, «возникшая в век слез и бедствий, не могла еще похвалиться ни одним, истинно величественным зданием», – признает H. М. Карамзин. И то, что в XV в. неузнаваемо изменились и Москва, и резиденция великого князя – Кремль, во многом заслуга самого Ивана. Строительство в столице велось непрерывно. Препятствия и неудачи не останавливают государя российского. Рухнул грандиозный Успенский собор! По указанию Ивана III за дело берется приглашенный из Венеции архитектор Аристотель Фиораванти. Используя традиции русской градостроительной техники, старой русской архитектуры и черты стиля эпохи Возрождения, создает талантливый итальянец с русскими мастерами архитектурный шедевр. В 1479 г. собор занял главенствующее место в кремлевском ансамбле.
   А тем временем строилась и новая церковь на кремлевском подворье митрополита, а за ней – уже начал возводиться трехглавый Благовещенский собор, а итальянские зодчие тем временем ведут строительство большого великокняжеского дворца (30 лет его строили – с 1485 по 1514 г.), Марко Фрязин и Пьетро Антонио Солари всего за четыре года возводят знаменитую Грановитую палату. Отстраиваются денно и нощно вокруг Кремля новые башни и стены. Кремль при Иване III приобретает вид, сохранившийся до 1929 г.
   «Таким образом, – констатирует H. М. Карамзин, – Иоанн украсил, укрепил Москву, оставил Кремль долговечным памятником царствования».
   К памятнику этому приложили руку – наряду с русскими (зачастую, увы, безымянными) мастерами – и талантливые иностранцы. Кроме зодчих великий князь выписывал из Италии «мастеров пушечных и серебреников и иных». Но вот интересная особенность правления Ивана III, отмеченная H. М. Карамзиным.
   «Иоанн, чувствуя превосходство других европейцев в гражданских искусствах, ревностно желал заимствовать от них все полезное, кроме обычаев, усердно держась русских: оставлял вере и духовенству образовать ум и нравственность людей; не думал в философском смысле просвещать народа; но хотел доставить ему плоды наук, нужнейшие для величия России».
   Многотрудные заботы об Отечестве дали себя знать. В июле 1503 г. он начал «изнемогати тяжелой болезнью». Сказалась и смерть в апреле того же года жены – Софии Палеоло г. Судя по описаниям, у 63-летнего Ивана III произошло кровоизлияние в мозг. 27 октября 1505 г. он умирает и на московский престол вступает княжич Василий III Иванович.
   Масштаб государственного деятеля проявляется ведь и в том, продолжается после смерти его политика или нет.
   Судите сами. Василий III пробыл на троне 28 лет и все это время верно следовал заветам Ивана III. Крепил державу, заботился о дворянстве, без крайней нужды не воевал, стараясь закрепить созданное отцом. При нем присоединились к Москве горячий Псков, самолюбивый Смоленск, своенравная Рязань, княжества Черниговское и Северское. Много внимания уделял Василий III внутренним делам – росла торговля, развивались ремесла, строились города, обрастая посадами и слободами, возводились новые храмы, монастыри, крепости. Когда минуло ему 51 год, дождался он от брака с дочерью литовского князя Еленой Глинской долгожданного наследника престола. В грозовую ночь 25 августа 1530 г. родился мальчик, названный в честь деда Иваном, чтобы вместе с именем перенял он от Ивана III ум, государственную мудрость и военную доблесть.
   А ему было суждено стать Иваном Грозным.

Портрет в контексте истории. Государи
ЦАРИЦА СОФЬЯ

   Почти четыре месяца добиралась невеста великого князя московского от Рима до Москвы вместе с обозом подарков князю от папы, надеявшегося на обращение Ивана III в католическую веру. Хотя и отличали воспитанницу его «ум и хитрость» (эти черты отмечают все историки), хотя и имела Зоя Палеолог определенное (преувеличенное историками) влияние на мужа, веру свою он менять не собирался. Совсем не прост был Иван III, как могло показаться за тысячи верст от Москвы. Тонким был дипломатом. И брак с Софьей был ему нужен для укрепления международного статуса Руси, провозглашения ее преемницей Византийской империи (а значит, и его, Ивана, преемником императора Константина XI).
   Что же касается границ воздействия на Ивана III его венценосной супруги, то он к ее советам прислушивался, уважал за ум и образованность, но поступал все-таки сообразно своему уму и расчету. Тому находим мы подтверждение и в «Записках о Московии» С. Герберштейна.
   Однако, по единодушному мнению современников (во вся случае, тех, кто оставил свои записи об этом) – летописи путешественников, австрийского ли посла при дворе Ивана IV Сигизмунда Герберштейна, польского ли историка XVI в. Рейнгольда Гейденштейна или английского поэта Джона Мильтона, – женщиной она была незаурядной.
   Итальянские хроники сохранили для нас описание внешности юной Софьи. Если им верить, была она красивой, изящной, невысокого роста. Обладала очень живыми, выразительными глазами и удивительно белой кожей. При большой начитанности владела рукоделием. Известна пелена 1494 г. в Троице-Сергиевой лавре, вышитая Софьей (возможно, по рисунку Дионисия)… По характеру была открытой, склонной к просветительству и меценатству. Стремилась привлечь в Россию деятелей науки и культуры, итальянских врачей, мастеров. При ней и при участии итальянских мастеров (притом, что и на Руси мастера были не хуже, взаимовлияние культур всегда на пользу) началось строительство многих замечательных архитектурных сооружений.
   Имела Софья, по воспоминаниям и запискам посланников европейских дворов и русских летописцев, способности и склонности к дипломатии– подтверждение этому вы найдете и на страницах сборника «Россия XV–XVII глазами иностранцев». Ее «величавость и ласковость» в дипломатических делах отмечал, в частности, венецианский посланник Контарини.
   Настойчивость и последовательность характера Софьи явились и в ее активной антиордынской позиции – она поддерживала освободительную линию Ивана III, приведшую в лето 1480 г. к знаменитому «стоянию на Угре» и освобождению от ордынской зависимости. Это признают и те историки, которым ее поведение в те трудные для Руси времена не во всем кажется идеальным.
   Нужно признать, что идеальной личностью Софья не была при всех ее достоинствах. По мнению современников, довольно своевольно обращалась с княжеской казной, что, по мнению летописцев, нередко шло вразрез с намерениями мужа. Но растраты делала не из мотовства, а преднамеренно, создавая себе опору среди князей и бояр. Хотя, бывало, и корысти ради. Так Н. Л. Пушкарева в книге «Женщины Древней Руси» пересказывает почти детективную историю об ожерелье, которое Софья подарила своей племяннице в 1483–1484 гг., тогда как у Ивана III были относительно этого драгоценного изделия совсем другие планы.
   «С начала 80-х годов XV в. не было в Московском княжестве почти ни одного крупного политического события или конфликта, – пишет Н. Л. Пушкарева, – в котором не была бы замешана Софья Фоминична». И надо честно признаться, нравилось это на Руси далеко не всем. Вмешательство Софьи Фоминичны в дела престола многим казалось чрезмерным. Князь Андрей Курбский в «Истории о великом князе Московском» писал в раздражении, что «в предобрый русских князей род всея диавол злые нравы, наипаче же женами их злыми и чародейницами», причем «наипервейшей» из «чародейниц» считал Софью Палеоло г.
   Действительно, полна «зла» и «чар» история борьбы Софьи за престол для своего сына Василия Ивановича в обход законного наследника Дмитрия – сына умершего Ивана Ивановича Младого, старшего сына Ивана III. Был тут и заговор, оппозиция, измена, предательство и т. д. И тут Софья победила. В 1505 г. стал Василий III после смерти отца государем всея Руси. Так что не только в истории царствования Ивана III, но всей династии Рюриковичей оставила великая княгиня Софья заметный след. Тем более всего нам и интересна.

ПРАВОСЛАВИЕ И МИЛОСЕРДИЕ. ИСТОКИ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ НА РУСИ

   Как Земля, когда-то считали древние, стоит на трех китах, так Цивилизация стоит на трех принципах: развития и совершенствования сфер материальной, духовной и межличностной. Испокон веку у всех народов, как бы ни были они разделены временем и пространством, существовал и существует единый символ – треугольник. Олицетворение семьи – отец, мать, дитя; символ триединого Бога, символ великой Троицы, олицетворение взаимосвязи: прошлое – настоящее – будущее…
   У предпринимательства и благотворительности на Руси прекрасное прошлое, трудное и драматическое настоящее, оптимистическое будущее. И предпринимательство, и благотворительность на Руси, в современной России, – имеют историческую перспективу. Ибо великое историческое прошлое позволяет увидеть истоки неистребимости в наших соотечественниках и предприимчивости, и милосердия…
   Сегодня все мы часто оборачиваемся назад, с тревогой, интересом и удивлением заглядывая в свое прошлое, ищем в его нравственном опыте ответы на сегодняшние вопросы. «Отречемся от старого мира…» Отреклись. И во многом потеряли себя, лучшие российские традиции, лучшие качества русского народа. Но, сильны истоки, и велика вера и надежда на восстановление духовности и нравственности, предприимчивости и милосердия. Все острее ощущаем мы сегодня потребность в деловой и духовной преемственности.
   Свобода, предоставляемая сегодня деловому, талантливому, предприимчивому человеку, и одновременно с этим – интерес деловых людей к традициям благотворительности и меценатства на Руси – одна из наиболее важных и вселяющих оптимизм черт нашего тревожного и драматического времени. Милосердие – глубоко естественная потребность человека. Благотворительность – традиционная, веками складывавшаяся черта русского православного человека.
   Сегодня Церкви вернули право на благотворительную деятельность: среди верующих и неверующих, в больницах и местах заключения. Традиции такой деятельности, легшие в основу благотворительности православных дворян-предпринимателей, купцов, интеллигенции на протяжении многих веков, – корнями своими уходят и в постулаты христианства, и в традиции русского православия. На слуху у каждого: «Возлюби ближнего своего…» Возлюби ближнего– как себя самого, а дальнего– как ближнего. Но любовь – чувство активное. И возлюбив – сделай добро. Совершай добро на протяжении своей жизни, и тебе зачтется. Совершай благие, милосердные дела, и все они лягут на весы на Страшном суде. «Да не оскудеет рука дающего…»
   Конечно, больше может дать тот, кто много имеет. Нравственность благого, доброго дела не зависит от масштаба материального вклада, – зависит масштаб воздействия на окружающую жизнь. Располагающий большими материальными возможностями располагает – объективно – и большими возможностями благотворного воздействия на жизнь духовную.
   Не удивительно, что на Руси традиции благотворительности восходят к деяниям русских князей и иерархов Русской Православной Церкви. И берут свои начала в деятельности Святого Владимира – первого христианского князя, чья забота о бедных и мягкость, по словам летописца, «выходила даже из пределов государственной пользы». Центрами благотворительности и милосердия на Руси на протяжении многих веков были русские монастыри. Мы как-то забыли в своем воинствующем атеизме, что монастыри были уникальными культурными центрами, – там располагались библиотеки, собрания икон – то есть произведений мастеров – нередко выдающихся – русского и зарубежного (в основном – византийского) искусства, скульптуры, мелкой пластики, ювелирного искусства. Церковь и монастырь были центрами духовного притяжения, оказывавшими огромное воздействие на нравственный мир людей.
   И, проповедуя христианские принципы милосердия, Церковь постоянно сама подавала пример творением блага – благотворительностью. Русские православные монастыри становились центрами такого рода деятельности. Замечательный подвижник, Святой Стефан Пермский знаменит не только тем, что создал азбуку для пермяков, был миссионером и просветителем, но и тем, что в годы неурожаев закупал хлеб в других землях и кормил голодающую паству. Преподобный Сергий Радонежский также, как известно, канонизированный, то есть признанный святым, – выдающийся исторический деятель Руси, благословивший ее на борьбу за освобождение от татаро-монгольского ига, просветитель и праведник, прославивший своими благими деяниями Троицкую обитель, – проповедовал благотворительность как одну из главных задач русского православного монастыря. Призывал и завещал «нищих и странных (т. е. странников. – Г. М.) довольно успокоевати и подавати требующим», связывая с исполнением этого христианского долга будущее процветание обители. Епифаний Премудрый, – выдающийся писатель Древней Руси, автор жития Сергия, влагает в помышления Сергия после принятия им игуменства поразительную программу монашеской жизни, среди важнейших направлений которой, «и в бедах теплии избавителие и от смерти скории заступницы на путех и на мори нетруднии шественницы, недостаточес-твующим обильнии предстателие, нищим кормители, вдовам и сиротам неистощимое сокровище». Кто бы ни был автор сиих слов – сам ли Сергий, или его ученик Епифаний, реконструирующий в «Житии» мысли и слова Сергия, – в них чисто русское понимание благотворительности и служения людям…
   Один из интереснейших деятелей Русской Православной Церкви XV в. – Иосиф Волоцкий, основатель Иосифо-Волоколамского монастыря, был и государственным деятелем, и церковным, монастырским. Историки спорят, кто был прав в дискуссии нестяжателей, возглавляемых святым Нилом Сорским, и иосифлян, партия которых получила название по имени ее главы Иосифа Волоцкого. Казалось бы, в отличие от живших лишь духовными интересами нестяжателей иосифляне выглядят в этом споре менее привлекательно: стремились к созданию крупных монастырей, их обогащению, развитию, вообще – к накоплению богатства. Для истинно верующего православного русского человека стяжание – недостаток, грех, стремление к власти и богатству ради богатства – грех…
   Но все дело в том, что, будучи не только просветителем и деятелем Церкви, но и человеком весьма предприимчивым, Иосиф Волоцкий стремился к богатству (не личному, а вверенного ему монастыря) не во имя богатства, а во имя расширения возможностей для творения благих и Богу угодных дел. Для чего ему нужно было это богатство? Иосиф объясняет это в послании к княгине: «Надобно церковные вещи строити, св. иконы и св. сосуды и книги, и ризы, и братство кормити… и нищим и странным (т. е. странникам. – Г. М.) и мимоходящим давати и кормити». На все это в год у него уходило рублей сто пятьдесят (в другом письме он пишет – триста), «опричь хлеба» (нет нужды пояснять, что в XV в. это была очень большая сумма). Но добро всегда вознаграждается, причем не только в раю, но и на земле: «Житие» Иосифа Волоцкого доносит до нас такой случай: во время голода монастырь кормил тысячи голодающих крестьян и «странных» и «мимоидущих», пока, под ропот монахов, не обеднел настолько, что самим монахам стало нечего есть. И тогда на помощь приходит великий князь, который «учреждает» (угощает) изголодавшуюся братию.
   Но не только голод пробуждает благотворительную деятельность Иосифа. Для окрестного населения монастырь его всегда являлся источником хозяйственной помощи. Пропадет ли у крестьянина коса или другое орудие, украдут ли лошадь или корову, он идет к «отцу» и получает «цену их». Тогда «мнози тяжарие (крестьяне. – Г. М.) стогы свои учасиша и умножиша жита себе».
   Милосердие как образ жизни, благотворительность как естественная потребность души – постоянные спутники Русской Православной Церкви на протяжении 1000 лет ее существования.
   «Любовь покрывает все, – отмечал в своих «Кратких наставлениях и изречениях» преподобный Амвросий, знаменитый оптинский старец. – И добро ближним должно делать не только движимым долгом, но и по влечению сердца».
   Если делаешь добро, – любил говорить иеромонах из Оптиной пустыни (кстати, сегодня вновь восстанавливаемой Церковью и руками многих бескорыстных и милосердных людей с помощью пожертвований благотворителей), – то должно его делать только лишь для Бога, почему на неблагодарных людей не должно обращать никакого внимания. То есть благие дела делаются не в ожидании ответного блага, и даже «не за спасибо», а просто – во имя благого дела. И сегодня, по словам настоятеля Оптиной пустыни архимандрита Евлогия, реставрация монастыря осуществляется в значительной мере руками паломников.
   В результате такого непосредственного участия многих и многих людей в благом деле не только восстанавливается уникальный историко-культурный памятник и святое для православных место, – умножается и число людей, задумавшихся о своем существовании, о необходимости нравственного очищения.
   Ибо творение благого дела нужно не только другим, но и тебе (может быть – прежде всего – тебе!), творящему это благое дело…
   К слову сказать, «пустынь» названа по имени Опты, человека, некогда промышлявшего разбойными делами, потом раскаявшегося, задумавшегося о спасении души и ставшего первым иноком обители, укрывшейся в непроходимых лесах. Задуматься о смысле своей жизни никогда не поздно – учит история. И бедным, и богатым. Особенно – богатым, ибо у них больше возможностей соединить благие помыслы и благие дела.
   Пример тому дает восстановление другого святого для православных места – Иосифо-Волоколамского монастыря, осуществленное под руководством митрополита Питирима – настоятеля монастыря. К этому святому делу удалось привлечь частные фирмы Германии. Причем, исходя из приоритета общегуманистических ценностей, во искупление вины Германии перед нашим Отечеством в годы второй мировой войны за разорение памятников истории и культуры, германские предприниматели выделили значительный объем валютных средств, направили высококвалифицированных немецких реставраторов на восстановление комплекса монастыря с целью создания там икуменического центра Русской Православной Церкви. Знаменательный пример сотрудничества Церкви и предпринимателей в деле благотворительности, направленной на сохранение культурных ценностей, важная инициатива митрополита Питирима, которому кстати, принадлежит афористично сформулированный тезис:
   Нравственность должна быть деловой,
   а дело – нравственным.

Портрет в контексте истории. Государи
ИВАН ГРОЗНЫЙ. СУДЬБА И ВРЕМЯ

   Жестокость Грозного и его верных слуг не считалась в средневековом мире чем-то исключительным. Похожими были порядки во всех других феодальных государствах. Сходными путями утверждалась в разных странах Европы безграничная монархическая власть, характерная для нового этапа феодального развития – абсолютизма.
   Действительно, многое переменилось в XVI в. в жизни европейских стран. В передовых странах уже складывались буржуазные отношения. Великие географические открытия… Развитие мировой торговли… Революция в Нидерландах… Реформация в Германии… Франция и Англия превращаются в абсолютистские централизованные монархии. Возникает на востоке Европы огромная держава – единое Российское государство. И везде – жестокое подавление любого выступления против абсолютизма. Было ли жестоким само время? Да. В Германии – жестокое подавление крестьянских восстаний. То же – в Польско-Литовском государстве. В Нидерландах (вспомните знаменитый роман Шарля де Костера о Тиле Уленшпигеле) по приказу герцога Альбы были уничтожены десятки тысяч протестантов; в одну августовскую ночь 1572 г. во Франции накануне дня Святого Варфоломея религиозные фанатики за несколько часов вырезали тысячи гугенотов. Крестовые походы против еретиков сотрясали области Италии. Святая инквизиция без разбору, по ложным доносам казнила и жгла, лишь изредка проявляя милосердие – разрешая удушение до сожжения.
   Да, жестокость эпохи Ивана Грозного – это жестокость эпохи. Но и Ивана Грозного. Это время сформировало личность Ивана Грозного и испытало на себе ее воздействие. Противоречивость личности Ивана IV Васильевича предопределила и противоречивость оценок его – и в народной молве, и в историографии. Одни считали его выдающимся военачальником, дипломатом и писателем, образцом государственной мудрости. В глазах других он был кровавым тираном, почти сумасшедшим. Кто прав? И те и другие. Понять крупную личность можно, лишь рассмотрев ее в историческом интерьере, выслушав всех свидетелей.
   Каким был Иван Грозный? Для начала, каким внешне? Знаменитый скульптор-антрополог M. М. Герасимов воссоздал подлинный внешний облик Грозного. Есть и документальный портрет работы Герасимова, и куда более романтизированное изображение царя на гравюре неизвестного западноевропейского мастера XVI в. Такое же разночтение встречаем мы и в словесных портретах. И что самое поразительное – противоречие может быть заключено в одном и том же портрете.
   Вот удивительный пример. Младший современник царя (авторство портрета неясно, предполагаемые авторы – князь Катырев-Ростовский или князь Шаховской) пишет, что был он некрасивым («образом нелепым»), с длинным и кривым носом («нос протягновен и покляп»), но высок, широкогруд, поджар. При том обладал многими достоинствами: «Муж чюднаго рассуждения… и за свое отечество стоятелен». И тут же такие детали: «На рабы своя, от бога данные ему жестосерд вельми, и на пролитие крови и на убиение дерзостен и неумолим; множество народу от мала и до велика при царстве своем погуби, и многая грады своя поплени… и иная многая содея над рабы своими… Таков бо бе царь Иван».
   Разнообразен царь и в фольклоре. В одних песнях он – герой, взявший Казань. В других – «царь-ирод», в гневе казнивший своих подданных направо и налево.
   Противоречивость в оценке Ивана Грозного характерна для историков разных поколений. И даже для каждого из историков в отдельности. Так, «дворянский» историк, наиболее активно работавший в конце XVIII в., H. М. Карамзин как будто бы однозначно оценивает деятельность Грозного: герой в первый период своего царствования и тиран во второй. Но уже в таком делении есть противоречие.
   Позиции Н. Карамзина хотелось бы осветить подробнее.
   Первое, что вы отметите для себя, – это явную симпатию, с которой описывает знаменитый историк деяния Грозного периода реформ. Впрочем, положительный характер ряда реформ Ивана IV Васильевича редко кто из историков отрицал. Однако для Карамзина в рассмотрении этой эпохи главное – не столько явления, тенденции исторического процесса, сколько события, их моральная оценка. С благолепным пиететом убежденного монархиста описывает он набожность царя, «искреннюю любовь к добродетельной супруге». И даже отмечаемые им недостатки юного царя кажутся возрастными, простительными. «Он любил показывать себя царем, но не в делах мудрого правления, а в наказаниях, в необузданности прихотей; играл, так сказать, милостями и опалами, умножая число любимцев, еще более умножал число отверженных; своевольствовал, чтобы доказать свою независимость, и еще зависел от вельмож, ибо не трудился в устроении царства и не знал, что государь, истинно независимый, есть только государь добродетельный. Никогда Россия не управлялась хуже…». Но далее историк показывает, что управлялась она столь плохо потому, что «Глинские, подобно Шуйским, делали что хотели именем юноши-государя».
   Государь же юный на глазах взрослел и мужал. «Юное, пылкое сердце его хотело открыть себя перед лицом России…». А фрагмент, посвященный событиям, в ходе которых Глинские были убиты, мятежное господство бояр разрушалось, «уступив место единовластию царскому, чуждому тиранства и прихоти», и царь Иван IV «взял власть», автор заканчивает просто замечательно для исторического сочинения: «Народ плакал от умиления вместе с юным своим царем».
   В истории редко что-нибудь происходит вдруг. Любое событие, изменение долго готовится в недрах предшествующей эпохи. Н. Карамзин, казалось бы, трогательно верит в это «вдруг». Фрагмент из главы 1-й IX тома начинается печально-элегически:
   «Приступаем к описанию ужасной перемены в душе царя и в судьбе царства».
   Впрочем, речь идет о трагедии, и ирония здесь неуместна. Действительно, можно и нужно положительно оценивать реформы Ивана IV, направленные на преобразование отживших институтов в интересах политической централизации. Можно (но не нужно, ибо нет государственной пользы, оправдывающей кровь невинных) пытаться оправдать опричнину интересами ограничения власти бояр и укрепления абсолютной царской власти. Но как оправдать и понять скачок от реформ к погромам, от слез умиления к слезам ужаса?!
   Еще недавно россияне, бывшие тогда в Москве, изображали «сего юного, тридцатилетнего венценосца как пример монархов благочестивых, мудрых, ревностных ко славе и счастию государства».
   Еще недавно был он ласковым «к вельможам и народу». «Обремененный делами», он не знал «иных утех, кроме совести мирной, кроме удовольствия исполнять свои обязанности…».
   «Вероятно ли, – восклицает H. М. Карамзин, – чтобы государь любимый, обожаемый мог с такой высоты блага, счастия, славы низвергнуться в бездну ужасов тиранства». Но «свидетельства добра и зла равно убедительны», признает историк. И предлагает рассмотрение постепенного (все-таки постепенного, не «вдруг») перерождения царя. И версия эта по– своему логична.
   «Иоанн родился с пылкими страстями, с воображением сильным, с умом еще более острым, нежели твердым или основательным». А далее – худое воспитание, болезненное самомнение, подозрительность, доверчивость к завистникам и карьеристам и недоверие к искренним радетелям интересов государства Российского (например, Адашеву и Сильвестру).
   Следствие видно многим историкам. Многие же объясняют жестокости опричнины душевной болезнью Грозного.
   Обратите в этой связи внимание на одно замечание H. М. Карамзина: «Несчастные следствия Иоанновой болезни… изготовили перемену».
   Точное наблюдение! Болезнь лишь «изготовила перемену». Продолжая мысль историка и выходя далеко за пределы его мировоззрения, можно, размышляя над страницами «Истории государства Российского», прийти к выводу: государственный абсолютизм может стать просвещенной монархией, а может – кровавой диктатурой. Корень – в системе, представляющей неограниченную власть. Многие властители начинали с реформ, вызывающих «слезы умиления» у народа. А кончали уничтожением части этого и других народов.
   Можно сочувствовать добрым советникам Грозного, получившим отставки за то, что «противоречили», а затем и уничтоженным. Можно ненавидеть подлых советников, радеющих не об Отечестве, а об корысти. Но как бы главное понять! Во имя чего? Во имя ограничения боярской власти, мешающей созданию сильной централизованной Российской державы, уничтожены талантливые реформаторы, причем лишались собственности и ссылались в места дальние все их родственники? Одну из знакомых семьи Адашевых – Марию («жену знатную») казнили с пятью юными сыновьями. Казнили брата А. Адашева – знаменитого военными подвигами окольничьего Данилу с 12-летним сыном. Многих других родственников – с детьми! Князь Дмитрий Оболенский-Овчинин погиб за нескромное слово – царь вонзил ему нож в сердце во время обеда. Князь Михайло Репнин не позволил унизить себя толпе опричников, и был через несколько дней умертвлен во время молитвы в святом храме! Без вины, без суда убили князя Юрия Кашина; победителя казанцев князя Михаила Воротынского с семьей послали на Белоозеро; наведший ужас на крымцев Иван Шереметев был мучим в кандалах, в темнице, а брат его Никита, думный советник и воевода, израненный в битвах, был удавлен. Во имя чего? Укрепления государства Российского?
   «Москва устала от страха, – пишет Карамзин. – Кровь лилася; в темницах, в монастырях стонали жертвы…».
   Можно и сегодня, спустя 400 с лишним лет, восстановить имена знатных людей, безвинно казненных, сосланных или «произведших бегство в чужие земли». Но кто сосчитает простых россиян, погибших от кривой сабли, глумлений пьяной и яростной банды опричников, от голода (все отобрано, пашня конями вытоптана, дом сожжен). Ни оправдать, ни объяснить.
   Еще одна волна казней невинных прокатилась на Руси после бегства князя Андрея Курбского, «мужа битвы и совета», участника всех блестящих завоеваний, реформ, некогда любимца и друга царя. Представители древнейших российских фамилий (с детьми малыми!) были жестоко казнены по приказу грозного царя (среди видов казней: и на кол сажал!). Обвинили всех, без суда казненных, что будто бы с Курбским «умышляли» на жизнь Иоанна.
   Набирала силу опричнина. Все более кровавым становилось царствование Иоанна IV Васильевича.
   Доходит в повествовании Карамзина о той жестокой эпохе дело и до «черных людей». С искренней печалью пишет он о новых налогах на крестьян, о разорении деревень, о бесправии всякого, кто не принадлежал к «кромешникам» (так прозвали опричников – «извергов тьмы кромешной»). Опричники разоряли купцов, ремесленников, горожан. Что укреплял в государстве Российском такой разор? «… Люди земские, от дворянина до мещанина, были безгласны, безответны против опричных».
   Безгласны были целые города и земли. Н. Карамзин описывает с ужасом и негодованием ложное обвинение в измене Новгорода и осуждение Иваном «на гибель и Новгород и всех людей, для него подозрительных или ненавистных». А по пути – разорение Клина, убийства, грабеж славного города, «где никто не знал вины за собою… Домы, улицы наполнились трупами, не пощадили ни жен, ни младенцев».
   С «обнаженными мечами» шел «смертоносный легион» Ивана Грозного от Клина до Городни и далее. Мимоходом в уединенной тесной келье Отроча монастыря по приказу царя Малюта Скуратов задушил великого иерарха российской церкви Филиппа Колычева. Пять дней жил царь в одном из монастырей, пока опричники громили старинную Тверь, убивая и грабя соотечественников более жестоко, чем тумены хана Узбека в 1327 г.! Так же свирепствовали в Торжке. И потом – убивали в дороге всех встречных, ибо «поход Иоаннов долженствовал быть тайною для России!». Фантасмагорической хроникой предстает перед читателем подробное описание H. М. Карамзиным разорения Новгорода. А потом – лживые обвинения пленных новгородцев, пытки их и казни в Москве, которая, «приученная к ужасам, ещё могла изумиться!». «… Иоанн достиг наконец вышней! степени безумного своего тиранства; мог еще губить, но уже не мог изумлять россиян никакими новыми изобретениями лютости».
   Иоанн сам участвует в пытках и убийствах подданных, вместе с ним – старший сын царевич Иоанн («Как бы для того, чтобы отнять у россиян и надежду на будущее царствование!» – пишет Карамзин), так что не будем проливать слезы сожаления у знаменитой картины И. Е. Репина. Останься жив старший сын Грозного, не известно, какую Россию мы бы имели…
   Голод и мор помогали тирану опустошать Россию. Содрогаясь от ужаса при чтении страниц «Истории государства Российского», содержащих описание зверств опричнины, не пропустите «исторические раздумья» исследователя.
   Замечательное в них проявляется умение H. М. Карамзина видеть сквозь время, абстрагируясь от своих симпатий и антипатий.
   После жуткой сцены убийства Иваном Грозным «мужа храброго, именем Молчан Митьков» Карамзин предлагает следующее рассуждение:
   «Таков был царь, таковы были подданные! Ему ли, им ли должны мы наиболее удивляться? Если он не всех превзошел в мучительстве, то они превзошли всех в терпении…».
   А безжалостный Карамзин, отвлекший нас в сторону в начале своего рассказа об Иване описанием его действительных и мнимых достоинств, продолжает подбрасывать читателю все новые штрихи к портрету царя: его трусость, малодушие, полководческая бездарность, проявленные им во время набега на Русь орд хана Девлет-Гирея. И потом, после отмены опричнины, H. М. Карамзин, словно бы уже потеряв навсегда былое доверие к Ивану Васильевичу, подчеркивает: «Уже не было опричнины, но жертвы еще падали, хотя и реже, менее числом: тиранство казалось утомленным, дремлющим…»
   «Тиран умер, как жил…» – спокойно уже констатирует историк в главе VII тома IX «Истории государства Российского», бесстрастно описывая последние дни жизни Ивана Грозного. И – беспристрастно – положительные моменты в его царствовании: строительство новых городов, продолжение внешней политики деда, успехи в торговле, умножении доходов царских за счет налогов и т. д.
   Признает историк и объективные достоинства Ивана IV – «имел разум превосходный, не чуждый образования и сведений, соединенный с необыкновенным даром слова…»; был он часто «проницательный в государственной деятельности»; «любил правду в судах, сам нередко разбирал тяжбы», казнил утеснителей народа, сановников бессовестных, лихоимцев; «не терпел гнусного пьянства» – пьяных сажали в темницу (за исключением Святой недели и Рождества Христова); «не любя смелой укоризны, не любил иногда и грубой лести…».
   Но… сам придумывал заговоры и казнил целыми семьями неугодных, поверг опричниной Русь в разор, нищету, страх и ужас. И заключительный абзац главы VII тома IX заслуживает того, чтобы его привести почти полностью: «… Добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими; но имя Иоанново блистало на судебнике и напоминало приобретение трех царств могольских; доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы царя-завоевателя; чтил в нем знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название мучителя, данное ему современниками, и по темным слухам о жестокости Иоанновой доныне именует его только Грозным, не различая внука с дедом, так названным древнею Россией более в хвалу, нежели в укоризну. История злопамятнее народа!»
   Что к этому добавить? Только одно: чтобы учиться у истории ее нужно знать.
   Выше была показана точка зрения на Грозного и его время так называемой дворянской историографии. Во второй половине XIX в. набирает силу уже буржуазная историческая наука. Историки «государственной школы» подошли к оценке царствования Ивана IV по-новому. «Эти ученые, – пишет современный исследователь темы В. Кобрин в книге «Иван Грозный», – изучали уже не столько события, сколько явления, стремились не только ярко описывать прошлое и находить в нем хорошие и дурные примеры, а познавать причины явлений, вскрывать закономерности хода истории. Историк этого типа как бы вонзал в живую ткань истории хирургический скальпель холодного анализа». Самым ярким ученым этой школы был выдающийся русский историк Сергей Михайловича Соловьев. По его представлениям, обстоятельно изложенным в многотомной «Истории России с древнейших времен», в ходе исторического развития России шла постепенная смена начал «родовых» новыми, «государственными». В этом, по его мнению, и состоял прогресс истории. Соловьев считал, что при всех жестокостях царя Ивана его деятельность была шагом вперед к победе «государственных» начал.
   В то же время Соловьев резко и недвусмысленно говорил о казнях невинных людей, писал, что «не произнесет историк слова оправдания такому человеку» (на этих позициях в целом стоял и другой знаменитый русский историк, автор «Курса русской истории» В. О. Ключевский).
   Концептуально с С. М. Соловьевым можно не соглашаться. Но его история – это прежде всего наука о людях, тем она и интересна.
   Описание событий царствования Ивана Грозного занимает центральное место в шестом томе книги III его «Истории России с древнейших времен». Если M. М. Щербатов, H. М. Карамзин и другие представители дворянской историографии, не видя в опричнине никакого реального исторического смысла, трактовали ее как результат действия только психологических факторов, как продукт патологического психического состояния самого царя, то С. М. Соловьев к характеристике деятельности Ивана Грозного подходил по-иному. Следуя своей концепции борьбы родового и государственного начал, он одним из первых в русской исторической науке XIX в. увидел в действиях Ивана IV Васильевича исторически обусловленную закономерность. «Для Соловьева, – пишет в комментариях к шестому тому доктор исторических наук А. М. Сахаров, – время правления Ивана IV – время окончательной победы государственных отношений, при этом опричнина была последним решающим ударом по родовым отношениям, носителем которых выступало боярство». Поэтому, с точки зрения С. М. Соловьева, политика опричнины была оправданна и неизбежна: «… характер, способ действий Иоанновых исторически объясняются борьбою старого с новым…», «век задавал важные вопросы, а во главе государства стоял человек, по характеру своему способный приступить немедленно к их решению». Впервые в русской историографии опричнина характеризовалась как акт сознательной и исторически оправданной политической деятельности.
   Разумеется, Соловьев не мог игнорировать негативные стороны правления Ивана IV.
   И давая в целом положительную оценку деятельности Ивана Грозного и его политики, историк в то же время не оправдывает его жестокости и «тех поступков, которые назывались и должны называться своими, очень нелестными именами». «Более чем странно, – пишет он, – желание некоторых оправдать Иоанна; более чем странно смешение исторического объяснения явления с нравственным их оправданием». При этом С. М. Соловьев нередко дает психологическое объяснение поступков Ивана IV. Он пишет о «нравственном перевороте», происшедшем в молодом Иване под влиянием событий 1547 г., когда тот решил «покончить окончательно с князьями и боярами, искать опоры в лицах другого происхождения». Описывая жестокости похода Грозного 1570 г. на Тверь, Новгород и Псков, Соловьев старается объяснить их главным образом тяжелым психическим состоянием царя. С одной стороны, такая трактовка событий в известной мере оправдывала Ивана IV, с другой – была далека от объяснения действительных причин похода.
   Взгляды С. М. Соловьева на политическую историю России XVI в. получили дальнейшее развитие в трудах С. Ф. Платонова и Н. П. Павлова-Сильванского (давно не переиздававшихся), которые увидели основу борьбы боярства против великокняжеской и царской власти в привилегированном землевладении аристократии.
   Концепция опричнины как необходимого этапа в процессе укрепления Русского централизованного государства, представления о борьбе боярства и дворянства как о главном стержне политической истории средневековой России, об антицентрализаторских устремлениях боярства и антибоярской направленности опричнины надолго стали господствующими и в советской исторической литературе.
   Это привело в 30-50-е гг. к непомерному преувеличении роли Ивана IV в истории России, – к идеализации его личности и деятельности, что особенно ярко проявилось в работах Р. Ю. Виппера, С. В. Бахрушина и И. И. Смирнова. К историкам присоединились писатели. На киноэкранах, страницах литературных произведений, театральных подмостках царя Ивана стали изображать только как великого патриота Руси, беспощадно расправлявшегося с изменниками – боярами. Даже гениальный с чисто кинематографической точки зрения фильм С. Эйзенштейна был концептуально лжив (Иван Грозный и палач Малюта Скуратов – чуть ли не единственные патриоты России) и потому не вечен. Что уже говорить о драматической дилогии А. Н. Толстого, оказавшейся слабой и в художественном отношении.
   Постановление ЦК ВКП (б), в котором говорилось о «прогрессивном войске опричников», было опубликовано в 1946 г., но, судя по историческим и литературным сочинениям, какие-то негласные «рекомендации» были «спущены» гораздо раньше. Во всяком случае, в духе сталинской позиции оправдания массовых репрессий Ивана Грозного против своего народа выступали и упомянутые выше крупные историки, и авторы вузовского учебника по истории СССР 1939 г., и такие романисты, как В. И. Костылев, пухлый роман которого, откровенно фальсифицирующий историю, был удостоен Сталинской премии. Восхваление Грозного стало своеобразной демонстрацией благонадежности.
   Однако даже в те десятилетия массового компромисса находились люди, способные отстаивать (порой с опасностью для жизни) научную истину. Таким человеком был С. Б. Веселовский (1876–1952). Основная часть его трудов об опричнине дошла до читателей лишь через 11 лет после смерти ученого, в 1963 г., а при жизни все книги и статьи подвергались уничтожающей критике.
   Господствующей, официальной, единственной, по сути дела, концепцией, проводимой в научных трудах и литературных произведениях, остается та, согласно которой опричнина – явление исключительно прогрессивное, а Иван Грозный – «верно понимал интересы и нужды своего народа» (В. Бахрушин).
   После справедливой критики этой концепции в 1956 г. началась интенсивная разработка проблем политической истории России XVI в., сопровождавшаяся пересмотром традиционных представлений. Появился ряд работ, которые при всей их несхожести и спорности в целом отмечены стремлением к переосмыслению проблемы боярства и его роли в русской истории, в политической борьбе, к переоценке смысла и направленности опричных мероприятий. Это работы Д. Н. Алшица, С. Б. Веселовского, А. А. Зимина, В. Б. Кобрина, H. Е. Носова, Р. С. Скрынникова, С. О. Шмидта. Уже рассмотренные нами ранее или только упомянутые, они, при всей их несхожести, отличаются глубиной и убедительностью рассмотрения зачастую дискуссионного материала.
   Если же читатель захочет (или будет вынужден) ограничить свой круг чтения, хотелось бы в контексте разговора («образ», «портрет» Грозного) рекомендовать две наиболее глубокие, обстоятельные и доказательные работы при всей их несхожести и даже концептуальной противоположности, а может быть, именно в силу этого. Речь идет об уже упомянутых выше книгах современных ученых Р. Г. Скрынникова «Иван Грозный» и В. Б. Кобрина «Иван Грозный».
   Оба автора показывают становление личности Ивана Васильевича, характеризуют реформы Избранной рады и сущность опричнины, обстоятельно рассматривают причудливые зигзаги внутренней и внешней политики Грозного. Может быть, более, чем другим авторам, этим исследователям удалось вычленить, реконструировать (подобно скульптору-антропологу M. М. Герасимову) и облик, образ грозного царя – по письмам, поступкам, отношению к другим людям, методам решения государственных задач. Через поступки, в кругу людей и показан в этих книгах Иван Грозный.
   При рекомендации читателю нескольких книг (тем более – двух) по одной теме принято подчеркивать, чем они отличаются. Здесь хотелось бы отойти от канона и показать также, чем они близки: они оставляют ощущение научной добросовестности и доказательности, отличаются обстоятельным анализом большого круга источников и терпимостью к другим концепциям. И еще – эти книги написаны литературно одаренными популяризаторами исторических знаний, они в большей степени, чем сочинения талантливых историков старшего поколения (С. Б. Веселовского или А. А. Зимина), обращены к массовой аудитории. Если же говорить об отличиях метода написания исторического сочинения (речь не о «технологии»: Р. Скрынников анализирует архивные материалы и «за столом» воссоздает историческое полотно; В. Кобрин вводит промежуточную ступень – он читает цикл лекций, курс или спецкурс, записывает его, правит, редактирует и – рождается рукопись книги), то предоставим слово В. Кобрину:
   «С Русланом Григорьевичем мы постоянные оппоненты. Главное, что нас разделяет, – это методика исторического исследования, разное понимание степени зависимости историка от исторического источника. Мне представляется, что Р. Г. Скрынников слишком часто, выдвигая ту или иную гипотезу, не предупреждает читателя о гипотетичности своего построения, порой не разбирает аргументацию авторов, придерживающихся иных, чем Р. Г. Скрынников, взглядов. По моему мнению, в науке спорят не тезисы, а аргументы, а потому нельзя считать доказанной новую точку зрения, пока не опровергнуты выдвигавшиеся раньше. Если же говорить о разнице во взглядах на Ивана Грозного, то я не могу, например, согласиться со стремлением профессора Р. Г. Скрынникова уравновесить «достижениями» рассказ о преступлениях царя Ивана. По-разному мы смотрим на итоги опричнины. Я, в отличие от моего оппонента, не вижу в ней «крушения княжеско-боярского землевладения». Подробнее обо всем этом я писал в своей книге «Власть и собственность в средневековой России».
   Итак: две позиции, два подхода к историческому исследованию, две концепции истории опричнины. Кто прав, кто ближе к истине, кто лучше пишет – разобраться в этом не входит в нашу задачу. Мы предлагаем вам очерки «популярной историографии», пытаемся познакомить и со страницами истории, и с существующей по той или иной теме исторической литературой. А вам уж решать, читать ли все подряд, что мы вам рекомендовали, или выбрать одну-две книги. Но вновь подчеркнем: одна-две книги по истории редко дают полное представление о предмете. Тут нужны и строгий анализ, и большой фактографический материал, и беспристрастная оценка, и субъективный взгляд, и сухая хроника событий, и историческая беллетристика. Вот почему вместо иллюстраций к портрету Ивана IV Васильевича, данному в интерьере исторической эпохи, мы рекомендовали бы в заключение книгу польского историка Казимира Валишевского «Иван Грозный». Книга эта впервые вышла в 1904 г. и была встречена читателями с большим интересом – их привлекла блестящая стилистика, обилие таинственных интриг, жестокостей опричнины, любовных приключений. Но именно в силу этого книга долгое время критически оценивалась официальной историографией до революции, а после революции вообще была исключена из круга чтения советских людей. По-своему она интересна и добавит к портрету грозного царя необходимые штрихи.
   Сложна эпоха, многогранен образ царя Ивана, неоднозначны оценки событий и фактов, обширна историография проблемы. Наше прошлое вообще сложно и противоречиво. Но это наша история.

ЧЁТ И НЕЧЕТ. ИЗ ИСТОРИИ АСТРОЛОГИИ В РОССИИ ВРЕМЁН ИВАНА ГРОЗНОГО

   Астрологическая литература функционировала в России допетровских времен на протяжении нескольких столетий: и при этом она не была, по мнению ряда историков астрономии, порождением пришлой европейской моды, а отражала специфику культуры того или иного этапа в истории. Древней Руси. Одним из первых этот аспект распространения астрологии в России отметил в конце XIX в. историк астрономии К. Голоскевич. В весьма любопытной книге «Астрология в России в XV–XVI вв.» (1897) он писал: «Древнерусские христиане стали представлять всю природу подобно огромнейшей машине, в которой все части ее, каждое колесо, рычаг, пружину приводят в действие и направляют к своей цели известные ангелы». В этом определении была логика, продиктованная знанием культуры Древней Руси. Материальная культура Руси эпохи «Московского царства» (т. е. XV–XVI вв.) включала в себя гончарные круги, ткацкие станки, мельницы, разнообразные сверлильные устройства, замки, метательные орудия, ловушки, часы, т. е. механизмы, в которых изменение в одном приводило к изменениям в другом, как в механизме часов с их многочисленными зубчатыми передачами, где причина и следствие в движении тесно взаимосвязаны. При таком уровне мышления нетрудно предположить, что «колеса», находившиеся в общемировом «механизме» как маховые колеса, распоряжающиеся движением других шестеренок, – светил, созвездий, сменой времен года, дня и ночи, зацепляли и колесики человеческой жизни, превращаясь в образ огромного колеса фортуны.
   Другой крупный историк культуры XIX в. M. Н. Сперанский внес большой вклад в изучение темы, опубликовав ряд памятников «отреченной литературы» – запрещенных по тем или иным причинам в Древней Руси кни г. Размышляя о причинах появления астрологии в Древней Руси, он писал, что в публикуемых им памятниках соединились языческие гадания и христианское миропонимание и что основой были «общечеловеческие психологические черты» – стремление знать свою судьбу.
   По-новому взглянул на эти памятники культуры Древней Руси историк астрономии С. Шангин: в докладе, прочитанном в феврале 1930 г. на заседании Комиссии по истории знаний АН СССР, он отметил, что, изучая эти астрологические кодексы, неизбежно приходишь к выводу: они весьма важны для истории знаний, именно для истории естественных наук, и в частности для астрономии. Анализируя греческие рукописи из собраний русских монастырей XV–XVI вв., он отметил, что в них были заданы основные методы всех естественных наук (мир, земля и небо как единое, связанное целое). С одной стороны, астрология предшествовала астрономии. Но с другой – астрономия предшествовала астрологии, и та была всего лишь «инструментом», который мог возникнуть не ранее самих наблюдений и при помощи которого определенное время решало свои специфические временные задачи. Шангин считал астрологию своеобразным стержнем народной науки: наиболее сильная сторона народной науки, – отмечал ученый, – астрология, – поглощает или в ином случае окрашивает собой другие отрасли народного знания (магия ботаники – астроботаника, медицина – иатрософия, метеорология – астрометеорология).
   Человек Древней Руси в явлениях природы видел естественную связь с временами года, которые связывались у него с периодически возвращающимся миром Солнца, Луны и созвездий. Словом, если астрономия – наука естественная, то астрология в той же мере наука и гуманитарная, она требует скорее философско-историко-культурного, нежели историко-научного подхода, и как предмет изучения находится как бы между историей науки, историей культуры и историей философии.
   Все эти предварительные замечания позволяют нам убедить читателя взглянуть именно с историко-культурной точки зрения на памятники культуры эпохи «Московского царства», содержащие в себе информацию и о распространении астрологии в Древней Руси.
   В наибольшей степени сохраняют такую информацию так называемые «отреченные книги», то есть запрещенные к распространению на Руси. Запрещенные, как правило, либо государем, либо духовенством Русской Православной Церкви. Особое место среди этих памятников, привлекших внимание русских ученых, по сути дела, лишь со второй половины XIX в., занимает книга Рафли. В сборнике юридических постановлений времен Ивана Грозного под названием «Стоглав» (потому что в нем действительно было сто глав) эта книга упоминается среди наиболее еретических. И среди причин запрещения главная, если ее выразить на современном языке, – это та, что под ее воздействием древние россияне «по звездам и по планетам гадают». А далее разъясняется: употребление книги не только противно Богу, но и государству, ибо производившиеся по ней гадания могли использоваться для введения в заблуждение правосудия, ибо гадания использовались для поддержки участников судебных поединков, отстаивавших неправое дело. Однако это обвинение имеет отношение скорее к другой «запрещенной» вместе с «Рафли» книге – «Аристотелевым вратам», действительно содержавшей руководство для гадания об исходе поединков. Во всяком случае, во времена Ивана Грозного любая астрологическая литература на Руси запрещалась, гадающие по звездам и планетам отлучались от церкви и преследовались государством. Даже в источниках первой половины XVII в. мы находим упоминания о конкретных наказаниях россиян за хранение «нелегальной литературы». Так, дошедшая до наших дней грамота патриарха Филарета, писанная в 1628 г. в Нижегородском Печорском монастыре, рассказывает жуткую историю: за хранение «тетрадей гадательных, именуемых Рафли» любознательный дьячок Семейка Григорьев был подвергнут жестокой порке, закован в ножные кандалы и отправлен на год на самые тяжелые монастырские работы. Книга, у него найденная, была сожжена. И сам дьяк после возвращения с каторжных монастырских работ «… лишен святого причастия вплоть до смертного часа его…».
   Что же это за книга, которой так боялись на Руси XV–XVI вв. и за чтение которой столь сурово наказывали? Некоторые ученые связывают книгу Рафли, упоминаемую в русских источниках, с гадальными текстами, известными на мусульманском Востоке под названием «raml», в Византии под названием «pαμπλioy» и в Западной Европе, как геемантия. Наиболее основательно эту версию разработал русский ученый XIX в. М. Сперанский.
   Рукопись книги, обнаруженная уже в XX в. и хранящаяся ныне в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, в составе коллекции В. Десницкого, подтверждает эту версию.
   Русские Рафли – это книга, посвященная способу гадания, аналогичному тому, которое было широко распространено на мусульманском Востоке и в Западной Европе. Первоначально такое гадание производилось на земле или песке (кстати, арабское словом «raml» означает песок), а затем та же операция стала выполняться на бумаге, аспидной доске и др. Западноевропейское название – «геемантия» – сохраняет воспоминание о том, что гадали на земле.
   В качестве основного элемента гадания выступают условные фигуры, каждая из которых представляет комбинацию точек. Эти точки выстраиваются в столбик из четырех горизонтальных рядов, в каждом из которых может находиться одна или две точки. Геомантические фигуры образуются путем проставления нескольких рядов точек (без подсчета их), а затем выяснения, четное или нечетное число получилось в том или ином ряду. При этом для выяснения четности или нечетности ряда точек их предписывалось соединять попарно линией. Четная цифра дает две точки в определенном ряду образуемой фигуры, нечетная – одну точку. Такое гадание представляет собой, по сути дела, усложненную разновидность наиболее примитивных гаданий, основанных на двойном принципе и возможности альтернативного результата. В этом плане с геомантией и Рафлями принципиально сходно древнейшее китайское гадание, известное по классической «Книге перемен».
   Хотя книга Рафли – явное заимствование в древнерусской культуре, ученые отмечают, что за много веков до нее гадания, построенные по принципу «чет-нечет», у славян уже связывались с астрологией. Эта традиция, во всяком случае, восходит к языческим временам.
   Сохранившаяся до наших дней рукопись книги Рафли представляет собой не просто специализированный гадательный текст, а целый трактат, в первой части которого имеются обширные разделы, содержащие календарные, астрономические, астрологические сведения общего характера. В книге имеются также легендарные сведения о происхождении как астрологической традиции в целом, так и данного конкретного гадания.
   Долгое время ученым не был известен автор русского варианта Рафли, точнее – русской компиляции ряда древних источников. Уже в 80-е годы XX века современному исследователю А. А. Турилеву удалось доказать, что и автор компиляции книги Рафли, и автор рукописи, хранившейся в Центральном государственном архиве державных актов и представляющей из себя календарно-астрономический текст древнерусского астролога, – одно лицо, а именно – Иван Рыков, современник Ивана Грозного. Помимо этих двух текстов, книги Рафли и календарно-астрономического текста, Ивану Рыкову приписывают и сохранившийся по рукописи XVII в. текст медико-астрологического характера – Руководство по кровопусканию. Он облечен в эпистолярную форму, русское слово «святцы» употребляется в нем как эквивалент иноязычного «календарь». Главное же, можно сказать, достоинство рукописи, с точки зрения историка, в том, что она, в отличие от подавляющего большинства русских астрологических текстов того времени, – не анонимна, что, в частности, и позволило провести экспертизу авторства Ивана, как он называет себя в подписи, «грешного», по другим сходным по манере текстам.
   С точки зрения историка не Древней Руси, а астрономии, важная примечательная особенность этой рукописи в том, что автор ее рекомендует пользоваться для календарно-астрономических вычислений таблицами «Шестокрыла», что подразумевает основательную подготовку в области календарно-астрономических знаний.
   По мнению современных исследователей А. А. Турилева и А. В. Чернецова, Иван Рыков не был ни изобретателем гадания, которому посвящена книга Рафли, ни даже первым переводчиком подобного текста на славянский язык. Тем не менее можно говорить о его вкладе в систему научно-технических знаний Руси эпохи Московского царства. В книге множество авторских вставок, комментариев, свидетельствующих о весьма широкой астрономической, астрологической, вообще научно-культурной эрудиции автора.
   Самостоятельный вопрос – поиски первоисточника книги Рафли. Имеющаяся в тексте Рафлей легенда приписывает их составление «персидским» мудрецам. Аналогичное гадание в Византии тоже считалось персидским по происхождению. Согласно той же легенде, знания персидских мудрецов затем перешли к арабским. Соответственно часть рукописи трактуется в тексте как «арабские святцы» – «арабский календарь». По тексту трудно судить, с какого языка осуществлялся перевод источников для компиляции русским автором. Однако текст Рафлей имеет некоторые следы использования восточного первоисточника. Это имена некоторых мудрецов – Шмеил (вместо обычной древнерусской эллинизированной формы Самуил), Авенгасян (где Авен – транскрипция семитического «ибн» или бон: вспомните Авенеина, Авенроит)… Вместе с тем, в отличие от некоторых астрологических текстов, в которых встречаются латинские и древнееврейские названия планет и зодиакальных созвездий, названия планет в данной рукописи даны в обычной для древнерусской письменности греческой традиции.
   Анализ всех сохранившихся рукописей в контексте эпохи, в интерьере XVI в., позволяет уверенно предположить, что календарные сочинения Ивана Рыкова были написаны по поручению одного из приближенных Ивана Грозного (на это есть намек в Рафли), что автор был известен при дворе Ивана Васильевича и пользовался в придворных кругах репутацией знатока астрологии.
   В источниках времен Ивана Грозного есть в то же время упоминания о том, что Государь к астрологии относился с большим предубеждением: по велению царя осуждались гадательные книги, в том числе Рафли. Своим противникам Грозный нередко адресовал обвинения в попытках его околдовать. Он отказался принять от датских послов часы, поскольку на них были изображены аллегории планет…
   Но специалистам по эпохе известны и другие факты: и сам Иван Грозный, и другие представители древнего рода Рюриковичей не раз подвергались обвинениям в чернокнижии. Так, давний оппонент Государя князь Андрей Курбский, ушедший затем не только в оппозицию, но и в эмиграцию, называл бабку Ивана Грозного Софью Палеолог «чародейкой греческой». О ее общении с астрологами сохранились упоминания и в летописях. Дед Ивана Грозного и муж Софьи Палеолог – Государь всея Руси Иван III – одно время находился под влиянием астрологов, увлекался их прогнозами. Не чурался астрологии и сын Ивана III, отец Ивана Грозного – Государь Василий III, – во всяком случае, его личным врачом был известный астролог Николай Немчин (Булев), пользовавшийся популярностью у ближних бояр. Сохранились сведения о том, что к помощи чар и астрологии обращалась первая жена Василия III с целью вернуть себе любовь Государя. По свидетельству Андрея Курбского, само рождение Грозного произошло лишь после обращения Василия III и Елены Глинской к волхвам. Интерес к волхвам Иван Грозный, можно сказать, впитал с молоком матери: источники того времени свидетельствуют, что среди его приближенных был некто Елисей Бомелий, волхв, кудесник и астролог.
   Английский путешественник Дж. Горсей, оставивший о Московии и московитах XVI в. интереснейшие записки, отмечал, что в Москву были свезены более 60 лапландских волхвов, которые по желанию Ивана Грозного предсказывали ему по звездам удачу начинаемых им военных походов, реформы или «кадровых перемещений». В таком контексте нетрудно логично предположить, что высокоэрудированный ученый, писатель и астролог своего времени Иван Рыков мог быть человеком, приближенным к особе Государя. Крупный русский историк XIX в. Ф. Буслаев отмечал, например, что у Грозного был некий «приближенный чародей», пользовавшийся огромным влиянием на царя и производивший с Государем гадания по звездам почти каждый день. Что же, Иван Грозный в этом не выделялся из своей среды, проявлявшей интерес к астрологии, но и побаивавшейся астрологов. Астрологов в Древней Руси и награждали, и, как мы показали выше, наказывали. И не всегда за неблагоприятный или несбывшийся прогноз. Нередко – за сам факт обращения в поиске ответов к таинственным звездам.
   Эпизод с Иваном Рыковым заставляет внести некоторые коррективы в представление об эрудиции его современников. Известный путешественник того времени Самуил Маскевич, не раз посещавший Русь в период 1594–1621 гг., писал в своем «Дневнике» о том, как один из его соотечественников, польский купец, привез в Москву на продажу партию календарей. Царь приказал часть из них принести во дворец. Сам Государь якобы не понял в них ни слова, придворным они показались чересчур мудреными, и, опасаясь излишней для народа премудрости, Иван Грозный приказал все календари собрать во дворце и сжечь. Учитывая нездоровую психику Ивана Васильевича, его частые эмоциональные всплески (в результате одного из них, как известно, был убит его старший сын Иван, о результатах же его психической болезни для Руси известно по многим источникам периода «опричнины»), можно допустить сам факт уничтожения иноземных календарей. Но не будем на основе лишь этого факта спешить с выводами о представлении жителей Древней Руси об астрологии. Были, как видим из этого небольшого очерка, на Руси XVI в. и свои собственные специалисты в области календарно-астрономических и астрологических знаний. Были и временами даже пользовались признанием самого Великого князя Московского…

РОССИЯ ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ

   Россия, русские, Русское государство – темы многочисленных сочинений в Западной Европе на протяжении многих веков. «Русская тема» привлекала классиков мировой литературы прошлых лет, видных ученых и путешественников. О России XV–XVI вв. писали итальянцы, шведы, поляки, англичане, австрийцы, голландцы, французы. Это были профессиональные дипломаты, политики, военные, разведчики, врачи, купцы, литераторы, художники. Их записки дают возможность увидеть Россию прошлых веков глазами как бы сторонних наблюдателей-современников. В ряде случаев иностранцы рассказывают о событиях, которые без их известий остались бы тайной для позднейших поколений. Большинство таких сочинений написаны живо, занимательно и представляют значительный интерес для современного читателя.
   Нужно иметь в виду, изучая эту тему, что отношения России со странами Западной Европы (именно этих стран представители оставили наиболее занимательные записки о «Московии и московитах») в XV в. начали все интенсивнее развиваться. Россия менялась на глазах изумленной Европы.
   В начале своего царствования (1462–1505) Иван III еще был татарским данником – его власть все еще оспаривалась удельными князьями: Новгород, стоявший во главе русских республик, господствовал на севере России; Польско-Литовское государство стремилось к завоеванию Московии; наконец, ливонские рыцари ещё не сложили оружия. К концу царствования мы видим Ивана III сидящим на вполне независимом троне, об руку с племянницей последнего византийского императора; мы видим Казань у его ног, мы видим, как остатки Золотой Орды толпятся у его двери; Новгород и другие русские республики покорены; Литва уменьшилась в своих пределах и ее король является послушным орудием в руках Ивана; ливонские рыцари разбиты. Европа, в начале царствования Ивана III едва ли даже подозревавшая о существовании Московии, затиснутой между Литвой и татарами, – была ошеломлена внезапным появлением огромной Империи на ее восточных границах…
   «Изумление» Европы нашло отражение в целом ряде литературных памятников того времени. Западноевропейские сочинения XV–XVI вв. о России и русских имели большое общекультурное значение, сыграли немалую роль в развитии взаимопонимания народов Востока и Запада и по сегодня остаются интереснейшими историческими источниками.
   Большой исторический период, отраженный в этих сочинениях, позволял европейцам на протяжении ряда веков получать разнообразные сведения по истории народа и государства, о развитии культуры, экономики, политики.
   В конце XV в. активизировались отношения России и Италии. Именно итальянские дипломаты, купцы, ремесленники и инженеры – первыми увидели и сделали попытку описать Московию и московитов. К числу лучших описаний такого рода относится сочинение дипломата Амброджо Контарини «Рассказ о путешествии в Москву в 1467–1477 гг.». Общительный и доброжелательный венецианец прожил в русской столице четыре месяца, встречался со многими русскими и проживающими в Москве иностранцами, вел переговоры о развитии русско-итальянских отношений с Иваном III. Наблюдения послом жизни и быта столицы того времени содержат яркие зарисовки Москвы и москвичей пятисотлетней давности. Замечательно описание внешности Ивана III, впечатлений от личной с ним встречи, «кремлевских» церемониалов.
   О более позднем времени и в совсем иной манере писал о России англичанин Джером Горсей в «Сокращенном рассказе, или Мемориале путешествий». Впервые приехав в Москву в 1572 г. в качестве приказчика-практиканта, уроженец графства Дорсетшир прожил в России много лет, сделав блестящую карьеру, не раз выступал посланником и доверенным лицом в дипломатических контактах Ивана Грозного и королевы Елизаветы I. Горсей в основном описывал современные ему события. Он писал о развитии на Руси торговли, о дипломатических контактах России и Англии, о Ливонской войне. В записках есть совершенно уникальные портреты Ивана Грозного и Бориса Годунова, – тем более ценные, что созданы очевидцем-современником, неоднократно беседовавшим с обоими.
   Современники-европейцы XVI в. получали исчерпывающую информацию о России и русских из записок французов Жака Маржерета «Состояние Российской империи и великого княжества Московии», Адама Олеария «Описание путешествия в Московию» и Де ла Невелля «Любопытные и новые известия о Московии». Но особое место среди записок иностранцев о России занимают «Записки о московских делах» Сигизмунда Герберштейна – один из наиболее известных на протяжении нескольких веков исторический источник и литературный памятник XVI в.
   С. Герберштейн – блестяще по тому времени образованный дипломат, знаток славянской истории, культуры. Его симпатии к православному славянству, нетипичные для иноверца, политического представителя австрийской императорской династии Габсбургов, проявились и в его записках. Впервые опубликованные в 1549 г., они заслуженно принесли ему всемирную известность. Записки и сегодня привлекают внимание не только ученых, но и читателей, как российских, так и зарубежных, интересующихся историей, географией, этнографией России XVI в. Кроме объективности и непредубежденности записки отличаются еще одним редким для сочинений такого рода качеством – широким использованием русских сочинений – летописей, дорожников, карт, судебников.
   Современного читателя привлекут (и увлекут) описания обряда венчания русских государей на царство, описания праздничных обедов, великокняжеских регалий (впервые так подробно было написано, например, о знаменитой шапке Мономаха); семейных дел великого князя Василия Ивановича, его развода с первой женой Соломонией и второго брака с Еленой Глинской, рождения Ивана Васильевича, будущего Ивана Грозного. Много Герберштейн пишет о быте и нравах московитов, об их празднествах, обычаях, обрядах, о судопроизводстве, финансах страны, денежном обращении, торговле. Автор дает превосходные описания центра России, ее восточных областей, Севера, ряда районов Белоруссии, Украины, Литвы. Заканчивается книга подробным описанием приема иностранных послов в России. Словом, работа эта дает пищу столько же уму сколько и сердцу современного человека, радует симпатией к русским, к России, содержит ценнейшую информацию о ее прошлом, веселит точными наблюдениями. Чтение ее – занятие столь же полезное, сколь и приятное.
   Сию оценку можно отнести и к книге англичанина Джаилса Флетчера «О государстве Русском».
   Автор – английский писатель и дипломат (1549–1611), был послом в России (1588–1589), книга его впервые была издана в Лондоне в 1591 г. Уже судьба самой книги дает пищу для размышлений о роли России в международной жизни XVI столетия, репутации русского царя, возрастании деспотизма на Руси. Не удивительно, например (исходя из контекста времени), что содержавшееся в книге обличение царского деспотизма, произвола властей и острая критика всей государственной системы повлияли на судьбу книги, несмотря на посвящение английской королеве Елизавете. В Англии торговая компания, которая вела дела с Россией, опасаясь репрессий со стороны русского царя, пыталась затруднить распространение тиража. В России за публикацию даже в XIX в. сочинений Флетчера в «Чтениях в Обществе истории и древностей российских при Московском университете» власти прекратили выпуск этого научного периодического издания, а переводчик – известный славист профессор О. М. Бодянский – был уволен из университета и сослан из Москвы в Казань. Есть прелюбопытнейший материал и в главе «Прием иностранных послов в Москве» книги знаменитого русского историка В. О. Ключевского (1841–1911) «Сказания иностранцев о Московском государстве» – первой работы ученого, изданной в 1866 г. Кстати, эта замечательная по своим достоинствам работа не публиковалась с 1918 г., не была представлена и в последнем собрании сочинений.
   В книге В. О. Ключевского вы найдете точные описания дипломатического этикета XI–XVI вв. Учитывая, что описания даны на основе множества источников, анализа многочисленных записок иноземцев и соотечественников, они заслуживают особого внимания. Кстати, среди цитируемых авторов – уже знакомые вам С. Герберштейн, Олеарий и др. Впрочем, в главах этих интересно все: и детали, подробности, и рассуждения (тогда еще) молодого ученого. Вот, скажем, такое его наблюдение: полное отсутствие у московитов XV–XVI вв. того, что позднее называли «низкопоклонство перед Западом», некоторая даже подозрительность по отношению к иноземцам. «Все иностранцы XVI в.,– пишет, в частности, В. О. Ключевский, – ездившие послами в Москву и описавшие свои поездки, с большей или меньшей горечью жалуются на дурное обращение с ними московских приставов, на стеснения, которым посол подвергался в Москве, говорят, что с ним обращались презрительно, держали его скорее как пленника, нежели как министра иностранного государя, едва позволяли ему выходить из квартиры с провожатыми, которые зорко следили за каждым его шагом». Интересны и приводимые в «Сказаниях…» В. О. Ключевского описания царских аудиенций послов у русских царей, дипломатических приемов московских бояр… Приемы эти, отмечает историк, со ссылкой на «зарубежные источники», «часто повергали в отчаяние иностранных послов, особенно тех, которые хотели вести дело прямо и добросовестно. Они горько жалуются на двуличность и бесцеремонность московских дипломатов, на их непостоянство и легкость, с которой они давали и нарушали обещания (…) Если их уличали во лжи, они не краснели и на упреки отвечали усмешкой (…) Отличаясь такими качествами, московские думные люди могли бы назваться ловкими дипломатами, если бы в равной степени обладали другим необходимым для этого условием – знанием политических дел Европы».
   Было бы ошибкой, впрочем, посчитать, что иноземные дипломаты, чьи воспоминания и переписку анализирует В. О. Ключевский, находили на Руси пишу лишь для критических высказываний. Многое им в России нравилось, вызывало дружескую симпатию, а то и зависть: это и открытость, гостеприимство русского застолья, уважение к гостю, принимавшее для того времени удивительные формы. Речь, конечно, не о том, что царь посылал иноземному гостю ломоть хлеба со своего стола. А вот о таком, например, факте. «В 1553 г. англичане очень удивились, когда при этом (по окончании застолья. – Г. М.) царь назвал по имени каждого из многочисленных гостей, и недоумевали, как мог он помнить столько имен».
   Интересно и такое свидетельство: Русь столь дорожила расширением своих международных связей, что «иноземное посольство с самого вступления на почву Московского государства освобождалось от всяких путевых издержек». О хитростях русской дипломатии (например, способах «поить посла»), не оставшихся, впрочем, тайной для иноземных послов, узнает читатель. Но главное ощущение: умела Русь заводить дружбу, сохраняя лицо и отдавая дань традиции.

ЗОЛОТОЙ ВЕК РУССКОЙ ЖИВОПИСИ

   XV век и первая половина XVI столетия – это переломная эпоха в русской иконописи, время создания многих шедевров и становления новых начал в живописном творчестве. К этому периоду проявляли вполне закономерный интерес такие крупнейшие знатоки древнерусской живописи, как И. Э. Грабарь, М. В. Алпатов, В. Н. Лазарев. В их трудах предприняты попытки рассмотреть феномен русской иконы. Когда-то историк Я. Костомаров откровенно признавался, что в иконе «Молящиеся новгородцы» его больше всего интересует изображение костюмов людей XV в. И в наши дни историки и археологи, да и некоторые искусствоведы ставят в заслугу иконописцам то, что они пытались изображать русских людей во всем их бытовом окружении, среди деревянных построек, плугов, саней и т. п. Это, однако, очень односторонний подход к иконе.
   Живопись Древней Руси можно и нужно рассматривать как источник для изучения истории и культуры, но нельзя забывать ни об основных функциях иконы, ни об ее эстетическом значении. Важно также помнить, что между древнерусской иконой и современной картиной лежит глубокий водораздел: современная живопись часто восстает против традиций, древнерусская иконопись всегда свято чтит их; сознание современного художника нередко противоречиво, разорвано, древнерусский же мастер всегда отличался целостностью мировосприятия.
   М. В. Алпатов, отметив эти различия в своей монографии-альбоме «Сокровища русского искусства XI–XVI вв.: Живопись» подчеркивает, что современному человеку, чтобы подняться к постижению художественного мира древнерусской живописи, необходимо преодолеть три ступеньки. Первая – восприятие древнерусского искусства как чего-то непривычного, странного, но очаровательного, когда мы любуемся им, ничего в нем не понимая. Вторая ступень – аналитическое, критическое изучение древнерусского искусства, постижение всего того, что находится вокруг него. Эта ступень предполагает изучение исторических предпосылок, литературных источников, особенностей различных школ древнерусской живописи, установление исторических дат, хронологических рамок. И, наконец, третья ступень, взойдя на которую мы постигаем сущность древнерусского искусства, обнаруживаем то, чего нельзя заметить с первого взгляда, о чем не могут рассказать исторические экскурсы и филологические комментарии. «Только на этой высшей ступени, – справедливо пишет М. В. Алпатов, – можно составить себе обоснованное мнение о том, что в древнем русском искусстве является самым ценным, в чем его поэзия, в чем его общечеловеческое значение».
   В этой монографии известного искусствоведа предлагается периодизация древнерусского искусства.
   Первый период (XI–XII вв.) – домонгольский, время феодальней раздробленности, насаждения византийской культуры, роста монастырей. В живописи преобладают строгость, напряженность, драматизм. Дают о себе знать первые признаки русской школы.
   Второй период – время татарских нашествий, эпоха древнерусского примитива. Русь оказалась обособленной, лишилась возможности создавать крупные памятники, принимать зарубежных мастеров. Язык искусства становится непосредственнее. М. В. Алпатов сравнивает домонгольские и послебатыевы изображения весьма чтимого на Руси святого Николая. «Никола XII в.,– пишет ученый, – мудрый, величавый проповедник, Никола XIII–XIV вв. – добрый и ласковый старичок, близкий простым людям».
   Третий период – время от Феофана Грека до Рублева. Объединение страны поначалу сопровождалось попытками возрождения достижений домонгольского периода. Сам Феофан проходит (вместе с искусством Руси того времени) путь от трагического пафоса к жизнеутверждающему творчеству, раскрывающему гармонию мироздания; идея гармонии становится определяющей в произведениях Андрея Рублева.
   Четвертый период связан с работами новгородской школы XV в. Она была немыслима без Рублева и в то же время отличалась необычайной самобытностью. Более занимательные, нежели философские, творения мастеров новгородской школы куда непосредственнее, чем работы московских иконописцев. Новгородский художник, по точному замечанию М. В. Алпатова, похож на купца Афанасия Никитина, дивившегося красотам Индии.
   Пятый период – время Дионисия. Это был гений, равный Рублеву. Его искусство столь же возвышенное, идеальное, но – очень существенная деталь – Дионисий находит идеальное не в ангелах, как Рублев, а в людях, которые, подобно античному хору, присутствуют при торжественном священнодействии. Красота Дионисиевых работ проявляется не в простоте и ясности, как у Рублева, а в сложности, богатстве красок и форм. Имя Дионисия, по мнению М. В. Алпатова, знаменует собой последнюю эпоху расцвета русской живописи. Некоторые иконы первой половины XVI в. дают нам представление о том, каким образом русская иконопись могла бы органически перерасти в живопись нового времени, – это уже не священные легенды, а рассказы о событиях из земной жизни людей.
   Однако органичному развитию русской живописи положили конец постановления Стоглавого собора. Искусство, полагает М. В. Алпатов, стало орудием в руках Церкви, а сама Церковь – орудием в руках деспотического самодержавия. Канонизация образцов, мелочный контроль, нетерпимость к любым отклонениям от канонов – все это было несовместимо с истинным творчеством. «Начиная с середины XVI века, – пишет М. В. Алпатов, – официальное искусство Древней Руси теряет свои достоинства. В нем начинает преобладать шаблон, усиливается ремесленность, меркнет воображение даже самых даровитых художников. Если в это время что-то еще и создается примечательного, то преимущественно в провинции. Между иконами XV века и иконами XVI века имеется то же коренное различие, как между греческими оригиналами и римскими копиями».
   Теперь обратимся к другому фундаментальному труду M. В. Алпатова – «Древнерусская иконопись». Как и многие другие работы по древнерусскому искусству это и монография, и альбом. Задача книги – стать чем-то вроде предисловия, комментария к творчеству мастеров Древней Руси. Поэтому альбом и построен не совсем обычно. В вводной статье известный ученый кратко рассказывает об общих проблемах понимания и истолкования древнерусской живописи. В первом разделе альбома русские иконы даны в сопоставлении с византийскими, что помогает уяснить своеобразие русской школы. Во втором разделе воспроизводятся иконы разного времени, посвященные одному и тому же сюжету, одной и той же теме, что дает возможность убедиться: следование канонам вовсе не исключало их своеобразного истолкования. В особом разделе собраны иконы, которые входили в иконостасы и несут на себе печать принадлежности к монументальным ансамблям.
   В начале каждого раздела расположены произведения, дающие представление об образе человека в иконописи соответствующей эпохи. В заключительном разделе – «Пояснения к таблицам» – даны подробные комментарии, атрибуция, библиография.
   Следует особо отметить стремление ученого связать в единый комплекс проблемы изучения прошлого нашей страны и истории русского искусства. Знакомство с историко-культурной основой древней иконописи помогает глубже понять ее роль в жизни минувших эпох. Конечно, это не значит, что каждое произведение иконописи следует возводить к определенным историческим предпосылкам. В ее развитии была и своя внутренняя закономерность. «Но, тем не менее, русская иконопись – это историческое явление, и первая задача историка – поставить его в связь с историей страны и народа».
   Период с конца XIV до середины XVI в. Алпатов определяет следующим образом: «Пройдя через тяжкие испытания татарщины, русский народ находит силы начать борьбу за независимость, при этом хранит верность унаследованным через византийцев заветам греческой античности и христианства. Он еще не свершил всего, что ему предстояло свершить, но уже начал объединяться ради успешной борьбы с врагом и осознавать свое единство. В искусстве, как в предварительной модели, он выражает свои чаяния и стремления, общественные, нравственные, религиозные идеалы.
   Расцвет иконописи предшествовал возникновению самодержавия, во многом порожденного борьбой с Востоком и при этом приобретшего черты восточного деспотизма. Расцвет падает на годы исторического кануна. Отсюда в иконах так много утопического, возвышенно-идеального, несбыточно-прекрасного».
   В наши дни иконы золотого века (XIV–XVI вв.) находят приют на стенах музейных залов. Но первоначально они должны были пребывать там, где жил и действовал человек, – в красном углу избы, на придорожном столбе, они высились над воинской ратью, выступавшей в поход. Разумеется, больше всего их было внутри храмов.
   Именно в храме реализовывалось воздействие иконы на человека, точнее – на людей, ибо если картину человек предпочитает рассматривать в одиночестве, то иконы обращаются к сообществу людей и сами составляют некое сообщество, своего рода хор – храмовый иконостас. Одно из лучших исследований о характере живописного ансамбля, каковым является древнерусский иконостас, принадлежит выдающемуся философу, богослову, ученому-естественнику, погибшему в сталинских лагерях, отцу Павлу Флоренскому. Это работа «Иконостас». Буквальный смысл иконостаса – моление святых, обращенное к восседающему на троне Христу-Вседержителю (существуют еще местный ряд-чин – с иконами на различные темы, праздничный – со сценами из жизни Христа и Марии, и пророческий); однако иконостас с самого начала имел не только богословское, но и философско-эстетическое значение, являлся полифоническим художественным произведением, оказывающим очищающее воздействие на души людей.
   Древнерусская иконопись XIV–XVI вв. имела множество региональных особенностей. Разобраться в них поможет уникальное по замыслу и воплощению издание – монография В. Н. Лазарева «Русская иконопись от истоков до начала XV века» вкупе с альбомами, посвященными отдельным региональным школам – новгородской, псковской, московской, «северным письмам», художественным центрам среднерусских княжеств. В этой монографии рассказывается о зарождении национальной станковой живописи, о технике и эстетике русской иконы, о наиболее значительных мастерских изографов, об отдельных выдающихся мастерах. Специальные, узкие научные вопросы обсуждаются не в основных главах, а в обширных «Пояснениях к иллюстрациям», которые образуют самостоятельный раздел книги, предназначенный прежде всего для профессионалов. Читатель обнаружит в монографии и наиболее полную библиографию русской иконописи XI–XV веков.
   Знакомство с книгой В. Н. Лазарева побуждает вспомнить о рекомендации В. О. Ключевского тщательно изучать древние иконы не только для «выпрямления души» и эстетического удовольствия, но и как уникальные источники по отечественной истории. Читая монографию, мы можем рассмотреть историю различных русских земель с точки зрения уровня развития культуры, понять взаимосвязь этого развития с политической историей.
   Так, ученый отмечает интенсивное становление иконописи на Севере, в Пскове и Новгороде, и анализирует причины этого явления. В. Н. Лазарев отмечает удаленность северных центров от Византии и установившийся в них республиканский образ правления; эти факторы позволяли ставить и решать различные проблемы, в том числе и художественные, более независимо и смело. К тому же северные области Руси не были затронуты татарским нашествием, и традиции народного искусства держались здесь особенно крепко. Закономерно поэтому, что именно питаемые новгородскими традициями иконописные школы русского Севера (Поморья) долее всего сохраняли в себе древние, восходящие чуть ли не к домонгольской старине, черты.
   По мнению В. Н. Лазарева, о сложившейся национальной школе иконописи можно говорить с того момента, когда в эпоху Андрея Рублева обрела свое лицо московская школа, решительно разорвавшая с византийским наследием.
   Древнерусское искусство, разумеется, не исчерпывается созданным в Москве, Новгороде да Пскове.
   В. Н. Лазарев отмечает наличие самостоятельных художественных центров во Владимире, Нижнем Новгороде, Твери, Ростове и Суздале. Здесь мы опять видим связь истории искусства и политической истории. Школы эти начали возникать в период политической раздробленности Руси, когда иконы изготовлялись не только в крупных, но и в небольших городах – Великом Устюге, Тихвине, Каргополе, в селах Обонежья. Это «мужицкое» искусство особенно долго сохраняло патриархальность и наивность жизнеощущения, простодушный и примитивный, полный очарования художественный язык. Это северное письмо показывает нам, сколь мощным был пласт народного искусства, повлиявший на дальнейшее развитие национальной школы живописи.
   В книге В. Н. Лазарева содержится подробный анализ тех изменений, которые претерпели на русской почве образы византийских святых Георгия, Власия, Флора и Лавра, Ильи Пророка, Николы, Параскевы Пятницы. В соответствии с концепцией автора иконопись XVI в. стремилась к изображению не легендарных, а реальных событий, к почти портретной фиксации библейских эпизодов, к созданию национального иконографического типа святых.
   Весьма интересны рассуждения ученого о бытовании иконы в культурной среде. К иконе на Руси, пишет В. Н. Лазарев, всегда относились с величайшим уважением. Считалось неприличным говорить о покупке и продаже икон: иконы «выменивались» на деньги либо дарились, и такой подарок не имел цены. Вместо «икона сгорела» говорили: «икона выбыла» или даже «вознеслась на небо». Иконы нельзя было «вешать», поэтому их ставили на полку. Икона была окружена ореолом огромного нравственного авторитета, являлась носительницей высоких этических идей. Считалось, что создаваться икона может только чистыми руками. В массовом сознании мысль о русском иконописце неизменно связывалась с образом нравственно чистого христианина…
   «Русская иконопись XV века является искусством светлым и радостным, – пишет В. Н. Лазарев. – Ей одинаково чужды как суровая византийская созерцательность, так и напряженная экспрессивность готики».
   Именно такое искусство было необходимо на важнейшем этапе собирания земель в единое Российское государство, формирования культуры и духовности народа, пережившего страшное иго и вновь обратившегося к гармонии, братству доброте. Символ тогдашнего русского искусства – рублевская «Троица»; но и все русское искусство XV – начала XVI в. было символом обретаемой гармонии и единства.
   «Древнерусская икона является совсем особым художественным миром, проникновение в который не так легко. Но, кто находит доступ в этот мир, тот без труда начнет открывать в нем все новые и новые красоты. И отвлеченный язык иконы, его недомолвки, его символы становятся постепенно понятными и облекаются в нашем сознании в плоть и кровь конкретного художественного образа. С этого момента простое разглядывание иконы уступает место ее пониманию» – так заканчивает «Общие замечания о русской иконописи» В. Н. Лазарев.
   Как уже отмечалось, весьма интересна взаимосвязь искусства той или иной эпохи и ее политической истории. Не меньшего внимания заслуживает и трансформация в искусстве местной, «провинциальной» истории – в ее соотнесенности с событиями «столичными», общезначимыми. Тема эта обширна; мы же, ограниченные объемом публикации, попробуем рассмотреть ее на конкретной модели, на примере удельного Ярославского княжества.
   Такой выбор далеко не случаен. В XVI в. там сложилась самобытная художественная школа, не уступавшая по своему культурному значению древним школам иконописания в Москве, Новгороде и Пскове.
   Показательно, что второй расцвет искусства на земле ярославской (первый приходится на время существования удельного княжества в XIII–XIV вв.) совпадает с периодом установления прочного союза с Москвой (начало XVI в.). Именно в течение XVI столетия Ярославль превращается в один из крупнейших торговых и ремесленных центров России и одновременно (совпадение, думается, далеко не случайное) происходит формирование местной иконописной школы.
   Хотелось бы обратить внимание читателя на неожиданную особенность развития искусства Северо-Восточной Руси. XV век действительно был золотым веком русской иконописи, но этот расцвет наблюдался в Москве и в крупных монастырских центрах вроде Сергиева Посада. В Ярославле же XV век стал веком застоя. В чем тут дело? Возможны различные объяснения – и искусствоведческие, и исторические. Остановимся на последних.
   В XV в. ярославские князья теряют свою самостоятельность, с каждым десятилетием падает их политическое влияние. Княжество дробится на мелкие вотчины. В 1463 г. последний удельный князь Александр, получивший прозвище Брюхатый, променял свою вотчину на земли в Московском княжестве, и Ярославлем стали управлять московские воеводы. При Иване III и другие мелкие ярославские уделы перешли к Москве.
   В XV в. художественная жизнь в Ярославле еле теплилась. Местные феодалы утратили интерес к меценатству, все реже заказывали они иконы, не слишком щедро дарили их храмам и монастырям. Беднели храмовые коллекции, забывались традиции, уходили из жизни прославленные мастера, оскудевали школы изографов. Немногочисленные иконы XV в. архаичны, во многом вторичны. Такая вот связь провинциальности политической и культурной.
   К концу XV в. ситуация начала медленно меняться. С присоединением к Москве в культурной жизни Ярославля возникло заметное оживление. Город был одним из крупнейших в Московском княжестве, и это обеспечивало ему внимание великих князей. По указу Ивана III в Ярославль для развития торговли и ремесел переселили новгородцев. Постепенно стали сказываться преимущества крупного и сильного централизованного государства.
   При Василии III, после огромного пожара 1501 г., во время которого была выжжена значительная часть города, обрушился Успенский собор на княжьем дворе и сильно пострадали строения Спасского монастыря, в городе было начато большое строительство. Для восстановления соборов из Москвы были направлены квалифицированные каменщики, которые в короткое время возвели на месте прежнего новый Успенский собор, а к 1516 г. завершили и строительство храма в Спасском монастыре. Местные мастера, как выяснилось, тоже не вовсе утратили навыки и вместе с москвичами в течение 1526 г. создали для нового собора в Спасском монастыре огромный иконостас (до наших дней сохранились 13 икон деисусного чина, храмовый образ и 3 иконы нижнего, местного ряда). Хотя свойственная ярославской иконе XV в. архаичность присутствует и в этих иконах, но появляются и новые черты. Так, лица святых с икон, писанных для деисусного чина местными мастерами, отличаются подчеркнуто индивидуальными чертами, каждому из них свойственно особое выражение (этим работы ярославцев выгодно отличаются от творений московских мастеров, богатых по колориту, но с однообразными «благостными» ликами).
   При Иване Грозном, после покорения Казанского и Астраханского ханств и открытия в 1553 г. англичанами пути в Москву через Белое море, Ярославль становится одним из важнейших торговых центров страны; там пересекались торговые пути, соединявшие Москву с Западом и Востоком. Иван IV, подобно своему деду, переселил в Ярославль новгородских купцов и ремесленников, среди которых были люди богатые, имевшие желание и возможность покровительствовать искусству. И вот строятся на ярославской земле новые храмы; все чаще заказчиками новых икон выступают – наряду с дворянами и купцами – богатые посадские люди. Наступает новый период подъема ярославской иконописи.
   В иконах местных мастеров XVI в. – стремление к более свободной трактовке канонических сюжетов, интерес к композициям жанрового характера. Очень важная для историков деталь: среди икон ярославских мастеров во второй половине XVI в. преобладают житийные образа – иконы, в которых изображения святого или группы святых сопровождаются рядами клейм. Эти небольшие сцены из житий святых художники нередко насыщают бытовыми подробностями, превращая иконы в интереснейший и ценнейший исторический источник.
   Весьма характерна в этом плане икона «Ярославские князья Федор, Давид и Константин в житии», хранящаяся в Ярославском историко-архитектурном музее-заповеднике. В самой тематике иконы, в ее композиционном строе, в характерной насыщенности сюжетов клейм бытовыми подробностями как бы сконцентрирована вся программа поисков мастеров местной школы. Для историков же особенно интересно то, что героями изображения становятся реальные исторические личности, бывшие удельные князья Ярославля. В клеймах даны события городской жизни с конца XIII до начала XVI в., показаны знакомые каждому ярославцу постройки Спасского монастыря. Федор Ростиславович Черный изображен в образе принявшего схиму, а его сыновья Давид и Константин – в княжеском облачении. Накинутые на их плечи кафтаны украшены прихотливым травным узором, длинные рубахи с оплечьями и подолами, шитыми жемчугом да цветными каменьями, перепоясаны богатыми перевязями. В клеймах иконы 12 сцен посвящены земной жизни князей, остальные – посмертным чудесам. Наиболее интересны сцены, связанные с историей Федора Ростиславовича: приезд Федора Черного в Ярославль на княжение, встречи Федора с дочерью хана Ногая, крещение Анны, возвращение Федора с Анной и сыновьями в Ярославль, перенесение больного Федора в Спасский монастырь.
   Как уже говорилось, Стоглавый собор положил конец золотому веку русской иконописи. Обратимся к 43-й главе Стоглава и процитируем ее в изложении Федора Ивановича Буслаева (1818–1897), по его работе «Общие понятия о русской иконописи» (Соч. Т. 1. СПб., 1908. С. 7–8):
   «Подобает быть живописцу смиренну, кротку, благоговейну, не празднословцу, не смехотворцу не сварливу, не завистливу, не пьянице, не грабителю, не убийце; особенно же хранить чистоту душевную и телесную, со всяким опасением. А кто не может воздержаться, пусть женится по закону. И подобает живописцам часто приходить к отцам духовным и во всем с ними совещаться, и по их наставлению и учению жить, в посте, молитве и воздержании, со смиренномудрием, без всякого зазора и бесчинства. И с превеликим тщанием писать образ Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Богоматери… (далее следует перечисление других изображений. – Г. М.) по образу и подобию и по существу, по лучшим образцам древних живописцев… И живописцев тех (хороших. – Г. М.) берегут… и почитают больше прочих людей. Также и вельможам и простым людям тех живописцев во всем почитать за то честное иконное изображение. Да и о том святителям великое попечение иметь, каждому в своей области, чтобы хорошие иконники и их ученики писали с древних образцов, а от самомышления бы и своими догадками Божества не описывали…» (курсив мой – Г. М.).
   Большинство требований, предъявляемых Стоглавом русскому живописцу, возражений не вызывают, однако губительным как представляется, оказалось стремление изгнать из иконописи «самомышление». Подобная позиция собора была если и не единственной, то весьма важной причиной завершения золотого века русской живописи.

СКУЛЬПТУРА, МЕЛКАЯ ПЛАСТИКА, ЮВЕЛИРНОЕ ИСКУССТВО

   Обычно приводится летописный рассказ о неких старцах из чужих стран, которые привезли в Псков изображения Николы «резья резанные», народом не принимаемы до тех пор, пока митрополит Макарий не узаконил их своим авторитетом. Однако это предание, включенное в летопись в похвалу просвещенному митрополиту, так и не дает ключа к историческому объяснению русской народной скульптуры. До наших дней сохранилось несколько памятников более раннего времени, как предполагают специалисты, не имевших прямого отношения к Макарьевым статуям. Однако образцы скульптуры XV–XVI вв. действительно встречается крайне мало, так большая часть знаменитой пермской скульптуры уже относится к XVII–XVIII вв. Однако анализ даже сохранившихся работ позволяет ученым предположить, что восходит скульптура Пермского края к деревянным идолам, которым поклонялись язычники-зыряне до того, как великий просветитель этого края, Стефан Пермский начал, пропагандируя православие, вытеснять язычество.
   Однако обычай почитать высеченную из дерева фигуру перешел в новое время и переносится на изображения уже христианских святых. Это одна гипотеза. Другую высказывает историк М. В. Алпатов в одной из своих статей о русской народной скульптуре. По его мнению, в характере русской народной скульптуры XV–XVI вв. трудно усмотреть прямые признаки языческих прототипов. Более ощутимы в скульптуре того времени влияния древнерусской иконописи, ее иконографии. Особенно осязаема связь с иконописью в резных скульптурных изображениях Параскевы Пятницы и Николы. Однако, как подчеркивает далее известный ученый, какое-бы воздействие мы ни находили в русской народной скульптуре, – «это искусство самобытное, коренное, почвенное. Как и народную поэзию, народную архитектуру и народное прикладное искусство, народ создавал скульптуру для себя, для собственных потребностей, сообразуясь прежде всего со своими собственными понятиями добра и красоты».
Деревянная скульптура XV–XVI вв.
   До недавнего времени древнерусская деревянная скульптура, как и многие шедевры древнерусской живописи, была почти неизвестна. Древнерусская живопись стала достоянием науки в начале XX века. Благодаря поискам исследователей, успешной и кропотливой работе реставраторов уже в 50-60-е гг. XX в. было открыто значительное количество неизвестных ранее произведений скульптуры и декоративной резьбы XV–XVI вв. – времени складывания общерусского централизованного государства.
   Нужно сказать, что скульптура на Руси была известна издревле. О том свидетельствуют и архивные документы, и воспоминания иностранцев, посещавших Россию. Передавая от поколения к поколению художественные навыки и мастерство резьбы по дереву, русские умельцы на протяжении веков хранили национальные традиции самобытной деревянной пластики.
   Значителен и круг тем, сюжетов и образов, запечатленных русскими скульпторами и резчиками в самобытных творениях средневековой Руси. Одна из таких тем – борьба русского народа за независимость. И если доведется вам увидеть в Русском музее, в Третьяковской галерее, в краеведческих и художественных музеях Вологды и Ростова Великого, Рязани и Новгорода, Вятки и Архангельска такие замечательные творения скульпторов XV–XVI вв., как резной рельеф с изображением Михаила Архангела, Георгия Победоносца, «Чудо Георгия о змие», «Троицу», самостоятельные скульптурные композиции и детали памятных крестов из церквей того времени, наслаждаясь замечательным мастерством русских резчиков по дереву, задумайтесь и над тем, для чего, во имя чего создавались полтысячелетия назад эти работы. Ведь далеко не случайно появляются в XV – начале XVI в. в русской деревянной пластике такие герои. В образах героев-воинов, воинов-победоносцев в военных доспехах с мечом или копьем в руке, пеших или конных, народ видел олицетворение подвига, мужества и геройства. Это вселяло веру в заступничество изображенных святых за русскую землю во многих сражениях XV–XVI вв. Таков и образ Михаила Архангела в воинских доспехах, и Георгия Победоносца – особенно распространены были его изображения на Руси в период борьбы за освобождение от татарского ига. Образ Георгия-святого, героя, побеждающего страшного дракона, олицетворял для русского человека борьбу справедливости со злом. Народ видел в Георгии надежного защитника, спасающего от насилия и плена жителей русских городов и сел. Недаром скульптурное изображение Георгия Победоносца, высеченное из камня известным мастером Василием Дмитриевичем Ермолиным в 1464 г., являвшееся гербом Московского государства, было помещено над воротами Спасской башни Кремля со стороны Красной площади. Георгий, поражающий дракона, как бы охранял въезд в Кремль. В древности он считался символом величия Руси и ее непобедимости.
   Сохранились изображения Георгия в дереве, созданные мастерами Юрьева-Польского, Ростова-Ярославского, Вологды, Архангельска.
   К героической теме можно отнести и изображения Николая Можайского. Первоначально скульптурное воплощение образа этого воина-святого в рост, держащего в левой руке модель крепости города Можайска, а в правой меч, которым он защищает от врагов эту крепость, было помещено на Никольских воротах крепостной стены города Можайска (в настоящее время хранится в Третьяковской галерее). Культ Николы был на Руси XV–XVI вв. распространен не менее, чем культ Георгия Победоносца. Подобные скульптурные изображения Николы можно было встретить в Москве, Новгороде, Пскове, Перми, на севере Руси. Так, в истории Отечества широко известна скульптура Николы Можайского из Пскова, упоминаемая даже в летописи в 1540 г. Известно, что резное изображение Николы Можайского в складне с двумя створами существовало в Новгороде уже в XV в. В Псково-Печорском монастыре аналогичная работа сохранилась с XV в. до наших дней.
   Каждый такой «скульптурный портрет» воина-святого – не только памятник искусства средневековой Руси, но и своеобразный исторический источник. Занимаясь изучением искусства того времени, многое узнаешь и об истории Отечества. Вот, например, шедевр, созданный резчиками по дереву Перемышль-ского удельного княжества, – Николай Можайский из г. Перемышля Калужской области. Город этот – центр удельного княжества князей Воротынских – с 1493 г. отходит к Москве. В начале XVI в. в построенном здесь Успенском соборе появляется скульптурное изображение Николы Можайского, где он с мечом в руке на страже этого окраинного города, расположенного вблизи лесной засеки (пограничной сторожевой линии). Одно из лучших, по мнению специалистов, произведений древнерусской пластики – изображение Николы – помогает почувствовать тревожную, полную опасностей, воинских подвигов атмосферу конца XV – начала XVI в., когда собиралась Великая Русь из отдельных удельных княжеств, все более твердо вставая на своих границах перед ворогами. И охраняли границы Руси, конечно же, не только такие, как Никола (страж-оберег!), но и воинские отряды, весьма почитавшие «своего» святого.
   Знакомство со скульптурными изображениями еще одной святой – Параскевы Пятницы – также помогает по-новому и иными глазами взглянуть на жизнь наших предков в XV–XVI вв. Имя Параскева – греческое, означающее в переводе – «приготовление к субботе». Оба слова, стало быть, означают одно – пятый день недели, но исстари так вместе они и употреблялись в русском языке. Особое почитание Параскевы доходило до того, что в XVI в. в Стоглаве были оговорены поверия, связанные с ее культом: «в пяток (то есть в пятницу) ручного дела не делати и женам не прясти и платье не мыти и пламени не разжигати». И когда вы будете любоваться прекрасными скульптурными изображениями Параскевы Пятницы в Галичском краеведческом музее, Новгородском музее-заповеднике, музеях Архангельска и Вологды, задумайтесь о том, что и это – тоже мостик в прошлое. Перенеситесь мысленно в XV–XVI вв. Русь освободилась от ненавистного татаро-монгольского ига. Развиваются ремесла, торговля. Повсюду гремят, веселятся, поражают обилием товаров ярмарки. Во многих местах проводились они по пятницам. И покровительствовала этим ярмаркам и вообще торговле, особенно активизировавшейся между русскими княжествами, когда стали они составными частями единого Русского государства, – Параскева Пятница. Однако не только ярмаркам симпатизировала благодушная святая – еще и рыбакам, представителям, как известно, профессии на Руси в те времена и распространенной, и почетной. Наиболее древним изображение этой святой специалисты считают Параскеву XV в. из церкви Пятницы в Рыбной слободе города Галича нынешней Костромской области. Предполагают даже, что было это изображение родовой реликвией рода князя Шемяки. Практически каждое из немногих сохранившихся с тех времен скульптурных изображений Параскевы – и свою историю имеет, и об истории своего времени многое может рассказать.
   Не менее редки, но и не менее ценны как источники для изучающих историю Отечества сохранившиеся скульптурные портреты той эпохи. Нужно отметить, что само появление в русском искусстве скульптурного портрета имеет свою историю. Началась она во времена Ивана Грозного. Стремясь утвердить власть единого централизованного государства, подчинившего Москве удельные княжества, царь Иван способствовал прославлению этого государства через канонизацию местных святых. Скульптуры святителей XVI в. сохранились, и увидеть их можно в Успенском соборе Московского Кремля, в Третьяковской галерее, в Музее-заповеднике Новгорода, в Русском музее. Это не изображения канонических святых, обычно принятые церковью, а очень характерные портреты реально живших людей. По мнению специалистов, своеобразная пластика многих таких портретов XVI в. наводит на мысль, что когда-то, в глубокой древности, был создан скульпторами образ типичного русского крестьянина, который затем бытовал в веках, неизменно повторяясь и соединяясь с характерными особенностями лиц живших позднее реальных людей. Глубокой, многовековой стариной (языческой!) веет от этих изображений святых Русской Православной Церкви. Изучая историю Отечества, бывая в музеях, не пройдите мимо этих замечательных памятников русской истории и культуры.
   Рассказ о древнерусской художественной культуре был бы не полным, если бы мы не рассказали об искусстве, занимавшем особое место в культурной и религиозной жизни Древней Руси, – мелкой пластике, т. е. миниатюрной резьбе по дереву, кости, металлу, серебряном и медном литье. Время складывания централизованного Русского государства – это и время укрепления среднего городского сословия, т. е. стрельцов, купцов, ремесленников и т. д. Развиваются торговля и ремесла, – богатеют эти сословия и… дают толчок развитию мелкой пластики. Странная взаимосвязь? Да нет. Судите сами. Хорошую икону заказать изографу было не по карману ремесленнику, среднему купцу или удачливому стрельцу. А туже иконку, да небольшую, исполненную резьбой или литьем, – и заказать легче, и места в жилом помещении, в «красном углу», занимает немного.
   К произведениям мелкой пластики относятся не только доступные жителям городов и сел Древней Руси небольшие иконки, но и кресты, амулеты-змеевики, панагии, ковчеги-мощевики, кресты напрестольные, – они принадлежали как частным лицам, так и княжеским дворам, монастырям и церквям.
   Наряду с ремесленными поделками среди них встречаются уникальные произведения искусства. И в любом случае каждое такое творение древнего мастера – страничка истории, по которой эту историю можно и нужно изучать. Ибо в мелкой пластике можно увидеть отражение и философских идей своего времени, и определенных исторических событий, получить представление из крохотных иконок в металле, кости или дереве о том, каких местных святых почитали в том или ином уголке Древней Руси, какие праздники отмечали и т. д. Мелкая пластика по-своему отражает уровень развития иконописи, скульптуры, народного искусства, ювелирного мастерства своего времени, фольклор, обрядовость, верования…
   И еще одна интересная особенность: в мелкой пластике гораздо больше, чем в иконописи, наблюдаются отклонения от созданных церковью канонов, чаще проявляются местные особенности в интерпретации иконографических образов. Произведения мелкой пластики редко упоминаются в письменных источниках, вещи часто переходят из поколения в поколение, меняют владельцев, как правило, безымянных. Все это крайне затрудняет их атрибутирование. И вообще изучение мелкой пластики Древней Руси – занятие не только увлекательное, но и трудоемкое, требующее эрудиции и таланта. Недаром одним из первых исследователей мелкой пластики XV–XVI вв. был отец Павел Флоренский – замечательный ученый-энциклопедист XX в., математик, биолог, химик, астроном, философ, богослов, искусствовед.
   Период XV–XVI вв. для мелкой пластики уникален. Во-первых, еще сохранились затухающие традиции мастеров резьбы по камню, постепенно уступающему место другим материалам. Издавна и на протяжении многих веков на Руси резали иконки, кресты, панагии по дереву. Но материал этот недолговечен, и наиболее ранние высокохудожественные работы русских мастеров, сохранившиеся до наших дней, датируются как раз XV–XVI вв. К этому времени относится и расцвет резьбы по кости, давший нашей культуре уникальные по эстетической и исторической ценности произведения искусства. Наконец, и литье – серебряное и медное – получает в эти века расцвета ремесел на Руси дальнейшее развитие.
   Мелкая пластика Древней Руси XV–XVI вв. имеет, по сути дела, тех же героев, что и иконы. Это прежде всего святые защитники русских городов, святые мученики. XV–XVI вв. – время походов: завоевательных, оборонительных, торговых. В связи с этим в иконографии мелкой пластики часто встречаются изображения святых целителей Козьмы и Дамиана, Пантелеймона – на крестах, которые брали в путешествия, походы как своеобразные обереги от бед и болезней.
   Как и в иконописи, в мелкой пластике часто встречаются изображения русских князей, погибших в борьбе с татаро-монгольским игом, таких, как ростовский князь Василько, черниговский князь Михаил и его боярин Федор, тверской князь Михаил Ярославич, рязанский князь Роман Ольгович. К лику святых, как известно, был причислен и победитель немцев и шведов Александр Невский. В мелкой пластике XV–XVI вв. хранится память народа о борьбе за независимость, и особое место занимает в ней изображение боевого меча – священного символа борьбы.
   Идея воинского подвига выражается в распространении сюжета «Чудо Георгия о змие», изображениях покровителей русской земли Бориса и Глеба, Дмитрия Солунского и Федора Стратилата в воинских доспехах, небесных сил – архангелов в виде воинов. И вот что интересно: нередко святые-воины наделялись внешними признаками русских князей – изображались в княжеских одеждах, с боевыми мечами.
   Интересная трансформация происходит в этот период и с традиционно популярным на Руси святым – Николой: он стал почитаться не только как покровитель вдов и сирот, путешествующих и страждущих, целитель глухих, немых и хромых, но и как защитник русских городов от набегов ворогов, «защитник рода христианского». Часто Никола изображается (канон Николы Можайского) с городом в левой руке и мечом в правой. Канон Николы Зарайского предлагает Николу с евангелием в левой руке и мечом в правой.
   Один из наиболее распространенных святых Древней и Средневековой Руси – Георгий Победоносец, изображавшийся то как воин с копьем и щитом, то как воин-змееборец на коне, вонзающий копье в пасть змия или дракона, то как конный воин со стягом в руке. Причем интересно, что произведения мелкой пластики дополняют наши представления об иконографии Георгия и о воззрениях того времени, дают варианты, не встречающиеся в других видах искусства. Это и демократическая интерпретация образа Георгия, реалистическая передача костюма, варианты изображения копья. Только в мелкой пластике можно встретить изображение Георгия в кольчуге, с копьем и щитом, как на каменном образке, хранящемся в Русском музее…
   Каменные образки с Георгием на коне характерны для многих центров культуры Древней Руси. В Новгороде Георгий Храбрый почитался как покровитель новгородских колонизаторов, символ борьбы с суровой природой Севера. И на пути продвижения новгородцев на Север ставились многочисленные церкви, посвященные Георгию.
   Образ Георгия Победоносца был характерен и для искусства великокняжеской Москвы. Ее основатель Юрий Долгорукий во многих городах и селах воздвигал церкви, посвященные Георгию – своему патрональному святому. Вообще образ Георгия, как символ победы, был особенно популярен в века собирания земель русских, складывания единого государства.
   Нужно сказать, что «героическая тема» в древнерусском искусстве как нельзя лучше соответствовала основной политической идее Москвы – собирательницы русских городов и земель, организатора борьбы с татарами и Литвой. В Москве получила развитие и иконография других святых воинов-покровителей русских полков – Дмитрия Солунского, Федора Стратилата, а также Архангела Михаила. И обо всем этом может рассказать мелкая пластика того времени.
   В XV–XVI вв. мелкая каменная пластика постепенно сходит на нет, а вот серебряное литье и чеканка, напротив, расцветают. Иное время, иные песни. Хотя серебряники были известны на Руси и ранее, но нельзя не заметить: освобождение от татаро-монгольского ига, развитие ремесел, торговли, связей с Востоком и Западом, накапливание богатств у родовитых бояр, дворян и даже посадских людей не могли не способствовать развитию этого более представительного, чем резьба по камню, вида мелкой пластики. Развивается он и на Москве, и в новгородской, и в владимиро-суздальской школах. Накладными литыми фигурами и группами фигур из серебра все чаще украшаются оклады евангелий, панагии и панагиары, ковчеги-мощевики.
   Многие произведения мелкой пластики того времени имеют свою историю, о которой и рассказывают внимательному исследователю и наблюдателю. Вот одна из них. В одной из московских мастерских были отлиты фигуры Деисуса и святых, прикрепленные на серебряной крышке ковчега-мощевика первой четверти XV в. Произведение это, покоряющее изяществом исполнения, было фамильной реликвией радонежских князей – потомков серпуховского князя Владимира Андреевича Храброго. В духовном завещании его упоминается доход в Москве с серебряного литья, который он завещал своей жене Олене. Как доказал первый исследователь этого предмета Ю. А. Олсуфьев, на ковчеге прикреплены фигурки святых, являвшихся патрональными радонежским князьям. На их земле был основан Троице-Сергиев монастырь. И семейный фамильный ковчег перешел монастырю, по-видимому, после того, как здесь были погребены в 1425 г. умершие от холеры братья Андрей и Симеон Радонежские. Всего лишь одна страничка древней истории, но и ее помогли прочитать произведения древних мастеров из Москвы. Вообще, следует сказать, таких мастерских по Москве было несколько. Мастера-серебряники были у великого князя и митрополита, при московских монастырях. Имели своих мастеров-серебряников даже обедневшие удельные князья, как, например, Иван Юрьевич Патрикеев, завещавший, в частности: «А людей своих дарю жене своей Овдотье: … да Куземку Булгакова сына Плотникова, серебряного мастера».
   Большого мастерства достигли русские художники XV в. в искусстве чеканки по серебру. Не часто встречаются среди них произведения с точной датировкой. Одно из них, отмеченное 1412 г. и даже именем мастера – Лукиана, хранится и иногда экспонируется в музеях Московского Кремля. Это икона-складень со сложными чеканными композициями и надписями. Нас в данном случае интересует не столько выдающаяся художественная ценность этого произведения, сколько ее особенность как источника представлений о наших предках, т. е. исторического источника.
   Показательно, что исполненная по индивидуальному заказу, икона-складень Лукиана имела определенный смысл и была связана с малоизвестными теперь народными суевериями. Икона задумывалась как оберег от различных болезней и бед. Интерпретация изображенных святых отвечала народному представлению о них, связывалась с народным фольклором и обрядностью. Не случайно на обороте складня вычеканен распространенный среди народных суеверий апокрифический сюжет, отвергавшийся официальной церковью, – «Явление архангела Михаила святому Сисинию». Сисиний (кто его теперь и помнит-то?) в те времена почитался в народе как целитель от 12 лихорадок (трясовиц), наводивших на людей различные болезни. Каждая из лихорадок представлялась в виде простоволосой женщины-дьявола. В борьбе с лихорадками Сисинию помогают силы небесные в виде ангелов и архангелов, с ними борются Иоанн Предтеча и Богоматерь, Никола и Илья Пророк, целитель Козьма, семь спящих отроков эфесских, почитавшиеся в народе как целители животворящим сном. Как предполагает Т. В. Николаева, это произведение было заказано кем-либо из суздальско-нижегородских князей, фамильная сокровищница которых перешла в великокняжескую казну в начале XV в. Ну, а если говорить о художественных особенностях складня, то он, по мнению специалистов, не уступает шедеврам Византии и Западной Европы эпохи Возрождения.
   Веком XV на Руси датируются и лучшие произведения резьбы по дереву на которое оказало большое влияние искусство иконописи прославленных московских мастеров, таких как Андрей Рублев, Даниил Черный и другие, увы, неизвестные нам. В резьбе по дереву нередко повторялись созданные ими иконописные композиции, что придает им дополнительную ценность (бывало ведь и так: от редкой иконы сохранялось лишь упоминание в письменных источниках, и вдруг исследователи находили своеобразную «реплику» ее в мелкой пластике). Центрами резьбы по дереву оставались монастыри. Среди них наиболее знаменитая – мастерская Троице-Сергиева монастыря, где работал инок Амвросий. Первые упоминания о нем в феодальных актах монастыря позволяют установить, что был он в родстве со старинным родом Кучецких, происходивших из Юрьева-Польского уезда – одного из древнейших культурных центров Владимиро-Суздальской земли. Амвросий прожил в Троицком монастыре с середины XV в. до 90-х гг., оставив монастырю великолепные произведения искусства, созданные руками его и учеников. Одно из них – выполненная по заказу троицкого игумена (впоследствии ростовского архиепископа) Вассиана Рыло – автора патриотического послания к Ивану III – в 1456 г. икона-складень из орехового дерева со сложными композициями двенадцати праздников. Кстати, глубокое исследование созданной Амвросием коллекций оставил отец Павел Флоренский. Школа Амвросия выполняла заказы троицких игуменов и соборных старцев, а возможно и светских лиц, посещавших монастырь. Эти произведения расходились и в другие монастыри, становились предметом подражания для местных ремесленников. И это еще один штрих к характеристике монастырей как культурных центров. Искусные резчики и ювелиры продолжали работать в Троице-Сергиевом монастыре на протяжении XV–XVI вв., создавая произведения, в которых еще долго чувствовалась школа гениального мастера Амвросия.
   Свои школы резьбы по дереву складывались в Суздали, Москве, Новгороде. Так, новгородские мастера сохраняли свои особенности мелкой пластики на протяжении всего XVI в. Здесь «была выработана особая манера работы, когда контуры фигур давались не резким оброном фона, а плавным круглящимся рельефом с тонкой проработкой детали», – отмечает Т. В. Николаева. Классическим образцом подобного типа резьбы является икона-складень середины XVI в. с изображением на одной створке новгородских епископов Никиты и Иоанна и соловецких святых Зосимы и Савватия, а на другой – Рождества Иоанна Предтечи. В духе новгородского искусства представлены торжественные фигуры святителей, которым мастер постарался придать индивидуальные черты.
   Мелкая пластика того времени доносит до нас не только внешний облик живших тогда людей, но и их верования, мировоззрение, своеобразно отражает исторические события, связанные с идеологической борьбой эпохи. Известно, например, что в конце XV в. и в середине XVI в. то в Москве, то в Новгороде возникали еретические движения, ставившие под сомнение божественную сущность Христа и его Воскресение. Борьбу против еретиков возглавил страстный полемист Иосиф Волоцкий. Московский князь Иван III жестоко расправился с еретиками. И далеко не случайно, что московский мастер, современник событий, воспроизвел в резьбе по дереву редко встречавшийся ранее сюжет – своеобразный ответ скептикам: икона-складень XVI в. изображает на одной створке Снятие с креста, на другой – Уверения апостола Фомы. Мастер изображает гневного Христа, отталкивающего от себя сомневающегося апостола. Находящиеся рядом люди с осуждением смотрят на неверного Фому. Икона исполнена замечательным художником в лучших традициях искусства пластики того времени и своеобразно отражает не только высокий уровень культуры XV–XVI вв., но и связь искусства и общества, художника и доминирующих в его окружении идеологических и эстетических идей.
   Сегодня многие музеи располагают хотя бы небольшими собраниями древнерусской пластики. Произведения древних мастеров тянутся к людям. Но нужен и встречный порыв…
Ювелирное искусство Древней Руси
   Хотелось бы обратить внимание постоянного посетителя музеев и самостоятельно изучающего литературу по истории Отечества еще на один малоизвестный замечательный исторический источник – дошедшие до нас произведения древнерусского ювелирного искусства. Некоторые из них можно и сегодня увидеть не только в Оружейной палате или Алмазном фонде в музеях Московского Кремля, но и в Золотой кладовой Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге.
   Во многих других книгах – по истории ли, по искусству ли Древней Руси, – вы встретите рассказы о произведениях ювелирного искусства, украшавших царей и цариц, бояр и князей, живших в те далекие времена. Отдают дань этим описаниям и мемуаристы, и романисты. А если вы еще заглянете в книгу знаменитого нашего современника – специалиста по камням академика А. Е. Ферсмана «Очерки по истории камня», то узнаете; как по «биографии» камня можно узнать историю… верований и представлений наших древних предков. Множество интересных преданий сохранилось в русском фольклоре об алмазе, рубине, сапфире, изумруде. Так, изумруд почитался как камень мудрости, сапфиру приписывались свойства «измены открывать, страхи отгонять», а «кто в перстне его при себе носит, чинит его спокойным и в людях честным, набожным и милостивым».
   Особыми магическими силами наделяли красный яхонт, как называли в Древней Руси рубин. Он, по словам Ивана Грозного, «врачует сердце, мозг, силу и память человека» – эти слова русского царя донес до нас из XVI в. мемуарист, автор «Сказания англичанина Горсея о России в исходе XVI столетия», впервые опубликованного в 1884 г. в «Чтениях в Обществе истории и древностей Российских». Своя легенда была и у других камней, популярных, как известно, в Древней Руси не только среди женщин, но и среди мужчин, охотно носивших драгоценные камни в перстнях, в виде пуговиц и застежек, на оружии и упряжи. «Кто яхонт червчатый при себе носит, снов страшных и лихих не увидит». И Иван Грозный, и Борис Годунов снами страшными мучились: приглядитесь к их портретам в книгах – много ли яхонта в их облачении и украшениях? А вот тоже камень, для государей российских небесполезный: гиацинт. Вроде бы по нашим современным понятиям камень «женский». Но по древнерусским преданиям, «Бечета есть камень (мелкие сорта гиацинта), сердце обвеселит и кручину и неподобные мысли отгоняет, разум и честь умножает». В старину верили, что бирюза и коралл, привозимые «заморскими гостями», положенные на руку смертельно больного, тускнеют. Вспомните, как часто болели русские цари, их родичи. Можно не сомневаться, камням тем при средневековом уровне медицины применение находилось достаточно часто.
   Сегодня алмазы обычно носят женщины. В XV–XVI вв. считалось, однако, что камень этот весьма полезен мужчинам, ибо укрощает ярость и сластолюбие, дает воздержание и целомудрие (это, конечно, с позиции средневекового мужчины больше пристало соблюдать женщинам), но не только, он же, алмаз заморский, спасает в битве: если воин носит его на своем оружии на левой стороне, то не будет убит. Интересно, правда? Будете в Оружейной палате, в Эрмитаже, обратите внимание, как размещались алмазы на колчанах, на саблях и мечах старинных. Ну, а уж о свойствах драгоценных камней, используемых в качестве лекарств от различных болезней, ран и травм, известно было на Руси каждому. Многие письменные источники XV–XVI вв. сохранили свидетельство высокой ценности, придаваемой в Древней Руси самоцветам: их подробнейшим образом вносили во все описания вещей, хранящихся в царской казне. О том, сколь уважаем был даже в царских покоях, не говоря о боярских, русский самоцвет, заморский камень и жемчуг, интересно рассказано в книге И. Забелина «Домашний быт русских цариц в XVI и XVII веке» (М., 1872). Посещавшие Москву иностранцы с восторгом и изумлением рассказывали соотечественникам о несметных богатствах, скопившихся в царских и монастырских сокровищницах, о роскоши осыпанных драгоценностями царских регалий, одежд, облачений духовенства. Ганс Кобенцелъ, автор «Письма о России XVI века», опубликованного в 1842 г. в «Журнале Министерства народного просвещения», с удивлением отмечал: «В московском дворце государя так много серебра и золота, что почти невозможно сосчитать всех сосудов». И это писал посол германского государя, также бедностью не отличавшегося. Но, конечно же, и послов, и проезжих путешественников более всего пленяли убранства русских царей, членов их семьи. В книге И. Забелина приводятся признания епископа Еланссонского Арсения, присутствовавшего в 1589 г. на парадном приеме в Золотой Царицыной палате: он был просто потрясен одеянием Ирины Годуновой: «На царицу нельзя было смотреть без удивления – так великолепен и прекрасен был вообще ее царский наряд. На голове она имела ослепительного блеска корону, которая составлена была искусно из драгоценных каменьев и жемчугами была разделена на 12 равных башенок… В короне находилось множество карбункулов, алмазов, топазов и круглых жемчугов, а кругом она была унизана большими аметистами и сапфирами. Кроме того, с обеих сторон ниспадали тройные длинные цепи, которые были составлены из столь драгоценных каменьев и покрыты круглыми столь большими и блестящими изумрудами, что их достоинство и ценность были выше всякой оценки». А уже упоминавшийся автор «Сказания англичанина Горсея о России в исходе XVI столетия» с восторгом вспоминал свои впечатления от выхода царя Федора Ивановича, чья одежда была украшена «разными драгоценными камнями и великим множеством дорогих восточных жемчугов». Весила одежда царя 200 фунтов и «ее хвост и полы несли 7 бояр».
   Камни на Руси были в те эпохи действительно огромной ценности и красоты, и толк в них, судя по всему, русские цари и их жены знали. По рассказам упоминавшегося германского посла Кобенцеля, во время приема Иван Грозный и его сын сидели в одеждах, усыпанных драгоценными камнями и жемчугом, а на шапках сияли «как огонь горящие рубины, величиной с куриное яйцо». Большинство камней были привозные. На Руси тогда добывались в основном лишь янтарь, кстати, весьма ценимый иноземцами, да речной и озерный жемчуг, для царей мелковатый. Остальные же камни, украшавшие одеяния русских государей, привозились иноземными купцами. Иван III, например, не только поддерживал на Руси такую торговлю, но и держал в Крыму постоянных агентов, достававших для русского двора «лалы, да яхонты добрые, да зерна великие жемчужные». Не отставал в этом от деда и Иван Грозный: в 1567 г. к английской королеве Елизавете были направлены специальные уполномоченные по закупке самоцветов.
   Однако если камни были заморские, мастера уже тогда бывали русские. Сохранившиеся памятники древнерусского ювелирного мастерства свидетельствуют о большой художественной культуре Древней Руси уже в домонгольский период: знали скань, тиснение, чеканку, сложную технику перегородчатой эмали. На многих изделиях XV–XVI вв. оправа драгоценных камней, созданная русскими мастерами, уже столь сложна, красива, изящна, что имеет самостоятельную ценность и вместе с камнем представляет собой подлинное произведение искусства. В этот период распространен прием использования легкой скани, филигранного узора – мы встречаем их на многих иконках и образках этого времени. В крупных изделиях XVI в. – окладах икон, обрамлении евангелий – использовались приемы чередования камней и шероховатых крученых нитей, рядов завитков, подчеркивающих игру камней. Высокого искусства достигают русские мастера в обрамлении самих камней, в составлении узоров из них. Были у мастеров и излюбленные сочетания камней. «Древнерусский ювелир украшает созданные им предметы зеленовато-голубой бирюзой, синими сапфирами, глубокими по тону густо-сиреневыми аметистами, чистыми сочными изумрудами, темными альмандинами… Памятники XVI в. знакомят нас с новым этапом в развитии прикладного искусства. Окончательно освободившись от татаро-монгольского ига, русские земли объединяются вокруг Москвы, которая превращается в крупнейший культурный центр. Возросшее политическое значение власти московского государя требовало пышного, репрезентативного оформления придворных церемоний, выходов, выездов, приемов, церковных служб. Лучшие мастера-ювелиры, съехавшиеся со всех концов Руси, трудились в кремлевских мастерских над украшением роскошных окладов, посуды, царских регалий, достигнув необыкновенного разнообразия в приемах художественного оформления предметов и обогащения созданных ими чудесных изделий красочным сиянием драгоценных камней».
   Ярким выражением художественных вкусов своего времени является группа церковных предметов, выполненных по заказу царицы Ирины Годуновой в 1598 г. и вложенных ею в Архангельский собор Московского Кремля после смерти царя Федора Ивановича. В течение XVI в. (и эти предметы – тому подтверждение) все более усиливается связь между камнем и его обрамлением, общей художественной отделкой произведения искусства, что говорит о росте собственно мастерства русских ювелиров. Характерные для XVI в. ювелирные приемы и цветовые сочетания камней использованы в окладе иконы «Богоматерь Одигитрия», которая, судя по помещенным на ней изображениям святых, являлась семейной иконой Ивана Грозного и, как предполагает автор книги «Драгоценный камень в русском ювелирном искусстве XII–XVIII веков», после смерти его жены Анастасии была перенесена в Архангельский собор. Примером мастерства русских ювелиров того времени служит и сам золотой оклад иконы, выполненный около 1560 г.
   Стремление русских мастеров XVI в. к единству различных художественных компонентов в отделке ювелирных изделий приводит к удивительной цельности их декоративного решения. Это качество отличает и памятники времени Ивана Грозного, в том числе оклад Евангелия, выполненный в 1571 г. для Благовещенского собора в Московском Кремле. А для конца века – характерны большая пышность, художественная «роскошность». На венцах и коронах ангелов в окладе к знаменитой рублевской иконе «Троица», вложенном Борисом Годуновым в Троице-Сергиев монастырь, камни велики по размерам и столь густо поставлены, что доминируют над чеканным узором. Однако в целом произведения годуновского времени сохраняют все традиции XVI в. Вообще, по признанию большинства специалистов, XV–XVI вв. – определенный этап в развитии русского ювелирного искусства, сохраняющий традиции мастеров Древней Руси. Эволюция общего стиля прикладного искусства, новый характер орнамента, ювелирной отделки, изменение принципов декоративного использования драгоценных и полудрагоценных камней, все это ждет русское ювелирное искусство в XVII в. И ждет своего исследователя.
   А пока вернемся в Древнюю Русь – века собирания земель русских и создания могучего и процветающего русского централизованного государства, в котором ювелиры украшали костюмы и регалии царей и бояр, живописцы – своими иконами – русские православные храмы, а миниатюрами – рукописные и первопечатные книги.

КУЛЬТУРА РУССКОГО ЗАСТОЛЬЯ. СВЯТКИ

(Что едали на Руси в праздники и в будни)
   С Рождества, которое по новому календарю наступает 7 января, и до Крещенья – 19 января, продолжались Святые вечера или Святки. И делились они на две половины: до старого Нового года – Святые вечера, а после – страшные. По старинной легенде Бог так обрадовался рождению сына, что выпустил погулять на Землю всякую нечисть. И до самого Крещенья куролесили лешие, ведьмы и черти… Заманивали одиноких путников в глухомань-чащу, пугали добрых людей, в общем, развлекались, как могли. И лишь когда наступало Крещенье, разгулу темных сил приходил конец. Вся деревня во главе со священником спускалась к реке. Во льду вырубали крестообразную прорубь, рядом ставили ледяной крест, поливали его свекольным соком. Вода становилась святой – ее набирали из проруби и затем лечили больных, святили зерно и домашнюю утварь. Маленькие крестики из двух щепочек, перевитых красной лентой, ставили у колодцев. На домах тоже рисовали кресты мелом. Так открещивались от нечистой силы, и она уходила, пряталась.
   Святки были любимейшим праздником у славян. К ним заранее готовились и ждали с нетерпением. Для гостей пеклись пряники в виде фигурок животных, пироги, готовились сладости. Работать в это время было нельзя, поэтому и уборка, и стирка, и другие крупные дела заканчивались накануне. А в Святки только большухе – жене старшего брата – разрешалось хлопотать по дому, готовить еду и приглядывать за скотиной. Это была последняя передышка перед началом подготовки к будущей страде.
   А вот как праздновали на Руси эти дни. Вечера перед Рождеством и Крещеньем были постными. Варилась кутья – каша на воде из пшеницы или проса с сушеной черемухой, черносливом и другими фруктами. Вечер накануне Нового года назывался щедрым. И на ужин хозяйка готовила по двенадцать блюд – по числу месяцев в году. Особенно большой была радость в доме, если на стол ставили холодец из свиной головы или зажаренного целиком в печи поросенка. Перед тем, как подать еду на стол, хозяйка выставляла миску с кусочком свинины за окно или на крыльцо и приговаривала: «Мороз Васильевич, ходи ухо-рыло есть, а на лето не ходи и мороза не носи». Считалось, что теперь-то уж непременно весь год сложится удачно, а урожай будет щедрым.
   Посуда и остатки еды со стола после праздничного ужина не убирались. Существовало поверье, что ночью в дом придут души предков, будут вечерять – ужинать, а потом позаботятся о хозяевах. Определят им добрую судьбу на будущее, пошлют здоровье и старикам, и детям.
   И все Святки с утра до позднего вечера ходили по дворам ряженые. А вечерами на посиделки собирались молодые девушки и парни, да и бабы с мужиками заглядывали. Здесь и пели и плясали. Женихи присматривали себе невест. А затаившиеся на полатях ребятишки исподтишка поглядывали, чтобы парни не позволяли себе ничего лишнего. И, конечно, гадали. Ведь именно в страшные вечера человек мог легко обратиться к нечистой силе и узнать свою судьбу.
   Многие века существовал и такой обычай: на Святки собираются парни и девчата за столом при свечах, в большое блюдо положат кольца, сережки, пуговицы и другие мелкие предметы. В блюдо нальют воду, накроют его платком или полотенцем, сверху – уголек, кусочек хлеба и щепотку соли. И зазвучат подблюдные песни. Каждая из них предскажет поворот в судьбе обладателю вынимаемой из блюда вещицы. Если в момент, когда достанут колечко, девушки будут петь, например, «Медведь-пыхту, по реке плывет, кому пыхнет во двор, тому зять в терем», то его хозяйка спокойно может готовиться к свадьбе. И все же самыми верными, но и страшными считаются гадания у зеркала, когда за помощью обращались к нечистой силе.
   Издавна девушки в страшные вечера выходили на «ростань» – перекресток двух дорог, излюбленное место прогулки нечистой силы. По поверью, нужно было снять с себя крест, распоясаться, распустить волосы, очертить круг, встать в него и позвать суженого: «Миленький-хорошенький, ау!» А потом внимательно слушать: где зазвучит бубенчик свадебной тройки, в ту сторону замуж пойдет. А если раздастся скрип двери, треск деревьев на морозе или другой «неживой звук»– не дожить до следующей святочной недели.
   Раньше в деревнях на Святки собирались подростки, молодые парни и поздно вечером начинали шалить. Могли висящим на морозе половиком заткнуть трубу, подпереть закрытую дверь снаружи поленом. А если хозяин оставлял на улице дровни, не убрав их в сарай, утром он находил их вставшими «на дыбы». Не оставались в долгу и девушки. По поверью, нужно было стянуть сохнувшие на жерди порты, чтобы парни не брали замуж девушек из чужой деревни.
   В другое время за проделки виновников строго наказали бы. А в Святки – этот один из главных праздников года – многое прощалось. Может быть, именно в эти дни человек избавлялся на целый год от дурных мыслей и поступков.
   И это лишь один пример. А сколько интереснейших обычаев народных связано с другими православными праздниками, такими, как Пасха, Масленица, Вербное воскресенье, праздники Преображения, Успения, Воздвижения, Покрова, Вознесения, Сретенья… А сколько праздников, связанных и с православием, и с отголосками язычества, почти забылось в народе…
   Многие из этих праздников вошли в обиход русского народа в период формирования государства Российского и сохранились, бережно помнились века, а многие родились на заре христианства в России, а то и перешли от праславян…

КНИЖНАЯ КУЛЬТУРА РУСИ

   Время XV–VI вв. – время Высокого Возрождения в культуре Европы. И выдающиеся просветители, книжники, архитекторы, иконописцы Руси этого времени, увы, менее известны россиянам, чем их современники Леонардо да Винчи, Коперник, Микеланджело, Лютер, Франсуа Рабле.
   Дионисий и Рублев, Вассиан Патрикеев и Федор Курицын, Максим Грек и Ефросин, Нил Сорский и Иосиф Волоцкий…
   Если рассматривать эти фигуры, говоря языком XXI в., «в реальном масштабе времени», становится очевидным – они во многом стояли вровень со своими более знаменитыми современниками– титанами европейского Возрождения. Однако миллионам известны Дионисий и Рублев, остальные – лишь десяткам исследователей. При всей условности исторических параллелей, при всей объективной несравнимости уровней таланта разве не обидно, что каждому второму российскому читателю знакомо имя, скажем, испанского писателя Сервантеса и не знакомо – русского писателя-вольнодумца Ефросина, автора знаменитой в свое время повести о жестоком «мутьянском воеводе» – «Повести о Дракуле»; не знакомы сказки о свободолюбивом звере Китоврасе, предания о счастливом народе, не знавшем ни войн, ни вельмож, ни царей…
   Читатель, склонный к сравнительному подходу в изучении истории вообще и истории культуры в частности, значительно раздвигает границы постижения общечеловеческого и национального прекрасного. Вы только представьте себе 1580 г. Из алжирского плена выкуплен изможденный однорукий каторжник. Ему суждено стать великим испанским писателем Мигелем де Сервантесом Сааведра.
   Примерно в то же время русский царь Иван IV, прозванный Грозным, читает послание из Литвы от бывшего своего соратника князя Андрея Михайловича Курбского, бежавшего после расхождения с царем во взглядах на управление Россией в соседнюю Литву.
   Пройдет еще немного времени, и Сервантес напишет роман «Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский», сделавший его всемирно известным писателем. Андрей Курбский не доживёт до этого дня (он был значительно старше своего испанской современника). Однако изданный им в начале 1570-х гг. (как раз в то время примерно, когда Сервантес служил солдатом и лишился руки в битве при Лепанто) политический памфлет «История о великом князе Московском» тоже сделал его знаменитым, хотя и в более узком кругу.
   Прошли века, «Дон Кихот» многократно переиздавался в России, а памфлет князя Андрея лишь ищет путь к широким кругам российских читателей. А жаль. Ведь кроме чисто литературных достоинств «История…» хороша тем, что является интереснейшим источником сведений, свидетельств современника– о восстании 1547 г. в Москве, о взятии Казани, деятельности правительства А. Ф. Адашева, Ливонской войне и т. д.
   И это – лишь одна историческая параллель, литературная ассоциация. А сколько их может предложить история нашего Отечества?!
   Однако правомерно ли вообще сопоставление расцвета русской культуры, возрождения национального самосознания в России XV–XVI вв. и европейского Возрождения? Возможны ли были на Руси такие явления, какие происходили в Западной Европе в те годы: сближение письменности с фольклором, развитие светских элементов в культуре, появление нового мировоззрения, противостоящего традиционной средневековой идеологии?
   Вера в коренное различие исторического пути России и Запада была присуща едва ли не всем представителям исторической мысли XIX в. И что интересно – при всех различиях концепций западников и славянофилов те и другие считали: никаких черт Возрождения или Реформации в древнерусской культуре не было. В современной научной литературе такого единства мнений во взгляде на Россию XV–XVI вв. уже нет. Если же говорить о единстве подхода, то он проявляется в признании следующего постулата – Россия этого периода не менее отмечена новациями философскими, мировоззренческими, высочайшими достижениями в литературе, архитектуре, искусстве, нежели, скажем, Западная Европа. Увы, знаем мы подчас об этих достижениях меньше, чем об иноземных. А общечеловеческое гуманистическое наследие по праву включает в себя писания и католика Томаса Мора, и православного русского дьяка Федора Курицына (оба – вольнодумцы, а как сравнить– кто «вольней»?), блистательного сатирика Франсуа Рабле и ироничного романтика Ефросина, книгописца российского.
   Исторические сравнения правомерны. И если попытаться рассмотреть судьбы и творения двух, скажем так, титанов русского Возрождения – Курицына и Ефросина, – перед читателем откроются истоки духовности русской культуры последующих веков.
   Такую попытку предпринял известный знаток этого периода Я. С. Лурье, выпустивший книгу «Русские современники Возрождения: Книгописец Ефросин. Дьяк Федор Курицын».
   Задачу ученый поставил перед собой непростую, ибо материалов об этих деятелях русской культуры сохранилось крайне мало. Первые записи Ефросина на его сборниках появляются в начале 70-х гг. XV века. Курицын в середине 80-х гг. уже ездил послом в Венгрию и Молдавию.
   Книга состоит из двух частей, посвященных каждому из героев. «Кирилло-Белозерский книгописец» – о Ефросине и «Великокняжеский дьяк» – о Ф. Курицыне.
   В обоих случаях автор рассматривает – в контексте истории того времени-и биографии, и литературное наследие Ефросина и Курицына.
   В частности, значительное место уделено рассмотрению сборников «Нестора XV века» (как называли исследователи книгописца из Кирилло-Белозерского монастыря Ефросина), автор показывает широту его интересов (история, в том числе западноевропейская, география, лингвистика, точнее, говоря современным языком, теория литературного перевода и т. д.). Приводимые Я. С. Лурье сведения рисуют нам Ефросина как большого знатока и любителя современной ему светской литературы, пропаганде которой он уделяет большое внимание в своих сборниках, выступает он в них и как просветитель, пропагандист идей лучшего общественного устройства, предполагающего, в частности, свободные отношения между князьями и вольными городами, равенство русских земель.
   Человеком широких знаний и весьма передовых для своего времени идей был и «великокняжеский дьяк» Ф. Курицын, чье знаменитое сочинение «Повесть о Дракуле» переписывал в конце XV в. кирилло-белозерский просветитель Ефросин. Побывав во главе русского посольства в Венгрии и Валахии, государев дьяк Федор Васильевич Курицын в первой половине 80-х гг. XV в. собрал бытовавшие в тех землях анекдоты о местном «воеводе именем Дракула». В их основе – факты и вымыслы, связанны с реально жившим в 50-70-е гг. XV в. Владом Цепешом. Что нам сегодня до него и связанных с ним легенд?
   Исследователи недаром увидели в повести осуждение жестокого тирана, недаром и Ефросин, свободный в выборе источника для переписывания в свои сборники и мечтавший о счастливой жизни народа без государя, обратился к этой повести. Ведь автор «Повести о Дракуле» на примере жизни «мутьянского воеводы» показывал, до каких крайностей может дойти власть. Это была не привычная апология власти. Это было предостережение. Однако, в отличие от Ефросина, Курицын верил в возможность устранения зла «хорошим» и могущественным государем.
   Я. С. Лурье показывает в своей книге процесс вызревания, формирования взглядов на устройство общественной жизни, которых стал придерживаться Ф. В. Курицын, «как… из Угорские земли приехал». Вместе с перебравшимися из Новгорода в Москву протопопом Алексием и попом Денисом, другими новгородскими еретиками, «великокняжеский дьяк» и составил Новгородско-московский кружок. Этим своеобразным творческим коллективом был создан ряд замечательных произведений. Среди них – свод всеобщей истории «Еллинский летописец», церковной юридический сборник «Кормчая – Мерило Праведное» и особенно значительное сочинение – «Лаодикийское послание» самого Федора Курицына. Подробное описание этого необычайно интересного памятника русской философской, филологической мысли XV в. дано в книге Я. С. Лурье. Нам же хотелось бы отметить главное достоинство всех (и этого, в частности) сочинений и сборников «курицынского кружка» – доказательство «самовластия души». Постигнув грамоту, образованность, знание, человек станет поистине свободен: он узнает, где добродетель, где злоба, где изящество, где невежество. Ну а пока? А пока во всех землях, которые перевидал русский дипломат XV в. Федор Курицын, не было ни свободы, ни справедливости. Одни законы существовали для простых людей, другие – для людей сильных Подлость, ложь, жестокость сильных мира сего болезненно воспринимались жаждущим справедливости Курицыным. Испугать временщиков, о пользе Отечества не мысливших, по его мнению, мог лишь дьявол. Так и родился замысел главного сочинения Ф. Курицына – «Повести или Сказания о Дракуле».
   Что могло ждать просветителя-утописта в жестокий XV в.? Заточение (всех членов кружка), муки и смерть от руки подосланного убийцы…
   В России – современнице европейского Возрождения – свои титаны духа, свои взлеты, свои драмы и трагедии.
«Звучат лишь письмена…»
   Это строка из стихотворения И. А. Бунина. Полностью мысль поэта сформулирована так: «Из древней тьмы на мировом погосте звучат лишь письмена…» Сколько интереснейших страниц истории отечественной культуры скрывает до сих пор от нас тьма веков! Среди них и тайны древних библиотек, и судьбы легендарных книжников.
   «Дома табличек», «приют мысли», «аптеки для души», «дома мудрости», «книгохранительные палаты» – так назывались в разные времена в разных странах библиотеки. О первых русских библиотеках рассказал в своей популярной книге «Звучат лишь письмена» А. г. Глухов, но лишь в одной ее главе – «Первые на Руси библиотеки».
   Д. С. Лихачев в одной из своих работ подчеркнул необходимость создания серии научно-популярных портретов древних книжников. Новое исследование А. г. Глухова– «Русские книжники» – приглашает любознательного читателя к знакомству с первыми в нашем Отечестве светочами письменного и печатного слова. Рассказ А. Глухова о становлении славянской книжности, о круге чтения в средневековых русских городах, о выдающихся «книгознатцах» интересен не только в познавательном, в нравственном отношении – он вселяет в наши сердца гордость за деяния предков, стремление быть их достойным.
   Очерки, составившие книгу, открывают читателю забытые и малоизвестные страницы отечественной истории. Знакомясь с судьбами героев, мы знакомимся с историей русских монастырей (ибо во времена русского средневековья именно монастыри были центрами книжной премудрости – как ее изучения, так и создания), с историей международных отношений (ибо некоторые книжники тем и вошли в историю, что оставили пространные мемуары о своих путешествиях), с историей литературы и книгопечатного дела…
   Каждый из очерков интересен по-своему. Например, «Трудами старца Ефросина». Имя этого человека, жившего более пятисот лет назад, знакомо читателю по предыдущему очерку. Ученым оно стало известно лишь в начале XX века. А ведь речь идет об авторе одного из древнейших списков знаменитого поэтического повествования о победе русских войск на поле Куликовом – «Задонщины»! Очерк и об истории Кирилло-Белозерского монастыря, где более всего творил старец, и об истории создания «Задонщины», и об истории русской рукописной книги XV в. Очерк «Посол земли русской в Индии» – об истории написания «Хождения за три моря» Афанасия Никитина. Тут пояснения, видимо, не нужны. А вот кто такой Максим Грек – герой одноименного очерка, – пояснить нужно, ибо широким кругам читателей он известен еще мало. (Ранее в наших очерках мы его лишь упоминали). А жаль, ибо в истории русской литературы этот ученый-энциклопедист занимает одно из самых видных мест.
   Один из ранних исследователей его трудов отмечал, что «нельзя не удивляться разнообразию сведений его и талантов: он филолог и историк, поэт и оратор, философ и богослов» В Москве, в кремлевском Чудовом монастыре (уничтоженном в советское время), ученый и писатель создал своеобразный кружок образованных московитов, собиравшихся у Максима Грека, чтобы «поговорить с ним о книгах». Был этот широко образованный человек и переводчиком на русский иноземных книг, и библиотекарем, библиографом в знаменитой царской книгохранительнице. Был Максим Грек и своеобразным основателем школы русской публицистики. Во всяком случае, выдающийся писатель XVI в. князь Андрей Михайлович Курбский считал себя его учеником, и, как считают многие исследователи, именно Курбский является автором «Сказания о Максиме Греке». Судьба этого замечательного человека сложилась трагически. Мудрый и гордый, русский интеллигент, имевший на всякое явление свой взгляд, впал он в 1525 г. в немилость. Церковным Собором был обвинен в ереси, в искажении текстов Священного писания, был приговорен к заточению в Иосифо-Волоколамском монастыре, где его морили «стужею, голодом и угаром». Спустя шесть лет писателю предъявляют ряд новых обвинений: еретичество, волховство, критика московской внешней политики, резкие отзывы о великом князе. Новый приговор, новая ссылка… В общей сложности почти четверть века в заточении провел Максим Грек, сохранив свои убеждения, твердость духа, творческие способности.
   Всего через несколько лет после смерти этого замечательного писателя, публициста, библиотекаря 19 апреля 1563 г. другой выдающийся деятель отечественной культуры – Иван Федоров – приступил к набору первой страницы своей печатной книги. За его работой с большим интересом следил зашедший в типографию владелец крупнейшей на Руси библиотеки и видный публицист… царь Иван Грозный. Яркой и драматической судьбе русского первопечатника посвящена заключительная глава сборника «Чернец великого ума и остроты ученой». Эта тема нашла отражение и в специальной литературе, об этом, в частности, рассказывает Ю. М. Овчинников в исторической повести «Ради братии своих…», посвященной жизни и деяниям русского первопечатника и просветителя. «Путь к самосознанию русского народа, – читаем мы в книге, – лежал через грамотность, через знания, через книги». Иван Федоров со своим изобретением книгопечатания стоял у начала этого пути.
   Испокон веков любили книгу на Руси и берегли ее. О книжных собраниях князей киевских, ростовских, владимирских, о монастырских библиотеках Москвы, Новгорода, Устюга Великого с почтением сообщали летописи. А когда до московских государей дошло известие о рождении печатного станка, не раз они пытались завести у себя подобное новшество, да все неудачно. Потребность же в печатной книге росла. До конца XIV столетия каждый год в России изготавливалось в среднем по 50 экземпляров книг. Вот и выходило, что в середине XVI в. в Туле было 62 книги, а в городе Веневе – всего пять, да и те хранились в храме за семью замками.
   Кто такой Иван Федоров, как родилось на Руси книгопечатание? Сюжету этому в летописях всего одна строка посвящена. Откуда ж мы о нем знаем? В первую очередь, от самого Федорова. Начиная с первой отпечатанной книги – «Апостола», которая хранится ныне в Историческом музее, для каждого издания писал он послесловия – своеобразные послания потомкам. А в последних рассказывал и о себе, и книгопечатном деле того времени, о воздвижении на Руси храмов и украшении их книгами святыми, о заботах царя Ивана Васильевича и митрополита всея Руси Макария об издании печатных книг (1553), о строительстве первого на Руси дома для печатного дела (1563) и появлении в том же 1563 г. первой печатной книги на русской земле, русским же отпечатанной. И судьба печатного дела на Руси драматична и увлекательна, а судьба самого Федорова необычна, полна тайны, домыслов, легенд. За более чем 400 лет написано об этом немало. А маленькая повесть Ю. Овчинникова помогает понять и суть надписи на венке у подножия памятнику И. Федорову в Москве – «Первому мученику Русской печати», и как случилось, что, начав печатать книги с опозданием на столетие по сравнению с Европой, стала Россия самой читающей страной в мире.
Библиотека Грозного
   Что касается Грозного-библиотекаря (точнее – владельца уникальной книжной коллекции), то тут тайн поболе, нежели с историей его публицистического наследия.
   Главная проблема – отсутствие убедительных исторических источников. Что нам известно достоверно? Что Иван Грозный книги любил и ценил, был человеком начитанным, обладал выдающейся по тому времени библиотекой. Что книгами, во всяком случае некоторыми, царь постоянно пользовался (цитируя их в своих произведениях, в переписке). Известно, что после смерти царя это замечательное книжное собрание прекратило своё существование как единое целое, но многие ее составные части обнаруживают в наше время в разных хранилищах. Преимущественно это книги на русском языке из «рабочей библиотеки» царя.
   Однако уже в самом раннем историческом документе, упоминающем великокняжескую библиотеку, – «Послании Максима Грека великому князю Василию III» – выражено огромное восхищение ученого-монаха при виде большой массы греческих книг. Это восторженное восприятие отражено в «Сказании о Максиме философе», составление которого связывают с князем А. Курбским, тоже, судя по многим источникам, постоянным в то время читателем великокняжеской библиотеки.
   Так возникла гипотеза о двух библиотеках. В вышедшей в 80-е гг. XX в. книге «Библиотека Ивана Грозного: Реконструкция и библиографическое описание», содержащей исследование погибшего во время блокады Ленинграда историка И. Н. Зарубина, была впервые подчеркнута мысль о существовании у Грозного по меньшей мере двух библиотек: одной – более доступной, с преобладанием книг на русском языке, другой – обычно находившейся в тайниках и состоявшей главным образом из античных рукописей (отсюда выражение «античная библиотека»).
   Местонахождение этой библиотеки, ее состав, точное и полное библиографическое описание, даже имена древних библиографов, это описание составивших, – все окутано тайной.
   Не только тем, кого интересует «занимательная историография», но и всем изучающим этот интереснейший период отечественной истории можно рекомендовать статью А. А. Амосова «Античная библиотека Ивана Грозного». По-новому интерпретирует уже известные источники Д. Дрбоглав в посвященном той же теме очерке «История неоконченного поиска: К проблеме античной библиотеки Ивана Грозного».
   Представляет интерес описание ученым истории попыток Ивана Грозного в 1560-е гг. привлечь к переводу книг античных авторов из своей библиотеки ученых немцев.
   Казни, которым подвергал Иван Грозный приближенных (в том числе и тех, кто занимался его «античной библиотекой»), гибель многих из знакомых с ее «фондами» современников Грозного в Смутное время привели к тому, что к началу XVII в. уже не осталось лиц, помнивших о замурованных в подземных царских кладовых бесценных рукописях. И если русскоязычная библиотека после смерти Грозного скорее всего рассеялась ещё в условиях Смуты, «античная библиотека» могла сохраниться», – считает Д. Дрбоглав.
   Можно ли ее найти? Глеб Алексеев, автор приключенческого исторического повествования «Подземная Москва» (Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 1) предлагает читателю заняться этими поисками вместе с героями его повести.
   Поиски профессионалов продолжаются. И кто знает, может быть, на нашем веку состоится в Златоглавой Российской столице выставка: «Возвращение библиотеки Ивана Грозного». Пока же нас радуют в музеях книги – ее современники.

ПРАВОСЛАВНЫЕ МОНАСТЫРИ

   Трудно переоценить роль православных монастырей в культурной, политической и хозяйственной истории Руси, России. В нашей стране – как, впрочем, и в других странах христианского мира, – обители монахов всегда были не только местами молитвенного служения Богу, но и центрами культуры, просвещения; во многие периоды отечественной истории монастыри оказывали заметное воздействие на политическое развитие страны, на хозяйственную жизнь людей.
   Одним из таких периодов было время консолидации русских земель вокруг Москвы, время расцвета православного искусства и переосмысления культурной традиции, связывавшей Киевскую Русь с Московским царством, время колонизации новых земель и приобщения к православию новых народов.
   На протяжении XV и XVI столетий лесистый север страны покрывался сетью крупных монастырских хозяйств, подле которых постепенно оседало крестьянское население. Так начиналось мирное освоение огромных пространств, проходившее одновременно с широкой просветительской и миссионерской деятельностью.
   Епископ Стефан Пермский проповедовал по Северной Двине среди коми, для которых создал азбуку и перевел Евангелие. Преподобные Сергий и Герман основали Валаамский Спасо-Преображенский монастырь на островах в Ладожском озере и проповедовали среди карельских племен. Преподобные Савватий и Зосима положили начало крупнейшему на Севере Европы Соловецкому Спасо-Преображенскому монастырю (на островах Белого моря). Святой Кирилл создал монастырь в Белозерском крае. Святой Феодорит Кольский крестил финское племя лопарей и создал для него азбуку. Его миссию в середине XVI в. продолжил святой Трифон Печенегский, основавший монастырь на северном побережье Кольского полуострова.
   Появлялись в XV–XVI вв. и многие другие монастыри. И во всех шла большая просветительская работа, переписывались книги, развивались самобытные школы иконописи, фресковой живописи. В монашеских кельях были задуманы многие из тех произведений, что были упомянуты в предшествующих очерках.
   Мы знаем по именам лишь некоторых иноков – иконописцев, резчиков, писателей, зодчих. Тогдашняя культура была в известной степени анонимной, что вообще характерно для периода Средневековья. Смиренные монахи далеко не всегда подписывали свои произведения; не слишком заботились о прижизненной или посмертной земной славе и мастера-миряне.
   Это была эпоха соборного творчества. Митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим, наш современник, писал об этой эпохе в работе «Опыт народного духа»: «Дух соборного делания коснулся всех областей творчества. Вслед за политическим собиранием Руси, одновременно с ростом экономических связей различных частей государства началось культурное собирание. Именно тогда умножилось число произведений житийной литературы, были созданы обобщающие летописные своды, начали сливаться воедино в общерусской культуре Москвы достижения крупнейших провинциальных школ в области изобразительного, архитектурного, музыкально-певческого, декоративно-прикладного искусства».
   Созидание культуры всегда тесно связано с ее сбережением, сохранением; одно без другого невозможно. Эту двуединую задачу в XV–XVI вв. как раз и решали монастыри, которые испокон веку были не только духовными центрами, но и своего рода музеями, в которых хранились уникальные произведения национального искусства, а также библиотеками с поразительными по ценности собраниями рукописей, редких книг.
   Одним из главных источников пополнения монастырских коллекций были вклады. В монастыри делали вклады по разным поводам. В монастыри приносили фамильные реликвии обедневшие потомки удельных князей, не выдержавшие в XV–XVI вв. неравной борьбы с окрепшей великокняжеской властью. Вклады поступали и от московских князей и царей, которые часто использовали влиятельные монастыри в политических целях. Причинами вклада в сокровищницу монастыря могли быть и победа, одержанная над врагом, и моление о рождении наследника, и торжественное восшествие на престол. Часто делали вклады и просто на помин души. На территории монастырей, у их соборов и церквей иногда хоронили знатных людей, при погребении же монастырю не только платили деньги за могилу, но и оставляли личные вещи покойного, икону, снятую с гроба, и даже возок с лошадьми, и котором он был привезен. Среди вкладчиков русских монастырей были князья и бояре, представители высшего духовенства, дворяне, торговые и служилые люди разных городов, «государева двора разных чинов люди», городские дьяки, монастырские слуги и служки, ремесленники и крестьяне.
   На монастыри смотрели как на надежные хранилища национальных сокровищ; сюда привозили произведения искусства ради их сбережения. Не случайно на многих из них было написано: «А не отдати никому». Самыми распространенными вкладами были фамильные иконы, украшенные драгоценными окладами. Иногда к ним подвешивали шитые пелены с изображением того же сюжета.
   Пользовались известностью монастырские собрания в Москве и Сергиевом Посаде, в Ростове Великом и Суздале, Твери и Ярославле; в этих городах составились уникальные коллекции русской иконописи XV–XVI вв.
   По установившемуся обычаю, к окладам наиболее чтимых в монастыре икон подвешивали образки, панагии, кресты и иконы-складни (из числа семейных реликвий или же специально изготовленные по поводу какого-либо важного события в жизни заказчика). Эти произведения по ценности нередко не уступали самим иконам. Хранились они, как правило, в монастырской ризнице.
   Проследим формирование уникальной монастырской коллекции на примере одного из самых почитаемых монастырей Руси – Троице-Сергиева.
   Среди вкладов в Троице-Сергиев монастырь немало богатых церковных сосудов, серебряных окладов книг и икон. Привлекает внимание серебряный потир с хрустальной чашей, золотой потир с рудожелтым мрамором 1449 г. (работа Ивана Фомина), кадило игумена Никона 1405 г., ковчег-реликварий радонежских князей первой четверти XV в. В XVI в. в монастырскую сокровищницу были сделаны наиболее значительные вклады. В московских мастерских при Иване Грозном, Федоре Иоанновиче, Борисе Годунове работали лучшие русские мастера-ювелиры, изографы, литейщики.
   Иван IV велел украсить драгоценностями, созданными в основном московскими мастерами, наиболее чтимую в монастыре икону Троицы. Под икону была подвешена жемчужная пелена, вышитая мастерской первой жены царя Анастасии Романовой; на икону был сделан золотой оклад с коронами, украшенными эмалями и драгоценными камнями. При Иване IV была выполнена и монументальная серебряная чеканная рака для останков Сергия Радонежского.
   При царе Федоре Иоанновиче был изготовлен чеканный золотой оклад к надгробной иконе Сергия, украшенный золотыми дробницами с гравировкой и чернью, драгоценными камнями, камеями, жемчугом. Известно, что за эту работу большие награды от царя получили мастера Оружейной палаты Московского Кремля.
   Борис Годунов после венчания на царство подарил монастырю новый драгоценный оклад на икону Троицы. Интересно, что доставили новый оклад в Сергиев-Посад вместе с огромными колоколом, который везли на полозьях 3,5 тыс. человек. Сам царь шествовал вослед с эскортом из придворных и конного отряда. Сей пышный выезд был описан в воспоминаниях многих изумленных размахом пожертвования иностранцев.
   Почти на всех произведениях прикладного искусства, подаренных Годуновым монастырю, изображены патрональные святые семьи Годуновых: Борис и Глеб, Федор Стратилат, Мария Магдалина и Ксения Римлянка.
   Не только дарами пополнялись монастырские собрания; многие произведения искусства создавались непосредственно в монастырских стенах. Троицкая обитель в Сергиевом Посаде в этом смысле, конечно, не исключение. В XV в. там работал Епифаний Премудрый, создавший Житие основателя монастыря Сергия Радонежского, там писал Андрей Рублев, чье мировоззрение сложилось благодаря постоянному воздействию идей Сергия и его последователей, благодаря усвоенной в обители привычке противостоять «розни мира сего». Для иконостаса монастырского собора преподобный Андрей написал знаменитую «Троицу». Андрей Рублев, Даниил Черный и другие изографы в короткий срок по поручению игумена Никона украсили фресками и иконами вновь построенный на средства князя Юрия Галицкого и Звенигородского Троицкий собор (1422–1423).
   Иконы троицкого иконостаса можно сравнить с многоголосым звучанием протяжного древнего пения, где голоса сильные и слабые не нарушали общего строя музыки. Голос Рублева здесь был ведущим, и это придает большую значимость всему ансамблю иконостаса.
   В XV–XVI вв. Троицкий монастырь стал местом создания великолепных икон и произведений прикладного искусства, а также своеобразным учебным центром, где шла подготовка мастеров – изографов и ювелиров. Троицкие иконы отсылались в другие монастыри и храмы, преподносились в дар иностранным гостям.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →