Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1999 году футбольный клуб «Дарлингтон» приобрел 50 000 червей для ирригации затопленного игрового поля. Все черви утонули.

Еще   [X]

 0 

Размышляя о Брюсе Кеннеди (Кох Герман)

«Размышляя о Брюсе Кеннеди» – роман Германа Коха, вошедшего в десятку самых читаемых писателей Европы. Всемирную известность голландскому писателю, журналисту и актеру Герману Коху принес роман «Ужин», переведенный на два с лишним десятка языков и недавно экранизированный.

Год издания: 2014

Цена: 109 руб.



С книгой «Размышляя о Брюсе Кеннеди» также читают:

Предпросмотр книги «Размышляя о Брюсе Кеннеди»

Размышляя о Брюсе Кеннеди

   «Размышляя о Брюсе Кеннеди» – роман Германа Коха, вошедшего в десятку самых читаемых писателей Европы. Всемирную известность голландскому писателю, журналисту и актеру Герману Коху принес роман «Ужин», переведенный на два с лишним десятка языков и недавно экранизированный.
   Отдыхая в Испании, Мириам знакомится со знаменитостью – американским киноактером Брюсом Кеннеди. Возникшая между ними странная связь, смысл которой не сразу – и не до конца – становится понятен героине, и совершенный Брюсом напоследок поступок заставляют ее пересмотреть привычные ценности.


Герман Кох Размышляя о Брюсе Кеннеди

   Посвящается Лили и Амалии
   Herman Koch
   DENKEN AAN BRUCE KENNEDY
   © 2005 by Herman Koch
   © Белоусов В., перевод на русский язык, 2013
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014
   Издательство АЗБУКА®
   Оригинальное издание опубликовано издательством Ambo | Anthos Uitgevers, Амстердам
   Издательская Группа «Азбука-Аттикус» выражает благодарность Нидерландскому литературному фонду (Nederlands letterenfonds – www.letterfonds.nl) за помощь в издании этой книги.

1

   Ей бросилось в глаза, что его руки покрывала необычайно густая растительность. Запястье украшали большущие черные часы на браслете того же цвета. Он сидел лицом к морю и задумчиво размазывал масло по круассану. В этот тихий час море еще отдыхало, рыбачьи лодчонки чуть покачивались на его безмятежной глади.
   Накануне днем этот мужчина внезапно остановил небольшой белый джип у гостиничной террасы и энергичным шагом прошел внутрь. Два-три постояльца, сидевшие на террасе, потягивая аперитив, как по команде переглянулись, придвинулись поближе друг к другу и поставили бокалы. Да и Мириам узнала его сразу. Вопреки или нет, скорее как раз благодаря тому, что на нем была бейсболка, пестрая рубаха с короткими рукавами, спортивные шорты, белые найковские кроссовки и очки от солнца, никаких сомнений не возникало.
   Может, он думает, в таком вот виде его мало кто узнает, размышляла Мириам. А может, ему вообще нет дела до всего этого.
   Маленький белый джип с невыключенным мотором так и стоял возле террасы. Молодой человек с тремя колечками в ухе и копной мокрых кудряшек, словно он только что вылез из-под душа, сидел на водительском месте, постукивая пальцами по рулю. Позади автомобиля, за пальмами вдоль морского променада далеко-далеко на другом берегу Гвадалквивира от причала отвалил небольшой паром и, маневрируя между покачивающимися на волнах рыбацкими суденышками, затарахтел к заказнику.
   Не прошло и нескольких минут, как мужчина снова появился на улице. Направился в сторону невысокой стенки, отделяющей променад от берега, остановился там, долго смотрел на море, потом повернулся и какое-то время вглядывался в фасад гостиницы, словно изучая его. По дороге к машине он крикнул что-то неразборчивое парню с сережками.
   Мириам бросились в глаза его волосатые ноги в белых кроссовках. Он был без носков. Большинство мужчин в шортах выглядят просто уморительно, хотя сами, вероятно, полагают, что эта деталь одежды делает их вроде бы моложе и спортивнее, но в его случае торчащие во все стороны пушистые клочковатые кустики растительности на икрах вызывали прямо-таки нежное умиление. Мириам подумала о муже, Бене, там, далеко, в Амстердаме. Тот никогда не носил шорты. Это, конечно, другая крайность, однако в глубине души она была ему за это благодарна.
   В следующий миг он уже был на пассажирском сиденье, водитель дал полный газ, и автомобиль рванул в сторону старого городского центра. Постояльцы снова повернулись друг к другу и продолжили разговор.
   «Не понравилось, – подумала Мириам, допивая остаток джин-тоника. – А жаль».
   А сегодня утром, за завтраком, он сидел здесь, круассан намазывал. Наверное, другие гостиницы в Санлукар-де-Баррамеда ему понравились еще меньше, чем «Рейна Кристина». Как и вчера, постояльцы на террасе из кожи вон лезли, изображая полнейшее безразличие. Чистили вареные яйца, попивали апельсиновый сок, смотрели куда угодно, но только не в его сторону. Хотя было ощущение, что все сейчас говорят тише, чем вчера, до его приезда.
   Сам он старался не встречаться глазами с людьми. Конечно же свою роль играли солнечные очки, за которыми особо и не разглядишь, куда он смотрит, однако о многом говорила его манера держаться – что-то усредненное, половинчатое, как будто он определенно понимал, что, где бы ни появился, он везде будет привлекать к себе внимание, но в то же время не хотел, чтобы его узнавали, – словно он не оставил надежду вести обычную, негромкую жизнь.
   Покончив с круассаном, он поднялся и неспешно прошел в дальний конец зала, где Хуан, единственный из обслуги отеля, кто присутствовал на завтраке, по просьбе гостей жарил яичницу. Постоянная улыбка этого человека, когда он особой лопаткой перекладывал тебе на тарелку шкварчащую в кипящем оливковом масле яичницу, согревала и оживляла процесс поглощения пищи.
   Как она позднее рассказывала Лауре, лучшей подруге (а спустя долгое время и Анабел, своей амстердамской учительнице испанского), дальше она действовала совершенно импульсивно. Именно так: она встала, сомнамбулическим шагом направилась к шведскому столу, секунду-другую делала вид, будто отыскивает что-то среди расставленных корзиночек с белыми жесткими булочками и плоских тарелок с сырами и мясной нарезкой, резко повернулась и решительно двинулась к жаровне.
   «Ну и о чем же ты тогда подумала?» – спросила позднее Лаура. И Мириам ответила, что не может припомнить. В этом месте рассказа Анабел вообще никаких вопросов не задавала, как, впрочем, и потом.
   – ¿Uno o dos? [2] – как всегда с улыбкой спросил Хуан.
   – Dos, por favor [3], – ответила Мириам. Она наблюдала, как Хуан разбивал яйца о край сковороды, как бережно выливал содержимое рядом с тремя другими, уже плавающими в шкварчащем оливковом масле. И только потом обернулась.
   Новенький стоял, засунув руки в карманы шорт. Из-за темных очков не поймешь, куда он смотрел. Черные волосы, гладко зачесанные назад, блестели от бриолина, а поскольку он был на голову ниже ее, сверху она могла видеть кожу, просвечивающую сквозь волосы.
   – Usted habla español, – произнес он вдруг, даже не глядя в ее сторону. – ¿Pero no es española, verdad? [4] – Лишь теперь он повернулся к ней, сдвинул очки немного вниз и чуть наклонил голову, так что она смогла рассмотреть его глаза.
   Во всевозможных анкетах, с унылой регулярностью появлявшихся в «Космополитен», «Эль» и «Мари-Клер», в ответах на вопрос, чту в представителях противоположного пола привлекает в первую очередь, неизменно упоминались глаза. И лишь ближе к концу списка называли, причем в самом произвольном порядке, телесный запах, чувство юмора, губы, нос, внешность в целом.
   «Так вот я сначала услышала его голос, – так рассказывала Мириам Лауре, – и только после этого увидела его глаза». Она не могла припомнить, часто ли в журнальных анкетах упоминался голос, но в средней школе у нее был приятель, у которого вроде все было на месте – чудесной лепки голова, длинные светлые волосы, прекрасные глаза, тело, гибкое и сильное; был еще один – с чувством юмора, только вот голос… Звали его Рю2бен, и, бывало, когда он нашептывал ей на ушко всяческие нежности, она непроизвольно представляла себе мышку, скребущуюся за плинтусом, а когда окликал ее где-нибудь на улице, ей слышался взвизг мелка по школьной доске. С самого начала Мириам точно знала, что оттянется с Рюбеном по полной программе, но в ее планы не входило слышать такой голос до конца своих дней.
   ¿Pero no es española, verdad? Этот голос она бы узнала из тысяч других. Несмотря на испанский с сильнейшим американским акцентом, это был голос психически неуравновешенного владельца автомастерской, порешившего свою семью, из «The Moons of July» [5], и конечно же вояки-капитана с канонерки из «The Saratoga File» [6], а еще голос человека, который под пальмами перл-харборского берега просит руки смертельно раненной Джоди Ламар в «No More Damage» [7], и вечно пьяного альпиниста-проводника Джо Роско из «Back to Base» [8], спасающего заблудившихся школьников из снегов в Скалистых горах.
   С закрытыми глазами она слушала этот голос, наводивший на мысль о хлебном тосте, по которому долго, мучительно долго размазывают масло, этот голос помещается у тебя где-то между лопатками, а оттуда пробирается наверх к затылку, где начинаются первые волоски.
   – No, soy holandesa, – ответила она. – I mean… I am Dutch… [9] – И тут же пожалела, что так быстро перешла на английский. Конечно, не только потому что так вот сразу показала, что знает, кто он, но и потому, что, когда говорила по-испански, ей удавалось подать себя более выгодно, более чувственно, а английский вариант превращал ее в заурядную нидерландку с убогим английским, да к тому же с неистребимым акцентом. – From Amsterdam [10], – поторопилась добавить она, полагая тем самым несколько смягчить неловкость.
   Под глазами она чувствовала закипающий жар, который волной растекался по щекам. Нет, не сейчас! – убеждала она себя, хотя знала, что зачастую от этого бывает только хуже, как, скажем, на похоронах попытка подавить смешок. Она легко краснела и считала это самой большой своей слабостью, хотя, как говорил Бен, в ее сорок пять в этом было «что-то от девчонки». Краем глаза она уловила, как Хуан перекладывает на тарелку три поджаренных яйца. Сейчас кто-то должен что-нибудь сказать, но она не знала кто.
   – Right [11]. – Он смотрел на нее поверх солнечных очков и улыбался той самой улыбкой, которую она так много раз видела раньше. Он был ниже ее ростом и смотрел на нее снизу вверх, потому-то, подумала она, в его глазах видно много белка, однако вскоре сообразила, что в его последних фильмах под радужкой тоже виделось много белка. Порой даже казалось, что радужка как бы плавает в глазном белке и временами неведомые силы загоняют их под его тяжелые веки. Нередко такой избыток белка свидетельствовал о злоупотреблении алкоголем, Мириам знала, да и совсем уж белым его не назовешь, но вместе с тем она понимала, что могла бы до конца своих дней смотреть в эти глаза.
   Он протянул ей руку.
   – Брюс Кеннеди, – сказал он.
   I know [12], чуть было не сказала она, но вовремя осеклась. Его рука была точь-в-точь такая, как она себе представляла, – грубая, и мягкая, и крепкая. И гораздо более крупная, чем можно было ожидать, учитывая его габариты.
   – Мириам, – ответила она, – Мириам Венгер.

2

   На пляже она расстелила в шезлонге полотенце и достала из сумки книгу. Сбросила шлепанцы, сдвинула солнечные очки на лоб. Сквозь полуопущенные ресницы рассмотрела на другом берегу Гвадалквивира малюсенький «лендровер», который тянул за собой длиннющий хвост пыли. Больше никакого движения, ни паруса, ни выплывающей рыбацкой лодочки, только слева, у самого горизонта, далеко от того места, где река вливалась в море, подрагивал в мглистом воздухе нефтеналивной танкер. Трудно сказать, двигался он или стоял, а может, и вообще находился там со вчерашнего дня.
   Она включила мобильник. И он сразу же пропищал три раза. Первой была эсэмэска от Лауры. У нас тут дождина – будь здоров. Целую. Л. Мириам нажала «ответить» и написала: У нас нет. Обнимаю. М.
   Пробежала глазами текст еще раз: может, добавить что? А знаешь, кто здесь? Покачала головой. Рановато. Нажала кнопку «передать», потом включила голосовую почту.
   – …Мириам… – послышался после паузы в добрых пять секунд голос мамы, еще пауза, и снова: – …Мириам…
   Ее мама относилась к тому поколению, для кого изобретение мобильной телефонии было делом отдаленного будущего, дожить до которого они не рассчитывали. Чтобы вот так запросто, набрав в Арнеме номер, тут же говорить с дочерью где-то на юго-западном побережье Испании, – это еще кое-как укладывалось в голове, но когда затем совсем неведомая дама незнакомым голосом предлагает ей оставить для дочери сообщение, – нет, это решительно выходило за пределы ее скромного воображения.
   Мириам достаточно было услышать в начале сообщения молчание, чтобы сразу определить, кто же это. Случалось, мама ничего не записывала, а Мириам слышала лишь обрывок комментария, обращенного к отцу, мол, «она не отвечает…», или отчаянное «Переключают?», после чего связь обрывалась.
   Мириам теперь уже не рассчитывала, что после двукратного повторения имени дочери мама скажет что-то еще, но, к ее изумлению, та продолжила:
   – Я тут разговаривала с Беном, знаешь, Мириам… Ну, он рассказал мне, что у вас произошло… – В воцарившейся вновь тишине Мириам послышался неясный звук открывшейся и закрывшейся двери, потом, несомненно, голос отца. Она не разобрала, что он говорил, а вот ответ мамы прозвучал громко и четко: – Газета? На кухне. Где ей еще быть? Ну да, Мириам, на чем я остановилась? В общем, я знаю ваши дела… я страшно перепугалась… Сообщи, как ты там.
   Послышался шорох, что-то щелкнуло раз-другой, грохот, – мама, по всей видимости, просто позабыла отключиться, закончив говорить, затем раздался звонкий голос сотрудницы голосового сервиса, объявляющей следующий звонок.
   – Это я, – услышала она голос Бена. – Хочу только узнать, как у тебя дела… Сама понимаешь, мы уже три дня ничего о тебе не знаем. В общем, я ничего от тебя не требую, но наши с тобой дети, они ведь не знают, что с тобой и как… Я стараюсь держаться как обычно, Алекс все воспринимает в штыки, а о тебе и вообще не спрашивает. С Сарой иначе, ну, в общем, ей ведь всего шесть… Понимаешь, Мириам, она все время спрашивает, когда ты приедешь, а скажи ей «в воскресенье», для нее это очень-очень далеко, даже если сегодня уже среда… Пойми, не обо мне речь, но не может же быть, чтобы тебя ничто не трогало… Ладно, надеюсь, у тебя все в порядке, отдыхай… Пока, до скорого…
   Опасаясь, что мама предпримет еще одну попытку поговорить, Мириам отключила телефон. Она крепко прикусила губу и добрую минуту вглядывалась в морскую гладь, но так и не сумела вытеснить из сознания два услышанных сообщения. Ей вспомнилось, что, когда только-только начинала ездить в отпуск одна или с подружкой, она, бывало, звонила домой из телефонной будки на набережной какой-нибудь южной рыбацкой деревеньки, но лишь через несколько часов после того, как она слышала голоса домашних и рассказы родителей, она могла почувствовать себя так далеко, как до этого разговора.
   Мириам встала, сбросила блузку и пошла к воде. Она оглянулась в сторону берега, лишь когда проплыла по заливу метров пятьдесят. Шезлонг, лежа в котором она прослушивала голосовую почту, издалека выглядел нелепо маленьким и заброшенным, несколько мальчишек на пляже играли в волейбол у сетки неподалеку от паромной пристани, террасы вдоль променада были почти безлюдны.
   В первую очередь назойливость тех сообщений заставила ее сейчас выругаться во весь голос. Она ушла с головой под воду, а когда вынырнула, зажала уши холодными мокрыми волосами и выругалась снова. Сообщи, как ты там.
   – Нееет! – крикнула Мириам. – Не сообщууууу!
   С возрастом мамин голос приобрел неестественное мелодраматическое звучание, в нем теперь постоянно слышались плаксивые, обиженные нотки, словно надо срочно исправить якобы совершенную несправедливость и говорить об этом можно только шепотом и опустив глаза. «Может быть, я слишком много требую», – сказала она несколько лет назад, когда речь зашла о планах на рождественские праздники. С тяжелым сердцем Мириам тогда предупредила, что в этом году один-единственный раз поедет с Беном и детьми на Канарские острова и потому на второй день праздника, как было по традиции принято до сих пор, они не приедут в Арнем на обед.
   На обратном пути она берегла дыхание, гребла медленно и широко. В общем, я знаю ваши дела. Она проклинала Бена, который проболтался теще; или, может, вовсе не проболтался, а сознательно решил вовлечь ее маму в недавние события.
   Мысленно она услышала его голос. Вполне приличный голос, как и всегда. Не придраться, не покритиковать. Не может же быть, чтобы тебя ничто не трогало, – в этом голосе не было осуждения, скорее он звучал грустно и заранее успокаивал, на случай возможного срыва.
   Безупречный голос. Принадлежащий исключительно благожелательному человеку.
   Она еще раз-другой громко выругалась, когда обтиралась полотенцем. Опустошенная, и голодная, и обессиленная, как после долгого перелета со множеством промежуточных посадок. Доброта ее мужа была одновременно и его силой, и его слабостью. Когда-то Мириам попыталась поделиться этими размышлениями с Лаурой, та долго смотрела на подругу, а затем сказала, что большинство женщин пошло бы на преступление ради такого надежного мужчины, как Бен. Потом она принялась перечислять все его добродетели и привлекательные качества, однако Мириам не могла отделаться от ощущения, будто Лаура расхваливает преимущества очередной ипотеки, ее и закрывать-то вовсе не надо, выплачивай лишь проценты.
   «Как же мне порой хочется, чтобы в нем был хоть какой-нибудь изъян!» – сказала Мириам, дождавшись, когда подруга наконец остановится.

   В тот день она наскоро перекусила на террасе в «Эль биготе» на променаде. Она думала о Брюсе Кеннеди. Вот он водрузил солнечные очки на прежнее место и двинулся с тарелкой к своему столику… Но ей совсем не хотелось вспоминать, что было после того, как он поинтересовался, долго ли она еще пробудет в Санлукаре. Да так, денек-другой, ответила Мириам. По-английски (Oh, a couple of days…) это звучало еще более расплывчато, чем по-нидерландски, по крайней мере иначе, чем «Вот дотяну до воскресенья, без мужа и без обоих детей». На это Брюс Кеннеди бросил ей одну из своих знаменитых экранных улыбок и в легкой ироничной манере, ставшей чуть ли не его фирменным знаком, высказал уверенность, что они еще увидятся.
   Да и сама эта фраза казалась заимствованной из кино – возможно, так оно и было, пронеслось в голове у Мириам. А возможно, что-то вроде проверки, и ей следовало ответить соответствующим образом.
   Тут ему как раз передали тарелку с яичницей. Прежде чем повернуться и отойти, он добавил: «That would be nice» [14]. Солнечные очки были уже на своем месте, и она не могла понять, куда он смотрит. Сначала мужчины обычно «проникновенно» смотрели в глаза, потом взгляд поэтапно опускался все ниже и ниже. Нос, рот, шея – большинство возвращались к глазам, сопровождая этот поворот повторным «проникновенным» взглядом. Остальные спускались дальше, останавливаясь на груди, на животе, на ногах, потом, словно нехотя, карабкались вверх. Иногда они говорили что-нибудь, но зачастую не видели в этом нужды. С каким удовольствием я бы тебя раздел, прямо сейчас, и не глазами, а по-настоящему – вот что следовало прочитать в их глазах, и, если ты не отводишь взгляд, да еще и улыбаешься в открытую, светофор, разумеется, перескакивает на зеленый сигнал: можно раздевать. Не исключено, что вы проведете какое-то время за едой да питьем, возможно, будет вино, итальянская паста, ни к чему не обязывающий разговор, найдутся общие интересы, знакомые, но с той самой минуты все это лишь отсрочка.
   До того как вышла за Бернарда Венглера, Мириам не единожды заводила знакомства с самыми разными мужчинами и молодыми людьми. Из любознательности она при всяком удобном случае побуждала их не довольствоваться лишь многозначительными взглядами. Да-да, с каждым из них имела дело, по меньшей мере хоть раз, с «застенчивыми» болтунами, так любившими поплакаться о своей жизни, с «милыми» и «интересными» мужчинами, которые во всех подробностях рассказывали о женщинах, ну просто виснувших на них гроздьями, и тебе не мешает быть благодарной за оказанные услуги, с мускулистыми и обильно потевшими самцами, которых хватало меньше чем на минуту, а потом они норовили развесить тебе лапшу на уши, утверждая, что-де такое с ними случилось «впервые». Но хуже всех были представители физического труда: начитавшись «Космополитен», они считали себя знатоками того, что женщинам «особо» нравится, кровать или матрас для них были абсолютно привычным рабочим местом, а женское тело становилось домом, который они всегда были готовы основательно перестраивать.
   Тем временем Брюс Кеннеди вернул очки на прежнее место. Хотя глаза его оставались невидимыми, у нее даже мысли не мелькнуло, что, произнеся те последние слова, он оценивающе к ней присматривался.
   Поскольку ей было неведомо, что полагается говорить в подобных случаях, она только улыбнулась и слегка кивнула. Она думала о белках его глазных яблок за темными стеклами очков, уже не вполне белых.
   Нарушив одну из своих привычек, Мириам заказала кофе с коньяком, потом неторопливо направилась в гостиницу. Она все никак не могла решить – то ли пойти к себе в номер, ведь сейчас время сиесты, то ли окунуться в бассейн? В гостиничном саду она выбрала закрытый зонтом от солнца шезлонг рядом с бассейном, поблизости от бара, и расположилась на нем. К ней подошел официант в белой куртке (не Хуан, а какой-то другой, усатый, как две капли воды похожий на Мануэля из «Fawlty Towers» [15]) и спросил, не желает ли она что-нибудь заказать.
   – Un gin tonic [16]. – Она постаралась произнести это очень и очень по-испански.
   Несколько ребятишек резвились в голубой воде с карминно-красной надувной каракатицей. Она попыталась читать, но белизна бумаги до боли резала глаза. Автор книжки, нидерландка, каждое второе предложение начинала с «я». Читать здесь, в Южной Испании, книжку соотечественницы было не менее нелепо, чем впихивать в себя в тридцатиградусную жару родной стамппот, толченую картошку с рубленым эндивием, и это Мириам знала уже с прошедшей субботы. Некоторые вещи должны оставаться у себя дома – к примеру, джин-тоник, в Нидерландах она его не особенно жаловала, но здесь он был очень к месту, сливал воедино неподвижность мясистых стрел кактуса в саду и, стоило закрыть глаза, доносившиеся со стороны бассейна детские голоса и плеск воды.

   В четверть восьмого зал стал потихоньку заполняться, люди потянулись на ужин. На сей раз Мириам устроилась не там, где завтракала постоянно, а за четырехместным столом у окна. Оттуда открывался чудесный вид на залив. От дальнего столика у окна, где утром завтракал Брюс Кеннеди, ее отделяло всего-навсего еще два столика.
   Политика владельцев отеля «Рейна Кристина» по отношению к туристам-одиночкам мало чем отличалась от того, что было в других гостиницах, так что и Мириам в первый же вечер по приезде усадили за столик позади здоровенного фаянсового вазона с аралией японской.
   После ужина Хуан обходил столики, принимая заказы на спиртное. Когда он подошел к ней, что-то в ее взгляде остановило его, что-то умоляющее, как у собаки, которую привязали к пожарному крану у входа в магазин. Не говоря ни слова, он сделал ей знак следовать за ним. Ее новое место было не возле окна, но, во всяком случае, здесь она сидела спиной к стене и видела весь зал.
   Вот и сегодня вечером она рассчитывала на Хуана.
   После той пятницы она только завтракала в гостинице. Ей казалось, ее одиночество днем менее заметно. Со стороны такой одиночка производит впечатление жалкой ничтожности, когда заказывает для себя обед или ужин из нескольких блюд (и, бедолага, сам подливает себе вино из графинчика). Днем это убожество встречается реже, во всяком случае, меньше привлекает внимание.
   На следующий день она открыла для себя «Эль биготе». Вообще-то в это заведение заглядывали преимущественно мужчины, но у стойки бара или за одним из вмазанных в стену мраморных столиков можно было отведать креветок или потрошеной селедки в оливковом масле с чесноком и петрушкой. Заказывая третий бокал пива, она замечала многозначительные и полные надежды взгляды мужчин. Один из них мог даже понимающе и одобрительно улыбнуться ей. Иногда она отвечала на улыбку. Но третий бокал был все же последним. Прежде чем вернуться в номер, она на одной из более посещаемых террас променада добавляла еще джин-тоник.
   – Excuse me… [17] – Чужой голос внезапно вывел ее из задумчивости и заставил вздрогнуть, она уткнулась глазами в невзрачное лицо с жиденькой белесой бороденкой то ли датчанина, то ли шведа. Да, ей хорошо было известно, что именно за этим столиком завтракает (возможно, и ужинает) со своей семьей вот этот самый датчанин или швед. Позади него, облаченного в безупречно белую футболку и белоснежные джинсы, она разглядела и его домочадцев – женщину с блеклым, невыразительным лицом и двух долговязых и узкоплечих белобрысых подростков с непропорционально маленькими головенками, увенчивающими их нескладные туловища. – I think this is our table [18].
   – Sorry? [19] – Мириам чуть наклонила голову, словно не поняла датчанина. И одновременно принялась осматривать зал.
   И когда уверенность почти уже покинула ее, вдруг, откуда ни возьмись, рядом со столом вырос Хуан. Нескольких слов ему оказалось достаточно, чтобы разъяснить поначалу сопротивлявшемуся главе датской семьи, что начиная с сегодняшнего дня вступило в силу новое распоряжение по ресторану. Он усадил семью двумя столами дальше и подмигнул ей: мол, что она желает выпить?
   – Un whisky, – сказала она. – Un whisky con hielo [20].
   – En seguida, señora [21].
   Рюмка виски, размышляла Мириам, именно сейчас помогла бы ей преодолеть первую фазу одиночного пребывания в ресторане. В Испании виски (да и джин-тоник тоже) принято наливать на глазок, и ты получаешь минимум раза в три больше, чем в барах у домашних жмотов с их мерными стаканчиками. Уже приступая к салату с анчоусами, она почувствовала, что по лицу блуждает теплая улыбка.
   Но за последний столик у окна так никто и не сел. И когда принесли второе, а потом десерт. Она заказала второй графинчик вина и в который раз бросила взгляд на входную дверь.
   Большинство постояльцев сидели за кофе. Юнцы из датской семьи давно вышли из-за стола и удалились, видимо, в соседний зал развлечений, где стоял американский бильярд и игральные автоматы. Их родители сейчас молчали, хотя во время еды раз-другой обменялись какими-то фразами на своем скандинавском стаккато, звучание которого активно действовало на центры смеха тех, кому доводилось их слышать. Сейчас мужчина наливал себе минералку, а его жена аккуратно сгребала в кучку крошки на скатерти. За едой они, похоже, пили только минеральную воду, хотя, как казалось Мириам, бутылка вина могла бы стать поводом для более оживленной застольной беседы.
   Ей припомнились былые времена, когда они с мужем в ресторанах при гостиницах перемывали косточки таким же прокисшим семьям, где отношения еще кое-как теплились благодаря контактам через детей. Как же высоко они возносили себя на фоне этих супружеских пар-молчунов, им никогда, как казалось в ту пору, не хватало времени наговориться. Однако последние два раза, отправляясь с семьей в отпуск, она сама уже чувствовала себя объектом наблюдения. Ей чудилось, что все вокруг смотрят на них и саркастически перешептываются за их спиной, а кто-то сочувствует им, и для этого есть причины.
   Подошел Хуан, поставил перед нею кофе и коньяк в рюмке. Она не могла припомнить, заказывала ли все это. Но прежде чем успела что-то сказать, Хуан наклонился к ней и произнес по-испански:
   – Он больше не придет.
   – Как? – Мириам почувствовала, как лицо обдает жаром. Только не сейчас! – приказала она себе.
   – Ему позвонили. Со студии. Поздно уже. El rodaje no ha terminado todavia [22].
   – Что-что? – на сей раз переспросила она, потому что не расслышала последние слова.
   – Rodaje. – Правой рукой Хуан изобразил, будто работает с кинокамерой.
   – Ah, si [23]. — Она улыбнулась Хуану, а тот приподнял плечи, как бы говоря, что тут ничего не поделаешь. Он указал на кофе и коньяк:
   – От хозяина.
   – Спасибо. – Новая горячая волна прихлынула к щекам. Хуан почтительно поклонился и собрался было удалиться. – А где у них съемки? – успела произнести она, пока жар не охватил ее всю.
   Хуан опустил маленький поднос, на котором принес кофе и коньяк, огляделся, будто собираясь сообщить нечто весьма конфиденциальное. Однако народ уже почти весь разошелся, а супруги из Дании как раз поднимались из-за стола.
   – Везде. Una gran producciόn Americana [24]. На пляже Чипиона. И в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, в Сан-Фернандо, в Хересе, Кониле, Канос-де-ла-Мекка, Барбате, Вехер-де-ла-Фронтера. Везде. Los Americanos[25] – Он сделал характерный жест большим и средним пальцами, давая Мириам понять, что доллары у американцев водятся.
   Она посмотрела на улицу. Уже почти совсем стемнело, и море из голубого превратилось в черное. На другой стороне залива по воде рыскал луч маяка.
   – Где они завтра снимают? – Мириам пристально посмотрела в глаза Хуану.
   Несколько секунд и он безотрывно смотрел на нее.
   – Не знаю. – На его лице расплылась широкая улыбка. – Но постараюсь узнать.
   Тот вечер Мириам провела в ресторанном зале в одиночестве и позднее, в рассказах своим лучшим подругам, неизменно опускала этот эпизод своего пребывания в Санлукаре.

3

   Едва Мириам вошла к себе в номер и повалилась на кровать, как зазвонил мобильник. Она не могла припомнить, когда успела его включить. Может быть, в лифте? Действительно, впервые за все время пребывания в «Рейне Кристине» она поехала на лифте, хотя ее номер был на втором этаже. Поднявшись в ресторане со стула, она сразу заметила, что сотворили с ней виски, два графинчика вина и кофе с коньяком. С дебильной улыбкой на лице она насилу доплелась до выхода. Но преодолеть два марша наверх оказалось выше ее сил.
   Потребовалось время, прежде чем она раскопала в пляжной сумке все громче и требовательнее орущий сотовый.
   – Алло? – Она поняла, что ее голос звучит не как обычно, грубо и сипло, словно голос только что проснувшегося человека или, скорее, человека, не открывавшего рта уже несколько дней.
   – Мириам?..
   – Да, это я! – прозвучало излишне громко и неестественно радостно. Кончиками пальцев она потерла лоб, но все вокруг закружилось. Она попробовала зацепиться взглядом за какой-нибудь предмет, хоть за репродукцию рыбацкой лодки в рамке над телевизором. Да только и суденышко никак не хотело стоять на месте.
   В трубке она слышала, как муж далеко в Амстердаме тяжело переводит дыхание.
   – Что же ты не позвонила?
   – А разве я обещала? – Голос, в общем, более-менее под контролем, но вот ответ получился не совсем, она сразу поняла: с какой стати она вдруг защищается, словно ей в чем-то нужно оправдываться?
   Опять послышался вздох.
   – Мириам, я вовсе не хотел… – И снова – тишина, как будто Бернард Венгер подыскивал подходящие слова. За десять лет замужества она привыкла к таким паузам. В эти секунды тишины в воздухе зависало нечто не высказанное вслух. Идея заключалась в том, что собеседник мысленно договорит незаконченную фразу.
   Она приподнялась в подушках и с силой прикусила губу, чтобы хоть как-то остановить это бешеное кружение.
   – Бен, я уже собиралась спать.
   – А ты разве не прослушала наше сообщение?
   Мириам знала, что сейчас ей следовало сказать «Какое сообщение?», но промолчала.
   – Алекс и Сара звонили тебе, – после очередной неловкой паузы продолжил муж, где-то на заднем плане ей слышался звук работающего телевизора, – хотели, чтобы мама пожелала им спокойной ночи.
   – Ну ладно, давай их, – быстро сказала Мириам.
   – Подожди, а тебе известно, который сейчас час? Они давно уже спят. Я им даже разрешил подольше не ложиться. Никак не мог подумать, что ты не позвонишь.
   Электронные часы в телевизоре показывали 22:25. Коньяк, разгораясь внутри, где-то внизу, постепенно карабкался наверх. Она спустила ноги с кровати, села, пожалуй излишне резко. От подкатывающей тошноты на глазах у нее выступили слезы.
   – Бен, – едва слышно произнесла она.
   – Мириам, что с тобой? – Конечно же по ее интонации он почувствовал неладное, и теперь в его голосе сквозила тревога.
   – Я… я, Бен, перебрала. – Это была правда, и она тут же почувствовала облегчение, даже коньяк начал потихоньку отступать. – Меня чуть было не вывернуло, но все обошлось…
   Ей было слышно, как муж тяжело вздохнул.
   – У тебя действительно все хорошо, Мириам? Может, тебе лучше вернуться? Тебе там не очень одиноко?
   Она прикрыла глаза. За короткие пять секунд она увидела свой дом, видавший виды диван, на котором сейчас, наверное, сидит Бен и звонит; как давно ей хотелось поменять это старье, но все никак не находилось денег, а сейчас, после этой поездки в Санлукар, их стало еще меньше. Мысленно она миновала кухню, поднялась в комнату, где спят ребятишки. Приоткрыла дверь, заглянула внутрь. Алекс, как всегда, лежит поперек кровати, завернувшись в одеяло, простыню, пододеяльник – все вперемешку, на кроватке Сары виднеется лишь головка на подушке, рядом – другая, поменьше, ее любимчика Берта. Мириам утверждала, что Берт – кенгуру, но вот Сара никак не хотела распрощаться с мыслью, что Берт – маленький бельчонок.
   – Ты-то как там, Бен? Потихоньку?
   Мириам полагала, что если будет спрашивать сама, то ей удастся избежать ответов на вопросы, во всяком случае на некоторое время.
   – Да вроде ничего. Понимаешь, не обо мне речь, видишь ли…
   – Вижу, нервы. – Она резко оборвала его. Ей давным-давно было известно, о чем идет речь, и она люто ненавидела, когда он словно бы устранялся и пытался воздействовать на ее чувства через детей. – Ты о воскресенье?
   В предстоящее воскресенье намечалась премьера нового фильма, над которым он работал и как режиссер, и как сценарист. Три года назад она прочитала первый вариант сценария, потом второй, третий, четвертый и пятый. Потом она побывала на нескольких съемочных днях и, наконец, на первом прогоне чернового монтажа.
   Позднее были еще показы, какие-то сцены убирались, менялся их порядок, появилось музыкальное сопровождение… Прошло время, и Мириам уже не могла восстановить в памяти то событие или тот случай, после которого утеряла интерес к происходившему.
   Потерян был не только интерес. Но и вера в благополучный исход. В иные дни она совершенно отчетливо видела все происходящее: вот ее муж после прочтения очередного варианта сценария, после очередного предварительного просмотра вновь и вновь хочет услышать ее мнение. Ну что она могла тогда ему сказать? Что все им созданное – пустышка? Что он должен немедленно бросить это дело и заняться чем-нибудь другим?
   Но она упустила благоприятный момент. Промолчала. И молчала до тех пор, пока не стало совсем поздно.
   От мужа она постоянно слышала: «Что ты об этом думаешь? А не лучше ли стало, когда я вернул Элис к родителям?» Она уверяла его, что как персонаж Элис тем самым становится только интереснее. По сценарию эту Элис в молодости изнасиловали. Кто виновен, долго остается неясным. Да хоть провались она в тартарары, эта Элис, – Мириам, по сути дела, было все равно.
   – Да нет, это не нервы. Понимаешь, у меня все время какое-то странное ощущение: ведь автору, как никому, прекрасно известно, насколько хорошо или плохо то, что он сделал. Но вот на премьере, хочешь не хочешь, приходится выслушивать мнение других. Ты согласна?
   – Конечно. Оно всегда так.
   – Знаешь, я изменил концовку, – после короткой паузы продолжил Бен.
   Сначала у Мириам защемило сердце, потом она ощутила, словно кто-то норовит опустить ей на грудь тяжелую тротуарную плиту.
   – Ну да… – выдавила она из себя.
   Он принялся рассказывать, как ему пришло в голову перетащить в начало фильма первоначально заключительную сцену, где Элис звонит у дверей родителей, вследствие чего идея примирения уходила сама собой.
   – А в конце у нас теперь другая сцена, помнишь, где она сидит в парке с сыночком. Тогда зрителю будет над чем подумать.
   – Да. – Веки неумолимо смыкались, мобильник вот-вот выскользнет из пальцев, еще немного, и она провалится в глубокую кому без сновидений. Все вокруг постепенно прекращало свое буйное кружение.
   – Что-то не слышу энтузиазма в твоем голосе.
   – Я очень устала. Давай поговорим завтра.
   Снова наступила тишина. Она попыталась выпрямиться, но упала в подушки.
   – Мне плохо без тебя, Мириам.
   Она резко прикусила губу, глубоко вздохнула и сказала:
   – И мне без тебя, Бен.
   – Нет, правда. Я все время думаю об этом воскресенье. Как встречу тебя в аэропорту. Как ты подойдешь к раздвижным стеклянным дверям, а ребята бросятся к тебе… Пойми меня правильно, я не хочу… не хочу, чтобы ты думала, будто я тебе завидую и вообще что-то такое. Но… без тебя дома все просто из рук вон. И первые дни, конечно, все было странно, но первое время в этом была новизна. А со вчерашнего дня все просто странно – хоть волком вой.
   Ей хотелось перевести разговор в другое русло. Лучше, конечно, вообще его закончить, просто она не знала, как это сделать. Когда Бен раньше пускался в сентиментальные рассуждения, он обыкновенно бывал в далеком от трезвости состоянии, однако сейчас голос у него звучал нормально.
   Ей тоже было знакомо это чувство, которое называют «странным». Первые несколько дней в Санлукаре все казалось ей новым и увлекательным, даже когда она садилась за стол одна. Но со вчерашнего дня на смену новизне пришло чувство неуютности. Многое стало более привычным, более предсказуемым, но не близким – как дорогущее пальто, которое вовсе не хочется носить и на котором к тому же через день вдруг обнаруживается пятно.
   – Да, у меня тоже что-то в этом роде, – сказала она. – Очень плохо без вас, здесь… И тебя нет…
   – Знаешь, я тут вот что подумал. – Бен, казалось, не слышал, что она сказала, его мысли шли своим чередом. – В воскресенье на премьере не обойдется без всякой там возни, ты же знаешь. Я подумал, может, куда-нибудь сходим вдвоем, посидим. Скажем, в итальянский ресторанчик на Йордаане. Только ты и я.
   Мириам услышала слово «премьера», и у нее снова закололо сердце. Когда-то, десять лет назад, она трепетно дожидалась дня премьеры, но в последнее время каждая премьера становилась для нее истинным испытанием – все эти приглашенные с бокалами в руках, разговоры по поводу только что просмотренного.
   Премьера нового фильма Бернарда Венгера состоится в портовой зоне на западе города, в одном из кинотеатров, который специализировался на показе отечественных фильмов и так называемых «ответственных» детских фильмов датского или норвежского производства, на которые детей можно затащить разве что силком. Загадочная система государственных субсидий позволяла крутить здесь нидерландские фильмы минимум восемь недель, и никого не трогало, есть кто-нибудь в зале или нет. Мириам вспомнила, как однажды пришла в тот самый кинотеатр на премьеру фильма одного из друзей Бена, документалиста. В зале сидело ровным счетом шесть человек. Шесть! О чем шла речь, она толком не помнила, что-то о больших семьях в проблемных районах. Как бы там ни было, следить за происходящим на экране не получалось, потому что все полтора часа, что длился фильм, откровенная пустота зала невольно отвлекала от экрана. Будто на день рождения не пришел никто, в мисках перестаивают салаты, а под столами с легкими закусками стоят нетронутые ящики с пивом.
   К чести документалиста, он отнесся ко всему с юмором. После показа заказал в баре выпивку и классно разыграл в фойе сцену раздачи интервью журналистам. Только вот Бен подпортил все дело: сначала полез интересоваться, уж не сэкономили ли на представителях прессы, а потом разразился длиннющей нудной тирадой журналу «Голливуд», что, мол, тупоголовые люди, вместо того чтобы смотреть «настоящее качественное кино», не желают «оторвать свои ленивые задницы» от дивана и смотрят футбол или дурацкие игровые шоу.
   Мириам уж и глазами, и незаметными сигналами пыталась намекнуть ему, что момент не самый подходящий для поиска причин отсутствия зрительского интереса, однако Бен к тому времени заказал уже пятое пиво, и его было не унять. Прозвучало имя Винсента Ван Гога, и понеслось-поехало: и недопонимание, и отрезанное ухо, и, как итог, музей, носящий его имя.
   Именно тогда Мириам впервые заподозрила, что в глубине души муж радуется провалу друга. И жало этой радости таилось за неупомянутыми вещами – по меньшей мере полузаполненный зал – тот же самый! – где полугодом ранее прошла премьера его предпоследнего фильма. Его тон напоминал ей разговор здорового с больным – участливый, но в то же время и покровительственный, успокаивающий и оттого тем более снисходительный.
   – Мириам?
   Она очнулась от размышлений, а может быть, просто от сна:
   – Да?
   – Ты так и не сказала, нравится тебе это или нет.
   Итальянский ресторанчик, только Бен и она, вдвоем.
   – Да-да, конечно. Мне понравилось.
   Короткая пауза, и снова:
   – Мириам, тебе там не очень одиноко? Я имею в виду, ты там с кем-нибудь разговариваешь, а? Друзей, может, завела?
   Ее сознание внезапно прояснилось, она даже сразу сумела сесть прямо в подушках. Да ты знаешь, кто здесь? Вот он, тот самый момент! Брюс Кеннеди… Ей ничего не стоило произнести это имя совершенно запросто, да с какой стати она вообще станет распространяться о мимолетном разговоре у плиты с яичницей?
   Но момент ушел, она ничего не сказала.
   В следующий миг они попрощались, и Мириам обещала, что завтра непременно позвонит детям после школы.

   Позднее она не могла вспомнить причину своего пробуждения, в открытые двери балкона на потолок падал свет от фонарей по периметру бассейна.
   Сердце тяжело колотилось в груди, губы пересохли, растрескались и болели даже от прикосновения языка. Она спустила ноги на пол, села на край кровати. Встала со стоном. С полдороги к балкону вернулась, вся дрожа, накинула на себя простыню. Босыми ногами ступила на холодную балконную плитку.
   Он сидел на лесенке вышки, рассеянный свет фонаря лишь частично освещал его фигуру, вспыхивающий по временам огонек сигареты выхватывал из темноты лицо.
   Если поднимет голову, он увидит голую женщину, закутанную в простыню. Она не знала, хочется ли ей, чтобы он взглянул в ее сторону. Не знала, хорошо ли для нее, если Брюс Кеннеди увидит ее в белой простыне, или же он просто решит, что имеет дело с весьма озабоченной нимфоманкой средних лет.
   Она резко отпрянула назад и теперь стояла одной ногой в комнате, другой – на балконе, но свет фонаря на нее не падал.
   Он поднялся, бросил сигарету. И тут взглянул наверх.
   Она не различила его лица. Но твердо знала, что он смотрел. Без всякого сомнения, на ее балкон. Она стояла не шевелясь, чувствовала жар во всем теле, словно все ее существо заливала краска. Видел ли он ее? Видел ли женщину, закутанную в белое? Или он видел только белую простыню?
   Задним числом она поняла, что зажмурилась буквально на секунду. А когда открыла глаза, Брюс Кеннеди исчез.

4

   Вдалеке звонили церковные колокола, наверное, праздник какого-нибудь святого, которого в этот день распяли или сожгли. Сама она для мужчин словно не существовала. Они направлялись к причалу небольшого парома через Гвадалквивир, громко разговаривая и жестикулируя.
   Она заметила мужчину, лицо которого показалось ей знакомым. На нем тоже были плавки, с крупными цветами, подсолнухами, как она поняла, приглядевшись. Он помахал ей, но она только вежливо подняла руку. Нет, я никуда не пойду. Конечно, вслух она ничего не сказала, надеялась, что он и так поймет.
   Неторопливо ступая по песку, мужчина приближался к ней. Он бесстыдно запустил руку в плавки, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что он там прихватил.
   – Взгляните-ка. – Он остановился возле нее.
   Она не решалась поднять глаза, но твердо знала, что этот тип спустил свои подсолнечные плавки ниже колен. В свою очередь, мужчина со знанием дела ощупывал взглядом ее тело – сверху вниз и обратно, снизу вверх. Он не торопился.
   – Да посмотри же, – не унимался он.
   Чтобы не смотреть на него, она устремила взгляд туда, где мужчины толпились у небольшого парома, куда по сходням заводили на цепи окровавленного быка. Ни на ком к тому времени уже не было плавок. Однако каждый натянул на голову капюшон. Некоторые держали в руке нож или другое колющее оружие, а самый большой и толстый среди них волочил за собой по песку средневековый секач с длинной рукоятью.
   Мужчина приблизил к ней лицо, для этого ему пришлось встать на цыпочки. Так, теперь она, по крайней мере, знала, кто это.
   – Пошли. – Голос его прозвучал мягко. – Пошли, не пожалеешь.
   – Ну пожалуйста. – Она почувствовала, как по щекам побежали первые слезинки. – Пожалуйста, я же на отдыхе.
   Только сейчас она увидела камеры. Они были повсюду – у парома, на границе прилива, а одна в каких-то пяти метрах от нее. На сходнях тем временем быка выводили на исходную позицию, и Мириам на сто процентов была уверена, что всю сцену будут переснимать по ее вине.
   – Miss Wenger! – Тот же самый голос из мегафона, на сей раз еще более суровый. – Text! [27]
   А что она должна говорить? Она не могла припомнить, чтобы ей вообще давали какой-то текст. Да к тому же на ней не было ничего. Совершенно ничего. Так что первым делом ей надо найти, чем прикрыться.
   Она рывком села в постели. Сквозь цветастые шторы, слегка шевелившиеся от ветерка, в комнату проникал свет наступившего дня. В щелку между неплотно задернутыми шторами виднелся край балкона, а дальше – зеленое острие пальмового листа на фоне изысканно ярко-голубого неба. Простыня, холодная и влажная, прикрывала только живот и бедра.
   Она потерла глаза, пальцами взъерошила волосы и тряхнула головой. Часы в телевизоре показывали 11:24.
   – Боже ты мой! – Звук собственного голоса показался ей странным, словно это была какая-то чужая, старая Мириам, которая всю ночь тайком курила и наутро без помощи сиделок не может подняться и мало-мальски привести себя в порядок.
   Она быстро оделась, ополоснула лицо холодной водой и сбежала на два марша вниз, но уже на середине лестницы услышала шум пылесоса, доносившийся из зала, где проходили завтраки.
   Там Мириам застала лишь двух-трех женщин, собиравших на тележку оставшуюся от шведского стола посуду. Она застыла в дверях, не зная, что делать. Взгляд скользнул к дальнему столу у окна, с которого не успели еще унести кофейную чашку и тарелочку с какими-то крошками.
   Голова гудела. Она зажмурилась, потом открыла глаза и опять посмотрела на столик у окна. Представила себе, как он намазывает маслом круассан. Так же, как вчера. Она прямо воочию видела его волосатые руки, черные, гладко зачесанные назад, набриолиненные волосы, солнечные очки и мутноватые белки глаз за темными стеклами.
   Как бы он поздоровался с ней, когда она вошла? Иронично улыбнулся? Сдвинул бы очки вниз и дал бы ей взглядом понять, что все-таки видел ее сегодня ночью на балконе, завернутую в простыню?
   Кто-то тронул ее сзади за локоть, и Мириам вздрогнула от неожиданности.
   – Perdone, señora… [28]
   Это был Хуан. Попросил прощения, что невольно испугал ее. И предложил ей завтрак. Где она захочет – в баре, в саду, у бассейна… Что она закажет? Café con leche? [29] Яичко?
   – Да! – ответила она не задумываясь. – Яичницу! Очень хочу. Я присяду где-нибудь в саду.
   Солнце резко ударило в глаза, когда она прошла с террасы в сад. В этот час отдыхающих у бассейна еще не было, все шезлонги пустовали. Она огляделась и присела на ступеньку вышки.
   С этого места до ее балкона на втором этаже было рукой подать; а минувшей ночью это расстояние показалось ей значительно бУльшим, скорее всего из-за темноты. Трудно сказать с уверенностью, видел ли Брюс Кеннеди там только женщину в белом. Но что же тогда еще? – пыталась сообразить она, но тщетно. Мириам почувствовала, как ее лицо наливается жаром, и тихонько застонала. Какое-то осоподобное насекомое с толстым брюшком в коричневую полосочку прожужжало вокруг ее головы и прицелилось совершить посадку ей на лодыжку. Она наклонилась прогнать его и тут увидела на земле окурок.
   Тот самый окурок… Конечно же окурок той самой сигареты, красный огонек которой ночью освещал затемненное лицо Брюса Кеннеди. Мириам встала и опустилась на колени.
   Прежде чем поднять окурок, она обшарила глазами все пространство вокруг, но, кроме этого, единственного, окурков на кафельном полу не нашлось. Она подняла его и прочитала: «Честерфилд». С фильтром. Поднесла к носу, понюхала.
   – Señora…
   Хуан стоял в нескольких метрах от нее, в одной руке – поднос с яичницей, кофе и стаканом сока, другая рука исчезла в кармане брюк и извлекла оттуда пачку «Дукадос» и зажигалку.
   Он встряхнул пачку, откуда наполовину выскочила сигарета, протянул ей, но она улыбнулась и покачала головой. И тут же вскочила, чтобы взять у него поднос, однако сделала это излишне резко и на секунду-другую словно бы потеряла сознание. Она глотнула воздуху, перед глазами слева направо пролетели звездочки и искры, стакан с соком покачнулся, когда она, чтобы сохранить равновесие, невольно шагнула назад.
   – Как вы, сеньора? – Хуан подхватил поднос и поддержал ее под локоть.
   Она взглянула на тарелку с яичницей, на два подрагивающих полужидких желтка. И тут снизу неожиданно подкатила волна тошноты.
   – Прости, у меня… я…
   Мириам знала наверняка: взгляни она еще раз на эти желтки, и ее вырвет.
   – Мне расхотелось, – проговорила она. Ее глаза вдруг наполнились слезами. – К сожалению.
   Очень мягко, но настойчиво Хуан взял у нее из рук поднос и поставил на край бассейна. Помог ей присесть на ступеньку, достал из кармана белый носовой платок, но явно передумал, наклонился и взял с подноса бумажную салфетку.
   Она прижала ее к глазам. Хуан наклонился еще раз, протянул ей стакан:
   – Tome [30].
   Мириам посмотрела на сок, который он держал перед ней. Непрозрачный, темно-желтый, почти того же цвета, что и яичные желтки, и в нем плавали кусочки мякоти. Ей хотелось покачать головой, но она все же взяла стакан.
   С закрытыми глазами отпила глоток. Почувствовала, как кусочки фруктов скользили по языку к горлу, и с огромным усилием заставила себя их проглотить.
   Мириам снова открыла глаза и попыталась изобразить подобие благодарной улыбки, но получилось вряд ли убедительно.
   Какая же чушь мне сегодня приснилась. На секунду она представила себе, как он внимательно выслушает ее, а потом примется в деталях растолковывать ее сон.
   Какая же чушь мне сегодня приснилась… Мириам вдруг увидела себя сидящей на кромке бассейна и рыдающей на плече официанта, в двух с лишним тысячах километров от Амстердама. И потому просто молча подняла на него глаза.
   Подобно большинству испанцев, он слегка полноват. Верхняя часть лица уже, чем нижняя, и этим он напоминал ей милого медведика, вернее, немного потрепанного игрушечного мишку. Трудно сказать, какого он возраста. Тридцать два? Тридцать восемь? Она знала, что у него есть жена и семилетняя дочурка. Что живут они в старой части города. Каждый вечер он уезжал домой на красном мотороллере, если везло, то до часу ночи, но в любом случае не раньше полуночи, а на следующее утро около половины седьмого снова появлялся на работе. И так с марта по ноябрь, семь дней в неделю. Тяжело, но, как он уверял, ему нравилось, ведь все время видишь множество разных людей.
   Вот это последнее Мириам и не могла себе вообразить. Ей представлялись гостиничные постояльцы, которых она видела за завтраком, особенно семейка датчан, любителей минеральной воды, и она думала, что вряд ли ей доставило бы удовольствие постоянно видеть «множество разных людей», проводивших отпуск в «Рейне Кристине».
   Он чуть пригнулся, взглянул назад через плечо и полушепотом сказал:
   – Чипиона.
   Она недоуменно подняла на него глаза и в тот же миг поняла, что он имел в виду.
   – Los Americanos, – сказал Хуан. – Они сегодня снимают в Чипионе. – И добавил: – Около маяка.
   Она знала, как будет по-испански «маяк». Это слово ей как-то встретилось, когда она занималась языком с Анабел. Они читали газетную статейку о смотрителе маяка, он жил на небольшом островке у галисийского побережья и искал себе невесту. В статье рассказывалось, как к острову направился моторный ботик с восемью претендентками на борту.
   Маяк. Faro… Это слово сразу же понравилось Мириам. Ну а рассказ о восьми женщинах, пожелавших выйти замуж за смотрителя маяка, никогда не даст ей его забыть.

   В небольшом прокатном бюро на променаде Мириам долго изучала ламинированный стенд с моделями автомашин и расценками. В третий или даже четвертый раз задержала взгляд на небольшом джипе с матерчатой крышей. На фотографии был красный образец, но той же модели, что и джип, подруливший два дня назад к террасе «Рейны Кристины». В пятый или шестой раз она поинтересовалась ценой. В более дорогом классе нашлись только «рейнджровер» и «мерседес-кабриолет».
   Вдруг вся эта затея показалась ей безумной. И дело не в деньгах, твердила она себе, а в зрелище, в картинке.
   Что-то в этой картинке не вязалось. Там была другая Мириам, совершенно непохожая на эту. Она в деталях представила себе, как припаркует этот (красный!) джип в Чипионе на какой-нибудь боковой улочке неподалеку от маяка. Словно сама – одна из звезд и работает с ними в команде.
   Ей вспомнилось, как она раз-другой заглядывала к мужу на съемочную площадку. Все были исключительно милы к ней, от администратора съемок до актеров и обслуживающего персонала. Но когда она встречала кого-нибудь из них через несколько недель или даже дней на тусовке, кинопремьере или просто на улице, то видела по их лицам, с каким трудом они припоминали, где с нею раньше сталкивались. А иной раз вообще не знали, кто она такая.
   На первых порах она воображала, что они осознанно не признают ее. Не считают достаточно значительной или интересной, поскольку, в конце концов, она всего лишь жена режиссера Бернарда Венгера. Однако истина оказалась много более прозаической, нежели ей думалось сначала. Если она находилась не рядом с мужем, ее просто не узнавали, как не узнаешь продавщицу из булочной, где каждый день покупаешь хлеб, когда видишь ее не за прилавком, а просто где-нибудь на улице.
   Словом, в этой игре не было злого умысла. Возможно, она даже искренне интересовала их – или якобы интересовала – как человек с собственными представлениями и чувствами. Но рядом с Бернардом Венгером.
   Совсем иначе обстояло с людьми из так называемого круга их друзей и знакомых. Они не разделяли тот интерес. Даже притворный. Для них Мириам была женщиной, которая умела обалденно готовить, на всех днях рождения делала бутерброды и пекла торты. Но они ничуть не пытались скрыть скуку, когда – так, из вежливости – спрашивали, чем она занимается. Иногда уже посреди ее ответа они начинали зевать, беспокойно зыркая по сторонам в поисках кого-нибудь, кого ее рассказ мог бы по-настоящему увлечь и кто таким образом освободил бы их от этой безумно милой, но жутко скучной женщины. И что бы она ни рассказывала, не имело ровно никакого значения, ибо к следующему разу они все благополучно забывали.
   Мириам не могла с точностью сказать, когда это началось, но за десять лет ее брака с Бернардом Венгером круг их друзей и знакомых выдавил из себя заурядную публику. На их место пришли люди из «интересных» областей: режиссеры, писатели, актеры, художники, один бывший муниципальный советник и его ваяющая жена, директор некоего культурного заведения, музейный хранитель, женщина, ведавшая приобретением зарубежных документальных фильмов для кинофестиваля… Все они без исключения лучились восторгом от ощущения собственной значимости. По негласному уговору считалось, что они более или менее на одном уровне. То есть им не было необходимости выказывать друг другу свое превосходство, а единый уровень позволял им зевать и когда жена одного из них рассказывала, что несколько месяцев назад начала изучать испанский.
   Среди них она чувствовала себя даже незначительнее домашнего животного. Ему бросают мячик, и он приносит его, послушно и аккуратно кладет на колени хозяину. Мириам часто слышала себя со стороны, когда отвечала им. Вопросы всегда были одни и те же. Всегда вежливые. О детях, об отпуске. Она слышала свои ответы, но собственный голос, чужой и неузнаваемый, доносился как бы со стороны, как объявления на вокзале о задержках поездов. Задав два-три таких вопроса, писатель, актер или скульптор решали, что отдали дань вежливости, и удалялись от нее в поисках собеседника своего уровня.
   – Я возьму «СЕАТ-Ибицу». – Наконец подошла ее очередь, и она положила на стойку права и кредитку.

5

   Движения на двухполосной трассе почти не было. Справа порой возникал голубой кусочек Атлантического океана в промежутке между поросшими кактусами и репейником холмами, слева расстилалась монотонная бесконечность, кое-где прерываемая автовъездами, красиво окаймленными с обеих сторон невысокими каменными стенками и ведущими, как предполагала Мириам, к cortijos, крестьянским хозяйствам, где производится херес. Один раз она заметила уединенную ферму на вершине холма, в окружении пальм, белую на фоне ярко-голубого неба и расположенную подальше от дороги, что недвусмысленно говорило всем остальным: оставьте нас в покое.
   – Мириам… – Все нюансы звуков, предшествовавших записи, заглушались ревом спортивного мотора «СЕАТ-Ибицы». Мамин голос звучал еще глуше, чем вчера, и она невольно подумала о черном ободке траурного конверта. – Мириам… я пытаюсь разобраться, почему ты не звонишь, но… у меня не получается. Мы с папой беспокоимся из-за… ну, в общем, что тут нам Бен рассказал, как ты… как ты, ну, уехала…
   В наступившей, несомненно тонко рассчитанной и долгой паузе, которую позволила себе мама, Мириам на чем свет стоит проклинала паршивую мобильную технику, ведь меню голосовой почты устроено так, что перейти к следующему сообщению невозможно, пока не закончится текущее сообщение, пусть и очень неприятное.
   – Господи боже мой! – в сердцах крикнула она, брызнув слюной на ветровое стекло. – Да неужели тебе, зараза, нечем больше заняться? Что ж ты все время лезешь в мою жизнь!
   Из-за этого взрыва эмоций Мириам пропустила начало следующего предложения и услышала лишь его концовку:
   – …и поэтому он сегодня не смог встать. Думаю, обойдется, но ты все-таки позвони, хотя бы ради него… Он не умеет говорить всякие там слова, но его дочь – это все, что у него есть… Ну, я тоже думаю, что с тобой все в порядке… Мама тебя целует… Пока, Мириам.
   На сей раз, в отличие от предыдущих, матушкино сообщение закончилось необычно быстро.
   – Это сообщение сделано 13 мая в девять часов пятнадцать минут, – прозвучал в трубке голос дамы из голосового сервиса.
   – Ну вот, четверть десятого! Да что эта дура там в своем сраном бюро думает, а? Что я так вот прямо в семь утра вскочу и – в лес за грибами? Я в Испании, мамочка, не в Арнеме!
   Далеко-далеко, над округлой вершиной холма, рисовалось нечто большое и черное, поначалу она не поняла, что это, однако по мере приближения оно превратилось в силуэт гигантского черного быка. Ей довелось прочитать в рекламном буклете производителя хереса «Осборн» историю, связанную с этим быком: много лет назад, когда вышло распоряжение убрать все видимые с дороги и потому разрушающие испанский ландшафт рекламные щиты, бык Осборна остался единственной «защищенной» государством рекламой, внесенной в список охраняемых государством сооружений.
   Впервые в жизни она увидела эту рекламу наяву. Поза быка подчеркивала его изрядную самоуверенность: мол, я здесь на своем месте, и мне это хорошо известно. Между его задних ног бесстыдно висела даже с большого расстояния хорошо различимая на плоском черном силуэте мошонка. И если я захочу вот так пройтись, казалось, говорил бык, кому придет в голову сказать мне, что это невозможно?
   В том же буклете было напечатано интервью с девяностовосьмилетним отпрыском семейства Осборн, который на вопрос о секрете долголетия известных производителей хереса (не только Осборнов, но и Терри, и Гонсалес-Байсов, и Домеков) рассказал, что дело все в двух рюмках хереса, непременно потребляемых каждое утро в одиннадцать. Неужели и малыши тоже пьют? – не унимался журналист. Именно так, отвечал потомок виноделов. Начиная с трехлетнего возраста каждое утро в одиннадцать им дают две рюмки хереса. И таким вот образом почти все вы дожили почти до ста лет? Совершенно верно, гласил ответ, а как иначе?
   Читая, Мириам думала о матери, и ей представлялось, что они сидят рядом и она практически одновременно пересказывает ей историю о двух рюмках хереса в одиннадцать, с особым акцентом на «малышах». Видела осуждающий взгляд матери и даже слышала ее голос, когда она нелестно прошлась по испанцам с их питейными традициями. Отец сидел рядом с женой, кивал для порядка головой, подмигивал дочери, а между указательным и средним пальцами, почти как всегда, – сигарета, давно потухшая, со скрюченным столбиком пепла, готового вот-вот упасть.
   Отцовские привычки, связанные с курением и выпивкой, всегда оставались главным предметом их с мамой разногласий. Когда Мириам и ее брат Рюйд были еще маленькими, он ограничивался двумя-тремя сигаретами после ужина, которые выкуривал в саду. До выхода на пенсию пятнадцать лет назад он имел собственную терапевтическую практику и пользовался известностью в Арнеме и его окрестностях. По выходным он обкуривался до головокружения в своем кабинете под пластинки на 78 оборотов Жака Бреля и Жюльет Греко. Воскресным вечером мама распахивала двери в сад, распыляла целый баллон дезодоранта и на полную мощность включала напольный вентилятор. Утром в понедельник и приемная, и помещение перед ней, и нижний холл, и обе жилые комнаты были пропитаны запахом освежителя воздуха – тошнотворно-приторной мешаниной запаха увядших цветов и сигаретного дыма, которая в те дни, когда активно работало отопление, добиралась до второго этажа, до спален Мириам и Рюйда, что на стороне сада, и зависала там.
   Сейчас вентилятор стоял возле дивана в комнате, и стоило отцу запустить руку в карман брюк и выудить оттуда изрядно помятую пачку «Стайвесанта», как мама бросалась к вентилятору и нажимала кнопку. Примерно в три – в полчетвертого он откручивал крышку ирландского виски. При жене он позволял себе самое большее три стаканчика, но однажды Мириам случайно обнаружила в туалете на первом этаже, в сливном бачке, спрятанную бутылку. «Мне просто-напросто необходимо все время дозаправляться», – без лишних объяснений сказал отец, столкнувшись с дочерью в тесном коридорчике около туалета и, как всегда, подмигнув ей. С годами он все меньше обращал внимание на то, что его могут застукать, он брал с собой в туалет пустой стакан, а оттуда выходил с полным.
   И поэтому он сегодня не смог встать… Как ей отнестись к этим словам? Встревожиться? Или посчитать, что отец решил немного отдохнуть от постоянного занудства?
   – Привет, сестренка. – Это был возбужденный голос ее брата. – Как там погода? Звякни мне. Пока.
   Так, и он тоже, невольно подумала она. Стянуты вспомогательные войска. Тотальная мобилизация. Сначала мамочка, слабая на голову, теперь вот братец, мол, маме нашей не надо было так, но у нее есть причина, а я совсем не такой, ты же знаешь, я же не впадаю в панику так вот, сразу, а потом спросит как бы невзначай, не делает ли Мириам чего-то недозволенного.
   Рюйд был на восемь лет моложе ее, но действовал всегда как старший брат. Если не сказать, более мудрый брат, более разумный, когда речь заходила о делах, которые надо решать разумом, а не чувством. Такое разделение ролей рождалось постепенно. До того как ей исполнилось восемнадцать, Рюйд оставался младшим братом, который, когда старшие выходили из комнаты, позволял себе безнаказанно подкалывать Мириам, унижать ее и даже издеваться над нею. Те часы, когда родители ужинали где-нибудь в ресторане, для нее каторгой становились. Иногда в такие вечера она тайком приглашала к себе своих первых поклонников. Мириам припомнила случай, когда маленький Рюйд вдруг явился в комнату, босиком, в пижамке с медвежатами, и со слезами на глазах пожаловался, что не может заснуть, и все это – как раз когда она впервые впустила в свой рот жадный и такой твердый язык приятеля.
   Лепкой его как «мужчины» занималась мама, и лет в двенадцать-тринадцать начался постепенный процесс его вхождения в это качество. Поначалу все проходило незаметно, словно машина, которая обгоняет тебя по правой полосе и которую ты поэтому не видишь в зеркале заднего вида, вдруг оказывается перед тобой.
   Значительно способствовало их отдалению друг от друга то, что во всех своих проявлениях Мириам оставалась девочкой, а Рюйд – мальчиком. Куклы, балет и розовые рюкзачки, с одной стороны, и машинки, футбол и потные ноги – с другой. Маневр обгона окончательно завершился, когда Мириам остановила свой выбор на истории искусств – это была, по мнению мамы, учеба «ни уму ни сердцу», в то время как склонности Рюйда к точным дисциплинам логически привели его к изучению математики в одном из американских университетов, а затем к двухгодичной стажировке на фирме «Майкрософт» в Сиэтле. Брат окончательно исчез за горизонтом, оставив сестренку на обочине дороги в клубах оседающей пыли.
   Между тем он возглавил фирму, которая разрабатывала сайты для мультинациональных предприятий, а одновременно проверял их персонал на предмет то ли экономической эффективности, то ли чего-то еще, чего Мириам никогда толком не понимала, да, честно говоря, ее это и не интересовало. Денежки, во всяком случае, капали. Он жил с женой и двумя их мальчишками на вилле в Бюссуме. Кроме игры в теннис и верховой езды, жена его, Ингрид, не занималась абсолютно ничем, правда, временами шли разговоры об открытии парикмахерской или салона красоты – «моего собственного местечка», как она выражалась, но всякий раз все откладывалось на потом. У их сыновей, Тимоти семи лет и девятилетнего Брэда, было все, что душа пожелает. Наиновейшая игровая приставка, четыре или пять скейтбордов, бейсбольные перчатки от «Метса» (отец привез им из Нью-Йорка), плазменный телевизор прямо в их комнате, переносной DVD-проигрыватель, который они брали с собой на заднее сиденье «рейнджровера».
   «Слушайте, а у вас есть друзья, которые работают?» – поинтересовался Рюйд во время одного из своих последних визитов, на сорокадевятилетие Бена. Они опять устроили acte de présence [31] – художник и писательница, актриса и «театральщик», поддатый или отставной муниципальный советник со своей тоже уже тепленькой женой. Рядом мельтешили неизменные рыбки-прилипалы, которые кружили около «творческих» профессий в надежде ухватить крошки с барского стола: критик, готовый написать что-нибудь приличное о следующем фильме Бена, актер, который спит и видит себя хотя бы в эпизоде, сценаристка, которую пока не пускали дальше детского телевидения и которая мечтала о «новом вызове».
   Случись это на год-другой раньше, Мириам, возможно, разозлилась бы на сарказм Рюйда. Приняла бы его всерьез. Тогда она пребывала в уверенности, что это и ее реальная жизнь. Но на сей раз она лишь улыбнулась словам брата. Потому что впервые разглядела это жалкое сборище под названием «круг друзей». И новый взгляд подействовал отрезвляюще, как будто в ее отсутствие кто-то промыл грязные окна и в доме внезапно стало светло.
   «Круг друзей», в свою очередь, свысока посматривал на Рюйда, его жену, его «рейнджровер» и «избалованных» детей. Даже просто разговаривая с ним, они всякий раз держались весьма надменно. Или, когда он находился рядом, заводили разговор о каком-то кинозале, где шла ретроспектива Феллини, или о показе фильмов некоего новозеландского режиссера, который работает исключительно с незрячими (глухими или умственно неполноценными). Чтобы выдавить его из круга. Чтобы продемонстрировать ему со всеми его деньгами и модным прикидом, что он ведет «бездуховную» жизнь.
   Когда гости разошлись, у Мириам и Бена случился по поводу происшедшего скандал. Оба они прилично набрались, но выпили по последней, сидя за огромным столом среди окурков и картонных тарелочек с остатками салата из тунца, приготовленного Мириам. Бен, казалось, пребывал в великолепном расположении духа, отпускал шуточки по адресу почти всех гостей, и тогда Мириам рискнула повторить вопрос, заданный Рюйдом. Повторила со смехом, будто и сама находила его смешным. Вовсе не как случайное наблюдение, возможно заключавшее в себе истину. Но, увидев выражение лица мужа, она поняла, что ошиблась в оценке.
   – Ну и что он хотел этим сказать?
   Она вздохнула. Ей уже не хотелось говорить на эту тему, но было поздно придумывать что-то другое.
   – Бен, пожалуйста. Он просто пошутил.
   Бен взял со стола грязную рюмку, пальцем выудил оттуда окурок и налил до краев выдержанной можжевеловки. Мириам была абсолютно уверена, что в наступившей тишине слышала, как скрипнули его зубы. Он поднес рюмку к губам и залпом осушил.
   – И в чем же его шутка? – Он вытер рот тыльной стороной руки. – Я имею в виду, кто он такой, чтобы шутить о работе других, а? Он-то кто такой?
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →