Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Если 1 миллиард человек подпрыгнет одновременно, то по силе это будет равно около 500 тоннам TNT

Еще   [X]

 0 

Тайпи. Ому (сборник) (Мелвилл Герман)

Шлюпка отчалила. Мы наблюдали за ней в подзорную трубу.

Вот она врезалась в берег, в пене и сверкающих брызгах. Вот матросы пошли вдоль берега, оставив одного возле шлюпки, оглядываясь и прислушиваясь. Вот они вступили в рощу – и скрылись из виду.

Через некоторое время матросы вернулись, сели в шлюпку и помчались по направлению к кораблю. Но вдруг шлюпка повернула и опять приблизилась к берегу. Несколько десятков туземцев, вооруженных копьями, вышли из рощи. Один из них выступил вперед, настойчиво призывая чужестранцев высадиться на берег. Капитан жестами показал, что отказывается. Туземцы взмахнули копьями. Тогда он выстрелил из пистолета, и островитяне бросились бежать.

Год издания: 2015

Цена: 103 руб.



С книгой «Тайпи. Ому (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Тайпи. Ому (сборник)»

Тайпи. Ому (сборник)

   Шлюпка отчалила. Мы наблюдали за ней в подзорную трубу.
   Вот она врезалась в берег, в пене и сверкающих брызгах. Вот матросы пошли вдоль берега, оставив одного возле шлюпки, оглядываясь и прислушиваясь. Вот они вступили в рощу – и скрылись из виду.
   Через некоторое время матросы вернулись, сели в шлюпку и помчались по направлению к кораблю. Но вдруг шлюпка повернула и опять приблизилась к берегу. Несколько десятков туземцев, вооруженных копьями, вышли из рощи. Один из них выступил вперед, настойчиво призывая чужестранцев высадиться на берег. Капитан жестами показал, что отказывается. Туземцы взмахнули копьями. Тогда он выстрелил из пистолета, и островитяне бросились бежать.


Герман Мелвилл Тайпи. Ому

   © DepositРhotos.com / Maugli, Antartis, обложка, 2015
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015
* * *

Книгочей на борту – к бунту

   Есть вещи, о которых лучше умолчать, когда нанимаешься матросом. На военном фрегате в Гонолулу лучше скрыть, что ты китобой. Почему-то военные моряки не любят китобоев. На китобойных судах янки нельзя проговориться, что ты из Сиднея, даже если ты мирный судовой врач, а не беглый каторжник. Американские капитаны не без оснований считают австралийских матросов зачинщиками девяти из десяти бунтов на борту. А то, что ты образованный человек и можешь в случае чего грамотно составить претензию консулу на Таити, нужно скрывать везде. Все зло от грамотных. Это навигационный факт. Особенно от школьных учителей вроде Мелвилла, которых зачем-то понесло в Южные моря.
   Герман Мелвилл щедро раздавал подобные советы молодым романтикам на страницах своих романов не ради традиционного флотского обычая немного попугать молодежь, но чтобы передать собственный правдивый опыт скитаний на многих кораблях по Южным морям, как американцы традиционно называют Полинезию, Микронезию и другие острова и архипелаги Тихого океана. Из книг Мелвилла молодой романтик также мог уяснить, что настоящие хозяева кубрика – вовсе не матросы, а тараканы.
   Некоторые американские критики называли 1840-е годы ревущими сороковыми, потому что все десятилетие в литературе доминировала маринистика. Они начались с книги Р. Г. Даны «Два года простым матросом», задавшей для дотоле романтичной и возвышенной морской прозы совсем иной угол зрения на паруса и звезды – из матросского кубрика на баке, а не из офицерской каюты на шканцах. Никаких гумилевских «брамантских манжет» (кружевных) – только грубые суконные матросские куртки. Традиционно синие у англичан и красные у американцев, если верить тому же Мелвиллу, а он знал толк в куртках и бушлатах. По крайней мере, один из его романов называется «Белый бушлат».
   Продолжилось десятилетие чередой романов последователей Даны, к которым честно относил себя и молодой Мелвилл, в чем признавался в главе своего «Белого бушлата», посвященной прохождению мыса Горн. В Америке тогда еще не проложили железных дорог с Западного побережья на Восточное, не прорыли Панамский канал, и объединяли США только парусники, которые шли вокруг всего континента долгие месяцы, огибая штормовой мыс Горн. Да что там, у них тогда еще не отменили рабство на плантациях и телесные наказания на флоте. Рабство отменят после гражданской войны с конфедератами. Наказания отменят постановлением конгресса как раз после романа Мелвилла «Белый бушлат». Кстати, автор мотивировал свой пламенный протест против экзекуций на американских кораблях тем, что если на российских клиперах баре-офицеры секут своих крепостных-матросов, то почему это должно происходить в стране свободных людей? Действительно, приходишь потом на прием к губернатору и встречаешь своего бывшего командира, который выпорол тебя семихвостой плетью у мачты. Неудобно получается.
   И закончились 1840-е вершиной морских романов всех времен и народов – «Моби Диком, или Белым китом». Все последующие авторы-маринисты обязаны смириться с тем, что написать более величественный роман о человеке в море и в мире, видимо, уже нельзя и, видимо, уже не нужно. Это совершил означенный матрос Мелвилл в 1851 году.
   В том, что Герман Мелвилл довольно безрассудно попытался стать профессиональным литератором в стране, которая не чтила (тогда) авторское право, повинны американские критики, с восторгом принявшие первые два из четырех его автобиографических романов. А именно «Тайпи» (1846) и «Ому»(1847), которые мы и предлагаем вниманию читателей.
   Читатели же Америки сочли произведения господина Мелвилла не лишенными наблюдательности, экзотичности, остроумия, многочисленных культурных аллюзий и полевых экспериментов по возвращению в утраченный цивилизованной публикой первобытный рай земной. И «Тайпи», и «Ому» посвящены скитаниям матроса-бродяги по островам. Он бежит с нантакетского китобойца от недруга-боцмана, живет в дружественном племени каннибалов на Маркизских островах, снова нанимается, уже на австралийское судно, чтобы стать заводилой бунта и попасть в «тюрьму для англичан» на Таити и далее скитаться по островам.
   Это действительно отвечало представлениям тогдашних урбанистов об утраченном рае. Даже тюрьма в этом раю – очень гуманна, и туземцы-смотрители заковывают в колодки матросов-смутьянов только при приближении белых господ. Для отчетности.
   А на Маркизских островах беглецов вообще принимают в племя, окружают прелестницами, плясками, экзотическими плодами и вечной сиестой. Действительно – рай земной, который портят только подозрения о том, что племя людоедов откармливает белых гостей не только из гостеприимства, но и с гастрономическими целями.
   Попытки мистических исканий в последующем «Марди» (1849) американская публика встретила прохладно, она уже успела зачислить автора в маринисты. Роман признали провальным, продажи были ничтожны. Мелвилл пытался поправить свое финансовое положение, быстро написав сразу два романа – «Редберн» и «Белый бушлат». Литературоведы, а мелвилловедов в Гарварде уже ничуть не меньше, чем пушкинистов в Михайловском, до сих пор смакуют следы этой поспешности на страницах своих статей. И сличают дневниковые записи какого-то адмирала, командовавшего фрегатом «Юнайтед Стейтс» в том рейсе с Тихого океана на Атлантическое побережье, которое описывает Мелвилл, со страницами «Белого бушлата». И недоумевают, что не сходится. Это заставляет нас совсем по-иному взглянуть на соотношение автобиографичности и художественного осмысления действительности во всех романах Мелвилла, которые можно рассматривать как череду последовательных попыток подступиться к теме всей жизни – «Моби Дику». Многие мотивы и приемы, сложные философские вопросы, столь озадачившие публику в «Марди» и «Белом бушлате», полностью раскрылись и встали на свое место, как влитые, только в романе о белом ките.
   После «Белого бушлата», как мы уже упоминали, отменили телесные наказания матросов в американском флоте. На финансовом положении автора это не сказалось. Не поправилось оно и после шедеврального «Моби Дика». Роман остался практически не замеченным современниками. От года публикации (1851) до смерти автора в 1891-м – за сорок лет! – продалось всего шесть тысяч экземпляров.
   Мелвилл, как человек уже семейный, окончательно оставил попытки свести концы с концами на писательские гонорары и устроился на место таможенного инспектора в нью-йоркском порту. Некоторое время еще печатался в журналах. Анонимно. Видимо, респектабельному чиновнику было не с руки продолжать литературные опыты. На таможне засмеют. Смерти его американская пресса не заметила. И только через несколько десятилетий обнаружились критики, способные понять из полузабытого романа о китобоях, что он написан гениальным автором, как в воду глядевшим на десятилетия вперед – в будущее Америки. Предвосхитивший время роман дождался настоящих своих современников.
   Предлагаем вниманию читателей два романа Германа Мелвилла, одобренных американской публикой при жизни автора. У критиков публику принято журить за низкие вкусы, а она, как никто другой, ощущает, когда автор молод, бездомен и счастлив и спешит поделиться своим счастьем с читателями. Только такие авторы, в конечном итоге, способны додуматься до того, что планета Земля – наш, и янки, и папуасов, общий корабль в бессрочном плавании.
Антон Санченко

Тайпи

Глава 1
   Шесть месяцев в море! Да, читатель, я живу, за шесть месяцев так и не увидев земли; под палящим солнцем в широком тихоокеанском небе, море вокруг, и ничего больше! Многие недели назад наши запасы свежей провизии были исчерпаны. Нет ни сладкого картофеля, ни ямса. Славные связки бананов, которые когда-то украшали нашу корму и шканцы, тоже – увы – исчезли! И апельсины – они тоже закончились! Да, все закончилось, и осталась только солонина и сухари.
   Моряки из офицерской каюты поднимают шум из-за четырнадцатидневного перехода через Атлантику, так переживают из-за лишений и трудностей на море… Целый день они завтракают, обедают – обед из пяти блюд! – болтают, играют в вист, пьют шампанское в каютах, отделанных красным деревом и кленом, спят по десять часов, ни о чем не заботясь, и «эти бездельники матросы, которые шумят и топают над головой»! Что бы они сказали, если бы, как мы, шесть месяцев не видели земли?
   О! Если бы увидеть хоть одну травинку, вдохнуть запах глинистой земли! Разве нет ничего свежего вокруг нас? Разве нет зелени? Да, наш борт с внутренней стороны окрашен зеленым; но это такой мерзкий, болезненный оттенок… Даже кору древесины, которую мы использовали для топлива, сожрала свинья капитана – да и эта свинья в свою очередь была съедена.
   В курятнике остался только один жилец – молодой задиристый петух. Но посмотрите на него сейчас. Вот он стоит, хандрит весь день, вечно на одной ноге. Он с отвращением отворачивается от заплесневелого зерна и солоноватой воды в своей маленькой кормушке. Он скорбит. Его спутники были отобраны у него один за другим, и больше он их не видел. Но дни его уже сочтены. Мунго, наш черный кок, сказал мне вчера, что судьба бедного Педро решена. Он окажется на столе капитана в следующее воскресенье и задолго до ночи будет похоронен со всеми обычными церемониями под жилетом этого достойного человека. Моряки говорят, что капитан не прикажет повернуть корабль к земле, пока на обед у него будет свежее мясо. Я не хочу зла тебе, Педро; но ты обречен рано или поздно встретить судьбу всего твоего рода; и если конец твоего существования станет сигналом для нашего освобождения, то скажу правду: я хочу разрубить твою гортань немедленно, в этот самый момент! Как бы я хотел снова увидеть землю!
   – Ура, братцы! Решено! На следующей неделе мы берем курс на Маркизские острова! Маркизские! Какие странные видения вызывает это название! Обнаженные гурии, пиршества людоедов, кокосовые рощи, коралловые рифы, татуировки и бамбуковые храмы, солнечные долины, засаженные хлебными деревьями, резные каноэ, дикие леса, ужасные языческие обряды и человеческие жертвоприношения.
   Таковы были странные смешанные чувства, которые обуревали меня во время нашего перехода через океан. Я чувствовал непреодолимое любопытство и желание увидеть эти острова, которые путешественники в старину описывали столь захватывающе.
   Группа островов, к которой мы направлялись, – хотя и принадлежит к самым ранним из открытых европейцами в южных морях, в 1595 году, – по-прежнему населена варварскими существами. Миссионеры достигли этих прекрасных берегов, но вскоре снова оставили их каменным и деревянным идолам. Как интересны обстоятельства, при которых они были обнаружены! На водном пути Менданьи во время его поисков золота эти острова возникли как волшебное видение, и на какое-то мгновение испанец поверил, что его светлая мечта осуществилась.
   В честь маркиза де Мендосы – вице-короля Перу, под эгидой которого Менданьи совершил плавание, – он даровал островам имя и по возвращении дал миру неопределенный и великолепный отчет об их красоте. Но эти острова, покой которых ничто не нарушало сотни лет, вскоре были забыты; только недавно появились известия о них. Почти каждые полвека какой-нибудь мореплаватель нарушает их покой и, пораженный необычным зрелищем, испытывает соблазн приписать себе честь нового открытия.
   Об этих интереснейших островах мало сведений, если не считать незначительного упоминания о них в «Юго-морских путешествиях». Кук во время своих неоднократных кругосветных путешествий едва коснулся этих берегов; и все, что мы знаем о них, – это несколько общих описаний.
   В течение последних нескольких лет американские и английские суда, занимающиеся охотой на китов в обширных просторах Тихого океана, время от времени заходили в гавань одного из островов; но страх перед туземцами, основанный на воспоминаниях о страшной судьбе, которая постигла многих белых мужчин, удержал их экипажи от общения с населением и сложно было получить какие-либо сведения об их обычаях и нравах.
   Протестантские миссии, по-видимому, уже отчаялись отучить жителей этих островов от язычества. Эллис в его «полинезийских исследованиях» описывает некоторые неудачные попытки открыть филиал Миссии на некоторых островах этой группы. Незадолго до моего визита на Маркизских островах произошел случай, о котором я не могу не рассказать.
   Бесстрашный миссионер, считая залогом успеха женское влияние, привез на острова свою молодую и красивую жену, первую белую женщину, которая когда-либо посещала эти берега. Островитяне сначала взирали на нее в немом восхищении и, казалось, склонны были рассматривать ее как новое божество. Но через некоторое время, познакомившись поближе с очаровательным созданием, они стали стремиться проникнуть за священную завесу ситца, и их любопытство вышло за пределы хорошего тона и глубоко оскорбило чувство приличия, присущее леди. Их поклонение сменилось презрением, и не было конца оскорблениям, посыпавшимся на нее со стороны дикарей. Нежная дама не была столь кротка, чтобы вытерпеть это, и, опасаясь дальнейших преследований, заставила мужа отказаться от своего предприятия и вместе с ней вернуться на Таити.
Глава 2
   Я никогда не смогу забыть восемнадцать или двадцать дней, в течение которых пассаты уносили нас к островам. В погоне за кашалотом мы шли примерно на 20° западнее Галапагосских островов. Все что нам оставалось делать, когда определился курс, – это, поставив реи поперек судна, держать судно по ветру, а затем хороший корабль и устойчивый ветер довершили дело. Рулевой дремал часами. «Долли» продвигалась вперед, как те, кто делает свое дело хорошо, если его оставляют в покое.
   Какое это было восхитительное время! Мы ничего не делали и даже не испытывали желания что-либо делать. Мы спали, ели и валялись под тентом на палубе. Все, казалось, были под влиянием какого-то наркотика. О чтении не было и речи; стоило взять в руки книгу – и вы засыпали в одно мгновение.
   Хотя я не мог избежать соблазна и не поддаться общей истоме, все же время от времени я умудрялся избавляться от наваждения и наслаждаться красотами, окружающими нас. Нежно-голубое небо было окаймленно на горизонте узкой полоской бледных облаков, которые никогда не меняли ни форму, ни цвет. Океанские волны с шумом катились мимо, и рябь сверкала на солнце. Время от времени стайка летучих рыб взвивалась в воздух из воды и в следующее мгновение падала в море серебряной струей. Показывались высокие фонтаны кита, а иногда акула, морской разбойник, посматривала на нас, держась на некотором расстоянии. Порой какое-то бесформенное чудовище, обитатель глубин, плававшее на поверхности, при нашем приближении медленно погружалось в синие воды и исчезало из виду. Но больше всего впечатляла почти постоянная тишина, царившая над небом и водой…
   Когда мы приблизились к земле, я с восторгом приветствовал появление бесчисленного множества птиц. Крича и кружась, они сопровождали судно, а порой даже садились на палубу. Вскоре появились и другие признаки того, что земля близко.
   Капитан, бросившись из каюты на палубу, весело кричал, глядя в подзорную трубу. Черный кок высунул голову из кухни, а собака залаяла. Земля! Да, вот она! Едва уловимый, неправильных очертаний, синий контур вершин Нукухивы…
   Этот остров вместе с островами Рухука и Ропо образует треугольник, который лежит в пределах параллелей 8°38′' и 9°32′' южной широты и 139°20′' и 140°10′' западной долготы. Их жители говорят на одном наречии, их законы, религия, обычаи одинаковы. Об их существовании не было известно до 1791 года, когда они были обнаружены капитаном Ингрэмом.
   Я последую примеру большинства путешественников и буду рассматривать их как часть Маркизских островов.
   Нукухива – самый значительный из этих островов и единственный, к которому пристают корабли. Этот остров имеет около двадцати миль в длину и почти столько же в ширину. На его побережье три хорошие гавани, самой большой и самой лучшей считается Тайохэ – так ее называют местные жители. Среди племен, живущих возле других бухт, и среди путешественников она известна под названием, совпадающим с названием острова, – Нукухива. Ее жители сохраняют своеобразные обычаи и образ жизни, свой примитивный характер, оставаясь чуть ли не в том же состоянии природы, в котором их когда-то увидели белые люди. Кланы же, проживающие в отдаленных участках острова, очень редко встречаются с иностранцами и их состояние во всех отношениях неизменно – оно остается таким, как и много сотен лет назад.
   В бухте Нукухива капитан хотел отдать якорь. Во время заката солнца мы заметили очертания гор, а к утру подошли совсем близко к острову. Бухта была на дальней его стороне. Мы смотрели на цветущие долины, глубокие ущелья, водопады, прохладные рощи, скалистые мысы… Перед нами открывались поразительные красоты.
   Те, кто впервые посещает южные моря, как правило, удивляются, когда видят острова. Многие склонны представлять, что их очертания мягки, на их равнинах журчат ручьи и растут тенистые рощи. В реальности же очертания берега очень изрезаны, прибой бьется о высокие скалы, лесистые долины разделены отрогами гор…
   Ближе к полудню мы наконец вошли в бухту. Невозможно описать ее красоту. Но я не видел в тот миг ничего, кроме трехцветного французского флага на шести судах, чьи черные корпуса ясно говорили об их воинственном характере. Вскоре мы узнали, что привело их сюда. Группой островов только что завладел контр-адмирал де Пети-Туар.
   Мы медленно двигались вперед, а бесчисленные каноэ начали отходить от берега, и мы вскоре оказались в середине целой флотилии. Дикари, безрезультатно пытаясь подойти к нашему борту, отчаянно толкали друг друга. Таких странных криков и страстной жестикуляции я никогда не слышал и не видел. Можно было подумать, что островитяне готовы перегрызть друг другу глотки, а на самом деле они просто мирно расцепляли свои лодки.
   Между каноэ плавало множество кокосовых орехов, тесно сбившихся вместе и подпрыгивающих на каждой волне. По какой-то необъяснимой причине эти орехи неуклонно приближались к нашему кораблю.
   Когда я с любопытством наклонился за борт, чтобы попытаться разгадать это таинственное явление, одна группа орехов, уплывшая далеко вперед от остальных, привлекла мое внимание. В ее центре было нечто, что я принял за кокосовый орех. Он вертелся и танцевал среди других в особой манере, и, подплыв ближе, я подумал, что он удивительно похож на бритый коричневый череп одного из дикарей. Я заметил у него пару глаз и вскоре понял, что это не что иное, как голова островитянина. Кокосовые орехи были связаны волокнами кожуры, частично оторванной от скорлупы. Их владелец, просунув голову в связку, тащил ее таким способом по волнам.
   Я был удивлен, увидев, что среди туземцев, окружавших нас, не было ни одной женщины. В то время я еще не знал, что законы табу строжайше запрещают женщинам на острове пользоваться каноэ – смерть грозила им даже за вхождение в каноэ, вытащенное на берег.
   Когда мы приблизились мили на полторы к берегу, некоторые островитяне, ухитрившиеся взобраться к нам на борт, указали нам на странное движение в воде. Сначала я подумал, что это рыбы, резвящиеся на мелководье, но наши дикие друзья заверили, что это молодые девушки, которые хотят приветствовать нас. Когда они подплыли ближе, я увидел их тела, поднятые правые руки, длинные темные волосы, распущенные по воде, и мне показалось, что передо мной настоящие русалки.
   Их появление совершенно поразило меня; их молодость, прозрачный свет их коричневой кожи, их тонкие черты и невыразимо изящные фигуры, их мягкие конечности – все это казалось странно красивым. Мы не могли отказаться от таких пленниц, и все время, пока корабль оставался в гавани, и он, и наш экипаж были полностью во власти русалок.
   Вечером мы стали на якорь; палуба была освещена фонариками. Туземные женщины страстно любили танцевать, и их танцы превзошли все, что я когда-либо видел. Их танцы разнообразны и сладострастны настолько, что я не смею пытаться их описать.
Глава 3
   Мы прибыли на острова летом 1842 года; французы завладели ими на несколько недель ранее. Они посетили крупнейшие острова группы и высадили в различных местах около пятисот солдат. Они были заняты строительством укреплений против туземцев, которых можно было ожидать в любой момент. Островитяне смотрели на людей, завладевших их берегами, со смешанным чувством страха и отвращения. Они всем сердцем ненавидели чужаков; но в них жил страх перед плавучими батареями, которые были выставлены не против крепостей и редутов, а против десятка бамбуковых хижин, притаившихся в кокосовой роще. Несомненно, адмирал де Пети-Туар доблестен и благоразумен! Четыре тяжелых фрегата и три корвета, чтобы запугать до полного подчинения горстку дикарей! Шестьдесятивосьмифунтовые пушки, чтобы разрушить хижины из ветвей кокосовой пальмы, и ракеты Конгрива, чтобы поджечь несколько навесов для каноэ!
   В Нукухиве на берег высадилось около сотни солдат. Они расположились в палатках, изготовленных из старых парусов и запасных стенег, в середине редута с девятифунтовыми пушками, окруженного рвом. Через день эти войска в боевом порядке двинулись по направлению к одной из соседних возвышенностей и там в течение нескольких часов выполняли всевозможные военные упражнения в окружении туземцев, которые взирали на этот спектакль с диким восторгом, а на его участников – с дикой ненавистью.
   Ко времени нашего прибытия туземцы толпами ходили вокруг лагеря и с живейшим любопытством наблюдали за тем, что там происходило. Кузница, устроенная в роще неподалеку от побережья, привлекла такую большую толпу, что потребовались величайшие усилия часовых, чтобы держать любопытных на расстоянии и не позволить им мешать работе.
   Но ничто не вызвало такого восхищения, как лошадь, привезенная из Вальпараисо. Удивительно красивое животное было доставлено на берег и помещено в хижине из кокосовых ветвей внутри укреплений. Как-то лошадь, накрытую нарядной попоной, вывели оттуда, и один из офицеров проскакал на ней во весь опор по побережью. Это вызвало громкие приветственные крики, и «большая свинья» была объявлена островитянами самым необычным зоологическим видом, который им когда-либо встречался.
Глава 4
   Не прошло и трех дней, как наше судно стояло в Нукухиве, а я решил покинуть его. Мои доводы в пользу этого решения были многочисленны и весомы, ведь я предпочел рисковать жизнью среди островитян тому, чтобы оставаться на борту «Долли». Попросту говоря, я решил смыться.
   Когда я взошел на борт «Долли», я, разумеется, подписал договор, тем самым добровольно принимая на себя обязательства на время рейса. Но разве если одна из сторон не выполняет свою половину контракта, другая не освобождается от ответственности?
   Теперь, поскольку вопрос решен принципиально, позвольте мне применить это решение к частному случаю, о котором идет речь. На судне, на котором я служил, бесчисленное множество раз нарушались условия контракта. Обращение было тираническим, больными жестоко пренебрегали, довольствие было мизерным, плавание необоснованно затягивалось. Виновником злоупотреблений был капитан: напрасно было надеяться, что он либо исправит их, либо изменит свое поведение, которое было непредсказуемым и жестоким до крайности. На все жалобы и протесты у него был один быстрый ответ – острый конец его костыля, очень убедительно и действенно заставлявший замолчать недовольных. К кому мы могли обратиться за помощью и защитой? Мы оставили и закон, и справедливость по ту сторону мыса Горн; команда, за немногими исключениями, состояла, к сожалению, из трусов и подлецов, которые сходились между собой лишь в том, что касалось непротивления тирании капитана. Было бы просто безумием, если бы двое или трое из нас попытались без поддержки остальных воспротивиться его жестокости. Мы бы только навлекли на себя месть и подвергли товарищей еще большим трудностям.
   В конце концов, это можно было терпеть какое-то время, если бы была надежда избавиться от рабства. Но нас ожидала мрачная перспектива! Длительность китобойных плаваний за мысом Горн вошла в поговорку – часто они затягивались до четырех-пяти лет…
   Итак, я решил оставить «Долли» – конечно, бесславно тайно бежать от тех, кто причинил мне обиды, но другого выхода не было. Чтобы спланировать побег, я стал собирать все сведения об острове и его обитателях, какие только мог получить.
   Бухта Нукухива напоминает по форме подкову и, пожалуй, имеет девять миль в окружности. Попасть к ней с моря можно через узкий проход между двумя островками, конусообразно поднимающимися приблизительно на пятьсот футов. Берег ее описывает широкий полукруг. Он поднимается зелеными отлогими склонами, переходящими в величественные горы. Здесь глубокие романтические ущелья, лощинки, ручьи и водопады.
   Желтые тростниковые хижины туземцев, крытые пальмовыми листьями, разбросаны под тенью кокосовых деревьев.
   Ничто не может превзойти этот величественный пейзаж. С палубы нашего корабля, стоявшего на якоре в гавани, казалось, что этот огромный природный амфитеатр находится в упадке, а заросшие лианами глубокие ущелья напоминают огромные трещины, вызванные разрушительным действием времени. И теперь, в полном восторге любуясь этой красотой, я испытал укол сожаления, что она скрыта от мира в этих отдаленных морях и ее редко могут увидеть истинные любители природы.
   Итак, берега изрезаны многочисленными бухтами, к ним спускаются широкие цветущие долины, населенные различными племенами, которые говорят на наречиях одного языка и имеют общую религию и законы, однако с давних времен ведут войны друг с другом. Горы определяют территорию каждого из этих племен. К Нукухиве прилегает долина Гаппар, жители которой поддерживают с населением Нукухивы дружественные отношения. Однако за долиной Гаппар лежит долина Тайпи, обитатели которой – непримиримые враги других племен.
   Название этого воинственного племени вселяет настоящий ужас, на маркизском наречии оно означает «любитель человеческого мяса». Они необычайно известны на всех островах. Жители Нукухивы рассказывали нам об их страшных подвигах и показывали следы ран, полученных в отчаянных схватках с ними. Когда на берегу островитяне пытались напугать нас, показывая на кого-нибудь из своих соплеменников и называя его тайпи, они очень удивлялись тому, что мы бросались в бегство. Было довольно забавно смотреть, как серьезно они опровергали свои собственные каннибальские склонности и осуждали за них своих врагов – тайпи, заядлых людоедов.
   Хотя я был уверен, что жители нашей бухты являлись отъявленными людоедами, как и любое другое племя на острове, я не мог не чувствовать особого и безусловного отвращения к тайпи. Еще до посещения Маркизских островов я слышал отвратительные истории об этих дикарях; в моей памяти было свежо приключение капитана «Кэтрин», который всего несколько месяцев назад был захвачен островитянами, отведен в их долину и избежал жестокой смерти только благодаря вмешательству молодой девушки, которая способствовала его побегу.
   Я слышал об английском судне, которое много лет назад после утомительного путешествия встретилось на входе в бухту Нукухива с большим каноэ, полным туземцев, и получило от них предложение указать путь. Судно последовало за каноэ и вскоре бросило якорь в прекрасной бухте. В ту же ночь сотни вероломных тайпи ворвались на борт и убили всех, кто находился на корабле.
   Я никогда не забуду, как наш моряк Нед, когда мы медленно входили в бухту, глядя на зеленые берега, воскликнул, указывая рукой в сторону предательской долины:
   – Там тайпи! О, кровавые каннибалы, что бы они приготовили из нас, если бы нам пришло в голову пристать здесь к берегу?! Правда, они говорят, что не любят мясо моряков – оно слишком соленое. Что стало бы с нами, если бы нас выбросило здесь на берег?
   Я вздрогнул тогда, но и подумать не мог, что через несколько недель стану одиноким пленником в этой долине.
   Французы еще не посетили бухту Тайпи, предполагая, что встретят ожесточенное сопротивление со стороны дикарей, – а этого им хотелось бы избежать. Возможно, они помнили о воинственном приеме туземцами сил капитана Портера в 1814 году. Большой отряд моряков в сопровождении по крайней мере двух тысяч воинов гаппар и нукухива столкнулся с упорным сопротивлением обитателей долины. Стойко, хотя и с большими потерями, тайпи отстаивали каждую пядь земли, и нападавшие вынуждены были не только отступить, но и отказаться от мысли о завоевании.
   …Итак, вследствие вражды различных племен, о которых я упомянул, горные массивы, которые разделяют их территории, остаются совершенно необитаемыми; туземцы всегда живут в долинах, чтобы уберечься от набегов врагов. Я несколько раз встречался с глубокими стариками, которые из-за этого никогда не покидали пределов родной долины, некоторые из них за всю жизнь даже не поднимались до половины горы и имели, конечно же, слабое представление о любой другой части острова.
   Долина составляет не более четырех миль в длину и колеблется от полумили до менее чем четверти мили в ширину. Скалы поднимаются почти отвесно, и долина почти полностью закрыта от остального мира – она доступна от моря с одной стороны и от узкого ущелья с другой.
   Впечатление, возникшее, когда я впервые посетил этот прекрасный край, никогда не забудется.
   Я приехал в Нукухиву в шлюпке, мы вошли в бухту после полудня. Было очень жарко, солнечные лучи обратили на нас всю свою ярость, к тому же у нас не было воды. От жары и жажды мне так не терпелось сойти на берег, что, когда мы наконец направились к нему, я встал на носу шлюпки, готовый к высадке. Когда она достигла берега, я бросился вперед и погрузился в природную ванну – водоем в непосредственной близости от моря, в тенистой роще.
   Какое восхитительное чувство я испытал! Можно много говорить об освежающем действии холодных ванн, но представьте это ощущение под кокосовыми деревьями, среди прохладной восхитительной атмосферы.
   Как описать пейзажи, которые предстали перед моими глазами, когда я смотрел на них из этого зеленого рая! Узкая долина с крутыми склонами гор, переплетенные зеленые ветви, как огромная беседка… Это самая дивная долина, которую я когда-либо видел.
   Случилось так, что в тот же день французский адмирал со всей эскадрой спустился в Нукухиву принять формальную власть. Он оставался в долине около двух часов, в течение которых имел торжественную встречу с вождем. Адмирал выступал с непокрытой головой и вытянутой рукой, а старик вождь приветствовал его. Когда они стояли бок о бок – это были две крайности социальной лестницы, великолепный француз и бедный дикарь. Они оба были высокого роста и имели благородную осанку, но во всех других отношениях контрастировали поразительно! Адмирал был во всей атрибутике, присущей своему морскому рангу. Он был одет в богато украшенный сюртук, на груди были различные ленты и ордена. Простой же островитянин явился во всей природной наготе – за исключением незначительного опояска на чреслах.
   На какое неизмеримое расстояние, думал я, эти два существа удалены друг от друга. В одном – результат долгих веков цивилизации и утонченности, которые постепенно превратили простое существо в подобие великого; в то время как другие, по прошествии того же времени, не продвинулись в прогрессе ни на шаг. «Тем не менее, – думал я, – не может ли дикарь быть счастливейшим из них двоих?» Я могу даже сейчас отчетливо вспомнить каждую деталь разыгравшейся тогда сцены – тенистую тропическую растительность, живописную группу солдат и туземцев и даже золотой цвет грозди бананов, которую я держал тогда в руке, предаваясь философским размышлениям.
Глава 5
   Итак, окончательно решив тайно покинуть судно и получив все возможные сведения о бухте, я приступил к обдумыванию плана. Нужно было действовать со всей возможной осторожностью, так как ошибка могла повлечь за собой множество неприятных последствий. Мысль о том, что я могу быть схвачен и с позором привезен обратно на корабль, была так невыразимо противна мне, что я пообещал себе не совершать никаких поспешных или необдуманных поступков.
   Я знал, что наш достойный капитан, по-отечески заботившийся о команде, неохотно согласится с тем, что один из его лучших моряков должен столкнуться с опасностями пребывания среди выходцев из варварского острова, и в случае моего исчезновения его отеческое беспокойство заставит его предложить вознаграждение за мое задержание (в виде запасов пестрого ситца), – я был уверен в этом. Он мог даже оценить это в стоимость мушкета, и я был совершенно уверен, что в таком случае все население бросится за мной вдогонку, побуждаемое невиданной щедростью.
   Зная, что островитяне из осторожности жили в самой глубине долин и избегали бродить по горам, я пришел к выводу, что если бы мне удалось незаметно уйти в горы, я мог бы легко оставаться там, питаясь фруктами, до отплытия судна. Поскольку я располагался бы на высокой точке, то сразу увидел бы его отплытие.
   Эта мысль мне понравилась чрезвычайно. Казалось, это был способ объединить практическую выгоду и некоторое удовольствие; как восхитительно было бы смотреть с высоты в несколько тысяч футов на ненавистный старый корабль и противопоставлять зеленые декорации с воспоминанием об узких палубах и мрачном баке!
   Весьма неприятным недостатком этого плана была возможность попасть в руки кровожадных тайпи, которым могло бы взбрести в голову приготовить праздничную закуску из бедолаги, который не будет иметь никаких средств для спасения или защиты. Я был готов столкнуться с некоторым риском для достижения своей цели и рассчитывал на то, что в горах смогу уклониться от встречи с людоедами. Кроме того, шансы были 12: 50 в пользу того, что туземцы никогда не покинут свои цитадели.
   Я решил не посвящать никого в свои планы и уж тем более не просить никого сопровождать меня. Но однажды ночью, находясь на палубе, я увидел Тоби (имя, под которым мы его знали, своего настоящего имени он никогда не сообщил бы нам) – молодого человека примерно моего возраста, перегнувшегося через фальшборт и глубоко задумавшегося. Тоби и раньше обращал на себя мое внимание. Он был активен, отзывчив, смел и открыт в выражении своих чувств. Я несколько раз выручал его из передряг, в которые он попадал из-за этого. Не знаю, по этой ли причине или из-за определенного родства между нами, он всегда проявлял пристрастие ко мне. Мы провели долгое время вместе, убивая утомительные часы болтовней, песнями, рассказами, а также проклятиями в адрес нашей нелегкой судьбы.
   Тоби, как и я, был, очевидно, из другой сферы жизни, и его речь порой выдавала это, хотя ему очень хотелось это скрыть. Он был наделен удивительно располагающей внешностью. Он был необычайно мал ростом, худощав и очень гибок. Его смуглый цвет лица стал еще более темным под воздействием тропического солнца и, кажется, даже бросал темную тень в его большие черные глаза. Он был странно своенравным существом, капризным, порывистым и меланхоличным, временами почти угрюмым. Его вспыльчивый нрав иногда приводил его в состояние, близкое к бреду.
   Никто никогда не видел, как Тоби смеется. Я имею в виду – от души, во все горло. Правда, он иногда улыбался. Но в последнее время я заметил, что меланхолия Тоби возросла, и я часто видел его – с момента нашего прибытия на остров – глядевшим задумчиво на берег. Я знал, что он питал отвращение к кораблю, и полагал, что, если появится вероятность побега, он охотно пойдет на это.
   Когда я заметил Тоби, задумчивого, перегнувшегося через фальшборт, у меня сразу мелькнула мысль, что он думает о том же, что и я. И если это так, подумал я, то он единственный из всех моих товарищей, которого я выбрал бы для того, чтобы разделить со мной опасности и тяготы. Возможно, мне придется несколько недель скрываться в горах. В таком случае спутник послужит мне утешением!
   Эти мысли быстро промелькнули в моем мозгу, и я задавался вопросом, почему раньше не подумал об этом. Однако было еще не поздно. Я хлопнул Тоби по плечу, чтобы вывести его из задумчивости. Нескольких слов хватило, чтобы достичь взаимопонимания. За час мы обсудили все предварительные дела и выработали план действий. Затем скрепили наше соглашение рукопожатием и, чтобы не вызывать подозрений, отправились каждый в свой гамак, чтобы провести там последнюю ночь на борту «Долли».
   На следующий день часть команды, в том числе и мы, должна была отправиться на берег; мы решили, что нужно воспользоваться такой возможностью, чтобы сразу после высадки отделиться от остальных, не возбуждая их подозрений, и сразу подняться в горы, перевалить через вершины и оставаться на острове до первой благоприятной возможности покинуть его.
Глава 6
   Ранним утром следующего дня вахта была собрана на юте, и наш достойный капитан увещевал нас следующим образом:
   – Теперь, парни, когда мы закончили наше шестимесячное плавание и выполнили всю работу, я полагаю, вы хотите сойти на берег. Я собираюсь дать вам свободу на сегодня, потому что, полагаю, вы будете рычать, как старые артиллеристы, если я этого не сделаю. Однако прислушайтесь к моему совету: если хотите жить, держитесь подальше от людоедов. Десять к одному, парни, если вы сойдете на берег, вы попадете в какую-нибудь адскую историю, и это будет конец. Если эти негодяи с татуировками заманят вас в свои долины, они поймают вас – можете быть уверены. Много белых сошли здесь на берег, и никто никогда их больше не видел. Был старый «Дидо», который около двух лет назад послал свою вахту на берег; о них ничего не было слышно неделю – туземцы клялись, что не знают, где они, но только трое из отплывших вернулись на корабль снова, и один из них – с изуродованным на всю жизнь лицом, проклятые язычники сделали ему татуировку. Но что толку говорить с вами! Я вижу ясно, вы все равно сойдете на берег. Все, что я должен вам сказать, – не нужно обвинять меня, если островитяне приготовят из вас обед. Держитесь ближе к французскому лагерю и возвращайтесь на корабль до захода солнца. Помните, что я сказал вам. Идите! Когда пробьет две склянки, будет спущена шлюпка. И помилуй вас Бог!
   Различны были чувства, отражавшиеся на лицах матросов, пока они слушали эту речь. Но когда она закончил, мы все сразу двинулись к баку и занялись приготовлениями. Речь капитана мы обсуждали, не стесняясь в выражениях, и один из нас воскликнул:
   – Ты не лишишь меня свободы, старина! Я сойду на берег, даже если каждый камешек там будет горящим углем, а каннибалы будут готовы зажарить меня!
   Это пришлось нам по вкусу, и мы решили, несмотря на пророчества капитана, провести прекрасный денек.
   Но у меня и Тоби была своя игра, и мы воспользовались путаницей, которая всегда царит среди команды при подготовке к высадке на берег, чтобы скрепить наши договоренности. Так как нам нужно было насколько возможно быстро подняться в горы, мы решили не обременять себя излишней одеждой; и в то время как остальные были заняты тем, чтобы показать себя на берегу во всей красе, мы удовольствовались новыми крепкими парусиновыми штанами, удобными башмаками, грубыми куртками и соломенными шляпами.
   Когда наши товарищи удивились этому, Тоби воскликнул, что остальные пусть поступают, как им нравится, а он не склонен наряжаться для выхода на берег к язычникам. Парни смеялись, они посчитали это одной из его странных причуд, и мы избежали подозрений.
   Может показаться странным, что мы держались настороже со своими товарищами; но среди нас были те, кто, даже если бы не имел ни малейшего понятия о нашем предприятии, но имел бы хоть ничтожную надежду на вознаграждение, сразу же рассказал бы обо всем капитану.
   Как только пробили две склянки, мы получили разрешение садиться в шлюпку. Я задержался немного, чтобы бросить последний взгляд на корабль, и взгляд мой упал на хлеб и говядину – остатки нашего поспешного завтрака. Я раньше не думал о том, чтобы запастись едой для нашей экспедиции, так как полностью полагался на фрукты, которые можно было найти на острове, но не мог сопротивляться соблазну взять эти остатки. Я взял две горсти мелких ломаных сухарей, а также несколько фунтов табаку и несколько ярдов ткани – этим я намеревался снискать расположение туземцев, когда мы появимся у них после ухода нашего судна.
   Едва я покончил с этим, дюжина голосов прокричала мое имя. Я выбрался на палубу и увидел, что все матросы уже сидят в шлюпке и готовы к отплытию. Я уселся с остальными на корме, и шлюпка направилась к берегу.
   На островах был сезон дождей, и небеса почти все утро предвещали один из тех ливней, которые так часто случаются в это время. Вскоре после того, как мы покинули корабль, стали падать огромные капли, а к тому моменту, как мы подплыли к берегу, дождь лил как из ведра. Мы укрылись под огромным сараем для каноэ и ждали, пока утихнет первая ярость бури.
   Она, однако, не прекращалась; монотонный стук дождя по крыше стал оказывать усыпляющее действие, и, поболтав немного, все заснули.
   Это была возможность, которой мы желали, и мы воспользовались ею сразу, покинули сарай и скрылись в обширной роще, возле которой он стоял.
   После десяти минут быстрой ходьбы мы вышли на открытое пространство, откуда сквозь тропический дождь могли видеть смутные очертания горы, на которую собирались взобраться. Мы определили, что до нее немногим больше мили.
   Проливной дождь не прекращался, и, видимо, это заставило островитян спрятаться в своих хижинах, а нам позволило избежать встреч с ними. Наша одежда скоро отяжелела от воды, как и вещи, которые мы под ней спрятали, и это не способствовало быстрому продвижению вперед. Но о том, чтобы остановиться, не могло быть и речи – в любой момент мы могли быть застигнуты дикарями.
   После ухода из сарая мы едва обменялись парой слов; но когда мы подошли ко второй узкой прогалине и снова увидели гору, я взял Тоби за руку и, указывая на ее склоны, сказал вполголоса:
   – Теперь, Тоби, ни слова, ни взгляда назад, пока мы не достигнем вершины той горы. Идем не останавливаясь. Ты легок и проворен, иди вперед, а я буду следовать за тобой.
   – Ладно, брат, – сказал Тоби, – в нашей игре мы должны быть быстрыми; только давай держаться близко друг к другу, вот и все.
   И с быстротой молодого оленя он перепрыгнул через ручей, встретившийся на нашем пути, и бросился вперед.
   Почти достигнув вершины, мы были остановлены высокими зарослями желтого тростника, жесткого, словно стального. Мгновение мы озирались в поисках более удобного пути; однако сразу было видно, что такового нет, и я, будучи более сильным, пошел впереди, рубя тростник, а Тоби следовал за мной.
   Через двадцать минут я был полностью измотан. Тогда вперед пошел Тоби. Однако эта работа давалась ему плохо, и мне пришлось снова сменить его. Пот лился ручьями. Одежда была порвана…
   Вдруг дождь перестал, и стало невыразимо душно. Я чувствовал себя совершенно обессилевшим. Закатав рукав, я сжал его, и несколько капель влаги пролилось в мой пересохший рот. Это принесло некоторое облегчение. Схватив нож, я стал рубить тростник без всякого милосердия. Но, увы! Зарослям, казалось, не было конца.
   Я уже начал думать, что мы в ловушке и без крыльев никак не сможем вырваться из нее, когда вдруг разглядел лучик света справа от себя. Я тут же сообщил радостную весть Тоби, мы воспряли духом и вскоре пробили в зарослях проход. Мы оказались совсем недалеко от вершины. Отдохнув несколько минут, мы начали восхождение. Но так как мы не хотели привлекать на открытой местности внимание туземцев, то осторожно ползли в траве, напоминая змей. Через час такого неудобного передвижения мы поднялись на ноги и, окрыленные успехом, в приподнятом настроении, смело продолжили свой путь.
   Вдруг из долины донеслись крики туземцев, которым наши фигуры, четко выделявшиеся на фоне неба, вероятно, были отлично видны. Взглянув вниз, мы увидели, что дикари мечутся туда-сюда, казалось, под влиянием какой-то внезапной тревоги. Глядя на них с высоты, мы чувствовали себя в безопасности; их погоня за нами не принесла бы результата.
   Мы побежали вдоль хребта, пока не достигли крутой скалы, которая, на первый взгляд, была серьезным препятствием. Рискуя сломать себе шеи, мы все-таки вскарабкались наверх и побежали дальше с неослабевающей быстротой.
   Мы покинули берег рано утром и после непрерывного трудного и опасного подъема, во время которого ни разу не обернулись на море, оказались за три часа до захода солнца на самом высоком участке острова – на огромном базальтовом утесе, три тысячи футов над уровнем моря. Зрелище с такой высоты открывалось великолепное.
   Одинокая бухта Нукухива, с черными корпусами судов французской эскадры, лежала внизу, окруженная зелеными склонами, прорезанными глубокими ущельями и приветливыми долинами, и это был прекраснейший вид из тех, что я когда-либо видел, и, даже если я проживу сто лет, я никогда не забуду чувство восхищения, которое тогда испытал.
Глава 7
   Мне было любопытно взглянуть на местность, лежащую на другой стороне горы; мы с Тоби полагали, что сможем увидеть бухты Гаппар и Тайпи. Но нас постигло разочарование. Вместо спуска в долину насколько хватало глаз простиралась возвышенность, покрытая яркой зеленью. Однако мы не увидели ни одного дерева из тех, на чьи плоды рассчитывали.
   Это было самое неожиданное открытие, обещавшее разрушить все наши планы. Мы не могли даже помыслить о том, чтобы спуститься с горы в поисках пищи. Что же делать? «Долли», возможно, не отплывет еще дней десять. Что же будем есть все это время? Я горько раскаивался в нашей непредусмотрительности. Грустно я вспомнил о скудной горстке сухарей в своей одежде и пожелал выяснить, сохранились ли наши запасы – им сильно досталось во время подъема. Я предложил Тоби подсчитать, сколько чего мы унесли с корабля.
   С этой целью мы уселись на траву. Тоби извлек на свет около фунта табаку, покрытого крошками сухарей, затем горсть чего-то мягкого, рыхлого и бесцветного – несколько мгновений он был озадачен, не зная, что же это он извлек из-за пазухи. Это был ком из сухарей и табака, влажного и напоминающего тесто. Раньше я счел бы эту еду отвратительной; теперь же рассматривал ее как бесценный клад и стал с большой осторожностью перекладывать эту пастообразную массу в большой лист, который сорвал с куста, росшего рядом. Тоби сообщил мне, что утром поместил на груди целых два сухаря, рассчитывая пожевать их в пути. Сейчас они стали тем веществом, которое я только что разместил на листе.
   Также мы достали четыре или пять ярдов ткани, обезображенной желтыми пятнами табака. Вытягивая ткань из-за пазухи сантиметр за сантиметром, Тоби напомнил мне жонглера, исполняющего трюк с бесконечной лентой. Затем появились иглы, нитки и другие швейные принадлежности.
   Как и можно было ожидать, исходя из состояния запасов моего компаньона, я нашел свои собственные в столь же плачевном состоянии. Несколько сухарей, небольшой кусок ткани, а также несколько фунтов табаку – вот и все мое имущество.
   В тяжелых обстоятельствах, в которые мы попали, от этих запасов зависел исход нашего приключения. После краткого обсуждения, во время которого мы оба выразили желание не спускаться с горы до отплытия корабля, я предложил своему спутнику разделить хлеб на шесть равных частей, каждая из которых составила бы дневную порцию для нас обоих. Он согласился; я снял шелковый шейный платок и, острым ножом разрезав его на десяток равных частей, приступил к дележу.
   Тоби брезгливо, что казалось мне неуместным, выбирал из массы мелкие частицы табака, но против этого я протестовал, так как вследствие этой операции количество сухарей значительно уменьшалось.
   Каждая порция уместилась бы в столовой ложке. Я завернул все порции в кусочек шелка и сложил их все вместе в небольшой пакет, а затем торжественно вручил его Тоби. Остаток дня мы решили поститься, так как с утра съели завтрак. Следовало поискать пристанища на ночь – она обещала быть темной и бурной.
   Рядом не нашлось подходящего места, и мы начали исследовать неизвестные области, лежащие на другой стороне горы.
   В этом направлении, насколько мы видели, не было видно ничего, пригодного для проживания. Наши голоса звучали странно, словно беспокоя страшную тишину этого места, прерываемую до сих пор только рокотом отдаленных водопадов.
   Мы были разочарованы, не найдя фруктов, – оказалось, что нам нечего есть в этих дебрях. Мы долго бродили, вглядываясь в каждый куст, и вот наконец в траве заметили тропинку, спускающуюся в ущелье примерно в полумиле от нас.
   Первым моим побуждением было побежать в противоположную сторону, но было любопытно, куда приведет этот путь. Тропинка привела нас к самому краю ущелья.
   – Итак, – сказал Тоби, вглядываясь в бездну, – придется прыгать? Что вы хотите обрести внизу? Сломанную шею? Один только рев этих водопадов может разорвать мозг в куски.
   – О, нет, Тоби, – воскликнул я, смеясь, – но есть кое-что, что я хотел бы увидеть здесь. Мне хотелось узнать, куда приведет дорога.
   – Я скажу вам, дорогой друг, – сказал Тоби, – если вы хотите увидеть здесь все, что возбуждает ваше любопытство, вы на удивление быстро осуществите свое желание – например, встретитесь с дикарями. Мы же должны найти место для ночлега.
   – Вот в этом ущелье и заночуем! – ответил я. – Оно просторно, есть вода, и можно укрыться от непогоды.
   – И заработать ангину и ревматизм! – воскликнул Тоби.
   – Ладно, мой мальчик, – сказал я, – раз ты не хочешь составить мне компанию, я пойду один.
   Я приступил к спуску по спутанным корням. Как я ожидал, Тоби, несмотря на протесты, последовал за мной и, так как был проворней белки, опередил меня и очутился на дне, когда я проделал только две трети спуска.
   Пенный поток с грохотом падал в черное ущелье с высоты в восемьдесят футов, казалось, проникая в самые недра земли. Огромные корни деревьев свисали по бокам ущелья, влажные и дрожащие. Был уже закат, и слабый неверный свет, проникший в эти пещеры и чащи, напомнил, что в скором времени мы окажемся в полной темноте.
   Удовлетворив свое любопытство, я пришел к выводу, что мы не могли бы выбрать более безопасное место для ночлега.
   Тоби согласился со мной, и мы начали собирать ветви. В результате наша хижина, если она заслуживает того, чтобы так называться, состояла из шести или восьми самых прямых веток, которые мы только смогли найти, установленных под углом по отношению к отвесной стене скалы. В хижину, таким образом, надо было заползать, но нашим утомленным телам было не до капризов.
   Никогда не забыть мне эту ужасную ночь. От Тоби я не слышал ни слова. Дождь лил так, что наш навес не спасал от него. Напрасно я старался укрыться от бесконечных потоков воды.
   Как только я почувствовал, что солнце всходит, я схватил своего товарища за руку и сообщил ему об этом. Мы выползли из нашего убежища. Дождь перестал, но вокруг было мокро. Мы стащили с себя промокшую одежду.
   Прошли уже сутки с тех пор, как во рту у нас не было ни крошки. Мы разделили дневные порции на две равные части и, завернув одну из них, оставив на вечер, разделили остальное как можно более поровну и стали тянуть жребий, кому выбирать. Кусочек, доставшийся мне, мог поместиться на кончике пальца, но прошло добрых десять минут, прежде чем я проглотил последнюю крошку, – я постарался растянуть скудный обед. Правду говорят, что аппетит – это лучший соус. Чистая вода, которая текла у наших ног, послужила прекрасным завершением трапезы.
   Мы внимательно осмотрели место, в котором провели ночь. Было видно, что его кто-то посещал. Дальнейшие наблюдения показали, что это делалось регулярно, и как потом оказалось, – для того чтобы достать некий корень, из которого местные жители готовили целебную мазь.
   Это открытие сразу заставило нас отказаться от места, так как оно не обещало безопасности. Но после некоторых поисков я предложил Тоби все-таки остаться здесь и соблюдать величайшую осторожность. Мой товарищ согласился.
   Через час или около того ливень кончился. Но я стал чувствовать недомогание, которое отнес на счет прошлой ночи. Меня бросало то в жар, то в холод, а нога распухла и так сильно болела, что я подозревал, что меня укусила какая-то ядовитая змея; замечу, что впоследствии я узнал, что все острова Полинезии свободны от присутствия каких-либо змей.

   Лихорадка усилилась, я метался, не желая нарушать покой своего задремавшего товарища.
   Я случайно отодвинул ветку, и неожиданно передо мной разыгралась сцена, которую даже сейчас я могу вспомнить со всей ясностью первого впечатления. Если бы райские сады открылись мне, я вряд ли более увлекся видом.
   Со своего места я видел, в удивлении и восторге, как внизу зеленые долины чередуются с синими водами моря. Там и сям среди листвы мелькали соломенные хижины местных жителей. Вокруг было множество покрытых зеленью скал и обрывов с бесчисленными маленькими каскадами водопадов. Но венцом красоты поистине была зелень – именно в ней заключается, на мой взгляд, своеобразный шарм полинезийского ландшафта. Везде долина представляла собой массу листвы – в таком изобилии, что невозможно было определить и описать деревья, из которых она состояла.
   И, пожалуй, я не видел ничего более величественного, чем водопады, чьи тонкие струи стекали по крутым обрывам и гибли в траве, покрывавшей долины.
   Вокруг царил покой. Еще долго, забыв обо всем, я глядел вокруг, боясь нарушить это спокойствие, как будто одно слово могло разрушить волшебство пейзажа – зачарованных сказочных садов.
Глава 8
   Теперь самое важное заключалось в том, какая долин – Гаппар или Тайпи – была перед нами. Тоби утверждал, что это вотчина гаппаров, а я – что их врагов тайпи. Честно говоря, я не был в этом уверен, но воспротивился предложению Тоби спуститься в долину и попросить убежища у ее жителей, так как оно показалось мне рискованным.
   Гаппары жили в мире с жителями Нукухивы и поддерживали дружеские отношения с ее обитателями. Их знали как добрых и человеколюбивых людей, поэтому мы надеялись встретить среди них если не радушный прием, то хотя бы убежище на то короткое время, что мы должны были оставаться на их территории.
   Имя же «тайпи» тревожило мое сердце. Мысль о том, чтобы по своей воле предаться в их руки, казалась мне безумной, а предложение отправиться в долину, заселенную неизвестно каким племенем, – попросту нелепым.
   Однако Тоби придерживался другого мнения. Когда я описывал ужасную судьбу, которая постигнет нас, если мы опрометчиво спустимся в долину, он отвечал, что наше теперешнее положение тоже несет множество бед и страданий.
   Стремясь отвлечь товарища (я видел, что пытаться заставить его передумать – бесполезно), я обратил его внимание на длинный, покрытый лесом участок земли, который спускался в долину перед нами. Я сказал, что за пределами этого хребта может лежать просторная и населенная долина, изобилующая всевозможными вкусными плодами; я слышал, что на острове было несколько таких, и предложил укрыться в ней и оставаться там, сколько понадобится.
   Тоби согласился; мы немедленно начали осматривать лежащую перд нами местность с целью определить наилучший маршрут. Но повсюду были крутые горные хребты, разделенные темными ущельями. Все это мы обязаны были преодолеть, чтобы достичь своей цели.
   Утомительное путешествие! Но мы решились на него, хотя я чувствовал, что меня будут тяготить лихорадка и хромота, которые поразили меня. К тому же мы оба испытывали головокружение – как следствие нашего скудного питания.
   Эти обстоятельства, однако, только вынуждали нас скорее добраться до места, которое обещало нам покой, прежде чем мы будем вообще не в состоянии двинуться в путь. Мы начали спуск по крутому узкому ущелью, поросшему густым тростником. Был только один способ спуститься. Мы уселись на землю и покатились вниз. Скорость, с которой мы, таким образом, соскользнули по склону ущелья, привела нас к месту, где уже можно было воспользоваться ногами, и мы очень быстро оказались у ручья, который стремительно катился по дну пропасти.
   Освежившись в ручье, мы занялись гораздо более трудным делом, чем спуск. Нужно было подняться на противоположную сторону ущелья. Лихорадка, которая оставила меня на некоторое время, возобновилась с огромной силой, и к тому же страшно мучила жажда. Пришлось спускаться вниз со скалы, на которую мы только что с огромным трудом взобрались, в поисках воды, которая так соблазнительно текла на дне ущелья. В это время все мои надежды и страхи, казалось, слились в одном желании – пить, и мне не было дела до последствий, которые могли возникнуть в результате его удовлетворения. Я не знаю другого чувства, кроме жажды, которое так лишает возможности ему сопротивляться.
   Тоби упрашивал меня продолжать восхождение, уверяя, что еще немного – и мы достигнем вершины, а потом менее чем за пять минут очутимся на берегу ручья, который наверняка течет на другой стороне хребта.
   – Как! – воскликнул он. – Повернуть назад сейчас, когда мы столько прошли! Ни у одного из нас не хватит мужества повторить попытку, если мы снова окажемся там, внизу!
   Я безуспешно пытался успокоить жажду, палившую меня, надеясь, что в скором времени смогу утолить ее.
   Наконец-то мы оказались на вершине второй горы. Меня охватило отчаяние. Сколько хватало глаз, не было ничего, кроме страшных темных пропастей, разделенных острыми гребнями… Но мы не могли долго созерцать эту картину, так как должны были добраться до ручья. С безразличием к опасности, которое я до сих пор не могу вспоминать без содрогания, мы бросились в глубину ущелья, нарушив его одиночество эхом падающих камней. Мы хватались за небольшие корни и ветки, и они то удерживали нас, то предательски не поддавались хватке.
   В несколько минут мы достигли дна ущелья, и я опустился на колени на небольшом выступе, чтобы испить воды из ручья. Как вкусна была холодная вода! Я остановился на секунду, наслаждаясь, и опять погрузил губы в ручей. Одна капля холодной воды, казалось, заморозила каждую каплю крови в моем теле; лихорадка, которая горела в моих венах, уступила место смертельному ознобу, меня трясло, ледяной пот заливал лоб. Жажда исчезла, и я возненавидел воду. От вида сырых камней, по которым сочилась темная влага, озноб усилился, и я почувствовал, как меня охватывает неконтролируемое желание подняться наверх, к добродушному солнечному свету и больше не спускаться в ущелье.
   После двух часов опасного подъема мы стояли на вершине другого хребта, и с большим трудом я мог заставить себя поверить, что мы когда-то были в черной пропасти, зияющей у наших ног. Снова мы смотрели на пейзажи, которые открывались с высоты, но они удручали нас. Теперь я чувствовал, что в нашем положении нечего и думать о том, чтобы преодолеть препятствия, лежавшие на нашем пути, и отказался от мысли достичь долины, которая раскинулась за этими препятствиями; в то же время я не мог придумать никакого способа выпутаться из трудностей, с которыми мы столкнулись.
   Мысль о возвращении в Нукухиву, пока мы не уверены в том, что наш корабль отплыл, ни разу не приходила мне в голову. И могли ли мы определить на таком расстоянии, покинуло ли судно бухту? Кроме того, было невыносимо думать, что все наши усилия и болезненные старания не привели ни к чему.
   Существует мнение, что когда человек сталкивается с трудностями, он более склонен смотреть на все с отвращением. Однако это не так, пока остается хотя бы надежда, что усилия будут вознаграждены…
   Ближе к концу этого утомительного дня мы вошли в третье ущелье, полностью обессиленные и нуждающиеся в еде и отдыхе.
   Мы уселись в наименее неудобном месте, какое только смогли найти, и Тоби извлек из одежды священный пакет. В молчании мы съели небольшой кусочек, оставшийся от утренней трапезы, поднялись и начали строить убежище, в где могли бы погрузиться в сон, в котором так сильно нуждались.
   К счастью, это место лучше подходило для нас, чем то, в котором мы провели прошлую ужасную ночь. Мы соорудили из тростника подобие хижины, оставив небольшое отверстие, через которое можно было вползти внутрь.
   Место нашего ночлега было защищено от ветров, но скалы были влажными и до того холодными, что едва ли можно предвидеть в таком климате; наша шерстяная одежда и тонкие штаны не спасали от холода, и мы сделали все, что могли, чтобы сделать наше жилище как можно более удобным. Мы оборвали все листья в округе и набросали в кучу посреди маленькой хижины – получилось некое подобие дивана.
   В ту ночь ничего, кроме боли, не мешало мне спать. Я задремал два или три раза, в то время как Тоби крепко спал. К счастью, не было дождя, и нам не довелось испытать страданий, которые причинил бы ливень.
   Утром я проснулся от звучного голоса своего товарища. Я выполз из кучи листьев и был поражен тем, как он изменился после хорошей ночи. Тоби был весел и радостен и умерял аппетит, пожевывая мягкую кору. Он рекомендовал ее мне как замечательное средство заглушить чувство голода.
   Я чувствовал себя лучше, чем накануне вечером, однако не мог смотреть на свои ноги, которые так сильно болели в течение последних двадцати четырех часов, без чувства тревоги, от которого напрасно стремился избавиться. Не желая портить расположение духа своему товарищу, я сумел заглушить жалобы, которым мог бы в других обстоятельствах дать волю, и, добродушно призывая его ускорить наш банкет, подготовился к нему, умывшись в ручье. Крошечные порции мы проглотили, а затем приступили к обсуждению дальнейших действий.
   – Что же теперь делать? – спросил я печально.
   – Спуститься в долину! Что еще нам остается? Почему мы должны голодать, оставаясь здесь? Ваши страхи перед тайпи – это все ерунда. Невозможно, чтобы обитатели такого красивого места оказались негодяями. И если вы выбираете гибель от голода в одной из этих сырых пещер, то я предпочитаю рискнуть и спуститься в долину.
   – Какой же путь ты предлагаешь? – спросил я. – Должны ли мы идти снова вверх и вниз по тем склонам, которые преодолели вчера, пока не достигнем места, с которого начали, а затем спуститься со скалы в долину?
   – Не думаю, – ответил Тоби. – Долина со всех сторон окружена горами, не так ли?
   – Да, – сказал я, – крутыми и очень высокими.
   Мой товарищ поник головой и некоторое время пребывал в глубокой задумчивости. Вдруг он вскочил на ноги, его глаза загорелись, свидетельствуя о пришедшей в голову идее.
   – Да, да! – воскликнул он. – Все ручьи текут в одном направлении и обязательно достигают долины, прежде чем потекут к морю; все, что мы должны сделать, – просто следовать по течению ручья, и рано или поздно он приведет нас в долину.
   – Ты прав, Тоби! – воскликнул я. – Ты прав; он должен привести нас туда, к тому же быстро.
   – Да! – воскликнул мой спутник, вне себя от радости. – Да! Это ясно как божий день. Пойдемте же – и выбросим из головы все эти глупые идеи о тайпи, и будем думать о прекрасной долине Гаппар.
   – Молитесь, чтобы это была Гаппар, мой дорогой друг; молитесь, чтобы мы не обманулись, – сказал я, покачав головой.
   – Аминь! – закричал Тоби, бросаясь вперед. – Это Гаппар, это не может быть ничем, кроме Гаппара! Какая славная долина, какие фруктовые и кокосовые рощи, какие заросли гуавы! Ах! Не задерживаться! Какие восхитительные фрукты, я умираю от желания попробовать их! Давай, давай, напролом! Давай!
   И он бросился вдоль ущелья, как сумасшедший, забыв о том, что я не поспеваю за ним. Через несколько минут, однако, его порыв утих, и, остановившись на некоторое время, он позволил мне себя обогнать.
Глава 9
   Убежденность Тоби передалась мне, я стал склоняться к тому, что перед нами действительно долина Гаппар. Я не мог, однако, преодолеть чувство трепета. Наш путь, поначалу сравнительно легкий, становился все более и более трудным. Русло ручья было покрыто обломками камней, которые образовывали препятствия для путника – небольшие водопады, глубокие котловины, целые нагромождения камней.
   Больше всего раздражало препятствие, состоявшее из множества кривых сучьев, которые почти горизонтально торчали из стен пропасти, скрученные фантастическим образом и образующие что-то вроде низкой арки. Мы были вынуждены проползать под ними или обходить их по скользким, покрытым мхом скалам. Иногда мы ударялись головой о какой-то выступающий корень или ветку… Но мы боролись мужественно, твердо зная, что наша единственная надежда заключается в том, чтобы идти вперед.
   К закату мы остановились на ночлег. Мы построили хижину, похожую на предыдущие, и забрались в нее, стараясь забыть о своих страданиях. Мой спутник, вероятно, спал очень крепко; но я чувствовал себя почти немощным. Тоби назначил в качестве средства от моей болезни содержимое одного из наших маленьких шелковых пакетиков, которые содержали только одну порцию. Я, однако, ни в коем случае не согласился бы на такое лечение, но он настаивал; поэтому мы разделили нашу обычную порцию и молча продолжили путь.
   Пошел уже четвертый день, с тех пор как мы оставили Нукухиву, и муки голода стали особенно ужасны. Мы пытались заглушить его, жуя нежную кору корней и веток, которые, если и не позволяли насытиться, то по крайней мере были сладки и приятны на вкус.
   Наш путь по крутому ущелью был небыстрым – к полудню мы продвинулись не более чем на милю. Шум падающей воды, еле слышный рано утром, стал более отчетливым; через некоторое время мы достигли скалистого обрыва высотой почти сто футов. С него срывался дикий поток воды.
   – Что же теперь делать, Тоби? – спросил я.
   – Мы не можем отступить, – ответил он, – и я полагаю, что мы должны двигаться вперед.
   – Совершенно верно, мой дорогой Тоби. Но как ты намерен это сделать?
   – Хоть бы и спрыгнуть сверху, если не будет иного выхода, – без колебаний ответил мой спутник. – Это самый быстрый способ; но, поскольку вы не столь резвы, как я, постараемся найти какой-нибудь другой путь.
   И, сказав так, он осторожно пополз вперед и заглянул в пропасть. Как только он закончил свои исследования, я нетерпеливо спросил о результатах.
   – Вы хотите знать результат моих наблюдений, не так ли? – начал Тоби. – Его очень легко сообщить. В настоящее время неясно, какая из наших шей будет иметь честь быть сломанной в первую очередь, а справедливой будет ставка сто к одному в пользу того, кто прыгнет первым.
   – То есть это невозможно, не так ли? – спросил я мрачно.
   – Нет, напротив, это самая легкая вещь в жизни – только неудобная. За мной, я покажу вам единственный шанс.
   Он провел меня к краю обрыва и указал на скрученные корни деревьев, около трех или четырех дюймов в толщину и нескольких футов в длину, висевшие над ущельем, как темные сосульки. Они покрывали почти всю стену ущелья, а концы их свисали до самой воды. Многие из них были покрыты мхом, а их концы в непосредственной близости от дна были скользкими от влаги.
   Отчаянный план Тоби состоял в том, чтобы вверить себя этим предательским на вид корням и сползти по ним на дно ущелья.
   – Вы готовы? – спросил Тоби, серьезно глядя на меня.
   – Готов, – был мой ответ; ибо я понял, что это наш единственный шанс, если мы хотим двигаться вперед; мысли об отступлении уже давно были отброшены.
   После того как я выразил свое согласие, Тоби, не произнеся ни единого слова, пополз вдоль выступа, пока не достиг места, откуда мог запросто дотянуться до одного из боковых корней; он сжал его, проверил прочность и, удовлетворенный, проворно вскочил на него, обвился вокруг него ногами и, словно моряк по канату, соскользнул на восемь или десять футов.
   Спускаться дальше было очень рискованно; держась одной рукой, он перебрал один за другим все корни вокруг него и наконец, найдя тот, который счел заслуживающим доверия, переместился на него и продолжил спуск.
   До сих пор все шло хорошо; но я не мог не сравнить мою тяжесть и болезненное состояние с его легкой фигурой и замечательной гибкостью; но выбора не было, и менее чем через минуту я качался прямо над его головой. Увидев меня, он воскликнул в своей обычной манере, как будто опасность не имела для него значения:
   – Сделайте одолжение, не упадите, пока я на вашем пути! – и продолжил спуск.
   Я осторожно скользил по камням, заботясь о том, чтобы рассчитать свои силы.
   Вдруг, к моему ужасу, длинные корни, окружавшие меня, один за другим оторвались и упали в воду, подняв фонтан брызг.
   Когда предательские корни рухнули в поток, сердце мое ухнуло. Ветви над зияющей пропастью, на которых я висел, раскачивались взад и вперед, и я каждое мгновение ожидал, что они оборвутся. В ужасе я лихорадочно попытался ухватиться за единственный крупный корень, который оставался рядом со мной, но тщетно – я не мог добраться до него, хотя он был всего в нескольких дюймах. Снова и снова я пытался добраться до него и наконец, обезумев, покачнулся, ударил ногой по противоположной скале, отчаянно поймал корень и перепрыгнул на него. Корень яростно завибрировал под моим весом, но, к счастью, выдержал.
   Голова закружилась, когда я осознал страшную опасность, которой только что избежал, и я невольно закрыл глаза, чтобы не видеть глубины, зияющей подо мной. В это мгновение я был в безопасности и вознес небу слова благодарности.
   – Славно! – кричал Тоби подо мной. – Вы проворнее, чем я думал! Но вы отвлеклись, я бы посоветовал вам продолжить.
   – Да, да, Тоби, все в свое время; еще два-три таких корня, как этот, и я буду рядом с тобой.
   Остаток пути я проделал сравнительно легко; корни были в большем количестве. Через несколько мгновений я стоял рядом со своим товарищем.
   Мы продолжили путь по дну ущелья. Вскоре мы снова услышали шум водопада.
   – Другая пропасть, Тоби.
   – Очень хорошо; мы сможем спуститься.
   Ничто, казалось, не могло запугать или привести в дурное расположение духа этого бесстрашного парня. Я не один раз поздравил себя с тем, что избрал такого спутника.
   После мучительного пути мы достигли очередной пропасти, еще более крутой, чем предыдущие; однако там и сям в скале были разбросаны выступы, на которых росли разнообразные кусты и деревья, чья яркая зелень резко контрастировала с пенными водами, текущими по дну ущелья.
   Тоби отправился на разведку. По возвращении он сообщил, что выступы скал позволят нам с минимальным риском достичь дна ущелья. Мы ползали по одному из уступов, пока не оказались в нескольких метрах от другого, располагавшегося под еще более резким углом, и, помогая друг другу, спустились вниз. Мы осторожно ползли, придерживаясь за корни кустарников, цеплявшиеся за кажую трещину в скале. Но, достигнув угла, где, как мы думали, выступ расширится, мы, к своему ужасу, увидели, что он сузился настолько, что нечего было и надеяться пройти.
   – Ну, мой мальчик, – воскликнул я через несколько минут, в течение которых мой спутник не произнес ни слова, – что же теперь делать?
   Он спокойно ответил, что, вероятно, лучшее, что мы могли бы сделать, – это уйти отсюда как можно скорее.
   – Да, мой дорогой Тоби, но скажи, как мы должны уйти отсюда?
   – Как-то так, – ответил он, и в тот же миг, к моему ужасу, соскользнул в сторону и оказался среди густых ветвей пальмового дерева.
   Я невольно затаил дыхание, ожидая, что мой товарищ провалится вниз без их хрупкой поддержки и стремительно упадет на дно. К моему удивлению и радости, он, однако, пришел в себя и, выпутываясь из ветвей, крикнул:
   – Давай, мой друг, иного выхода нет!
   Он нырнул в листву и, соскользнув по стволу, через мгновение стоял по крайней мере в пятидесяти футах подо мной, на широком выступе скалы.
   Чего бы я не дал за то, чтобы в этот миг оказаться рядом с ним! Его поступок казался чудом, и я едва мог поверить своим глазам, когда увидел, насколько широко расстояние, которое храбрец Тоби преодолел и которое теперь разделяло нас.
   Слово «давай!» звучало в моих ушах, и, боясь потерять всякое уважение к себе, если не осмелюсь, я еще раз взглянул вниз, а затем, закрыв глаза и вознеся молитву, задержал дыхание и с шумом упал в ветви дерева, погружаясь все ниже и ниже…
   Через несколько мгновений я стоял у подножия дерева, пытаясь выяснить степень полученных повреждений. На удивление, последствиями моего подвига были только несколько легких ушибов, слишком ничтожных, чтобы обращать на них внимание.
   Остальную часть пути преодолеть было несложно, и через полчаса мы уже поужинали, соорудили хижину, как обычно, и уснули.
   На следующее утро, несмотря на слабость, боль и голод, которые доставляли нам страшные мучения, но в чем мы никогда не признались бы друг другу, мы шли нашим трудным и мрачным путем, надеясь вскоре увидеть долину. К вечеру шум очередного водопада усилился, и мы поняли, что он уже близко.
   Мы стояли на краю пропасти высотой в триста футов. Долина была внизу, перед нами; но спуск был так крут, что все наши труды показались тщетными. Однако, горько разочарованные, мы не собирались отчаиваться.
   Мы решили переночевать здесь же, а на следующий день, освеженные сном, доели все запасы продовольствия – предстояло или спуститься в долину, или погибнуть.
   Всю ночь мы слышали мрачный рев и стон ливня, и глубокая тьма окружала нас. Это ужасно повлияло на мое настроение. Мокрый, полуголодный и замерзший, терпящий дикую боль, я съежился на земле и переживал страшные предчувствия; мой товарищ, чей дух, похоже, был почти сломлен, за всю ночь произнес едва ли слово.
   Наконец рассвело, и, поднявшись, мы размяли затекшие суставы и доели все, что осталось от наших запасов.
   Я не буду пересказывать трудности, с которыми мы столкнулись, прежде чем достичь долины. Будет достаточно сказать, что после великого труда и великих опасностей мы оба – не переломав руки и ноги – пребывали в этой великолепной долине, которая пять дней назад так внезапно явилась перед моим взором.
Глава 10
   Тайпи или Гаппар? Что нас ждет – страшная смерть от рук свирепых каннибалов или помощь доброго племени? Было уже слишком поздно обсуждать этот вопрос.
   Часть долины, в которой мы очутились, казалась совсем необитаемой. Почти непроходимые заросли тянулись во все стороны. Мы были удивлены, не встретив открытой земли, и стали искать проход в зарослях, опасаясь в любой момент получить в грудь копье дикаря. Наконец товарищ обратил мое внимание на узкий просвет в листве. Мы расширили его с помощью ножей, и вскоре перед нами предстал относительно свободный проход, в дальнем конце которого мы увидели ряд деревьев, называемых хлебными, плоды которых очень вкусны. Я заковылял к ним, и Тоби рванул вперед, как борзая. Он быстро очистил несколько, но, к нашему огорчению, они оказались наполовину исклеваны птицами. Тем не менее мы быстро расправились с ними, и даже амброзия не показалась бы нам такой вкусной.
   Мы раздумывали, куда направиться, и наконец решили углубиться в рощу. Мы немного продвинулись вперед, я нашел на опушке тонкий побег хлебного дерева, зеленый, со свежесодранной корой. Я молча протянул его Тоби – как неопровержимое доказательство непосредственной близости дикарей.
   Немного дальше лежала целая связка таких побегов, перевязанная полоской коры. Была ли она брошена туземцем, бросившимся сообщить о нас своему племени? И что это за племя? Тайпи или Гаппар? Отступать было поздно, и мы снова двинулись в путь. Тоби шел впереди, внимательно вглядываясь в чащу, и вдруг отскочил, словно ужаленный. Опустившись на колено, он поманил меня рукой. Я быстро подошел к нему и, раздвинув листья, увидел две фигуры, частично скрытые густой листвой; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, не двигаясь. Должно быть, они заметили нас и ушли вглубь леса, чтобы не столкнуться с нами.
   Я решился сразу. Бросив палку и разорвав пакет с вещами, которые мы принесли с корабля, я развернул ткань и, держа ее в одной руке, другой сорвал ветку с куста и велел Тоби следовать моему примеру. Я продрался сквозь заросли, размахивая веткой в знак мира.
   Это были юноша и девушка, стройные, изящные и совершенно обнаженные, на них был только пояс, сплетенный из коры, с которого спадали листья хлебного дерева. Рука юноши обвила шею девушки, а в другой руке он держал ее руку; они стояли рядом, склонив головы и прислушиваясь к нашим шагам.
   По мере нашего приближения их тревога очевидно усилилась. Опасаясь, что они убегут, я остановился и жестом предложил им принять подарок. Затем я произнес несколько слов на их языке, с которым я был знаком, не надеясь, впрочем, что они поймут меня, но чтобы показать, что мы не свалились с облаков. Это, казалось, придало им уверенности, поэтому я подошел ближе, держа ткань в одной руке, а ветку в другой. Они медленно отступали. Но все же я смог приблизиться к ним настолько, чтобы набросить ткань им на плечи, давая понять, что она теперь принадлежит им, и жестами показывая, что мы относимся к ним с уважением.
   Испуганная пара теперь стояла неподвижно, а мы пытались объяснить, чего хотим. Тоби проделал целый ряд пантомимических иллюстраций – открывал рот от уха до уха, показывал пальцем в горло, скрежеща зубами и закатывая глаза. Думаю, бедняги приняли нас за белых каннибалов, которые собирались ими пообедать. Когда наконец они поняли нас, то не выказали ни малейшего желания нам помочь. Но вдруг полил ливень, и мы жестами попросили их отвести нас в какое-нибудь укрытие. Они согласились выполнить эту просьбу, но ничто не могло победить их опасений; идя впереди, юноша и девушка постоянно оборачивались и наблюдали за каждым нашим движением.
   – Тайпи или гаппары, Тоби? – спросил я, пока мы шли за ними.
   – Конечно, гаппары, – ответил он уверенным тоном, стараясь скрыть свои сомнения.
   – Скоро узнаем! – воскликнул я.
   Я вышел к туземцам и, произнося оба эти имени вопросительно и указывая на долину, пытался прийти к ответу. Они повторяли за мной слова снова и снова, но без выражения, так что я был в полной растерянности и не мог понять их.
   Тогда я поставил рядом в форме вопроса два слова: «гаппар» и «мотарки», что означает «хорошо». Островитяне обменялись многозначительными взглядами и не выразили удивления; но когда я повторил вопрос, они, посовещавшись, к великой радости Тоби, ответили утвердительно. Тоби был теперь в восторге, особенно когда молодые дикари повторили ответ с большей энергией, как будто желая внушить нам, что среди гаппаров мы можем чувствовать себя в абсолютной безопасности.
   Хотя у меня оставались некоторые сомнения, я притворился, что разделяю радость Тоби, а мой товарищ разразился пантомимическими выражениями отвращения к тайпи и безмерной любви к долине, в которой мы были. Наши проводники тревожно поглядывали друг на друга, как будто наше поведение приводило их в недоумение.
   Они поспешили вперед, и мы последовали за ними. Вдруг они издали странный крик, и в следующее мгновение им ответили из рощи, мимо которой мы проходили. Мы вступили на открытое пространство и заметили длинную низкую хижину, а перед ней – нескольких молодых девушек. Увидев нас, они с диким криком бросились в заросли, как испуганные телята. Через несколько мгновений вся долина огласилась криками, к нам со всех сторон бежали туземцы.
   Даже если бы на их территорию пришел враг, они не могли бы проявить большее волнение. Вскоре мы были окружены плотным кольцом дикарей, которые, горячо желая взглянуть на нас, мешали нам двигаться дальше; окружили и наших проводников, которые с удивительной словоохотливостью описывали обстоятельства встречи с нами. Все вызывало у островитян изумление, и они рассматривали нас с любопытством.
   Наконец мы добрались до большой бамбуковой хижины, и нам показали знаками, что мы можем войти. Мы, измученные, опустились на циновки, лежавшие на полу. Хижина была полна людей, а те, кто не мог войти, смотрели на нас через откинутую тростниковую завесу.
   Уже наступил вечер, и в тусклом свете мы могли хорошо различить лица дикарей, собравшихся вокруг нас. Их глаза поблескивали любопытством и удивлением. Обнаженные мускулистые воины, тела которых были покрыты татуировками… Стройные фигуры девушек… Мы интересовали их – они бурно жестикулировали, кричали и танцевали, дав волю своему природному темпераменту, и почти совсем запугали нас.
   Недалеко от нас сидели на корточках восемь или десять благородной наружности мужчин. Впоследствии оказалось, что они – вожди. Они вели себя сдержаннее остальных и взирали на нас внимательно и сурово.
   Один из них, оказавшийся самым высоким по рангу, стал прямо передо мной, глядя на меня в упор, не говоря ни слова и с жестким выражением лица. Никогда раньше никто не смотрел на меня таким странным и пристальным взглядом. Казалось, он читал мои мысли.
   Я занервничал и с целью отвлечь его, если это было возможно, и составить хорошее мнение о себе, взял немного табаку из-за пазухи и предложил ему. Он спокойно отстранил подарок и, не говоря ни слова, дал мне знак вернуть все на место.
   Мой опыт общения с дикарями Нукухивы и Тайора говорил о том, что угощение табаком делает их готовыми услужить мне. Не был ли отказ вождя знаком вражды? «Тайпи или гаппары?» – спрашивал я себя. Я вскочил, так как в этот момент такой же вопрос был задан странным существом, сидевшим напротив меня. Я повернулся к Тоби и в мерцающем свете увидел его бледное лицо. Я помолчал секунду и, не знаю почему, ответил:
   – Тайпи.
   Мрачное изваяние кивнуло головой и проговорило:
   – Мотарки!
   – Мотарки, – без колебаний сказал я. – Тайпи, мотарки.
   Что тут началось! Темные фигуры вскочили на ноги, захлопали в ладоши, закричали – какие-то странные слова, которые, казалось, решили все.
   Когда волнение стихло, главный вождь присел еще раз передо мной и, внезапно разгневавшись, стал вновь и вновь повторять слово «гаппар», как я понял, обличая обитателей соседней долины. Мы с товарищем изо всех сил начали превозносить воинственный характер тайпи, повторяя это имя вместе с могущественным прилагательным «мотарки». Этого было достаточно, чтобы расположить к себе местных жителей.
   Наконец гнев вождя утих, и через несколько мгновений он был уже спокоен. Положив руку на грудь, он дал мне понять, что его имя Мехеви и что он хочет узнать мое имя. Я колебался мгновение, думая, что ему может быть трудно произносить мое настоящее имя, и сказал, что меня зовут Том.
   Но я не мог бы сделать выбор хуже. Вождь не мог выговорить это имя. «Томмо», «Томма», «Томми» – все, что угодно, кроме обычного «Том». Так как он настаивал на том, чтобы добавить дополнительный слог, я согласился на «Томмо» и под этим именем прожил все время пребывания на острове. То же пришлось пережить Тоби, чье имя дикарям было легче произносить.
   Обмен именами равен утверждению доброй воли и дружбы между этими простыми людьми; зная об этом, мы были рады, что так произошло.
   Туземцы стали представляться нам, называя свои имена, и, узнав наши, выходили из хижины веселые. Во время этой церемонии имели место неожиданные вспышки веселья среди островитян, которые натолкнули меня на мысль, что некоторые из них, желая повеселить компанию за наш счет, давали себе абсурдные, смешные имена, но мы, конечно, не могли оценить этого невинного юмора.
   Все это заняло около часа; когда толпа рассеялась, я обратился к Мехеви и дал ему понять, что мы нуждаемся в пище и сне. Главный вождь сказал несколько слов кому-то из толпы; туземец исчез и вернулся через несколько минут с тыквенным сосудом и двумя или тремя очищенными молодыми кокосовыми орехами. Мы с Тоби немедленно поднесли эти «бокалы» к губам и осушили их в одно мгновение. Затем перед нами поставили какую-то еду в тыквенном сосуде, и, даже такой голодный, я остановился, задумавшись над тем, как мне переправить еду в рот.
   Блюдо это – пои-пои – основное для островитян, изготавливается оно из плодов хлебного дерева. Оно немного напоминает клей, имеет желтый цвет и терпковатый вкус.
   Мгновение я с тоской смотрел на сосуд, затем, не в силах более разводить церемонии, погрузил руку в рыхлую массу и, к шумной радости туземцев, вытащил ее, с этим пои-пои, прилипшим длинными нитями к пальцам. Масса была такая густая, что я потянул за собой всю тыкву и приподнял ее с циновки, на которой она стояла. Эта неловкость вызвала у дикарей безудержный хохот, тем более Тоби повторил ее вслед за мной.
   Когда веселье улеглось, Мехеви, давая нам знак смотреть внимательно, обмакнул палец правой руки в еду и, быстро им повертев, вытащил обмазанным пои-пои. Другим своеобразным приемом он предотвратил падение пои-пои на землю, поднес ко рту и извлек совершенно чистым.
   Этот спектакль был, очевидно, предназначен для нашего наставления; я повторил попытку, но она тоже не увенчалась успехом.
   Голодного, однако, мало интересуют приличия, и мы с Тоби приняли участие в трапезе – неуклюже, вымазав себе лица и руки, почти до запястья. Пои-пои ни в коем случае не неприятен для европейца, хотя так может показаться на первый взгляд. По прошествии нескольких дней я привык к его особому вкусу и затем даже полюбил его.
   Принесли и другие блюда, некоторые из них были очень вкусны. Мы завершили пиршество двумя молодыми кокосами, после чего насладились успокаивающими затяжками табака из причудливо вырезанной трубки, которую пустили по кругу.
   Во время трапезы местные жители смотрели на нас с большим любопытством, наблюдая за малейшими нашими движениями. Особенно они удивились, когда мы стали снимать одежду, промокшую под дождем. Они разглядывали наши белые тела и, казалось, совершенно не в состоянии были объяснить, почему наши тела белы, а лица имеют смуглый оттенок (мы провели шесть месяцев до палящим солнцем экватора). Они щупали нашу кожу, а некоторые даже нюхали ее.
   Их поведение едва не внушило мне мысль, что они никогда прежде не видели белого человека; однако через несколько мгновений я убедился, что так быть не могло.
   Страшные истории об этой части острова привели к тому, что корабли никогда не входили в эту бухту, а тайпи не покидали свою долину, так как враждовали с соседними племенами. Однако некоторые бесстрашные капитаны рисковали все же входить в бухту, с вооруженным экипажем и в сопровождении переводчиков. Туземцы, жившие рядом с морем, замечали чужаков задолго до того, как те входили в их воды, и громко объявляли об их прибытии. Переводчик сходил на берег с товарами, предназначенными для обмена, а лодки находились на линии прибоя, и каждый человек был готов при первом знаке налечь на весла и уйти в открытое море. Как только договоренность достигалась и обмен совершался, посетители спешно удалялись от острова, который они справедливо считали опасным.
   Неудивительно, что жители долины проявляли по отношению к нам такое любопытство. Я не сомневаюсь, что мы были первыми белыми мужчинами, которые когда-либо проникли таким образом на их территории, или, по крайней мере, первыми, кто когда-либо приходил в долину с гор. Что привело нас туда – должно было быть для них полнейшей загадкой, но мы не знали их языка и не могли ничего объяснить. Все, что мы могли им рассказать: мы прибыли из Нукухивы, местности, с которой они воевали. Это сообщение вызвало у них шквал эмоций.
   – Нукухива мотарки? – спрашивали они.
   Конечно же, мы отвечали отрицательно.
   Они забросали нас тысячей вопросов, из которых мы могли понять только, что речь идет о последних передвижениях французов, к которым они испытывали, казалось, самую лютую ненависть. Они так хотели узнать об этом, что продолжали задавать вопросы даже после того, как мы показали, что совершенно не в состоянии ответить на них. Все было напрасно; в конце концов они смотрели на нас в отчаянии, как будто мы хранили бесценные для них сведения, но как узнать о них, туземцы не представляли.
   Через некоторое время островитяне разошлись, и мы остались с постоянными жителями хижины. По нашим предположениям, было около полуночи. Туземцы дали нам свежие циновки, накрыли несколькими складками таппы и, потушив огонь, улеглись рядом с нами и после недолгого бессвязного разговора вскоре крепко заснули.
Глава 11
   Измотанный Тоби крепко спал рядом со мной, а мне мешала заснуть боль в ноге, и я перебирал в уме страшные последствия нашего положения. Тайпи или гаппары? Я вздрогнул, осознав, что сомнений нет. Что приготовила нам судьба? Конечно, нам не причинили зла, нас гостеприимно встретили. Но можно ли положиться на изменчивые настроения островитян?
   Только под утро я смог задремать. Сон мой был тревожным. Проснувшись, я увидел лица склонившихся надо мной туземцев. Был уже день: в доме было много молодых женщин и девушек, украсившихся цветами. Женщины разглядывали нас, не скрывая восторга и любопытства.
   Чуть позже в дом вошел восхитительный воин. Яркие длинные перья тропических птиц были расположены полукругом на голове, а их концы закреплены полумесяцем из золотых бусин. Шею украшали несколько огромных ожерелий из клыков вепря, самые длинные из них лежали на широкой груди воина. В уши он вставил два зуба кашалота. Его чресла опоясывали тяжелые куски темно-красной таппы со сплетенными кистями, а кольца и браслеты из человеческих волос дополняли картину. В руке он держал длинное полукопье-полувесло. На поясе висела богато украшенная трубка с красным тростниковым чубуком. Все тело украшала искусная татуировка. Две широкие полосы перекрещивали глаза и спускались чуть ниже ушей, где соединялись полосой, тянущейся вдоль губ и составляющей основание треугольника.
   Черты воина показались мне знакомыми. Когда он повернулся лицом и я снова увидел его украшения и встретился глазами со странным взглядом, то узнал Мехеви. Он сразу же ответил на мое приветствие, очевидно радуясь эффекту, который произвел его вид.
   Нашу беседу затрудняло то, что я не понимал языка – это, казалось, очень огорчало вождя. Мехеви заметил, что моя нога распухла. Он подошел, внимательно осмотрел ногу и послал мальчика с каким-то поручением. Через несколько минут мальчик вернулся с пожилым туземцем, лысина которого блестела словно кокосовый орех, а серебряная борода доходила почти до пояса. Голову его украшала повязка, сплетенная из листьев дерева ому; она была надвинута на брови, наверное, чтобы защитить глаза от яркого солнца. Он опирался на длинную тонкую палку, похожую на жезл, а в руке держал веер из зеленых листьев кокосовой пальмы. Плащ из таппы свободно висел на сутулой фигуре.
   Мехеви указал старику на место между нами и попросил его осмотреть мою ногу. Знахарь начал щипать и бить ее так, что я заревел от боли. Я попытался сопротивляться, но это было не так-то легко. Старик, бормоча заклинания, продолжал свое дело. Мехеви же удерживал меня и подбодрял злодея продолжать пытку.
   Почти обезумев от ярости и боли, я оглашал криками всю хижину, и Тоби всеми способами пытался прекратить мои мучения. Наконец лекарь закончил лечение, и я упал навзничь почти без чувств. Знахарь взял из сумки, висевшей у него на груди, какие-то травы, смочил их в воде и приложил к больной ноге, шепча заклинания. Затем он перевязал ногу и удалился.
   Мехеви ушел, и к закату солнца с нами осталась всего дюжина островитян, постоянно живших в хижине. Я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить больную ногу, и рассматривал наше новое жилище. Хижина стояла на помосте из больших камней, примерно восьми футов в высоту. Спереди оставалась узкая полоса, где дом не доходил до края каменной кладки (туземцы называли ее пай-пай); огороженная тростниковым плетнем, она напоминала веранду. Хижину выстроили из бамбуковых стволов, поставленных вертикально и скрепленных поперечными балками, перевязанными ремнями из коры. Задняя ее сторона, из поставленных в ряд кокосовых ветвей, переплетенных тонкими листьями, отклонялась от вертикали и возвышалась футов на двадцать от каменной кладки; покатая крыша из пальмовых листьев круто спускалась, не доходя до земли футов на пять. С карниза свешивались кисти. Фасад был сделан из легкого тростника, украшенного пестрыми перевязками.
   Длина хижины составляла почти двенадцать ярдов, а ширина не достигала и двенадцати футов. Чтобы войти в нее, приходилось нагибаться. В комнате лежали два длинных, хорошо отполированных ствола кокосовой пальмы; один из них прилегал вплотную к задней стене, а другой лежал на расстоянии приблизительно двух ярдов; пространство между ними было застлано множеством красивых циновок. Это пространство было общим ложем.
   Под крышей висело несколько больших тюков, завернутых в грубую таппу; там хранились праздничные костюмы и предметы одежды. Вдоль стены были расставлены копья, дротики и другое оружие. Перед хижиной был небольшой навес, где хранилась домашняя утварь. В большом сарае из кокосовых ветвей готовили пищу.
Глава 12
   Главой семейства, жившего в хижине, был Кори-Кори. Мехеви поручил меня его заботам. На вид Кори-Кори было лет двадцать пять; он был шести футов ростом, крепкий, хорошо сложенный. Голова его была обрита, оставались только два круглых местечка на темени, где волосы завязывались в два узла, напоминавших рога. Борода и усы свисали небольшими кисточками с верхней губы и с подбородка.
   На лице Кори-Кори было три широкие полосы татуировки: одна шла по линии глаз, другая через нос, третья вдоль губ – от уха до уха. Тело же его было покрыто изображениями птиц, рыб и бесчисленного множества неизвестных существ.
   С Кори-Кори жили его родители: старик отец, Мархейо, почти выживший из ума, и мать, добрая Тайнор, бойкая и хлопотливая старуха, всегда занятая хозяйством; трое юношей, занятых ухаживанием за девушками, питьем арвы и курением табака; несколько девушек, занимавшихся изготовлением таппы и часто убегавших пошалить и поболтать с подругами.
   Моей любимицей стала Файавэй. Она была воплощением женской красоты. Легкая гибкая фигура, оливковая кожа, безупречный овал лица, полные губы, темные волосы, мягкие нежные руки… Ее странные синие глаза, в задумчивости спокойные и непроницаемые, излучали сияние, как звезды.
   У Файавэй было мало татуировок, всего три маленькие точки, не больше булавочной головки, над губой, и две параллельные линии на плече, на расстоянии трех сантиметров одна от другой и примерно девяти сантиметров в длину – промежуток между ними был заполнен тонко вычерченными фигурками.
   Домашняя одежда Файавэй и остальных девушек состояла из пояса, сделанного из древесной коры с висящими листьями или куска таппы. Для прогулок они надевали туники из белой таппы, спускающиеся от груди до колен, а от солнца защищались плащами из той же ткани.
   Файавэй и ее подруги любили украшать себя драгоценностями: и в ушах, и вокруг шеи, и на кистях. Но их драгоценностями были цветы. Иногда девушки надевали ожерелья из мелких красных цветочков, нанизанных на волокна таппы, или втыкали белый бутон в дырочку в мочке, и нежные лепестки были похожи на жемчужину.
   Кори-Кори принес нам еды и настоял на том, чтобы кормить меня из рук. Я, конечно, воспротивился, но пришлось смириться. После ужина Кори-Кори разложил циновки для ночлега, приказал мне лечь, укрыл плащом из таппы. Лишенный сна в течение предыдущих ночей, я стремился скорее воспользоваться возможностью уснуть, к тому же боль в ноге утихла.
   На следующее утро я нашел Кори-Кори лежащим рядом со мной с одной стороны, а Тоби – с другой. Я чувствовал себя значительно лучше и согласился на предложение Кори-Кори помыться, хотя боялся, что ходьба причинит мне боль. Кори-Кори, пригнувшись, как носильщик, дикими выкриками и жестами дал понять, что я должен влезть к нему на спину, а он отнесет меня к ручью.
   Наше появление собрало целую толпу зрителей. Как только я обхватил руками шею Кори-Кори и он потащил меня, толпа последовала за нами, крича и прыгая. Достигнув ручья, Кори-Кори прошел вброд до середины и посадил меня на гладкий черный камень. Он помогал мне мыться, окуная в воду, как нянька окунает маленького ребенка в ванну.
   В тот же день после обеда Мехеви еще раз нанес нам визит. Благородный островитянин, казалось, был все в том же приятном расположении духа и был так же сердечен. Пробыв с нами около часу, он поднялся и, показывая, что хочет уйти, пригласил Тоби и меня последовать за ним. Я взглянул на ногу, но Мехеви указал на Кори-Кори. Взобравшись на спину туземца, я последовал за вождем.
   Мы прошли некоторое расстояние, и Кори-Кори начал задыхаться под тяжестью. Я слез и, опираясь на копье Мехеви, стал сам переправляться через многочисленные препятствия, обходя обломки скал и карабкаясь по узким проходам над обрывами.
   Взобравшись на значительную высоту, мы пришли к месту назначения. Здесь были расположены священные рощи – место празднеств и религиозных обрядов. Под густой тенью священных хлебных деревьев царствовал сумрак. Языческие божества, казалось, властвовали над местностью. Тут и там высились святилища, полускрытые ветвями. Они были построены из огромных глыб черного полированного камня, положенных одна на другую, без цемента, высотой в двенадцать или пятнадцать футов. На них покоился открытый храм, обнесенный частоколом из тростника, внутри которого виднелись остатки приношений: плоды хлебного дерева и кокосовой пальмы.
   Здесь находилось священное место «Хула-хула», обширное продолговатое возвышение, сложенное из камней и кончающееся с двух сторон высокими алтарями, охраняемыми целым строем деревянных идолов; по двум другим сторонам были построены бамбуковые навесы, отверстиями внутрь. Большие деревья, стоящие в середине, были обнесены вокруг стволов легкими помостами, приподнятыми на несколько футов над землей, и опоясаны перильцами из тростника: с них жрецы обычно произносили проповеди.
   Это священное место было защищено строжайшим табу, обрекавшим на немедленную смерть любую женщину, которая коснулась бы его границ или хотя бы ступила на эту землю.
   Невдалеке виднелось довольно большое строение, где жили жрецы. По соседству было другое здание, построенное на каменной кладке по крайней мере в двести футов длиной, но не больше двадцати шириной. Фасад был открыт, и от одного конца до другого тянулась узенькая терраса, огражденная камышовым плетнем. Внутри пол был устлан циновками, лежащими между стволами кокосовой пальмы.
   Сюда Мехеви и повел нас. Как только мы приблизились к строению, женщины отделились от толпы, следовавшей за нами, и, стоя в стороне, позволили нам пройти вперед.
   Войдя в дом, я был удивлен, увидев шесть мушкетов, прислоненных к бамбуковой стене, на стволах которых висело по мешочку с порохом. Вокруг мушкетов было множество копий, весел, дротиков и дубинок.
   Когда мы шли вдоль строения, нас поразили четыре или пять уродливых стариков. Тела их были того тускло-зеленого цвета, который со временем приобретает татуировка. Их кожа имела ужасный чешуйчатый вид, местами висела крупными складками. Головы их были совершенно лысы, а безбородые лица очень морщинисты. Пальцы на ногах, как линии морского компаса, указывали на все стороны света. Это, вероятно, происходило оттого, что в течение почти столетия существования пальцы на ногах никогда не были как-нибудь сжаты обувью и в старости, не желая близкого соседства друг с другом, устремились в разные стороны.
   Старики, казалось, потеряли способность двигаться и сидели на полу, скрестив ноги, словно в оцепенении. Они почти не обращали на нас внимания, кажется, не сознавая нашего присутствия, пока Мехеви усаживал нас на циновки.
   Через несколько минут вошел мальчик с деревянным блюдом, наполненным пои-пои; я снова вынужден был принять заботы своего усердного слуги. Последовали и другие блюда, и Мехеви гостеприимно приглашал нас есть и подавал достойный пример.
   Когда пиршество было окончено, я закурил трубку, которая переходила от одного к другому. Под влиянием ее действия, тишины и теней приближающейся ночи мы с Тоби задремали. Вождь и Кори-Кори заснули рядом с нами.
   Я очнулся от тревожного сна около полуночи и, приподнявшись, увидел, что мы одни. Тоби спал, но наши спутники исчезли. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было дыхание стариков. Кроме них, в хижине никого не было.
   Предчувствуя недоброе, я разбудил Тоби, и мы стали шепотом совещаться. Вдруг из глубины рощи показались высокие языки пламени, в одно мгновение осветившие ближайшие деревья и погрузившие в еще больший мрак то, что нас окружало. Темные фигуры двигались вперед и назад перед пламенем, танцевали и прыгали вокруг костра; они казались демонами.
   – Что это может значить, Тоби? – спросил я с ужасом.
   – Ничего, – ответил он, – разводят огонь, я думаю.
   – Огонь! – воскликнул я, и сердце мое отчаянно забилось. – Какой огонь?
   – Огонь, чтобы зажарить нас. Ради чего еще людоеды поднимут такой переполох?
   – Прекрати так шутить, Тоби!
   – А ты когда-нибудь слышал, чтоб я шутил? Для чего же они кормили нас так три дня? Будь спокоен, нас съедят в эту прекрасную ночь. Вот и огонь готов… Они идут за нами! – воскликнул он, когда четверо островитян поднялись на ступени и стали приближаться к нам.
   Они вошли бесшумно, даже крадучись. Холодный пот выступил у меня на лбу, и, онемев от ужаса, я ждал, что с нами будет.
   Внезапно тишину нарушил голос Мехеви.
   – Томмо, Тоби, кай-кай (кушать)! – обратился он к нам.
   – Кай-кай! – сказал Тоби угрюмо. – Хорошо, зажарь нас. Но что это? – добавил он, когда появился еще один дикарь, несший большое деревянное блюдо с дымящимся мясом; дикарь поставил блюдо у ног Мехеви. – А, зажаренный младенец! Но я не хочу этого! Я был бы порядочным дураком, если бы дал себя разбудить среди ночи, накормить и напоить, для того чтобы стать обедом для шайки людоедов! Я лучше уморю себя голодом! Не ешь ни кусочка из того, что они тебе дают! Откуда мы знаем, что это?
   – Попробую, чтобы узнать, – сказал я, разжевывая кусок, который Кори-Кори положил мне в рот. – Превосходно! Очень похоже на телятину.
   – Это жареный младенец, клянусь! – вскричал Тоби. – Телятина! Почему же мы не видели на острове ни одного теленка?
   Действительно, откуда они могли достать это мясо? Я решил выяснить: повернувшись к Мехеви, я скоро дал ему понять, что хочу, чтобы принесли свет. Я внимательно вгляделся в миску, но увидел только куски самого обыкновенного поросенка.
   – Пуарки! – воскликнул Кори-Кори.
   Так мы узнали, как называется на языке тайпи свинья.
   На следующее утро, после того как нас снова угощал гостеприимный Мехеви, Тоби и я встали, чтобы уйти. Но вождь просил нас отложить уход.
   – Або, або! (Подождите, подождите!) – сказал он.
   Мы уселись. Кори-Kори рьяно распоряжался среди туземцев, занимавшихся непонятными нам делами.
   Но мы не остались в неведении долго, через несколько минут вождь подозвал нас, и мы поняли, что он отбирал своего рода почетный караул, для того чтобы сопровождать нас обратно в дом Мархейо.
   Шествие возглавлялось двумя внушительного вила дикарями, каждый из которых был снабжен копьем, с конца которого струился вымпел молочно-белой таппы. После них шли несколько молодых людей, несущих сосуды с пои-пои, а за ними – четыре дюжих парня, поддерживая на длинных бамбуковых шестах, на высоте по крайней мере двадцати футов от земли, большие корзины фруктов и печеных плодов хлебного дерева. Следом мальчики несли гроздья спелых бананов и очищенных кокосовых орехов в корзинах, изготовленных из листьев и ветвей кокосовых пальм. Последним шел здоровяк, державший над головой деревянную лопату, с помощью которой надлежало утилизировать остатки нашего полуночного праздника, скрытые от глаз, однако, листьями хлебного дерева.
   Удивленный, я не мог скрыть улыбку. Мехеви, казалось, собирался пополнить кладовую старика Мархейо и, возможно, опасался, что без его предосторожности гости могут чувствовать себя не так хорошо, как только можно мечтать.
   Как только я сошел со спины Кори-Кори, процессия сформировалась заново, мы оказались в ее центре. Иногда я освобождал от себя Кори-Кори, опираясь на копье.
   Когда мы двинулись в указанном порядке, туземцы завели какой-то речитатив, который продолжали, пока мы не прибыли на место назначения.
   Пока мы шли, молодые девушки бросались к нам от окружающих деревьев, цеплялись за нашу одежду и сопровождали нас криками веселья и радости, которые чуть не тонули в речитативе. Когда мы приблизились к хижине старого Мархейо, обитатели долины вышли приветствовать нас; дары Мехеви были приняты, воинам оказали почести и проявили самое теплое гостеприимство, словно английский сквайр угощал друзей в прекрасном старом родовом особняке.
Глава 13
   Неделя прошла незаметно. Туземцы относились к нам все внимательнее, обращались с нами безупречно.
   – Ведь они людоеды! – сказал Тоби, когда я их хвалил.
   – Конечно, – ответил я, – но более гуманных и любезных каннибалов не существует, вероятно, в Тихом океане.
   Но я слишком хорошо знал изменчивость настроений островитян, чтобы не мечтать о бегстве из долины и не чувствовать угрозы смерти. Однако я все еще хромал. Я не понимал ни причины, ни характера заболевания, отказался от надежды на выздоровление и предался унынию.
   Несмотря на доброе отношение к себе, я слишком хорошо помнил о переменчивом нраве дикарей и не мог не беспокоиться о том, как покинуть долину и обезопасить себя от страшной смерти, которая, несмотря на улыбчивость туземцев, могла все еще угрожать нам. Но сначала я должен был оправиться от хромоты, поразившей меня; действительно, моя болезнь начала всерьез тревожить; несмотря на травяные лекарства, нога распухала все больше. Мягкие повязки, хотя и успокаивали боль, не устраняли заболевание, и я был убежден, что без лучшей помощи меня ожидают ужасные и долгие страдания.
   Но как получить эту помощь? От хирургов французского флота, который, вероятно, по-прежнему стоит в бухте Нукухивы, их можно легко получить. Но как это сделать?
   Наконец я предложил Тоби поехать на Нукухиву, и, если он не может добиться успеха в возвращении в долину водным путем, в одной из лодок эскадры, он, возможно, достанет для меня некоторые лекарства и вернется по суше.
   Мой товарищ слушал меня молча и поначалу, кажется, не одобрил идею. Правда, он горел нетерпением сбежать отсюда, но не мог оставить меня в беспомощном положении и умолял сохранять хорошее настроение; он заверил меня, что я скоро поправлюсь и через несколько дней отправлюсь с ним в Нукухиву.
   К тому же он не мог вынести мысль о том, чтобы вернуться в это опасное место. А что касается того, чтобы убедить французов выделить нам экипаж шлюпки, то от этого он сразу отказался.
   – Даже если они согласятся, – сказал Тоби, – они только произведут шум в долине, в которой мы могли бы оба быть принесены в жертву этими свирепыми островитянами.
   Возразить было нечего, но все-таки я цеплялся за мысль, что он может добиться успеха в осуществлении моего плана; и, наконец, он согласился попытаться.
   Местные жители яростно воспротивились нашему намерению, и я почти отчаялся получить их согласие. Горе и ужас Кори-Kори были безграничны; он выдавал такие жесты, которые были предназначены донести до нас не только его отвращение к Нукухиве и ее нецивилизованным обитателям, но и изумление, что после знакомства с просвещенными тайпи мы хотим уйти, не дорожа их приятным обществом.
   Тем не менее я возражал, намекая на свою хромоту. Я заверил обитателей долины, что смогу быстро поправиться, если Тоби разрешат принести все, что нужно.
   Было решено, что на следующее утро мой товарищ отбудет в сопровождении одного или двух туземцев, которые укажут ему легкий путь, по которому бухты можно достичь до захода солнца.
   На рассвете следующего дня в нашей хижине царило оживление. Тоби дали запас фруктов и кокосовых орехов.
   Мы попрощались, Тоби обещал вернуться самое большее через три дня. Велев мне держаться, он скрылся из виду под руководством почтенного Мархейо. Мной овладела тоска, и в отчаянии я бросился на циновку.
   Через два часа старый воин вернулся и дал мне понять, что показал ему дорогу и оставил его путешествовать.
   Было уже около полудня того же дня, время, которое эти люди имеют обыкновение проводить во сне, и я лежал в окружении своих спящих соседей, мучительно страдая от странной тишины, царившей в хижине.
   Я услышал слабый крик, как будто из глубины рощи, которая простиралась возле нашего жилища.
   Звуки становились все громче и ближе, и постепенно вся долина проснулась с дикими воплями. Я поспешил выяснить причину волнения. Кори-Кори, который появился первым, вскоре вернулся, почти задыхаясь и почти обезумев от волнения. Все, что я мог понять, – с Тоби случилась беда. В волнении я выбежал из хижины и увидел толпу, которая с визгом и причитаниями выходила из рощи.
   Когда они подошли ближе, люди удвоили свои крики, а кто-то из девушек воскликнул жалобно:
   – Авха! Авха! Тоби муки мои! (Увы! Увы! Тоби убить!)
   Толпа расступилась, и открылось, по-видимому, безжизненное тело моего спутника. Все лицо, шея, спина и грудь были залиты кровью, которая все еще сочилась из раны. В разгар наибольшего шума и неразберихи тело отнесли в дом и положили на коврик. Разгоняя туземцев, чтобы предоставить место и воздух, я с нетерпением склонился над Тоби и, положив руку ему на грудь, установил, что сердце бьется. Обрадованный, я схватил тыквенный сосуд с водой и обрызгал лицо товарища, а затем, вытирая кровь, с тревогой осмотрел рану. Она была около трех дюймов в длину.
   Через несколько минут Тоби пришел в себя, и, открыв глаза, вновь закрыл их, не издав ни звука. Кори-Кори, который стоял на коленях рядом со мной, держал его руки в ладони, а молодая девушка поддерживала голову, я же продолжал увлажнять товарищу губы и брови. Вскоре бедняга Тоби подал признаки жизни, и мне удалось заставить его сделать несколько глотков воды из скорлупки кокоса.
   Старая Тайнор появилась, держа в руке несколько простейших трав, сок которых, как она показала знаками, поможет ране затянуться. Я подумал, что лучше оставить Тоби в покое. Несколько раз он открыл рот, но, опасаясь за нашу безопасность, я велел ему молчать. В течение двух или трех часов, однако, он смог сесть и достаточно оправился, чтобы рассказать мне, что произошло.
   – Выйдя из хижины с Мархейо, – сказал Тоби, – мы пошли по долине и достигли противоположной горы. Сразу за ней, как сообщил мой проводник, лежала долина Гаппар, а по вершинам гор лежал мой путь в Нукухиву. После небольшого подъема Мархейо остановился и сказал, что не может сопровождать меня дальше, и различными знаками дал понять, что он боится подойти ближе к территории врагов своего племени. Вместе с тем он отметил, что мой путь теперь лежит прямо передо мной, и, сказав «прощай», поспешно спустился с горы.
   В довольно хорошем и радостном настроении я поднялся к вершине. С этих хребтов я увидел враждебные долины. Здесь я сел и немного отдохнул, освежаясь кокосовыми орехами.
   Вскоре я продолжил свой путь по горам и вдруг увидел троих островитян, которые, должно быть, только что вышли из Гаппар и преграждали мне путь. Они были вооружены тяжелыми копьями, по внешности одного из них я понял, что это вождь. Они поманили меня к себе.
   Без малейшего колебания я приблизился к ним, но вождь, сердито указывая в долину Тайпи и что-то восклицая, взмахнул копьем и поверг меня на землю. Удар причинил эту рану, и я потерял сознание. Как только я пришел в себя, я увидел трех островитян, стоявших на некотором расстоянии.
   Мой первый порыв был бежать за ними; но в стремлении подняться я упал и скатился вниз, в пропасть. Шок, казалось, увеличил мои способности – я поднялся и со всех ног побежал по тропинке. Я знал, что враги преследуют меня. Они страшно кричали, и я, не обращая внимания на рану и на то, что сочившаяся из нее кровь почти ослепила меня, бросился вниз по склону горы со скоростью ветра. Скоро я спустился почти на треть расстояния, и дикари прекратили крики, и вдруг потрясающий вопль ворвался в ухо, и в то же время тяжелые копья пролетели мимо меня и застряли в дереве неподалеку. Последовал еще крик, и копья вонзились в землю в нескольких футах от меня. Туземцы издали рев ярости и разочарования; но они боялись, я полагаю, спускаться ниже в долину тайпи и отказались от погони. Я видел, что они возвращались, и продолжил спуск так быстро, как только мог.
   Что могло стать причиной этого яростного нападения гаппаров, я не мог себе представить.
   Пока я был в опасности, я едва чувствовал рану; но когда погоня прекратилась, я начал страдать от нее. Я потерял шляпу, и солнце жгло непокрытую голову. Я чувствовал себя слабым и легкомысленным; но, опасаясь упасть на землю, я, шатаясь, все-таки спустился в долину и не помню больше ничего до того момента, как обнаружил себя лежащим на циновках, а вас – склонившимися надо мной с водой.
   Таков был печальный результат путешествия Тоби. Я понял, что, к счастью, он упал рядом с местом, где местные жители ходили собирать хворост. Его увидели и подняли тревогу, подобрали и поспешили с ним в долину.
   Это напомнило нам, что мы были окружены враждебными племенами, на территории которых не могли надеяться пройти на нашем пути к Нукухиве, не столкнувшись с последствиями их дикой обиды.
   Наши друзья тайпи воспользовались этим случаем, чтобы призывать нас и дальше наслаждаться жизнью среди них, противопоставляя свой теплый прием враждебности соседей. Они также отмечали склонность гаппаров к каннибализму, но отвергали всякие подозрения в том, что и сами принимали участие в жутком обычае. Они также не преминули подчеркнуть природную прелесть своей долины, а также обилие фруктов, превосходящее богатство всех окружающих мест.
   Кори-Кори, казалось, испытывал такое искреннее желание убедить нас, что при почти полном незнании языка заставил нас понять то, что он говорил.
   – Гаппар кикино нуи! – воскликнул он. – Нуи, нуи, ки, ки каннака! (Это страшные гаппары! Очень много мужчин!)
   До сих пор он сам объяснял различными жестами, выскакивая из хижины и с отвращением указывая на долину Гаппар, возвращаясь к нам и показывая, как захватывает зубами мясистую часть моей руки, что люди, живущие там, ничего не имели бы против того, чтобы полечить меня таким образом.
   Убедившись, что мы все поняли, он приступил к остальному.
   – Ах! Тайпи муртаки! Нуи, нуи, нуи, вай нуи нуи, вай нуи нуи, нуи пои пои пои, нуи коко! (Ах, тайпи! Это прекрасное место, нет опасности голодать здесь, скажу я вам! Хлеб-фрукты-много воды-много пудинг-а-а! Много всего!)
   Все это сопровождалось бурными знаками и жестами, которые невозможно было не понять.
Глава 14
   За несколько дней Тоби оправился от последствий своего приключения с воинами-гаппарами. Рана на голове быстро затягивалась благодаря лечению добрейшей Тайнор. Мне повезло меньше, чем товарищу. В нынешнем состоянии я не мог оставить долину и, опасаясь какого-нибудь каприза островитян, возложил все надежды на выздоровление и стал жертвой самых мрачных мыслей.
   Мной овладело глубокое уныние, и ни дружеские увещания моего спутника, ни преданное внимание Кори-Kори, ни влияние Файавэй не могло меня успокоить.
   Однажды, когда я лежал на циновке, Тоби, который за час до этого ушел, вдруг поспешно вернулся и радостно сказал, чтобы я развеселился и успокоился: он предполагал, судя по поведению туземцев, что к берегу приближаются лодки.
   Эта новость подействовала на меня магически. Вскочив с циновки, я убедился, что происходит что-то необычное. Доносились крики – «боти! боти!» (лодки, лодки!), сначала слабые и далекие, затем все ближе и громче. Это был голосовой телеграф местных жителей; с его помощью известие в несколько минут доходило от моря до самых отдаленных жилищ – расстояние в восемь или девять миль.
   Мы никогда не видели островитян в таком возбужденном состоянии, и это доказывало, что такие события происходили редко. Когда я подумал о том, сколько еще пройдет времени, прежде чем опять представится случай бежать, стало бесконечно жаль, что нет сил воспользоваться первой возможностью.
   Было ясно, что туземцы очень боятся опоздать к прибытию лодок и не сделать нужных приготовлений. Тоби, который решил сопровождать островитян, заявил, что мои надежды достигнуть берега и воспользоваться возможностью бежать – неосуществимы.
   – Разве ты не видишь, – сказал он, – туземцы и те боятся опоздать. Разве ты поспеешь за нами? Если ты попытаешься казаться спокойным и равнодушным, то развеешь их подозрения, и я не сомневаюсь, что они позволят мне идти с ними на берег. Если мне удастся пробраться к лодкам, я дам знать о тебе, и тогда будут приняты меры для нашего побега.
   Я согласился с его доводами и с интересом следил за туземцами. Как только они поняли, что я собираюсь остаться, они не стали возражать против его предложения и даже встретили его с радостью.
   Островитяне поспешно шли по дороге, ведущей к морю. Я пожал руку Тоби и дал ему свою соломенную шляпу для защиты от солнца. Он обещал мне вернуться, как только лодки отвалят от берега, и через несколько минут исчез за поворотом.
   Вскоре крики туземцев замерли вдали. В долине остались только Кори-Кори, его отец и несколько стариков.
   К закату островитяне начали возвращаться, но Тоби я не видел. Я терпеливо ждал. Наконец я увидел Тайнор и девушек и юношей, живших в ее хижине. Тоби не было. Предчувствуя беду, я стал расспрашивать островитян. Одни давали понять, что Тоби вернется очень скоро, другие – что они не знают, где Тоби, а третьи – что он сбежал и никогда не вернется. Боясь, что с ним случилась беда, я отыскал Файавэй и постарался узнать у нее правду.
   Мои вопросы огорчили ее. Она оглядывалась то на одного, то на другого, не зная, что ответить. Наконец она дала мне понять, что Тоби уехал на лодках, которые подходили к берегу, но обещал вернуться через три дня.
   Я мысленно обвинил Тоби в вероломстве, но потом, немного успокоившись, устыдился своего подозрения. Конечно же, он отправился не дальше, чем в Нукухиву, чтобы ускорить мое освобождение, он вернется с необходимыми лекарствами, а когда я поправлюсь, для нашего бегства не будет препятствий.
   Следующий день прошел без каких бы то ни было напоминаний о Тоби. Туземцы, казалось, избегали разговоров о нем. Это возбудило во мне подозрения. Но когда наступила ночь, я поздравил себя с тем, что прошел уже второй день и что завтра Тоби опять будет со мной.
   Но мой товарищ не появлялся. Прошло три дня, я решил, что он приедет завтра. Но он не приехал. Однако я не отчаивался: он мог задержаться, он ждет отплытия судна в Нукухиве и через день или два появится.
   Но проходил день за днем, Тоби не возвращался, и наконец надежда оставила меня.
   «Он уехал и оставил меня одного, – думал я. – Но, может быть, туземцы разделались с ним? – приходила в голову новая мысль. – Может быть, этим объясняются их смущение и неясные ответы? Или его захватило другое племя?» От товарища не было никаких известий.
   Ко мне теперь туземцы стали относиться еще более заботливо и внимательно, выказывая глубокое почтение.
   Кори-Кори ни на мгновение не покидал меня, если только его не отвлекала необходимость исполнить мое же желание. Дважды в день, утром и вечером, он таскал меня на спине к ручью и купал.
   Часто на закате он относил меня в такое место на берегу, откуда открывался вид особенно прекрасный, успокаивающе действовавший на мою душу. Вода здесь плавно текла между покрытых травой берегов, поросших хлебными деревьями, чьи развесистые ветви переплетались в пышный зеленый балдахин. В траве над водой возвышались гладкие глыбы черного камня. У одной из таких глыб была плоская верхушка, образовывавшая прекрасное ложе.
   Я часами лежал под покрывалом из тончайшей таппы, и прекрасная Файавэй, сидя рядом, обмахивала меня опахалом из молодых кокосовых побегов, отгоняя насекомых, а Кори-Кори, чтобы развеять мою тоску, нырял и кувыркался в воде…
   Мой взгляд останавливался на обнаженном теле юной девушки, стоящей по пояс в прозрачной воде, – тонкой сеткой она ловила крохотных рачков, излюбленное лакомство местных жителей.
   Я смотрел, как стайка молодых женщин, усевшись на камне посреди реки, болтая и смеясь, полирует и истончает скорлупу кокосов – ее для этого погружают в воду и натирают камешками. Таким образом получаются легкие и изящные сосуды для питья, чем-то напоминающие кубки…
   Каждый вечер девушки собирались возле меня на циновках и, отогнав Кори-Кори – тот отходил лишь чуть в сторону и наблюдал за ними с откровенной ревностью, – натирали ароматным маслом, выжатым из растолченного корня растения эйка. Крайне приятное действие оказывает сок, добытый из корня эйка, когда его втирают в кожу милые нежные руки, во время этой процедуры я забывал все беды и тоску…
   Иногда прохладными вечерами Кори-Кори выводил меня на площадку перед хижиной и усаживал, обмотав целым рулоном таппы, чтобы защитить от насекомых. Потом он приносил трубку и передавал, разожженную, мне. Нередко ему приходилось добывать огонь, а проделывал он это вот каким способом.
   В каждом доме можно найти сухой и гладкий полусточенный гибискусовый чурбак футов шести высотой и при нем – палочку не более фута в длину и, вероятно, толщиной в дюйм. Предметы эти так же обычны здесь, как в наших домах – коробок со спичками в кухонном шкафу.
   Прислонив большой сук наклонно к какому-нибудь предмету, Кори-Кори садился на него верхом и, взяв обеими руками меньший деревянный кусок, начинал медленно водить заостренным концом вверх и вниз по большой деревяшке на протяжении нескольких дюймов. Скоро в дереве образовывалась узкая ложбинка, оканчивающаяся с одной стороны небольшой ямкой, где кучкой накапливалась древесная пыль, получаемая при трении. Кори-Кори постепенно увеличивал темп. Приближаясь к цели, он дрожал и прерывисто дышал, а глаза его готовы были выскочить из орбит. Это был самый ответственный момент: все прежние усилия пропали бы даром, если бы он не смог поддержать скорость до тех пор, пока появилась бы искра. Внезапно он останавливался и оставался совершенно недвижим. Через секунду тонкая струйка дыма спиралью взвивалась в воздух, кучка древесной пыли вспыхивала…
   Мне кажется, что это было самым сложным, что доводилось делать обитателям долины Тайпи. И если бы я достаточно знал их язык, я обязательно обратился бы к влиятельным туземцам с предложением срочно создать институт благородных весталок, чтобы они поддерживали необходимое условие жизни – огонь; тогда не понадобилось бы затрачивать столько сил и терпения…
Глава 15
   Все обитатели долины хорошо относились ко мне, а родственники Мархейо, с которыми я жил под одной крышей, усердно заботились обо мне. Они постоянно угощали меня разнообразными блюдами, а когда я, насытившись, отказывался от еды, говорили, что плохой аппетит можно возбуждать острыми приправами.
   Для этого старик Мархейо на рассвете отправлялся к морю, чтобы собрать морские травы – некоторые водоросли считаются здесь драгоценными специями. Под вечер он возвращался и приносил несколько кокосовых скорлупок, наполненных тиной… Из этого он готовил салаты – но, попробовав их один раз, я навсегда отказался от этого угощения…
   Редкость увеличивает ценность! В одном из уголков долины, вблизи моря, девушки иногда собирали пригоршню соли; это обычно являлось результатом труда шести человек в течение дня.
   Это угощение они приносили в наш дом и в знак особого уважения, разложив передо мной на земле широкий лист, высыпали на него соль – крупинку за крупинкой.
   Тайпи ценят соль очень высоко, и, я думаю, за бушель обыкновенной соли можно скупить всю недвижимость в долине Тайпи. С одной щепотью соли и четвертью хлебного плода в руках, верховный вождь посмеялся бы над роскошью парижан…

   Хлебное дерево известно и распространено у тайпи, и я считаю нужным описать и его, и способы приготовления плодов.
   Хлебное дерево – столь неотъемлемая часть островного пейзажа, как вяз в Новой Англии. Оно напоминает его и высотой, и раскидистостью ветвей, и величием.
   Листья хлебного дерева большие, в зубцах и фестончиках. Осенью цвет их поистине восхитителен.
   Лист, сорванный в определенный день в конце года, когда все цвета радуги как будто смешаны на его поверхности, местные жители используют в качестве роскошного головного убора. Лист разрезают, раздвигают половинки, и в него просовывается голова, спереди лист заламывается надо лбом, образуя козырек, а остальная часть составляет как бы поля шляпы.
   Плоды хлебного дерева напоминают круглую дыню средних размеров. Вся его поверхность усеяна маленькими шишечками. Корка не толще одной восьмой дюйма, и очищенный от нее спелый плод представляет собой красивый шар белой мякоти, съедобный, кроме тонкой сердцевины, которую легко вынуть. Чтобы употребить в пищу, плод хлебного дерева обрабатывают огнем.
   Самый простой способ – зарыть свежие, еще зеленые плоды в золу, как пекут в костре картошку. Минут через десять-пятнадцать зеленая корка чернеет и трескается, и в трещинах проглядывает молочно-белое нутро. Остынув, корка отпадает, и вы получаете мякоть в самом чистом и самом аппетитном виде. Она очень нежна и вкусна.
   Иногда туземцы выхватывают испеченный плод из золы, горячим выдавливают из растрескавшейся кожуры в холодную воду и размешивают. Это называется бо-а-шо. Мне эта смесь никогда не нравилась, да и среди просвещенных тайпи она не в почете.
   Существует поистине королевское блюдо из плодов хлебного дерева. Плод вынимают из огня, очищают от кожуры и сердцевины, затем горячим толкут в плоской каменной ступе. Далее спелый кокосовый орех раскалывают надвое и мелко крошат ядро – острым обломком раковины. Мякоть кокоса натирают об острые зубцы жемчужной раковины, укладывают в мешок из волокнистой сетки и выдавливают на размятый хлебный плод.
   Блюдо называется коку, и ничего прекраснее я в своей жизни не ел…
   Главные блюда из плодов хлебного дерева, называются эймар и пои-пои.
   Когда в долине поспевают плоды хлебного дерева, островитяне собирают урожай. Плоды очищают от кожуры и сердцевины, толкут каменными пестами в тестообразную массу, тутао. Затем ее разделяют, тщательно оборачивают в несколько слоев листьев, перевязывают волокнами коры и закапывают в большие ямы, откуда достают по мере необходимости.
   В земле тутао может лежать годами. Считается даже, что со временем оно становится только лучше. Однако для съедобности его подвергают еще одной процедуре. В земле роют углубление – своеобразную примитивную печь; дно выкладывают камнями и разводят огонь. Когда камни достаточно разогреваются, золу тщательно выгребают, камни застилают слоем листьев, на них тутао и покрывают еще одним слоем листьев. Затем быстро засыпают землей, чтобы получилась небольшая круглая горка.
   Запеченное таким способом тутао называется эймар – в печи оно превращается в янтарную лепешку, терпковатую, но вкусную.
   Из эймар готовят пои-пои. Делается это очень быстро. Лепешку помещают в сосуд с водой, размачивают, перемешивают – и пои‑пои готово. Способ, которым его едят, я уже описывал.
   Хлебные деревья на Маркизских островах поистине великолепны – они разрастаются до огромных размеров и укрывают долины густыми рощами.
Глава 16
   Вспоминая все знаки уважения и любви, которые оказывали мне обитатели долины, я удивляюсь: как мог оставаться во власти самых мрачных предчувствий и жить в глубокой тоске? Правда, непонятное исчезновение Тоби могло само по себе внушить недоверие к дикарям, особенно если помнить, что эти люди являлись, в сущности, каннибалами.
   Боль в ноге очень беспокоила меня. Примочки доброй Тайнор, традиционное в лечение старого знахаря и заботливый уход верного друга Кори-Кори все же не смогли меня вылечить. Меня мучили приступы мучительной боли… С такой болезнью я не мог бы покинуть долину, а случай, происшедший вскоре после исчезновения Тоби, убедил меня, что тайпи по неизвестной мне причине будут этому препятствовать.
   Однажды утром я заметил, что все вокруг странно взволнованы. Оказалось, прошел слух, что в залив входят какие-то лодки. Все пришли в смятение.
   В тот день боль в ноге утихла, и я в радужном настроении отправился с Кори-Кори к вождю Мехеви в его дом, называемый Тай и расположенный в заповедных рощах.
   Я лежал на циновках в обществе Мехеви и нескольких вождей, когда пришла весть о лодках. Сердце мое радостно забилось: может быть, это Тоби возвращался за мной…
   Я вскочил, готовый бежать на берег, забыв, как это далеко, и о том, что я почти не могу ходить. Мехеви, увидев, какое впечатление на меня произвели полученные известия и как я жажду поскорее попасть на берег, принял то каменное выражение, которое поразило меня при первой встрече. И когда я заковылял к выходу, он протянул руку, положил ее мне на плечо и негромко сказал:
   – Эйбо, эйбо! (Подожди!)
   Занятый своими мыслями, я не обратил на него внимания, но тут он приказал:
   – Мои! (Садись!)
   Я двинулся дальше, хотя на моей руке повис Кори‑Кори, пытаясь меня остановить. Тогда все, кто был в доме Тай, вскочили и встали плечом к плечу на краю террасы, преградив мне дорогу, а Мехеви, грозно глядя на меня, повторил приказание.
   Именно в этот момент, стоя лицом к лицу с полусотней дикарей, я впервые по-настоящему почувствовал себя пленником в долине Тайпи. Это ошеломило меня – подтверждались самые худшие мои страхи.
   Сопротивляться было бессмысленно, я опустился на циновки. Тоска овладела мной.
   Я видел, как туземцы спешат к морю. Они, думал я, скоро будут говорить, быть может, с моими соотечественниками, которые спасли бы меня, если бы знали, что я попал в беду. Не передать словами, что я чувствовал и сколько проклятий посылал на голову Тоби, бросившего меня. Напрасно Кори-Кори пытался соблазнить меня едой, разжечь мою трубку и развлечь. Я был подавлен – я и прежде опасался, что так и будет, но никогда не мог додумать эту мысль до конца.
   Я провел в доме Тай несколько часов, пока крики в долине не известили нас о том, что люди возвращаются.
   Приходили лодки или нет, мне так никогда и не удалось узнать. Дикари уверяли, что нет, но я подозреваю, что они просто хотели меня успокоить.
   Этот случай показал, что тайпи намерены удерживать меня в плену. А так как обращались со мной по‑прежнему заботливо и почтительно, я не знал, что и думать. Если бы я мог обучить их чему-нибудь или быть хоть чем-нибудь им полезным, еще можно было бы предположить какой-то их расчет. Но за все время, что я пробыл на острове, местные жители, наверное, всего раза три обращались ко мне за советом. Поэтому их поведение казалось загадочным.

   День проходил за днем, и постепенно я погрузился в апатию. Моя нога стала заживать, опухоль спала, боль уменьшилась, и я надеялся на скорое выздоровление. Островитяне старались развлечь меня. Я гордился тем, что мне удалось оказать им некоторые услуги благодаря вещам, привезенным с корабля, и умению пользоваться иглой и бритвой.
   Когда я как-то развернул сверток с вещами, принесенными с судна, туземцы уставились на его содержимое, точно перед ними была шкатулка с драгоценностями. Они настояли на том, чтобы это сокровище было тщательно сохранено. Сверток привязали к веревке, второй конец которой перекинули через балку, и подвесили под самую крышу. При необходимости я мог легко достать свои вещи. В свертке были бритва, запас иголок и ниток, остатки табаку и несколько ярдов ситца.
   Вскоре я стал осматривать свой гардероб, состоявший из рубашки и пары штанов. Я сбросил с себя матросский костюм и спрятать его на время, а пока решил следовать обычаям жителей долины Тайпи.
   Как-то у меня порвался плащ, и мне захотелось показать островитянам, как легко залатать дыру. Я принялся за починку, и вдруг старик Мархейо хлопнул себя по лбу и, кинувшись в угол, вытащил оттуда грязный и рваный лоскут линялого ситца – вероятно, когда-то он получил его в торговой сделке на берегу – и стал умолять меня показать и тут свое искусство.
   Я согласился, хотя еще никогда не имел дела с такими прорехами. Мархейо в благодарность обнял меня и, сняв повязку, обернул ткань вокруг бедер, вставил в уши украшения, схватил копье и выбежал из хижины.
   Бритва вызывала особенное восхищение тайпи. Нармони, известный герой, тщательнее всех татуированный, как-то попросил меня провести бритвой по его уже бритой голове.
   Дикари обычно бреются с помощью зуба акулы. Немудрено, что Нармони сразу оценил преимущество моей бритвы. Но я дал понять, что не могу исполнить его просьбу, не наточив бритвы. Нармони выбежал из хижины и через минуту притащил каменную глыбу величиной с жернов. Но об этот камень можно было только сломать бритву, и мне волей-неволей пришлось приступить прямо к бритью. Бедный Нармони корчился и извивался, но вытерпел боль. После того как я поработал над его головой тупой бритвой, она выглядела ужасно, но Нармони был доволен, и я не стал его разубеждать.
Глава 17
   Дни шли за днями, но туземцы не меняли отношения ко мне. Постепенно я утратил ощущение времени, перестал различать дни недели и погрузился в апатию, которая обычно наступает после бурных взрывов отчаяния.
   И вдруг нога моя излечилась – опухоль спала, боль утихла, и я чувствовал, что еще немного – и я совсем излечусь от невыносимого недуга.
   Туземцы сопровождали меня гурьбой, куда бы я ни шел, но теперь я был недосягаем для мрачного уныния, еще недавно владевшего мною.
   Теперь я ходил повсюду, и меня везде гостеприимно принимали; меня угощали вкуснейшими плодами, мне прислуживали темноглазые девушки, и я постоянно ощущал заботу и внимание Кори-Кори.
   Однако мне был запрещен доступ к морю; островитяне сопровождали меня повсюду, и я не могу вспомнить ни минуты, проведенной в одиночестве. Нечего было и думать добраться до моря тайком. Но я редко теперь помышлял о бегстве. Я жил сегодняшним днем и гнал от себя мрачные мысли.
   Все в долине Тайпи восхищало меня, и особенно – веселье, царившее здесь. Заботы, печали, обиды и огорчения словно не существовали… Здесь не было ни просрочек по закладным, ни векселей, ни счетов, ни долгов; не было портных и сапожников, заимодавцев и окружных прокуроров, бедных родственников, нищих и долговых тюрем.
   Попросту говоря, в Тайпи не было денег – корня всех зол.
   Здесь не было злобных старух, жестоких мачех, усохших старых дев, разлученных влюбленных, закоренелых холостяков и равнодушных мужей…
   Здесь царила жизнерадостность.
   Дети играли все дни напролет, не зная ссор. В нашей стране они уже через час передрались бы.
   Молодые женщины не завидовали друг другу, не строили из себя утонченных красавиц и не ходили, затянутые в корсеты, прямые и скованные, как куклы, а были свободны, веселы и грациозны.
   Были места в этой долине, где женщины обычно собирались, чтобы украсить себя гирляндами цветов. Лежа в тени роскошных рощ, они плели из только что сорванных цветов и бутонов венки и ожерелья, и казалось, что это свита самой Флоры собралась на празднество…
   У юношей всегда были какие-то занятия и развлечения, но ловили ли они рыбу, выдалбливали пироги или натирали до блеска украшения – между ними никогда не возникало споров или соперничества.
   Зрелые воины величаво ходили из дома в дом, и повсюду их встречали как самых дорогих гостей. А старики, которых в долине было очень много, редко когда поднимались с циновок – они часами лежали, покуривая трубки, и болтали между собой.
   Болезней тайпи не знали. За все время, что прожил у них, я видел только одного больного человека. На их гладкой здоровой коже не бывает пятен и прочих следов перенесенных недугов.
   Как-то раз я забрел в священные рощи, расположенные на полпути к морю, и Кори-Кори предложил мне навестить жившего там Мехеви. В полдень я вместе с Мехеви и другими вождями племени прилег отдохнуть и погрузился в дремоту. Вдруг меня разбудили дикие крики, и, поднявшись, я увидел, что туземцы хватают копья и куда-то бегут. Мехеви схватил мушкеты, стоявшие у стены, и тоже исчез в роще. Среди криков я различил слова: «Гаппар! Гаппар!»
   Островитяне бежали по направлению к долине Гаппар. До меня донесся резкий звук выстрела из мушкета и шум голосов. Женщины неистово кричали. Раздался еще выстрел, и вой с холмов. Затем наступило спокойствие и продолжалось так долго, что я начал думать, будто туземцы решили отложить на время вражду. Вдруг щелкнул третий выстрел. После этого в течение двух часов не было слышно ничего, кроме отдельных криков.
   Все это время рядом со мной были только Кори-Кори и старики туземцы. Кори-Кори считал, что мы находимся в центре великих событий, и пытался заставить меня осознать всю их значимость. Жестами он показывал, как тайпи карают врагов, и каждые пять минут выкрикивал имя Мехеви, давая мне понять, что под его предводительством воины проявляют чудеса храбрости.
   Через некоторое время к нам явился запыхавшийся гонец и сообщил о великой победе, одержанной тайпи:
   – Трусы убежали! Трусы убежали!
   Кори-Кори пришел в экстаз и произнес красноречивое приветствие, из которого я понял, что таковы и были его ожидания и что совершенно бесполезно кому бы то ни было, даже войску пожирателей огня, предпринимать поход против непобедимых героев долины. Я с большим интересом ждал возвращения победителей, опасаясь, что не обошлось без потерь.
   Но я ошибся. Мехеви не подвергал воинов бесполезному риску. Все потери победителей сводилась к одному указательному пальцу и ногтю большого, ушибленной руке и кровотечению из бедра у одного из вождей. Я заключил, что войны островитян не слишком кровопролитны. Впоследствии я узнал, как началась стычка. Было замечено, что несколько гаппаров бродят, очевидно с недобрыми намерениями, на склоне горы, принадлежавшем тайпи. Обитатели долины подняли тревогу, и враг был отогнан к границе. Два или три дня стычку обсуждали, но затем возбуждение спало, и долина погрузилась в обычное спокойствие.
Глава 18
   Здоровье и хорошее расположение духа вернулись ко мне и заставили вновь заинтересоваться окружающим. Мне хотелось получать все возможные удовольствия.
   Главным из удовольствий стало для меня купание в обществе молодых девушек. Мы обычно отправлялись к озеру почти правильной круглой формы, расположенному посреди долины. Красота его была невыразима: по берегам колыхались зеленые заросли, а над ними высились кокосовые пальмы, словно страусовыми перьями увенчанные листьями.
   Девушки плавали так легко и быстро, так естественно чувствовали себя в воде, что я приходил в изумление. Они то скользили у самой поверхности, не двигая даже руками, то внезапно устремлялись вперед, и в воде мелькали их блестящие тела, то ныряя в темную глубину, то снова всплывая на поверхность.
   Помню, как однажды я плюхнулся в озеро, прямо посреди их стайки, и решил затянуть одну из них под воду. Мне тут же пришлось раскаяться. Девушки окружили меня, словно дельфины, вцепились в руки и в ноги и стали топить, пока в ушах не поднялся звон, а перед глазами не поплыли видения. Я мог противостоять им не больше, чем кит – нападающим на него акулам. Наконец они меня отпустили, смеясь над тем, как я пытался их догнать.
   Лодок на озере не было, но один из молодых обитателей хижины Мархейо, руководимый неутомимым Кори-Кори, принес с моря легкий, украшенный резьбой челн. Спущенный на озеро, он, подобно лебедю, плавно скользил по воде. Неожиданно прелестные девушки, прежде резвившиеся в озере вместе со мной, бежали от его берегов – табу распространялось и на челн, и на воды, в которых он пребывал.
   Теперь со мной ходили купаться Кори-Кори с приятелями – я плавал в челне, а они плескались в воде и с веселыми возгласами гонялись за мной. Увы, без девушек прогулки утратили для меня все очарование.
   Однажды утром я в присутствии Кори-Кори пожелал снова увидеть на озере туземок. Тот, взглянув на меня с ужасом, покачал головой и произнес:
   – Табу! Табу!
   Так я окончательно уверился, что нечего и думать о возвращении красавиц, пока челн на озере. Но мне не хотелось расставаться с ним, ведь я собирался не только плавать по озеру, но и катать прекрасную Файавэй. Это глубоко возмутило Кори-Кори: такое намерение не просто расходилось с местными понятиями о приличиях, но и противоречило верованиям.
   Я решил проверить, насколько непреодолимо табу. Мехеви пробовал отговорить меня, но я только удвоил пыл. Видя, что от меня не отделаться, вождь поведал мне, весьма подробно, о происхождении и природе табу. Но его красноречие не убедило меня, как потому, что не понял ни слова, так и потому, что я никак не мог уразуметь, почему мужчине можно садиться в лодку, а женщине – нет. В конце концов Мехеви все же прислушался к голосу рассудка и пообещал поговорить с жрецами.
   Не знаю как, но разрешение жрецы дали, и для Файавэй табу было снято. Боюсь, что ничего подобного в долине никогда не бывало, но нужно было преподать островитянам урок галантности. Как можно было оставить этих милых созданий плескаться в воде, а самим, мужчинам, скользить в челне по поверхности?
   Мы устроили на озере катание с Файавэй и Кори-Кори. Мой слуга принес тыквенный сосуд с пои-пои, полдюжины молодых кокосовых орехов, три трубки, три клубня ямса, да к тому же часть пути нес меня на спине. Груз был не из легких, но Кори-Кори очень гордился своей силой.
   День мы провели прекрасно. Кори-Кори управлял челном с помощью весла, и тот плавно скользил вдоль берега в тени ветвей. Мы с Файавэй сидели рядом на корме, как лучшие друзья. Время от времени она подносила к губам трубку, выдыхала ароматный табачный дым, сдобренный ее сладким дыханием. Как ни странно, мне казалось: ничто так не красит молодую девушку, как курение. Разве не очаровательна красавица, лениво качающаяся в соломенном гамаке, натянутом между апельсиновыми деревьями, и покуривающая хорошую сигару? Но Файавэй, держащая в изящной смуглой ручке длинную желтую тростниковую трубку с резной чашечкой и то и дело выпускающая из нее колечки дыма, была, на мой взгляд, еще восхитительнее.
   Мы провели на озере несколько часов. Закинув голову, я смотрел в ясное тропическое небо или, перегнувшись за корму, в прозрачную воду, и, когда мой взгляд падал на татуированную грудь Кори-Кори или встречался со спокойными задумчивыми глазами Файавэй, мне казалось, что я в королевстве фей – и это было поистине удивительно.
   Это красивое озеро было самым прохладным местом в долине, и я стал приходить сюда каждый день…
   Однажды я высадил Кори-Кори на берег, взял весло и повернул к дальнему краю озера. Когда я начал грести, Файавэй, воскликнув что-то на своем языке, развязала на плече широкое покрывало из тапы, в которое куталась, спасаясь от солнца, и встала во весь рост на носу челна, растянув на поднятых руках покрывало, словно парус. Никогда еще ни на одном судне я не видел мачты прекраснее, чем малышка Файавэй.
   Ветер раздул покрывало – длинные волосы девушки растрепались, и челн понесся к берегу. Я веслом направлял его, сидя на корме, пока он не врезался в берег откос, и Файавэй легким прыжком перенеслась на траву.
   Кори-Кори на берегу восхищенно хлопал в ладоши и кричал как сумасшедший…
   Я был без ума от прекрасной Файавэй и, желая выразить свою симпатию, сшил ей платье из ситца, который Тоби принес с судна. В этом наряде она была похожа на танцовщицу, но если в одеянии последней остаются открытыми локти, то наряд Файавэй, начинаясь у пояса, открывал взору две самые прекрасные в мире лодыжки.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →