Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Мозг на 80 % состоит из воды.

Еще   [X]

 0 

Спаси нас, Мария Монтанелли (Кох Герман)

Впервые на русском – дебютный роман прославленного голландца Германа Коха, включенного в десятку самых читаемых писателей Европы. Популярный актер и телесценарист, изучавший в университете классическую русскую литературу, он является автором таких международных бестселлеров, как «Ужин», «Летний домик с бассейном» и «Размышляя о Брюсе Кеннеди», переведенных на два десятка языков и разошедшихся по миру многомиллионными тиражами. Роман «Спаси нас, Мария Монтанелли» критики сравнивали с «Над пропастью во ржи»; главным героем его является подросток, сыгравший определенную роль в гибели соученика и за это исключенный из гуманитарного и в высшей степени либерального лицея имени Марии Монтанелли (завуалированное изображение школы системы Монтесори, в которой учился сам Кох и из которой был исключен). Этот «голландский Холден Колфилд» ненавидит окружающий цинизм и лицемерие и мечтает о том, «чтобы все наконец заткнулись, чтобы стало тихо, как в немом кино, чтобы меня перестали доставать расспросами, кем я собираюсь стать, чему сопротивляюсь, как мои дела и чего я, собственно, хочу от этой жизни».

Год издания: 2014

Цена: 109 руб.



С книгой «Спаси нас, Мария Монтанелли» также читают:

Предпросмотр книги «Спаси нас, Мария Монтанелли»

Спаси нас, Мария Монтанелли

   Впервые на русском – дебютный роман прославленного голландца Германа Коха, включенного в десятку самых читаемых писателей Европы. Популярный актер и телесценарист, изучавший в университете классическую русскую литературу, он является автором таких международных бестселлеров, как «Ужин», «Летний домик с бассейном» и «Размышляя о Брюсе Кеннеди», переведенных на два десятка языков и разошедшихся по миру многомиллионными тиражами. Роман «Спаси нас, Мария Монтанелли» критики сравнивали с «Над пропастью во ржи»; главным героем его является подросток, сыгравший определенную роль в гибели соученика и за это исключенный из гуманитарного и в высшей степени либерального лицея имени Марии Монтанелли (завуалированное изображение школы системы Монтесори, в которой учился сам Кох и из которой был исключен). Этот «голландский Холден Колфилд» ненавидит окружающий цинизм и лицемерие и мечтает о том, «чтобы все наконец заткнулись, чтобы стало тихо, как в немом кино, чтобы меня перестали доставать расспросами, кем я собираюсь стать, чему сопротивляюсь, как мои дела и чего я, собственно, хочу от этой жизни».


Герман Кох Спаси нас, Мария Монтанелли

   Посвящается Амалии
   Herman Koch
   RED ONS, MARIA MONTANELLI
   Copyright © 1989 by Herman Koch
   Published in 2009 by Ambo | Anthos Uitgevers, Amsterdam
   All rights reserved
   © Е. Асоян, перевод, 2014
   © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
   Издательство АЗБУКА®
   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

1

   История, которую я хочу вам рассказать, произошла с одним слабоумным мальчиком. Звали его Ян Контуженый – подходящая фамилия для того, у кого не все дома. У него было полное, чуть одутловатое лицо; зимой и летом он носил варежки и шарф. Я никогда не мог взять в толк, зачем родители умственно отсталых детей так нелепо их одевают – чтобы они еще больше бросались в глаза? На перемене, стоя как неприкаянный в своем зимнем пальто, он медленно пережевывал бутерброды, вытаскивая их из пластмассового контейнера с крышкой. Подбородок его всегда был усыпан крошками, а из уголков рта сочились слюни. Жалкое зрелище. Тут же возникал вопрос, что это за родичи такие, кутающие свое чадо как капусту и обрекающие его на одиночество, слюнявого и с лицом в крошках. Впрочем, «жалкое зрелище» – это не совсем то, что я имел в виду. Это было скорее глупое зрелище. В том-то и вся фишка. С одной стороны, мы сопереживали этому недоумку, стараясь приласкать его и дать понять, что вовсе не считаем его дураком; мы надеялись, что, может, он почувствует себя хоть капельку счастливее и не будет смотреть столь печально. С другой стороны, у нас буквально чесались руки набить ему его тупую морду, отлупцевать так, чтобы он заскулил и на карачках, в разорванной одежде, пополз жаловаться директору школы.
   Признаюсь честно: лично я горел желанием насладиться именно последней сценой. Разумеется, ничто человеческое мне не чуждо: я был вовсе не против обнять своего малахольного одноклассника и шепнуть ему нечто приятное, демонстрируя таким образом, что нормальный человек вполне способен на любовь к тому, кто с головой не дружит. Но, говоря откровенно, желание задать ему по первое число, так, чтобы он завизжал и взмолил о пощаде, перевешивало. Вслед за этим я был готов успокаивать его, заверяя, что дела его не так уж плохи, что не стоит распускать нюни, что он тоже вправе стать счастливым и всякое такое, чему крайне охотно верят даже люди со здравым рассудком. Стоит только навешать кому-то лапшу на уши – типа какой же он замечательный и необыкновенный, что девчонки от него без ума – выбирай любую, – как этот лох безоговорочно принимает всю эту дребедень за чистую монету. Исхожу из опыта.
   Моя история в первую очередь о том, как слабоумный нашел в нашей школе свою смерть. Я отдаю себе отчет, что выражение «нашел свою смерть» звучит более высокопарно, чем простое слово «умер», но таков уж мой стиль. Мне нравятся высказывания, которые бьют в яблочко и вдобавок благозвучны. Отчетливо помню, что сказал мой отец, когда сильно болела мама и, похоже, больше не собиралась подниматься с постели. Мы сидели в недавно купленном белом «фиате» на стоянке возле нашего дома; на улице неистовствовал ураган, который лишь усугублял наше и без того тягостное состояние. Дождь хлестал по лобовому стеклу. Если бы дело происходило в кино, никто бы не поверил, что природа способна так сгущать краски. Для полноты картины не хватало только включенных дворников. Иногда, когда меня распирает от эмоций, я пробую отстраненно взглянуть на ситуацию: отец и сын в припаркованном автомобиле беседуют о матери, которая потихоньку отдает концы тремя этажами выше, и кажется, что машина тоже ревет, вытирая слезы размашистыми дворниками. От подобных сцен в кино меня обычно тошнит, однако в тот момент к горлу подкатил ком, и я был готов слиться с бушующей природой. На мой вопрос, а как сейчас обстоят дела, отец ответил: «Скоро все кончится…» – вот так буквально и сказал, с каменным, слишком серьезным лицом. Было очевидно, он сам крайне удручен и пребывает в полной растерянности, несмотря на четырехлетний роман с одной вдовой, ждавшей их задушевного свидания в доме по соседству, но об этом пока говорить не хочу.
   Скоро все кончится… Такое ощущение, что эту фразу я слышал уже лет двести назад, еще перед тем, как она прозвучала на самом деле. Для обозначения особенно страшных вещей люди выдумали до того элементарные слова, что, тысячу раз повторяя их – машинально, не вникая в смысл, – ты в то же время ощущаешь, как они дамокловым мечом повисают над твоей головой. Я посмотрел отцу в глаза. Ветер сотрясал наш «фиат», ливень обрушивался потоками на лобовое стекло, и тут до меня дошло, что отныне все будет иначе. В любом случае не так, как раньше. Однако после того, как мы вышли из машины и, подняв воротники, пересекли темную улицу в направлении нашего дома, я уже не соображал, о каком именно «раньше» шла речь. Если что-то вскоре кончится, значит все, что было раньше, длилось чересчур долго. Так, по крайней мере, я это вижу. Неужели я сам до этого додумался?
   То, что слабоумный нашел свою смерть, ясно как божий день. Чтобы и вам стало понятно, мне придется для начала подробно рассказать, в какой школе мы учились до той поры, пока нас из нее не вытурили, в каком районе она расположена и почему именно там как на грех нашел свою смерть тот слабоумный мальчик. Кстати, по-моему, найти смерть в данном случае означает стать жертвой разных обстоятельств одновременно. Из чего следует, если я внятно изъясняюсь, что не только мы повинны в его гибели. С этого и начну свой рассказ.

2

   Район, где мы живем, надо увидеть собственными глазами, чтобы поверить в его существование. Но даже и тогда поверить будет нелегко. Уму непостижимо, как там можно поселиться добровольно. Раньше мы жили в другом городе, но отец получил жилье через газету, где он работает, вот мы и переехали. Меня всегда удивляло одно – почему мои родители не просекли сразу, что в таком районе нельзя растить детей? Стоит только взглянуть на лица его обитателей, как все становится ясно. Если подолгу смотреть, как эти истеричные климактерички в дорогих шубах любуются своим омерзительным отражением в витринах, а их разъевшиеся или, наоборот, усохшие мужья в сшитых на заказ костюмах с веселым воркованьем сопровождают их по магазинам (как будто им больше делать нечего), то мигрень вам обеспечена. У нас лишь одна большая торговая улица, которую пересекают трамвайные пути. Однако если вам нужно всего-навсего купить хлеба, то без высшего образования тут не обойтись. Крупнозерновой бездрожжевой батон на закваске, зерновой рулет с ненасыщенными жирами от рака, варикоза и кровотечений – таков ассортимент нашей булочной. Помимо этого, у нас в районе сотни полторы кондитерских и деликатесных лавок. Самые ужасные – это последние. Вообразить, кто там красуется за прилавком, невозможно, пока не зайдешь туда. С головы до ног, вплоть до слащавых, свернутых в трубочку губ, тамошние продавцы насквозь пропитаны смердящим запахом заграничных сыров и изысканных мясных деликатесов. Лишь одна мысль о том, как эти губы пробуют кусочек козьего сыра, отбивает всякий аппетит. Всему виной деньги, которых попросту переизбыток, – из-за них люди перестали походить на людей. Волосы дыбом встают, когда обо всем этом думаешь.
   Однажды во время войны англичане разбомбили наш район, потому что в здании школы располагалась штаб-квартира немецкой разведки. Но школа-то как раз уцелела, зато несколько близлежащих блочных домов превратились в руины. Нетрудно заметить, что сейчас там, куда упали бомбы, стоят дома поновее и деревья потоньше, поскольку посажены после войны. Надеюсь, что в следующую войну наши противники не облажаются. По мне, так пусть эта война целиком развернется в нашем районе. Когда по понедельникам включается учебная воздушная тревога, я иногда воображаю себе, как истребитель «спитфайр» заходит в пике и методично обстреливает этот затхлый, прогнивший, ублюдочный район, как бросаются врассыпную местные обитатели… Чуть больше суматохи, чуть больше жизни – вот чего здесь так недостает. Они попробовали понатыкать открытых кафешек на торговой улице, но зайти туда смерти подобно. В душной комнате с зашторенными окнами дышится и то легче.
   Недавно в мясной лавке в очереди передо мной стояла типичная представительница местного населения, скрывающая свое отвратное тело под ворохом меха, а измученное подтяжками лицо – под толстым слоем макияжа. По опыту знаю, что одного такого персонажа в день более чем достаточно. Вы бы слышали, каким самодовольно-капризным и высокомерным тоном она заказывала пятьдесят граммов того, пятьдесят сего. Мне бы на месте мясника, у которого под рукой столько ножей, потребовалась недюжинная выдержка. Но он был терпелив и лишь подобострастно кивал: «Большое спасибо, госпожа Ван Дриммелен… До свидания, госпожа Ван Дриммелен…» Что с него взять, ему надо зарабатывать на хлеб. Есть и другие примеры. Дирк, парнишка, работающий в овощном магазине, рассказывал мне однажды, в чем заключается их стратегия выживания. Приходит к ним за головкой лука вот такая же расфуфыренная кукла и начинает с порога качать права: «Нет, подай-ка мне все-таки вон ту, другую, более аппетитную…» – и так четыре раза. Продавцы не тушуются и не комплексуют, поскольку за каждый наклон за луковицей они накидывают по двадцать пять центов, так что покупательница раскошеливается по полной. Таким образом они получают хоть какую-то компенсацию за подобное унижение. Однако многие другие торговцы буквально сгибаются в дугу и ползают в ногах у клиентов. Самые продвинутые по этой части – владельцы деликатесных лавок. Но и конкуренция у них будь здоров. Кто первым доставит наитончайший окорок из Болгарии или молодую фасоль из Нигерии – от такой работы и нормальный человек загнется. С подобными экземплярами невозможно иметь дело, потому что они напрочь забыли, как следует себя вести. У них остались лишь смутные воспоминания о навыках человеческого общения, и порой кажется, что они охотно стерли бы их из памяти начисто. Нет, в нашем районе клиент отнюдь не король, а тот, кого следует как можно скорее забыть, чтобы не стошнило. Я ничего не выдумываю – приезжайте и убедитесь сами.
   Вдова, с которой у моего отца роман, тоже из таких, что ходят в мясную лавку. Она, словно фрегат, плывет по улице и не замечает вокруг никого и ничего. Я, конечно, не знаю, какая она на самом деле. Я видел лишь намалеванные глаза-щелки и презрительно-надменный взгляд. И слышал рассказы отца, которому по барабану, что интересно его сыну, а что нет. Ему просто приятно похвастаться этой своей фантастической любовью, причем неважно кому. Я его понимаю, ведь у него нет друзей. Раньше его единственными слушателями были мама да я, а сейчас остался только я. Ничего лучшего, чем изредка кивать по ходу дела, я придумать не могу, и, видимо, его это вполне устраивает, потому что он может без устали молоть языком.
   Нет, ему безусловно сорвало крышу. Однажды он спросил у меня, сколько, по моему мнению, ей лет. «Восемьдесят один», – выпалил я, не подумав. Надо было видеть выражение отцовского лица. Его крупный план можно было бы использовать в кульминации драматического фильма; режиссер бы обзавидовался, ведь даже после сотни репетиций он не достиг бы подобного эффекта – такого скорбного наклона головы, столь по-собачьи печального взгляда, говорящего «я не сержусь, я лишь огорчен», отчего на глаза мгновенно наворачиваются слезы. Я тут же раскаялся в своих словах. Я специально бил по пустым воротам, не стоило этого делать, мне стало его жаль. Иногда мне кажется, что он вообще ни в чем не петрит. Нехорошо, конечно, так думать о том, кто все же приходится тебе отцом.
   С другой стороны, я был не так уж далек от истины. Меньше шестидесяти ей определенно не было. Отец же полагает, будто подцепил на крючок этакую гламурную фотомодель, что прогуливается по пляжу или бежит по волнам в рекламных роликах. В первый раз я увидел ее, когда мы с мамой потащились в обувной магазин покупать мне новые ботинки. Магазин называется «Chaussures Modernes», что по-французски означает «модная обувь», но ее-то как раз там днем с огнем не сыскать. Я честно признался маме – мне даром не нужно то, что выставляла из коробок худая как скелет продавщица, пошатывающаяся на высоких каблуках. Тут, легонько толкнув меня, мама шепнула мне на ухо: «Смотри, вот она…»
   Я моментально врубился. Увиденное не оправдало моих опасений. То, чего я так боялся, наслушавшись отцовских баек и находясь в плену собственных фантазий (а именно что в реальности все окажется не так уж страшно и что всеми поносимая любовница моего отца предстанет «чудесным человеком» или, не дай бог, эффектной красоткой, от жгучего взгляда которой проваливаешься сквозь землю), к счастью, не подтвердилось.
   Это чучело оказалось еще страшнее, чем рисовало мне мое смелое воображение. Она стояла перед витриной с прозрачными шарфиками и элегантными дамскими сумочками, беседуя с одной из продавщиц в каких-то восьми метрах от нас. На леопардовое манто, не гармонирующее с ее кукольной, щуплой фигурой, еще можно было бы смотреть сквозь пальцы, равно как и на кошмарные лаковые туфли и черную лаковую сумочку, висевшую на руке, но ее лицо…
   Перво-наперво ее прическа… Создавалось впечатление, что даму стригли в аэродинамической трубе и со сверхвысокой для ее возраста, крейсерской скоростью. К тому же ее голова была словно бы слишком туго прикручена к шее, так что кожа на лице натянулась до предела, готовая лопнуть сию минуту даже при попытке улыбнуться. Признаю, что нос у нее был вполне ничего, тонкий, заостренный, с аристократической дугой. Помню, как отец показал мне однажды в книге об археологических раскопках изображение какой-то женщины-фараона, а может, это была просто подруга фараона, которая, по мнению отца, походила на его любовницу как две капли воды. Нефертити – так звали ту красавицу-фараоншу. Папаша мой действительно полагал, что у него роман с такой вот Нефертити. Фантазии ему было явно не занимать. Увидев ее тогда возле обувного магазина, я понял, что он имел в виду ее нос. Под носом, однако, был рот, который тут же перечеркивал ее единственное достоинство. Изнеженные губы, брезгливо дегустирующие самое дорогое шампанское и приемлющие лишь тончайше нарезанный лосось. Глаза у нее были почти грустные, очень большие и круглые, выражающие легкий испуг – будто она боялась, что в любой момент ее могут выгнать из магазина взашей, наплевав на все ее бабло. Нет, то, что я увидел, несомненно, успокаивало, но и, как это ни странно, слегка разочаровывало.
   – Ну и шлюха! – сказал я по дороге домой, минуя сверкающие витрины торговой улицы.
   Мама ничего не ответила, но, отвернувшись, боковым зрением я успел заметить, что она улыбнулась. В тот вечер за ужином я внимательно изучал лицо отца, неуклюжими движениями ковырявшего рыбный пирог, запеченный в ракушке. Я пытался представить себе, как его губы касаются осуждающего вдовьего рта, как прижимаются к нему и как изнеженные губы в леопардовом манто наконец сдаются.
   На горячее был морской язык. Мама, как всегда, сама разделала рыбу, поскольку отцу это занятие было не под силу. Отец и еда – это вообще отдельная песня. Всякий раз он возится с едой с каким-то смешанным чувством страха и отвращения, пытаясь максимально оттянуть тот момент, когда в конце концов придется-таки отправить ее в рот. Он не дотрагивается до еды руками, пользуясь исключительно ножом и вилкой, – наверное, поэтому разделку рыбы он считает таким же страшным и грязным делом, как снятие швов со свежей ожоговой раны. Мама готовила совсем неплохо, по крайней мере из раза в раз она стремилась сделать нечто оригинальное, как, например, в случае с этими ракушками взамен обычной миски. Надо признать, что в настоящей ракушке блюдо выглядело в высшей степени профессионально. Нет, по брачному объявлению эти двое не сошлись бы никогда. Слишком очевидны были их различия. «Люблю вкусно готовить», – написала бы мама. «Питаю отвращение к еде», – охарактеризовал бы себя отец (если только эта еда обильно не сдобрена взбитыми сливками и сахаром, ведь именно на десерт был нацелен его жадный взгляд поверх всех этих ненавистных закусок и горячих блюд).
   Вот и приходилось моей матери вечера напролет стряпать вхолостую, ведь из меня тоже едок не ахти какой. Я люблю бутерброды с яйцами, селедкой или солониной, но так чтобы тарелка лежала у меня на коленях, а я в это время читал бы комиксы по сто тридцать пятому разу или смотрел по телику какой-нибудь документальный фильм, в котором броневики с автоматчиками разгоняют мятежников. Звучит, наверное, странно – ведь я вовсе не хочу никакой войны, но такие фильмы меня успокаивают. Еда мне в охотку, только когда я чем-то занимаюсь, а не за общим столом, где приходится вести глупые разговоры, в то время как хочется, чтобы к тебе никто не приставал. И все же, чтобы не обижать мать, я часто притворялся гурманом. Любому ведь приятно иметь благодарную публику.
   С отцом все было иначе. У него не получалось даже создать иллюзию благодушного застолья. Всем своим видом он показывал, что мыслями он где-то совсем в другом месте, отказываясь при этом обжигать язык о пышущие жаром изысканные разносолы, которые понапрасну подсовывала нам мать.
   Когда она подала ему рыбное филе, он ткнул вилкой в отдельно лежащий желтоватый кусочек внутренностей, весь пронизанный тонкими сизыми прожилками.
   – Это что? – спросил он.
   – Это орган, через который проходит дерьмо, – сказал я.
   Отец резко поднялся и вышел из комнаты.
   – Ты куда? – спросила мама.
   – Аппетит пропал, – сказал он и хлопнул дверью.
   Такое случалось неоднократно. Вместо того чтобы выгнать меня из-за стола, он приносил в жертву себя. Я усмехнулся, нанизал на вилку рыбные внутренности с отцовской тарелки и одним махом закинул их в рот. Несмотря на мои ухищрения развеселить мать, она смотрела печально. В нашем доме был только один виноватый, и он прекрасно это знал: в случае скандала мать гарантированно приняла бы мою сторону, а я ее. Поэтому, трусливо улизнув из комнаты, он заранее вырывал у нас победу, на что, безусловно, и рассчитывал.
   Помню, как я поплелся в свою комнату, пока мама убирала со стола. У нас в коридоре стеклянная стена, сквозь которую просматривается гостиная. Там он и сидел в своем кресле, почти в темноте, читая при свете лишь одной зажженной лампы. Было ясно, что он ломает комедию, дабы убедить весь мир, как он якобы увлечен книгой. Но поза, в которой он сидел, его выдавала. Так книгу не держат. Понятное дело, он был обижен. Никто на свете ни за что бы не поверил, что он читает. Скорее всего, он и сам не очень-то в это верил.
   Лежа в постели, я думал о вдове в леопардовом манто, об ее уродливых лаковых туфлях и ультрамолодежной стрижке; потом я думал о маме, которая была гораздо моложе, привлекательнее и лучше ее, о маме, которая, играя роль, соглашалась на мучения и готовила при этом замысловатые яства для человека, который их даже не пробует. Я до чертиков разозлился и решил переключиться на что-то другое, иначе пролежал бы так всю ночь без сна, а назавтра в школе меня донимали бы вопросами, все ли у меня в порядке, а это еще хуже. Потому что у меня как раз таки все тип-топ (спасибо, что интересуетесь), а вот остальных без зазрения совести можно отправить на скотобойню. Прицельный выстрел с близкого расстояния прямо в голову, чтобы не рыпались понапрасну. Нет, они не страдали, разве что при жизни, но в любом случае не в тот момент, когда был спущен курок.

3

   Школа находится буквально в двух минутах ходьбы от нашего дома, за углом, но я вечно умудрялся опаздывать. Возможно, всему виной как раз эти две минуты, не знаю, но прийти вовремя мне не удавалось. Каждое утро повторялся один и тот же ритуал: я сбегал с лестницы нашего дома, впопыхах огибал угол и с выпрыгивающим из груди сердцем жал на звонок, потому что ровно в восемь двадцать вахтер запирал дверь. Если ты опаздывал на пару-тройку минут, он лишь окидывал тебя строгим взглядом и пропускал. Строгим, но все-таки человечным взглядом, что уже немало, поскольку так называемому квалифицированному персоналу в нашей школе это почти несвойственно. Однако за серьезное опоздание, скажем на четверть часа, тебя оставляли в коридоре дожидаться следующего урока.
   Моим уделом было ежедневное опоздание на одну-две минуты, провести же час в коридоре мне так и не посчастливилось. Все знали, что живу я за углом, и, задержись я на пятнадцать минут, пришлось бы потом оправдываться перед дирекцией целую вечность.
   Один только внешний вид школы уже наводит тоску. Почему родители так активно работают локтями, стремясь пристроить туда своих отпрысков, – загадка. Скорее всего, их прельщает методика обучения, или, точнее, то, что за нее выдают. В нашей дивной школе все продумано досконально: каждый ребенок учится в своем темпе, по индивидуальной программе, с глубоким чувством личной ответственности. Попробуй объяснить кому-то, что все это значит, – шарики за ролики закатятся. Называется наше заведение лицей Монтанелли – в честь одной итальянки по имени Мария Монтанелли, которая сто лет назад и придумала сей образовательный подход, желая дать возможность нищим детишкам из трущоб Неаполя пробиться в люди. Сразу оговорюсь, что у этой Монтанелли были самые благие намерения; к счастью, она не дожила до сегодняшнего дня и не увидела, как исковерканы ее идеи.
   Между родителями, очевидно, налажен тесный контакт посредством сарафанного радио, потому что большинство учащихся школы одного поля ягоды. В основном это дети из артистических семей: художников, скульпторов и всяких театральных деятелей, этакие умники, у которых всегда наготове свое собственное мнение, которые фальшиво-капризным голосочком разглагольствуют на интересные лишь им темы, полностью, вплоть до мельчайших жестов, копируя своих предков.
   Я как-то был в гостях у такой вот актерской семейки. Этот визит многое мне объяснил. Тому, у кого отец даже дома целыми днями выступает как на сцене, требуются изрядные усилия, чтобы не свихнуться. Ни единого предложения папаша не мог произнести по-человечески, а я не знал, куда деваться от неловкости. Убежденный в своей неповторимости, с сигаретой во рту, он горланил французские шансоны, одновременно взбивая в миске яйца для омлета. Наверное, воображал себя Ивом Монтаном. Не знаю почему, но все эти артисты похожи не на нормальных людей, а исключительно друг на друга. Они никогда не выходят из роли. Даже лежа в могиле, они, скорее всего, продолжают менять маски. После часового пребывания в том доме у меня заныли челюсти и брови. Невозможно было удержаться, чтобы не подыгрывать тому типу. Зато я стал с пониманием относиться к своим одноклассникам, которые живут в атмосфере раскатистых натужно-театральных фраз, второсортной мимики и вечно поднятого занавеса.
   Впрочем, это касается всех, у кого богемные родители. Невыносимо ведь, когда тебе проедают плешь, убеждая, что ты непременно обязан стать суперкреативной личностью. Мне вспоминается один мальчик из начальной школы Монтанелли по имени то ли Юрген, то ли Патрик… да, Патрик! В голове не укладывается, как можно наградить ребенка подобным именем – афганской борзой и то не дашь такую кличку. Впрочем, тот Патрик явно страдал манией величия. У него было до того надменное и хмурое лицо, что ближе чем на сорок метров подходить к нему не хотелось. Однажды учитель музыки Кромхаут, посещавший нас раз в неделю, чтобы в очередной раз помучить класс набившими оскомину канонами (одно слово «канон» уже вызывало рвотный рефлекс), так вот, этот Кромхаут как-то раз весьма деликатно поинтересовался, не желает ли кто-нибудь из нас сыграть на пианино.
   Девяносто девять процентов нашей гоп-компании, включая меня самого, брали уроки фортепиано, скрипки, флейты или еще чего-нибудь похуже, что считалось неотъемлемым атрибутом хорошего воспитания в семьях добропорядочных родителей из престижных районов. Но сейчас речь не о том. Речь о Патрике, который со вздохом поднялся со стула, будто делал всем великое одолжение, и, устремив томный взгляд к воображаемому горизонту, сел за инструмент. В классе было слышно, как летит муха.
   – Эту пьесу я сочинил после ссоры с мамой, – сказал Патрик, опустив голову, чтобы сосредоточиться и приступить к исполнению.
   Самой пьесы я уже не помню, но помню, что подразумеваемая эмоция была сполна отражена в его произведении. Ничего удивительного. Начальная школа кишмя кишела патриками, которые в свои десять лет с кисточкой в руках отступали на несколько шагов от мольберта и, многозначительно прищурившись, бубнили себе под нос: «Распределение цветовых плоскостей удалось еще не в полной мере…» – или прочую заумную чепуху.
   Помимо «артистов» в нашем лицее учатся дети толстосумов. Обучение здесь стоит в шестнадцать раз дороже, чем в обычной средней школе, так что простые смертные при зачислении отпадают автоматически. Кроме того, все учебные здания понатыканы в одном районе – районе, где деньги растут на деревьях. У богатеньких родителей все под боком: детский сад Монтанелли, начальная школа Монтанелли и лицей Монтанелли – учреждения единой, пусть и не самой современной, но в любом случае эксклюзивной образовательной системы – расположены на расстоянии вытянутой руки. Таким образом, с пеленок до первых шагов в реальный мир твой ребенок надежно застрахован от плебейской вони.
   Мой отец не испытывает недостатка в деньгах, но разница в доходах по сравнению с другими семьями, пусть и минимальная, все же была. Помню, например, сады при домах моих приятелей, где я часто играл в раннем детстве. Роскошные сады, с убаюкивающими, плавно вальсирующими оросительными установками, с белыми металлическими столами, с холодным лимонадом и вазами, полными шоколадных конфет. Однако самое неизгладимое впечатление произвели на меня педальные автомобили. В некоторых семьях с двумя детьми их было по пять-шесть, припаркованных у крыльца. При виде сверкающих спортивных машин, джипов, броневиков и даже автокрана текли слюнки. О том, как я на коленях умолял своих друзей позволить мне прокатиться хоть на самой плохонькой тачке из всех, лучше не вспоминать. Вернувшись домой, я выклянчивал у родителей себе в подарок такую же игрушку, но, увы, тщетно.
   Я единственный ребенок в семье, и больше всего родители боялись меня избаловать. Разумеется, они действовали из лучших побуждений, однако, как ни старайся, единственного сыночка балуешь помимо воли. Вокруг была тьма-тьмущая педальных автомобилей, у меня же не было ни одного. По ночам, лежа в постели с широко открытыми глазами, я грезил о собственной педальной машине: черной блестящей модели, по бокам которой белыми буквами выведено «ПОЛИЦИЯ», маневренной и снабженной сиреной. В моих ночных фантазиях я совершал один арест за другим, беспощадно преграждая путь какому-нибудь водителю, после чего степенно выходил из машины, снимал белые кожаные перчатки и, небрежно похлопывая ими, требовал документы у задержанного. На глазах у меня, само собой, были солнцезащитные очки с зеркальными стеклами. Документы нарушителя, как правило, были не в порядке, и он неоднократно вызывался потом в полицейский участок для дачи показаний. Я фантазировал о дальнейших разборках в участке, но об этом я умолчу. Не купив мне педальную машину, родители совершили большую ошибку – я мог бы очистить наш район от всякого сброда, это ясно как дважды два.
   Каким образом слабоумный оказался в системе Монтанелли, для меня загадка. Можно предположить, что у него были состоятельные предки, но я видел их на похоронах, и выглядели они весьма заурядно. Мать прижимала к лицу белый платок, а отец, стоя с неестественно прямой спиной, смотрел сквозь толпу присутствующих. Он не плакал, казалось, что его горе растеклось гораздо дальше, за границы этого кладбища. Никак нельзя было сказать, что денег у них куры не клюют, уж я-то в этом разбираюсь.
   Скорее всего, лицей Монтанелли просто решил записать его на счет своих заслуг, продемонстрировав обществу, что, мол, без церемоний принял на обучение умственно отсталого ребенка. Ребенка, перед которым другие образовательные учреждения без разговоров захлопнули бы дверь, в то время как только в Монтанелли его встретили с распростертыми объятиями. «Это у нас обычная практика», – примерно так, вероятно, они рассуждали. Надо было видеть этого пентюха, когда он впервые переступил порог нашего класса. От этих воспоминаний у меня до сих пор мурашки по коже, тем более памятуя о том, что случилось впоследствии. Не то что я как в воду глядел, но, по-моему, им следовало хорошенько пораскинуть мозгами, прежде чем принять его в лицей. Не нужно было семи пядей во лбу, чтобы почувствовать: до беды недалеко. Но сейчас это предпочитают замалчивать. Если толкаешь кого-то на глубину, не говори потом, что не знал, насколько там глубоко. То, что там глубоко, я понимал с самого начала, но что бывает еще глубже, до меня дошло лишь после того, как я лично пережил эту трагедию.

4

   Слабоумный появился в нашем классе где-то посреди учебного года. (Наверно, на то были причины, но сейчас это неважно.) Из окна классной комнаты все равно невозможно было разобрать, какой на дворе месяц. Дождь ли, снег ли, солнце или мокрые осенние листья – один черт, по существу ничего не менялось, пейзаж за окном не отличался разнообразием. Времена года неохотно влачились друг за другом по пятам, словно в этом прогнившем, паршивом районе у них не было сил. Словно здесь им не хватало воздуха. По мне, так следовало вообще замуровать эти окна – вид из них лишь наводил скуку: дома с унылыми занавесками, припаркованные автомобили, деревца… К тому же худосочные – старые деревья были выкорчеваны бомбежкой. Нет, лучше было не смотреть на улицу – она лишь усугубляла тоску. Так что приходилось целиком сосредотачиваться на уроках.
   – Знакомьтесь, это Ян, – сказал директор школы. – Отныне он будет учиться в вашем классе.
   Они стояли в дверном проеме. Директор обнимал слабоумного за плечи, словно тот нуждался в защите.
   Не знаю, как остальные, но я сразу заметил, что у него не все дома. Даже не по выражению лица (которое едва ли что-то выражало), а скорее по его цвету, напоминавшему жухлую упаковочную бумагу, или картонную коробку, четыре месяца простоявшую под дождем, или серую папку 1935 года из магазина канцтоваров. Подобный цвет лица я уже когда-то видел. В начальной школе со мной учился мальчик с точно такой же бескровной физиономией. Не верилось, что у него по жилам течет кровь. Вдобавок его тело было странным образом искривлено – казалось, он вот-вот завалится набок. Звали его Фердинанд Вервихт. Он жил в соседнем доме, и каждое утро в течение года мы вместе топали в школу. Сначала мы ходили пешком, заранее договорившись, какими мы будем моделями грузовиков. Мы всегда представляли себя грузовиками: тягачами с длиннющим сорокапятиметровым полуприцепом, гигантскими автокранами с поперечным размахом в пять метров или военными грузовиками, взгромоздившими себе на спину танк «Центурион». Я обожал эту игру и начинал фантазировать уже по дороге к дому Фердинанда Вервихта. Сидя за рулем в просторной, хорошо обогреваемой кабине, я возвышался над миром, глядя на него свысока сквозь панорамное лобовое стекло, из-за необъятной приборной панели, усеянной пачками сигарет. А потом появлялся Фердинанд… На тонких, ерзающих ножках он выводил свой грузовик из гаража, выполняя залихватский поворот… Надо было видеть, как, вращая двухметровый руль воображаемого мастодонта, он вырывался за пределы безобразного тела, определенного для него судьбой. Ведь у него была еще и ущербная рука с полупарализованными, непослушными пальцами. Но как только он залезал в семидесятипятитонный грузовик с прицепом, он будто сбрасывал с себя все физические недостатки. От нашего громыхания по тротуарам здания сотрясались до основания. Фердинанд имитировал звуки дизельного мотора мощностью девятьсот лошадиных сил и гидравлических тормозов (пшш… пшш), когда на углу нас останавливала жалкая, брюзжащая тележка с молоком.
   Позднее мы ездили в школу на самокатах. Да, в один прекрасный день мне подарили самокат. Почему-то педальную машину мне иметь возбранялось, а самокат нет. Не спрашивайте почему. Может, потому, что у самоката два колеса, а у машины четыре. Сейчас неохота в это вникать. Это была выкрашенная в безвкусный розовый цвет подержанная модель, но на настоящих пневматических шинах, что уже нехило. Сколько раз за свое детство мне приходилось слышать слово «подержанный». Родители полагали, что, покупая мне подержанные вещи, которым сто лет в обед, они меня не балуют. Подержанный радиоприемник, подержанный пикап, подержанный велосипед и так до бесконечности. В то время как новое все такое клевое и даже пахнет новым, мне долгие годы приходилось довольствоваться секонд-хендом. Для кого-то, наверное, это все равно что донашивать видавшие виды шмотки подросшего старшего брата – рубашки, штаны, носки, ботинки. Надо заметить, что у родителей вполне хватало средств, чтобы раскошелиться на новые вещи, не засаленные чужими руками. Видимо, они просто не знали, как правильно распорядиться своим капиталом, ведь происхождения они были незнатного, вот и не решались покупать для меня вещи в нормальных магазинах. Неужели им было невдомек, что сам по себе секонд-хенд – это следствие чрезмерного изобилия. Неужели они полагали, что какому-нибудь африканцу в его Африке взбредет в голову пойти и продать свой замызганный глиняный кувшин в качестве подержанного…
   Но я опять отклонился от темы. Однажды Фердинанд Вервихт отмочил такой номер, что я реально прибалдел. Это случилось в один из тех мерзких зимних дней, когда больно хлещет по лицу колкий дождь, а на дорогах гололедица. Мы возвращались на самокатах из школы. Намеренно тормозя так, чтобы самокат заносило на триста шестьдесят градусов, я с непроницаемым лицом совершал неописуемо крутые виражи. Фердинанду, разумеется, захотелось повторить за мной эти мои умопомрачительные трюки, не шмякнувшись при этом зубами об обледенелую тротуарную плитку. Но сохранить мало-мальское равновесие ему было не под силу: его несуразное, скособоченное тело и одна действующая рука, которой он держал руль, в то время как другая, с деревянными пальцами, болталась где-то на уровне груди, противились поставленной задаче. Неудивительно, что он грохнулся оземь, и к тому же весьма неудачно. Его самокат отлетел на проезжую часть, а сам он стукнулся головой прямо о тротуар, вляпавшись вязаной варежкой в полузамерзшие какашки какого-то кокер-спаниеля. Я покатился со смеху, но Фердинанду было не до шуток. Он стал серее серого, молча подобрал свой самокат и, не оборачиваясь, помчался домой.
   Не прошло и получаса, как у нас дома раздался телефонный звонок.
   – Это госпожа Вервихт! – крикнула мама.
   Госпожа Вервихт была, естественно, матерью Фердинанда. Немка по происхождению, она говорила со странным акцентом. Понять ее было нелегко и уж тем более по телефону. Прижав трубку к уху, я напряг слух, всеми силами стараясь вникнуть в содержание ее слов. Она считала, что это я, оказывается, столкнул Фердинанда с самоката, повалил его на тротуар, да еще измазал собачьим дерьмом его больную руку в вязаной варежке. Это звучало настолько неправдоподобно, что от удивления я впал в ступор, потеряв дар речи.
   Мама стояла рядом. Понимая, что она слышит лишь одну сторону, то есть меня, я таки нашелся и промямлил: «Я его предупреждал, что там скользко…» Не придумав ничего лучшего, я как идиот все твердил одно, потихоньку свирепея и мысленно желая Фердинанду Вервихту провалиться в тартарары с его самокатом. По телефону я бы так и не смог сказать ничего путного, одним лишь голосом не докажешь свою правоту.
   – Сейчас я к вам зайду и все объясню, – решился я наконец и бросил трубку.
   Госпожа Вервихт отворила дверь еще до того, как я нажал на кнопку звонка. За ее спиной прятался хныкающий Фердинанд. Я рассказал обо всем, что произошло, глядя ей прямо в глаза. Ведь в глазах больше правды, чем во всех словах, вместе взятых. И пока Фердинанд орал и истерично топал ногами, я понял, что свершилось чудо: его мать мне поверила. Даже не дослушав меня до конца, она повернулась к сыну.
   – Ты омерзителен, – сказала она по-немецки или по-голландски с немецким акцентом, уж не помню. Вероятно, по-немецки это звучало еще выразительнее.
   Он снова завопил и попытался улизнуть вглубь дома, но мать крепко держала его за руку, не отпуская от себя. Я неожиданно успокоился и даже чуть было не сказал, что не обижаюсь и готов хоть сейчас поиграть с Фердинандом в грузовики, но не успел. Госпожа Вервихт захлопнула дверь после того, как назвала меня «хорошим мальчиком», вот так прямо и сказала – и определенно была права.
   Я еще немного помешкал, стоя на крыльце и слушая, как госпожа Вервихт устраивает своему сыну выволочку. А ведь совсем недавно она обвиняла меня в жестокости. До того дня я понятия не имел, что такое мать-немка, но доносящийся из-за двери ор помог мне дорисовать ее портрет. Если мне суждено родиться заново, то пусть у меня будет немецкая мама, подумал я. Та, которая в состоянии отличить правду от вымысла. Та, что воздает должное трусам и слюнтяям, под ложными предлогами норовящим спрятаться под маменькину юбку.
   Мой разрыв с Фердинандом Вервихтом не продлился и трех дней. Я снова зашел за ним, и мы как ни в чем не бывало побежали в школу. Теперь мы воображали себя полицейскими на мотоциклах и, с ревущими сиренами проносясь по улицам, вынуждали пешеходов прижиматься к домам. Однако с тех пор я стал остерегаться бледнолицых. Если кровь с трудом проникает в лицо, то, значит, мозгам вообще ничего не достается. Вот и получается, что они выкидывают фортели, которые даже в страшном сне не приснятся. Я лишь хотел сказать, что у Фердинанда было такое же восковое лицо, как у слабоумного, появившегося в дверном проеме нашего класса.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →