Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Четырехлетний ребенок в среднем задает 437 вопросов в день

Еще   [X]

 0 

Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни (Раппапорт Хелен)

Книга Хелен Раппапорт – уникальная биографическая работа. Она возвращает читателю образ настоящих, живых сестер Романовых.

Записи из личных дневников княжон, на которых построена книга, рисуют портреты умных, чувствительных и восприимчивых к реальности девушек, тонко (и порой неожиданно) воспринимавших и переживавших судьбу России на переломе эпох.

Ранее недоступные широкой российской публике обширные материалы из архивов – как официальных (в том числе и архивов различных царских домов Европы), так и частных (среди которых особую ценность имеют воспоминания тех, кто близко знал сестер Романовых) – дополняют картину, позволяют воссоздать обстоятельства их быта и занятий, их увлечения и страсти.

Мастерски выстроенное повествование прекрасно передает дух того времени, позволяя читателю ощутить живое дыхание Истории.

Год издания: 2015

Цена: 199 руб.



С книгой «Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни» также читают:

Предпросмотр книги «Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни»

Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни

   Книга Хелен Раппапорт – уникальная биографическая работа. Она возвращает читателю образ настоящих, живых сестер Романовых.
   Записи из личных дневников княжон, на которых построена книга, рисуют портреты умных, чувствительных и восприимчивых к реальности девушек, тонко (и порой неожиданно) воспринимавших и переживавших судьбу России на переломе эпох.
   Ранее недоступные широкой российской публике обширные материалы из архивов – как официальных (в том числе и архивов различных царских домов Европы), так и частных (среди которых особую ценность имеют воспоминания тех, кто близко знал сестер Романовых) – дополняют картину, позволяют воссоздать обстоятельства их быта и занятий, их увлечения и страсти.
   Мастерски выстроенное повествование прекрасно передает дух того времени, позволяя читателю ощутить живое дыхание Истории.


Хелен Раппапорт Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни

   © Мовчан А. Г., перевод на русский язык, 2014
   © ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *
   В память об Ольге, Татьяне, Марии и Анастасии Романовых, четырех необыкновенных молодых женщинах

Список имен

   АКШ: сокращение от имени «Александр Константинович Шведов»; офицер собственного Его Императорского Величества конвоя, в которого была влюблена Ольга.
   OTMA: сокращение от инициалов всех имен сестер (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия), придуманное ими самими.
   Александра (Шура) Теглева: Александра Александровна Теглева, няня сестер OTMA, впоследствии старшая камер-юнгфера; вышла замуж за Пьера Жильяра.
   Алики: ласкательное имя императрицы Александры Федоровны, данное ей бабушкой, королевой Викторией; использовалось, чтобы отличить ее имя от имени Александры, принцессы Уэльской, которую в британской королевской семье называли Аликс.
   Аликс: ласкательное имя, которым Николай называл свою жену императрицу Александру Федоровну.
   Алиса: принцесса Алиса Английская, позднее великая герцогиня Гессенская и Прирейнская, мать императрицы Александры Федоровны.
   Анна (Нюта) Демидова: Анна Степановна Демидова, комнатная девушка (камер-юнгфера) императрицы Александры Федоровны.
   Анна Вырубова: Анна Александровна Вырубова, близкая подруга и доверенное лицо императрицы Александры Федоровны; позже была назначена фрейлиной.
   Биби: ласкательное имя Варвары Афанасьевны Вильчиковской, подруги Ольги и Татьяны; медсестра в госпитале во флигеле.
   Валентина Чеботарева: Валентина Ивановна Чеботарева, старшая медицинская сестра в госпитале сестер Ольги и Татьяны во флигеле.
   Великая княгиня Мария Павловна: Мария Павловна-старшая, жена великого князя Владимира Александровича; была также известна в семье как Михень [Прим. пер.: урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская].
   Великий князь Георгий: Георгий Александрович, младший брат императора Николая II и наследник престола (царевич); умер в 1889 году.
   Великий князь Константин: Константин Константинович, отец Иоанчика [Прим. пер.: второй сын великого князя Константина Николаевича, внук Николая I].
   Великий князь Михаил: Михаил Александрович, младший брат императора Николая II.
   Великий князь Николай: Николай Николаевич [Прим. пер.: Николай Николаевич (младший)], дядя Николая, до 1915 года Главнокомандующий русской армии; второй муж Станы [Прим. пер.: первый сын великого князя Николая Николаевича (старшего), внук Николая I].
   Великий князь Павел: Павел Александрович, дядя Николая; отец Дмитрия Павловича и Марии Павловны (Мари) [Прим. пер.: шестой сын императора Александра II].
   Великий князь Петр: Петр Николаевич, муж Милицы [Прим. пер.: второй сын великого князя Николая Николаевича (старшего), внук Николая I].
   Виктор (Витя) Зборовский: Виктор Эрастович Зборовский, любимый офицер Анастасии, офицер [Прим. пер.: сотник] царского конвоя.
   Владимир (Володя) Кикнадзе: Владимир Кикнадзе, офицер [Прим. пер.: 3-го лейб-гвардии Стрелкового полка], лечившийся в госпитале во флигеле, любимый офицер Татьяны.
   Волков: Алексей Андреевич Волков, камердинер императрицы Александры Федоровны.
   Генерал Мосолов: Александр Александрович Мосолов, начальник канцелярии министерства императорского двора.
   Генерал Спиридович: Александр Иванович Спиридович, начальник Киевского охранного отделения; с 1906 года – начальник императорской дворцовой охраны.
   Герцогиня Саксен-Кобургская: Мария Александровна, герцогиня Саксен-Кобург-Готская, также герцогиня Эдинбургская [Прим. пер.: дочь императора Александра II, родная тетя Николая II, мать Марии Румынской и Виктории Мелиты].
   Глеб Боткин: Глеб Евгеньевич Боткин, сын доктора Боткина, последовавший с ним в Тобольск.
   Граф Бенкендорф: Павел Константинович Бенкендорф, обер-гофмаршал императорского двора.
   Граф Граббе: Александр Николаевич Граббе [Прим. пер.: генерал-майор свиты], командир собственного Его Императорского Величества конвоя.
   Граф Фредерикс: Владимир Борисович Фредерикс, министр двора и уделов.
   Григорий / отец Григорий: Григорий Ефимович Распутин, религиозный наставник царской семьи.
   Даки: ласкательное имя принцессы Виктории-Мелиты Саксен-Кобург-Готской, первой жены Эрни, брата императрицы Александры Федоровны [Прим. пер.: «даки» («ducky») в переводе с английского языка означает «душка»].
   Деревенько: Андрей Еремеевич Деревенько, матрос, дядька Алексея.
   Дикки: Людвиг Франциск, принц Баттенбергский, впоследствии лорд Маунтбеттен, двоюродный брат OTMA.
   Дмитрий (Митя) Малама: Дмитрий Яковлевич Малама, находившийся на лечении в госпитале во флигеле, в которого была влюблена Татьяна.
   Дмитрий (Митя) Шах-Багов: Дмитрий Шах-Багов, офицер [Прим. пер.: прапорщик 13-го Эриванского гренадерского полка], находившийся на лечении в госпитале во флигеле, в которого была влюблена Ольга.
   Дмитрий Павлович: великий князь Дмитрий Павлович, двоюродный брат OTMA [Прим. пер.: сын великого князя Павла Александровича].
   Доктор Боткин: Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик.
   Доктор Гедройц: княгиня Вера Игнатьевна Гедройц, старший хирург Царскосельского дворцового госпиталя [Прим. пер.: с 1909 года ординатор, с 1914 года главный врач Царскосельского дворцового госпиталя].
   Доктор Деревенко (иногда пишут «Деревенько»: Владимир Николаевич Деревенко, личный врач Алексея (никак не связан с дядькой царевича, матросом Деревенько) [Прим. пер.: доктор медицины, почетный лейб-хирург].
   Долгоруков: князь Василий Александрович Долгоруков, генерал-адъютант; находился в Ставке вместе с Николаем [Прим. пер.: генерал-майор, был адъютантом Николая в 1912 году, с 1914 года в должности гофмаршала императорского двора].
   Екатерина (Трина) Шнейдер: Екатерина Адольфовна Шнейдер, гофлектрисса императрицы Александры Федоровны, которая часто выступала в роли наставницы сестер OTMA.
   Елизавета Нарышкина: Елизавета Алексеевна Нарышкина, [Прим. пер.: урожденная княжна Куракина], обер-гофмейстерина императрицы Александры Федоровны с 1910 года, самая старшая статс-дама.
   Елизавета Оболенская: Елизавета Николаевна Оболенская, фрейлина императрицы Александры Федоровны.
   Елизавета Эрсберг: Елизавета Николаевна Эрсберг, камер-юнгфера императрицы Александры Федоровны [Прим. пер.: помощница няни царских детей А. А. Теглевой].
   Зинаида Толстая: Зинаида Сергеевна Толстая, подруга сестер OTMA и всей семьи, состоявшая с ними в переписке во время ссылки.
   Иван Седнев: Иван Дмитриевич Седнев, лакей при сестрах OTMA, дядя Леонида Седнева.
   Иза Буксгевден: баронесса Софья Карловна Буксгевден, почетная [Прим. пер.: личная] фрейлина Александры, была официально утверждена на эту придворную должность в 1914 году.
   Иоанчик: князь Иоанн Константинович [Прим. пер.: первый сын великого князя Константина Константиновича, князь императорской крови], троюродный брат сестер OTMA.
   Катя: Екатерина Эрастовна Зборовская, сестра Виктора Зборовского, с которой Анастасия постоянно поддерживала переписку в ссылке.
   Клавдия Битнер: Клавдия Михайловна Битнер, преподаватель; обучала детей царской семьи в Тобольске, позже вышла замуж за Евгения Кобылинского.
   Княгиня Голицына: княгиня Мария Георгиевна Голицына, находилась на должности гофмейстерины императрицы Александры Федоровны до своей смерти в 1909 году.
   Кобылинский: Евгений Степанович Кобылинский, начальник Царскосельского караула [Прим. пер.: и дворцовый комендант, позднее], комендант губернаторского дома в Тобольске.
   Ксения: великая княгиня Ксения Александровна, тетя сестер ОТМА, сестра императора Николая II.
   Леонид Седнев: поварской ученик [Прим. пер.: помощник повара И. М. Харитонова], находился с царской семьей в Тобольске и Екатеринбурге; племянник Ивана Седнева.
   Лили Ден: Юлия Александровна Ден, одна из дам ближайшего окружения императрицы Александры Федоровны в последние годы; официальной должности при дворе не занимала.
   Луиза: Луиза, принцесса Баттенбергская, дочь сестры императрицы Александры Федоровны, Виктории; позже королева Швеции Луиза, двоюродная сестра OTMA.
   Мадлен (Магдалина) Занотти: старшая камер-юнгфера императрицы Александры Федоровны, приехавшая с ней из Дармштадта.
   Маргаретта Игар [Прим. пер.: в ряде источников также встречается как Игер]: гувернантка сестер OTMA, была освобождена от должности в 1904 году.
   Мария (Тюдельс/Тутельс) Тутельберг: Мария Густавовна Тутельберг, камер-юнгфера императрицы Александры Федоровны.
   Мария Барятинская: княгиня Мария Владимировна Барятинская, фрейлина императрицы Александры Федоровны.
   Мария Васильчикова: Мария Ивановна Васильчикова, фрейлина императрицы Александры Федоровны; была уволена в 1916 году.
   Мария Вишнякова (Мэри): младшая няня сестер OTMA, позднее няня Алексея.
   Мария Герингер: Мария Федоровна Герингер, фрейлина императрицы Александры Федоровны [Прим. пер.: камер-фрау], отвечавшая в основном за драгоценности императрицы.
   Мария Павловна: великая княгиня Мария Павловна, младшая сестра Дмитрия Павловича и двоюродная сестра OTMA [Прим. пер.: дочь великого князя Павла Александровича, обычно в семье ее называли Мари].
   Мария Федоровна: вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать императора Николая, сестра принцессы Уэльской, позже королевы Александры. В семье ее также называли Минни.
   Машка: ласкательное имя Марии в семье.
   Милица: черногорская принцесса Милица [Прим. пер.: дочь короля Черногории Николая I]; жена великого князя Петра Николаевича.
   Мэриэл Бьюкенен: дочь британского посла в Петербурге сэра Джорджа Бьюкенена.
   Нагорный: Клементий Григорьевич Нагорный, матрос, дядька Алексея.
   Настенька (Анастасия) Гендрикова: [Прим. пер.: графиня] Анастасия Васильевна Гендрикова, личная фрейлина императрицы Александры Федоровны.
   Настя/Настаська: ласкательное имя Анастасии в семье.
   Николай (Коля) Деменков: Николай Дмитриевич Деменков, лейтенант гвардейского экипажа, любимый офицер Марии.
   Николай Васильевич Саблин: любимый офицер на яхте «Штандарт»; не имеет никакого отношения к Николаю Павловичу Саблину.
   Николай Родионов: Николай Николаевич Родионов, офицер [Прим. пер.: старший лейтенант гвардейского экипажа], служивший на яхте «Штандарт», Татьянин любимый партнер по теннису.
   Николай Саблин: Николай Павлович Саблин, офицер на яхте «Штандарт» и близкий друг царской семьи; не имеет никакого отношения к Николаю Васильевичу Саблину.
   Ольга Александровна: тетя сестер OTMA, младшая сестра императора Николая.
   Онор: Элеонора, великая герцогиня Гессенская, урожденная принцесса Сольмс-Гогенсольмc-Лих, вторая жена Эрни, брата императрицы Александры Федоровны.
   Павел Воронов: Павел Алексеевич Воронов, [Прим. пер.: лейтенант гвардейского экипажа], офицер на яхте «Штандарт», в которого была влюблена Ольга в 1913 году.
   Панкратов: Василий Семенович Панкратов, комиссар, ответственный за охрану царской семьи в Тобольске; был отстранен от этой должности в январе 1918 года.
   ПВП: Петр Васильевич Петров, учитель; преподавал сестрам ОТМА русский язык и литературу.
   Принцесса Сербская Елена: жена Иоанчика [Прим. пер.: урожденная принцесса Сербская].
   Пьер Жильяр: швейцарец по происхождению, гувернер; преподавал девочкам французский язык.
   Рита Хитрово: Маргарита Сергеевна Хитрово, подруга и коллега-медсестра сестер ОТМА в госпитале во флигеле.
   Сандро: великий князь Александр Михайлович, муж Ксении Александровны.
   Сергей Мелик-Адамов: офицер [Прим. пер.: Эриванского полка, лечившийся в госпитале во флигеле], к которому Татьяна была неравнодушна.
   Сидней Гиббс (Сиг): Сидней Чарльз Гиббс [Прим. пер.: гувернер], преподаватель английского языка, обучал сестер OTMA и позже Алексея.
   Софья Тютчева: Софья Ивановна Тютчева, почетная фрейлина сестер OTMA и неофициальная гувернантка; была уволена в 1912 году.
   Стана: черногорская принцесса Анастасия [Прим. пер.: дочь короля Черногории Николая I]; жена герцога Лейхтенбергского; вступила в новый брак с великим князем Николаем в 1907 году.
   Татищев: граф Илья Леонидович Татищев, генерал-адъютант императорской свиты, находился в Ставке с императором Николаем II.
   Татьяна Боткина: Татьяна Евгеньевна Боткина, дочь доктора Боткина, последовавшая за ним в Тобольск.
   Тора: Елена Виктория, урожденная принцесса Шлезвиг-Голштинская, дочь принца Кристиана Шлезвиг-Голштинского и принцессы Елены (дочери королевы Виктории), двоюродная тетя сестер OTMA.
   Трина Шнейдер: Екатерина Адольфовна Шнейдер, гофлектрисса императрицы Александры Федоровны, которая часто выступала в роли наставницы сестер OTMA.
   Филипп: мэтр или мсье Филипп, Низье Антельм Филипп (Вашо), французский «врачеватель» и спирит-мистик.
   Харитонов: Иван Михайлович Харитонов, придворный повар; находился с царской семьей в Тобольске и Екатеринбурге.
   Чемодуров: Терентий Иванович Чемодуров (Чемадуров), камердинер императора Николая II.
   Швыбзик: прозвище Анастасии, придуманное ей тетей Ольгой, а также имя ее собаки, которая умерла в мае 1915 года.
   Шурик: ласкательное имя Александра Шведова.
   Эрни: Эрнст-Людвиг, великий герцог Гессенский и Прирейнский, брат императрицы Александры Федоровны [Прим. пер.: в дневниках Николая II упоминается как «Ерни»].

От автора

   Читатели, знакомые с историей России, знают, что любой автор, принимаясь за работу по дореволюционному периоду, сталкивается с проблемой разницы летосчисления – по юлианскому календарю, который применялся в России до февраля 1918 г., и по григорианскому календарю, который уже в то время использовался в большинстве других стран мира, но в России был принят только 14 февраля 1918 года. С тем, чтобы избежать неточности, все даты, относящиеся к событиям, происходившим в России до этого момента, даны по юлианскому календарю (по старому стилю), разница между датами с григорианским календарем составляет 13 дней. Все события, происходившие в Европе в течение этого периода, о которых сообщается в зарубежной прессе или письмах, написанных за пределами России, приведены по григорианскому календарю (по новому стилю). В тех случаях, когда может возникнуть путаница, указаны даты по обоим календарям или дается пояснение – СС (по старому стилю) или НС (по новому стилю).
   Транслитерация русских слов и имен собственных[1] – это источник бесконечной путаницы, расхождений и ошибок восприятия из-за разницы в системах транслитерации. Ни одна система не была официально принята как единственно верная, однако авторов часто жестко критикуют за якобы неправильную транслитерацию. Многие системы излишне педантичны. Некоторые категорически не нравятся простым читателям, не владеющим русским языком. Поэтому я решила отказаться от обозначения мягкого и твердого знаков, которые при транслитерации заменяются апострофом. Такое обозначение, по сути, лишь отвлекает и сбивает с толку. В конце концов я пришла к созданию собственной вариации оксфордской системы транслитерации текстов на славянских языках. Так, например, при передаче имени «Александр» я выбираю английское написание этого имени, чтобы не утруждать читателя понапрасну. Я также стараюсь обойтись без использования отчества, если только этого не требуется, чтобы отличить людей, имена которых совпадают.
   Когда я приступила к книге «Четыре сестры», мне пришлось определиться, чем закончить свое повествование, ведь в 2008 году я уже написала книгу «Екатеринбург: последние дни Романовых». В ней подробно рассказывается о последних четырнадцати днях жизни семьи Романовых в Екатеринбурге, в доме Ипатьева. С дотошностью патологоанатома я описала ужасные обстоятельства их убийства и захоронения тел. Повторять эту часть рассказа в новой книге я не буду. Однако это усложняет решение вопроса: в какой момент, на чем закончить повествование на сей раз? Беру на себя полную ответственность за свой выбор и надеюсь, что читатели его одобрят и согласятся с тем, что в эпилоге удалось свести воедино казавшиеся разрозненными самые важные нити повествования.
   И самое главное: в своей книге я не намерена как-либо упоминать многочисленных самозваных претенденток на роль то одной, то другой из четырех сестер, якобы чудом выживших в кровавой бойне в доме Ипатьева. Впервые такая самозванка заявила о себе в 1920 году в Берлине. Эта книга не для тех, кто хочет подробнее узнать об Анне Андерсон, более известной под именем Франциски Шанцковской[2], – о ней написано достаточно много. Есть и сторонники негласной теории (распространению которой я не собираюсь способствовать) о том, что Анастасии или какой-то другой сестре удалось выжить. Они продолжают утверждать это вопреки результатам тщательного и строго научного анализа и тестирования ДНК, которые проводились с 2007 года после недавних находок в лесу у деревни Коптяки[3].
   Эта книга о настоящих сестрах Романовых.
   А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь;
   но любовь из них больше.
   Первое послание к Коринфянам, глава 13, стих 13

Пролог
Первое и последнее пристанище

   В тот день, когда Романовых вывезли из Александровского дворца, он превратился в покинутое и заброшенное место, во дворец привидений. В течение предыдущих трех дней семья лихорадочно собирала и упаковывала вещи, готовясь к отъезду. Незадолго до этого Временное правительство Керенского уведомило царскую семью о неизбежной высылке. Дети взяли с собой своих трех собак, но в последний момент оказалось, что кошку Зубровку, беспризорную кошку, которую подобрал цесаревич Алексей, когда был в Ставке, и двух ее котят придется оставить. Цесаревич жалобно просил, чтобы кто-нибудь позаботился о них[4].
   Позже, когда во дворец приехала Мария Герингер, старшая фрейлина царицы, которой было поручено присматривать за дворцом после отъезда царской семьи, оголодавшие кошки, как привидения, появились неведомо откуда и набросились на нее, громко мяукая и требуя внимания. Но двери всех сорока комнат дворца были опечатаны, дворцовые кухни закрыты, все было заперто. Только кошки остались в опустевшем Александровском парке, а небольшая горстка людей – все, что осталось от некогда большой семьи, – в это время направлялась за сотни миль отсюда, на восток, в Сибирь.
* * *
   После революции 1917 года все, кому было интересно узнать, как и где жила семья последнего императора России, могли поехать в Царское Село, располагавшееся в 15 милях (24 км) от бывшей столицы, и увидеть все своими глазами. Попасть туда можно было на грязном пригородном поезде или, объезжая многочисленные выбоины, на машине – по прямой, как стрела, старой Царской дороге, которая была проложена через низину с полями и невысокими лесами. Когда-то Царское Село считалось «русским Версалем», но в последние дни царской империи здесь повеяло грустью, своего рода «имперской тоской», как выразился один из бывших обитателей Царского Села. К началу 1917 года, спустя почти 200 лет со времени, когда царица Екатерина I отдала приказ о строительстве Царского Села, оно уже как бы предчувствовало собственную неизбежную и скорую кончину.
   Советская власть поспешила избавить Царское Село от императорских регалий, переименовав его в Детское Село. Оно расположено на возвышенности, вдали от болотистых берегов Финского залива. Чистый воздух, упорядоченная сеть прямых широких аллей в регулярном парке – идеальное место для активных физических упражнений. Александровский парк был преобразован в центр спорта и отдыха, где будет подрастать поколение здоровых молодых граждан для нового коммунистического общества. Однако прошло некоторое время, прежде чем коммунизм наложил свой отпечаток и на сам городок, который оставался по-прежнему маленьким, аккуратным, в основном деревянной застройки. За скромной рыночной площадью, окружая два императорских дворца, простирались ряды парадных летних резиденций русской придворной аристократии. Их когда-то легендарные обитатели – теперь уже исчезнувшие старинные русские фамилии Барятинских, Шуваловых, Юсуповых, Кочубеев – давно покинули их, дома были реквизированы советской властью и стали рушиться, заброшенные и приходящие в упадок.
   Незадолго до революции композиционным центром этого приятного и тихого городка был изящный золотисто-желтый Александровский дворец с белыми коринфскими колоннами. Однако в прежние века еще более великолепным был расположенный по соседству Екатерининский дворец, его золоченый барочный блеск привлекал всеобщее внимание. Но в 1918 году оба дворца были национализированы и превращены в наглядные примеры «эстетического разложения последних царей династии Романовых». В июне парадные залы, расположенные на первом этаже Александровского дворца, после полной и тщательной инвентаризации открывались для публики. Люди платили 15 копеек, чтобы поглазеть на изысканную обстановку, в которой жил их бывший царь. Но что же они видели в царских покоях? Дворец последнего Императора Всея Руси поражал не роскошью, а скорее необычайной простотой. Интерьеры царской резиденции были оформлены, по меркам бывших имперских стандартов, с неожиданной скромностью – пожалуй, как обычная публичная библиотека, или столичный музей, или загородный дом семьи среднего достатка. Но для семьи Романовых Александровский дворец был их домом, который они все очень любили.
   По воскресеньям, средам и пятницам политически зрелые граждане страны освобожденного пролетариата могли прогуляться по залам дворца, «с хрустом грызя яблоки или жуя бутерброды с икрой». Иногда во дворец решались заглянуть отважные иностранные туристы. Все посетители должны были в обязательном порядке облачиться в уродливые войлочные тапки поверх своей обуви, чтобы не повредить прекрасный, натертый воском паркет. Затем служители водили их по залам царской резиденции, зачастую сопровождая экскурсию презрительными комментариями насчет бывших обитателей дворца. Тщательно проинструктированные экскурсоводы старательно, не жалея красок, описывали мелкобуржуазный вкус последнего русского царя и его жены. По их утверждению, вышедшая из моды мебель в стиле модерн, дешевые устаревшие олеографии и сентиментальные фотографии, английские обои, обилие безделушек (преимущественно самых обычных, фабричного производства) на каждой полке или столике – все это напоминало «типичный кабинет английского или американского пансионата» или же «второсортный берлинский ресторан». Любое упоминание о самих бывших обитателях этого дома было изъято из бойких речей советского персонала как пережиток прошлого, не имеющий исторического значения.
   Проходя по анфиладам комнат, в дверях которых стояли восковые изваяния лакеев в алых и золотых ливреях, посетители не могли избавиться от странного ощущения, что Николай II был не деспотичным правителем, как его расписывали, а обыкновенным человеком, семьянином, у которого в кабинете и библиотеке, где он принимал своих министров и обсуждал с ними важные государственные дела, повсюду были расставлены фотографии его детей в разном возрасте, от младенчества и до совершеннолетия: дети с собаками, на пони, в снегу, на берегу моря. Счастливая семья, улыбаясь, снималась на любительскую фотокамеру «Кодак» коробочного типа, которую она повсюду брала с собой. Даже в личном кабинете царя был специальный стол и стул, где его тяжелобольной сын мог бы посидеть с ним, пока отец работал. «Святая святых» царской, ныне свергнутой, власти выглядела в высшей степени непритязательно, по-домашнему просто и была окутана духом чадолюбия. Неужели это и в самом деле последний домашний очаг «Николая Кровавого»?
   Личные покои царя и царицы, состоявшие из соединенных между собой отдельных комнат, были еще одним свидетельством всепоглощающей триединой страсти, которая владела обитателями этих комнат: взаимной любви друг к другу, любви к своим детям и глубокой христианской веры. Их спальня с обоями и шторами английского ситца была больше похожа на русский православный храм, чем на будуар, так много икон было там. Две скромные железные кровати, какие можно увидеть во «второразрядной гостинице», по наблюдению одного американского посетителя в 1934 году, были сдвинуты вместе и поставлены в завешенный тяжелым пологом альков. А вся стена за ним от пола до потолка была увешана образами, распятиями и «простенькими, дешевыми иконками в убогих жестяных окладах». Каждая полочка и столик в личной гостиной царицы были уставлены всяческими безделушками, фотографиями детей и ее милого Ники. Личных вещей царицы там находилось на удивление мало, и это были самые обыденные предметы, необходимые в быту, такие, как золотой наперсток, швейные принадлежности и ножницы для рукоделия, а также дешевые игрушки и безделушки: «фарфоровая птичка и игольница в форме туфельки, незатейливые вещицы, которые могли бы подарить дети».
   Дальше по коридору, ведущему в сад, располагалась гардеробная Николая, где в шкафах были развешаны аккуратно выглаженные царские мундиры. По соседству с гардеробной находилась большая библиотека с застекленными шкафами, полными французских, английских и немецких книг в переплетах из тонкой марокканской кожи. Книги были расставлены по полкам в продуманном, строгом порядке. По вечерам царь часто читал их вслух своей семье. Многих посетителей удивляло то, что они видели в Зале с горкой, расположенном далее. Этот зал, первоначально один из парадных залов, расположенных на первом этаже дворца, был превращен в игровую комнату для цесаревича Алексея. В центре этого элегантного зала, отделанного цветным мрамором, с кариатидами и зеркалами, стояла большая деревянная «американская горка»[5] – на ней с удовольствием катались дети предыдущих царей. Во время царствования Николая она по-прежнему занимала почетное место в зале. Кроме того, были там и любимые игрушки цесаревича Алексея: три модели легковых автомобилей. Возле двери, ведущей в сад, горьким напоминанием о трагедии, которая устанавливала свои правила в жизни последней русской императорской семьи, стояло «небольшое инвалидное кресло-коляска» цесаревича Алексея, «обитое красным бархатом». Во время жестоких приступов гемофилии, которые случались нередко, цесаревич был прикован к креслу, и бархат обивки до сих пор сохранил контуры его тела[6].
   Два пролета каменной лестницы вели наверх в опустевшие комнаты детей. И там тоже, в большой игровой комнате обожаемого цесаревича Алексея, было множество деревянных и механических игрушек: музыкальная шкатулка, игравшая «Марсельезу», книги с картинками, коробки с кубиками, настольные игры и ряды его любимых оловянных солдатиков. Печальным стражем стоял у дверей большой плюшевый медведь[7] – один из последних, еще довоенных, подарков от кайзера Вильгельма. В примыкающей к игровой личной ванной комнате цесаревича посетители часто сочувственно вздыхали, глядя на «многочисленные устрашающего вида хирургические инструменты» – зажимы и «холщовые и кожаные приспособления для фиксирования и поддержки ног, рук и тела», которыми приходилось пользоваться, когда после очередного кровотечения цесаревич совсем ослабевал[8].
   Дальше по коридору, в скромных, не в пример внушительным апартаментам цесаревича, комнатах (словно подчеркивая значимость Алексея по сравнению с княжнами в глазах народа) располагались спальни, классные комнаты, столовые и гостиные его четырех старших сестер – Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии. Их светлые и просторные спальные комнаты были обставлены простой, выкрашенной в кремовый цвет полированной мебелью лимонного дерева, на окнах висели занавески английского ситца[9]. В спальне младших сестер, Марии и Анастасии, розовые обои были украшены трафаретным фризом из розовых роз и бронзовых бабочек. Этот декор выбрали сами девочки. В комнате Ольги и Татьяны узор фриза был другим: цветы вьюнка и коричневые стрекозы. На одинаковых туалетных столиках девочек расставлены коробочки, футляры для украшений, маникюрные наборчики, лежат расчески и щетки, – так же, как они их здесь оставили[10]. В других комнатах на письменных столах стопки тетрадей с разноцветными обложками, и везде, где только можно, множество фотографий семьи и друзей. Среди всех этих характерных и незначительных предметов жизни девушек нельзя не заметить, что во всех комнатах сестер обязательно есть иконки, недорогие гравюры и фотографии на религиозные темы. На тумбочках у кроватей лежат Евангелие и молитвенники, вместо обычных девичьих безделушек поставлены распятия и свечи[11].
   В шкафах оставалось много одежды девушек, шляп, зонтиков и обуви. Остались и мундиры, в которых старшие сестры с такой гордостью гарцевали бок о бок, сидя в дамских боковых седлах, на большом военном параде во время торжественных празднований трехсотлетия дома Романовых в 1913 году. Осталась даже их детская одежда и крестильные платья. В Сибири им были ни к чему их изысканные парадные одежды: четыре платья из розового атласа с серебряным шитьем, к ним в комплект головные уборы – кокошники из розовой парчи, а также четыре летних шляпки с широкими полями, поэтому все это было аккуратно уложено в коробки. Снаружи в коридоре стояли наполовину собранные чемоданы и корзины с девичьими вещами – то, что собирались взять с собой в последнюю поездку, но так и не взяли.
   Стол в детской столовой, как и раньше, был накрыт фарфоровой посудой с монограммами Романовых – так, словно он подготовлен для следующего обеда или ужина. «Кажется, что дети играют где-то там, в саду, – написал один из посетителей в 1929 году, – но в любой момент могут вернуться»[12]. Однако парк, простирающийся за высокой чугунной решеткой, окружающей дворец, пришел в запустение: когда-то аккуратные, ровные липовые аллеи заросли, из мягкого подлеска с обеих сторон дорожек выглядывали сибирские лютики, «большие, махровые и ароматные, как розы», весной было много анемонов и незабудок[13]. Сам дворец еще поддерживали в сохранности как исторический памятник, но когда-то превосходный парк уже зарос сорняками, местами трава была по пояс. Длинные аллеи, укрытые зеленью крон, где царские дети некогда играли, катались на пони и велосипедах; ровные каналы, по которым они плавали на лодке со своим отцом; маленький бело-голубой расписной домик для игр на Детском острове – там всегда росло много ландышей, а рядом с домиком было маленькое кладбище, где дети хоронили своих питомцев… Все вещи и места, так или иначе связанные с этими людьми, которых больше нет, несли печать заброшенности и запустения.
* * *
   Александровский дворец был когда-то резиденцией ныне преданных анафеме «бывших», ликвидированных революцией как класс, о которых простые люди, чем дальше, тем больше, опасались даже упоминать. Однако, как говорил преданный хранитель дворца, совсем уничтожить здесь неуловимый «аромат той эпохи» так и не удалось. Во дворце продолжало медово пахнуть пчелиным воском, которым натирали паркет, и запах марокканской кожи, в которую переплетены многие тома в царской библиотеке, все еще витал в воздухе, как и слабый аромат розового масла в лампадах в спальне царицы. Так было вплоть до Второй мировой войны, когда немецкое военное командование заняло дворец и практически уничтожило его[14].
   В довоенные времена экскурсии по залам царской резиденции завершались в расположенном вдоль садового фасада дворца центральном Полукруглом зале, где царь когда-то проводил официальные приемы и обеды для высокопоставленных гостей. Здесь во времена Первой мировой войны семья собиралась вместе субботними вечерами, чтобы посмотреть фильм. И в последний вечер, 31 июля – 1 августа 1917 года, семья Романовых несколько длинных, томительных часов терпеливо дожидалась здесь, когда им принесут окончательное распоряжение покинуть свой дом навсегда – момент, которого они ждали и боялись одновременно.
   Известие о скорой высылке пришло за четыре дня до этого. И четыре дня подряд сестрам пришлось с болью в сердце решать, что из всего своего драгоценного достояния – множества альбомов с фотографиями, писем друзей, одежды, любимых книг – следует взять с собой. Им пришлось оставить кукол, которыми играли в детстве, аккуратно рассаженных по миниатюрным креслам и диванчикам, пришлось оставить и другие дорогие сердцу игрушки и памятные вещицы, в надежде, что те, кто придут сюда, тоже отнесутся к ним с любовью[15]. Согласно легенде, именно через центральные двери Полукруглого зала Екатерина Великая впервые вошла во дворец в 1790 году со своим двенадцатилетним внуком, будущим императором Александром I. Это произошло, когда дворец, построенный по ее указанию, а позже подаренный ею внуку, был завершен. Вскоре после восхода солнца 1 августа 1917 года, 127 лет спустя, семья последнего императора России, миновав гулкий, эхом откликавшийся на каждый шаг зал с полукружьем окон, через те же застекленные двери навсегда покинула этот дворец, творение великого итальянского архитектора XVIII века Джакомо Кваренги. Снаружи их уже ждали машины, чтобы увезти в неизвестное будущее за 1341 милю (2158 км) отсюда в Западную Сибирь, в Тобольск.
   Четыре сестры Романовы, похудевшие после перенесенной в начале того года кори, безутешно плакали, покидая дом, где они провели столько счастливых дней своего детства[16]. Мария Герингер говорила, что после того, как их увезли, она еще надеялась, что с ними все будет хорошо. Удрученная сценой расставания, она твердила себе, что девушкам, может быть, повезет и где-нибудь в ссылке они встретят достойных простых людей, выйдут за них замуж и будут счастливы. Мария и другие верные слуги и друзья царской семьи, оставшиеся во дворце, сохранили память об этих четырех очаровательных сестрах в более счастливые времена, память об их большой доброте, о совместных радостях и горестях. И воспоминания о «смеющихся лицах сестер под широкими полями украшенных цветами шляп» будут сопровождать их в течение долгих мертвящих лет коммунизма[17]. Так же, как и память об их жизнерадостном брате, чья болезнь в любой миг могла прервать его дни, но запугать его так и не смогла. И всегда где-то рядом с этими детьми в их воспоминаниях присутствовала женщина, главной чертой которой, ставшей, как ни странно, роковой для всех них, была ее неугасимая материнская любовь.

Глава 1
Материнская любовь

   Жили-были когда-то четыре сестры: Виктория, Элла, Ирэна и Аликс. Они родились в маленьком княжестве на юго-западе Германии, извилистые мощеные улочки и темные леса которого прославили в своих сказках братья Гримм. И вот настало время, когда четыре принцессы, дочери герцога Гессенского и Прирейнского, по мнению многих, стали «лучшими бутонами в цветнике внучек королевы Виктории», прославившись своей красотой, умом и обаянием[18]. Повзрослев, они стали объектом пристального внимания в той сфере международных отношений, которая таит в себе больше всего неожиданностей и риска, – на королевской ярмарке невест Европы. Несмотря на отсутствие большого приданого или обширных владений, каждая сестра, в свою очередь, удачно вышла замуж. Но к самой младшей и самой прекрасной из всех четырех судьба была наиболее благосклонна.
   Четыре гессенские сестры были дочерьми принцессы Алисы, второй дочери королевы Виктории, и ее мужа, великого герцога Людвига, наследника великого герцога Гессенского. В июле 1862 года, после церемонии венчания Людвига и Алисы, которая прошла в Осборн-хаусе, летней резиденции английской королевской четы, молодая жена, которой в тот момент было всего девятнадцать лет, покинула Англию в глубоком трауре по своему недавно умершему отцу принцу Альберту. По стандартам династических браков того времени, это был скромный выбор для дочери королевы Виктории, но он добавил еще один штрих в сложный рисунок брачных союзов между двоюродными и троюродными братьями и сестрами европейских королевских домов. В течение своего долгого правления королева Виктория устроила браки всех своих девяти детей и уже в пожилом возрасте, немного навязчиво, продолжала принимать участие в обсуждении браков их детей и даже внуков, желая обеспечить для них пару соответственно их королевскому статусу. Принцесса Алиса могла бы претендовать и на более блестящую партию, если бы она не влюбилась в герцога Людвига из заштатного европейского княжества. По сравнению с другими королевскими и герцогскими владениями Гессенское и Прирейнское княжество было относительно небольшим, оно постоянно испытывало финансовые трудности и не имело практически никакого политического веса. «Среди английских дворян есть такие, которые могли бы обеспечить Алисе гораздо больший доход, чем тот, что выпадает теперь на долю принцессы», – говорилось в одной из газет того времени. Земля Гессен-Дармштадтская была «простой страной, сельской и старомодной», придворная жизнь в княжестве была очень непритязательной. Страна была красива, но ее история до сих пор оставалась ничем не примечательной[19].
   Столица княжества, город Дармштадт, была окружена поросшими дубравами холмами Оденвальда, обозначенными в знаменитом туристическом путеводителе Бедекера как место, не имеющее особенного значения[20]. Другой путешественник того времени назвал Дармштадт «самым скучным городом Германии», местом, «расположенным на перекрестке дорог», и не более того[21]. Город был построен по единому плану: длинные прямые улицы, традиционные дома, в которых жили «упитанные бюргеры и довольные жизнью домохозяйки». Неподалеку протекала река Дармбах. В целом «впечатление полного отсутствия всякой жизни» в столице придавало городу «сонный вид»[22]. Более старая, средневековая часть города была чуть более оживленной и имела некоторое своеобразие, но, помимо княжеского дворца, оперы и общественного музея, где в изобилии были представлены кости доисторических животных, немногое могло вывести город из сонной неподвижности, которой была пропитана придворная атмосфера Дармштадта.
   По прибытии туда принцесса Алиса впала в подавленное состояние. Несмотря на авторитаризм традиционного английского воспитания, она выросла в достаточно либеральной атмосфере благодаря отцу, принцу Альберту. Алиса была любимицей отца, она росла счастливой и жизнерадостной девочкой[23]. Однако день ее свадьбы был совершенно омрачен недавней преждевременной смертью отца и видом сокрушенной горем матери. Яркие впечатления промелькнувшего слишком быстро детства вскоре потускнели из-за неизбежной разлуки с любимыми братьями и сестрами, особенно с братом Берти. Все это усугубляло охватившее ее чувство потери. Принцесса прониклась глубокой грустью, и впоследствии ничто не смогло развеять эту грусть до конца.
   Новая жизнь в Гессене не предвещала ничего выдающегося. Старый порядок, которому там следовали, не позволял умным, дальновидным женщинам, таким как Алиса, проявить себя[24]. Здесь ценилась только добродетельность и тихая семейная жизнь. Алису тяготили обременительные и устаревшие правила Гессенского придворного протокола. С самого начала она страдала от невозможности с пользой применить свои недюжинные способности и интеллект. Восхищаясь Флоренс Найтингейл[25], Алиса тоже хотела, как и та, исполнять обязанности медсестры. У нее даже была такая возможность в 1861 году во время последней болезни отца, и Алиса показала, что неплохо владеет навыками ухода за больными. Но поскольку здесь заняться этим было невозможно, были и другие направления деятельности, посвятив себя которым, Алиса была полна решимости стать полезной для своей новой семьи и страны.
   С таким намерением Алиса занялась различными благотворительными мероприятиями. Это были и регулярные посещения больницы, и усилия по обеспечению здоровья женщин, в частности, содействие созданию Гейденрейхского дома для беременных в 1864 году. Война с Пруссией 1866 года и первая война с Францией 1870 года вывели Дармштадт из сонного забытья, и мужу Алисы пришлось принять в них участие. Алиса наотрез отказалась от предложения укрыться на время военных действий в Англии, вместо этого она предпочла полностью взять на себя заботу о детях. Но этого было недостаточно с точки зрения ее обостренного социального сознания. Во время обеих войн Алиса занималась организацией ухода за ранеными в госпиталях и основала женскую организацию «Frauenverein» («Женский союз») для подготовки медсестер. «Жизнь, – решительно сформулировала Алиса важную для нее идею в письме к матери в 1866 году, – дана нам для работы, а не для увеселений»[26]. Понятие долга, которому была подчинена вся жизнь ее отца, стало жизненным кредо и для дочери.
   Алиса родила одного за другим семерых детей с таким же стоицизмом, с которым ее мать родила собственных девятерых. Но на этом сходство и кончилось. В отличие от королевы Виктории принцесса Алиса действительно сама лично занималась детьми, принимала участие во всем, что было связано с повседневной жизнью ее детей, вплоть до ведения счетов по расходам, связанным с ними. И, как и ее старшая сестра Вики, к немалому неудовольствию королевы Виктории, которая испытывала «непреодолимое отвращение к этому процессу», Алиса настояла на том, чтобы самой кормить грудью нескольких своих детей. Это дало повод королеве впоследствии назвать одну из племенных коров в Виндзоре Алисой[27]. Кроме того, Алиса изучала анатомию человека и уход за детьми, готовясь к необходимости выхаживать свое потомство во время неизбежных детских болезней. Казалось, нет пределов ее материнской преданности, но Алиса не баловала детей. Им выдавали только шиллинг в неделю на карманные расходы, после конфирмации эта сумма удваивалась. Подобно королеве Виктории, Алиса была сторонницей умеренности, хотя в ее случае экономия часто становилась вынужденной. Гессенский княжеский дом был далеко не богатым, Алисе пришлось узнать, что такое «тиски нужды»[28]. Однако в Новом дворце, построенном в 1864–1866 годах на деньги из ее приданого, Алиса создала теплую уютную обстановку, подчеркнутую ситцевой обивкой мебели и безделушками из Англии и множеством семейных портретов и фотографий.
   6 июня 1872 года родилась принцесса Аликс, шестой ребенок в семье и будущая императрица России. Это была хорошенькая, улыбчивая, с ямочками на щечках девочка, которая очень любила играть. В семье ее называли «Солнышко», бабушка с самого начала считала ее «золотым ребенком». Алики «такая красивая… самый красивый ребенок, какого я видела» – так думала королева Виктория и даже не пыталась скрывать свою привязанность к любимице[29]. Хотя принцесса Алиса гораздо более активно участвовала в воспитании своих детей, чем многие другие матери королевских кровей, различные социальные и благотворительные проекты отнимали у нее много времени, и руководить повседневной жизнью ее детей была приглашена англичанка миссис Орчард, старшая медсестра.
   Жизнь в скромно обставленной детской дворца в Дармштадте была устроена в строгом соответствии с незыблемыми викторианскими ценностями: долг и доброта, скромность и чистота, опрятность и умеренность. Кормили детей сытно, но без всяких кулинарных изысков, дети много бывали на свежем воздухе (независимо от погоды), подолгу гуляли, часто катались на пони. Когда позволяло время, Алиса гуляла с ними сама, беседовала с детьми, учила их рисовать, одевала их кукол, пела и играла с ними на фортепиано, хотя маленькие пальчики иногда, как она со смехом жаловалась, вдруг просовывались под ее руками на клавиатуру, как будто играя на фортепиано, «как взрослые»[30]. Алиса учила своих дочерей быть самостоятельными, не считала нужным их баловать. Их игрушки, привезенные из Осборна и Виндзора, были весьма скромными. Свободные часы девочек всегда были заняты чем-то, что мать считала полезным: их учили печь, вязать или же какому-нибудь другому ремеслу или рукоделию. Они сами прибирали свои постели и приводили в порядок свои комнаты, а также, конечно, в обязательном порядке регулярно писали письма Дорогой Бабушке и ежегодно ездили к ней в гости в замки Балморал, Виндзор или Осборн. Другие места, куда они ездили все вместе, были намного скромнее: например, в небольшой бельгийский городок Бланкенберге, где на безлесных, продуваемых всеми ветрами Северного моря берегах они катались на ослике, плескались, возились на мелководье и строили замки из песка. Иногда ездили в Шлосс-Краништайн, старинный, семнадцатого века, охотничий домик на окраине Оденвальда.
   Религиозным и нравственным воспитанием детей принцесса Алиса занималась лично и старалась привить им высокие идеалы. Самым большим ее желанием было, чтобы они «вынесли из своих детских лет в кругу семьи лишь воспоминания о любви и счастье и чтобы это помогло бы им в битве жизни»[31]. Подготовка к участию «в битве жизни» означала, что детей учили понимать и относиться с уважением к страданиям бедных и больных. Каждую субботу и на Рождество дети навещали больных, посещали больницы с охапками цветов в руках. При этом сама Алиса чем дальше, тем больше страдала от хронических болей: ревматизма и невралгии, головной боли и общего истощения, к которому привело ее деятельное участие в слишком многих важных и достойных начинаниях. Последний ребенок в семье, Мей (Мария) родилась в 1874 году, спустя два года после рождения Аликс, но к этому времени семейная идиллия безоблачного счастья в Дармштадте уже закончилась.
   Мрак отчаяния навис над семьей в 1872 году, когда у второго сына Алисы, Фритти, в возрасте двух лет впервые были обнаружены бесспорные признаки гемофилии. Жизнь его крестного отца, четвертого сына королевы Виктории, Леопольда, также была омрачена этой болезнью. А всего лишь год спустя, в мае 1873 года, умного и жизнерадостного мальчика, в котором Алиса просто души не чаяла, не стало. Он умер от внутреннего кровотечения после того, как выпал из окна на первом этаже с высоты примерно 20 футов (около 6 м). После этого Алиса погрузилась в бесконечную тоску, вызванную болью утраты, – чувство, столь знакомое ее рано овдовевшей матери. Так, скорбь об ушедших и тяжкий крест испытаний и несчастий вместо радостей жизни вошли в жизнь и молодого поколения этой семьи. «Дай Бог нам всем перейти в мир иной так же мирно, без боли и страданий, и оставить по себе такой же светлый и полный любви образ», – писала Алиса матери после смерти Фритти[32].
   После того как не стало одного из ее «прекрасной пары» мальчиков, между первым сыном, Эрни, которого тоже впоследствии всю жизнь не покидало горькое чувство утраты любимого брата, и следующим ребенком в семье, Аликс, образовался разрыв в четыре года[33]. Три ее старшие сестры, подрастая, неизбежно отдалялись от нее, и Аликс инстинктивно стремилась к своей младшей сестре. Они стали всегда играть вместе. Со временем принцесса Алиса стала находить большое утешение в своих «двух малышках». Они были «такие прелестные, такие милые, веселые и хорошие. Я даже не знаю, какая из них милей, – писала она королеве Виктории, – они обе такие очаровательные»[34]. Аликс и Мей действительно были утешением матери, но после смерти Фритти глаза Алисы уже не сияли, как раньше, а ее здоровье пошатнулось. Временами, когда они с мужем испытывали отчужденность, Алиса пребывала в состоянии неизбывной тоски и физического истощения. «Я сейчас ни на что не гожусь, – писала она матери. – Я целыми днями лежу на диване и ни с кем не вижусь»[35]. Ее супруг, герцог Людвиг, стал великим герцогом Гессенским в 1877 году, а сама Алиса получила титул великой герцогини, но это не принесло ей ничего, кроме огорчения новыми тягостными обязанностями, которые будут на нее возложены. «От меня требуется слишком много, – делилась она с матерью. – Мне придется во многом принимать участие. Я не смогу долго это выносить»[36]. Только вера и преданность своим горячо любимым детям поддерживали в Алисе огонь жизни, однако состояние обреченности, в котором пребывала мать, не могло не повлиять на впечатлительную Аликс.
   В ноябре 1878 года эпидемия дифтерии не обошла стороной и семью герцога Людвига Гессенского. Первой заболела Виктория, затем Аликс, за ними – все остальные дети, кроме Эллы, затем заболел и отец. Алиса самоотверженно ухаживала за каждым из них по очереди, но даже ей с превосходными сестринскими знаниями и умениями не удалось выходить маленькую Мей, которая умерла 16 ноября. Провожая на похоронах гроб с телом дочери, Алиса была на пределе своих сил. Однако в течение двух следующих недель она изо всех сил старалась уберечь других детей от известия о смерти сестренки. Однако когда эта страшная новость все-таки стала им известна, Алиса, утешая, поцеловала Эрни. Этого оказалось достаточно для передачи инфекции, и Алиса заразилась дифтерией. Дети уже начали выздоравливать, но у Алисы не было сил сопротивляться болезни, и 14 декабря, в возрасте тридцати пяти лет, она умерла, воссоединившись наконец с обожаемым Фритти.
   Это был страшный удар для шестилетней Аликс: в считаные дни потерять и мать, и свою любимую сестру и подружку. Аликс пришлось также расстаться со всеми любимыми игрушками и книгами: из опасения, что на чем-то могли остаться бациллы инфекции, все это было уничтожено. Ближе всего к Аликс по возрасту был Эрни, но теперь его воспитывали отдельно. Как наследник престола, он находился под постоянным присмотром наставников, и Аликс было совсем одиноко. Ее старшая сестра Виктория в письме бабушке вспоминала прежние счастливые времена: «Мне иногда кажется, будто это было только вчера – мы все играли, возились с Мей в маминой комнате после чая. А теперь мы вдруг стали взрослыми, все, даже Аликс. Она серьезна и разумна, и в доме теперь часто очень тихо»[37].
   Бабушке, а также надежной и умеющей утешить миссис Орчард (Аликс звала ее Орчи) и гувернантке Маджи (мисс Джексон) удалось в какой-то степени заполнить ту страшную пустоту в душе ребенка, которая осталась после смерти матери, но чувство невосполнимой утраты и одиночества было очень глубоким. Ее прежде лучезарный нрав стал постепенно меркнуть, вместо него появилась замкнутость, необщительность, погруженность в свои мысли. Позднее это проявилось в стойком недоверии к незнакомым людям, которое с годами лишь укоренилось. Королеве Виктории очень хотелось заменить девочке мать, ведь Аликс всегда была одной из ее самых любимых внучек. Аликс вместе со своими сестрами и братом каждый год бывала в Англии, особенно осенью в Балморале, это было большим утешением для королевы Виктории в ее одиноком вдовстве. Кроме того, эта постоянная близость позволяла бабушке следить за образованием Аликс: воспитатели девочки регулярно отправляли королеве отчеты о ее успехах. Да и сама Аликс, пожалуй, с удовольствием играла роль «очень любящего, преданного и благодарного ребенка», как так часто подписывала свои письма к ней. Девочка никогда не забывала поздравить бабушку с днем рождения или юбилеем, часто посылала ей вышивку или другие подарки, сделанные своими руками, причем весьма искусно[38]. После смерти матери Англия стала для нее вторым домом.
* * *
   Принцессу Алису всегда глубоко волновало будущее ее дочерей, она хотела воспитывать их не только как будущих жен. «Жизнь имеет смысл и без замужества», – сказала она как-то своей матери. Выходить замуж только ради того, чтобы не остаться незамужней, было, по ее мнению, «одной из величайших ошибок, которую может совершить женщина»[39]. Принцесса Аликс Гессенская подрастала, стала красивой юной девушкой. Однако лучшее, на что могла бы рассчитывать небогатая невеста, чтобы избавиться от беспросветно скучной жизни в провинциальном Дармштадте, был брак с каким-нибудь второразрядным европейским князьком.
   Все круто изменилось после первой поездки Аликс в Россию в 1884 г. на свадьбу своей сестры Эллы и великого князя Сергея Александровича. Троюродный брат Аликс, Николай Александрович, наследник российского престола, увлекся ею. Ему было шестнадцать, а ей тогда было только двенадцать лет, но после этой встречи Ники, как она впоследствии называла его, остался навсегда ею очарован. Пять лет спустя, когда великий герцог Людвиг снова привез Аликс на полтора месяца в Россию, Ники был по-прежнему полон упрямой решимости добиться, чтобы Аликс стала его женой. К тому времени застенчивая школьница превратилась в стройную, утонченной красоты девушку, и Ники влюбился в нее без памяти. Но в 1889 году, незадолго до поездки в Россию, Аликс прошла конфирмацию в лютеранской церкви. Она ясно дала понять Ники, что, несмотря на глубокие чувства к нему, об их браке не могло быть и речи. Христианская добродетель была превыше всего. Она не могла и не хотела менять свою религию, но все-таки согласилась втайне отвечать на его письма. Посредником в этой тайной переписке была Элла.
   Для девушек-невест в королевских браках в то время многое было поставлено на карту, и выбор был небольшим: если не успеть воспользоваться подвернувшейся блестящей возможностью, второго такого случая могло и не представиться. Как писала тогда одна из газет, «любовь в королевских кругах – это не внезапно вспыхнувшее чувство»[40]. Казалось, что несгибаемость Аликс в вопросе веры могла лишить ее того, что многие из ее молодых современников королевских кровей так жаждали, – брака по любви, а не по расчету. Несчастный отвергнутый Ники считал, что пропасть между ними непреодолима, и позволял себе на время увлечься другими хорошенькими личиками. Аликс, в свою очередь, наслаждалась статусом в известной степени важной персоны у себя в Гессене, как крупная рыба в маленьком пруду. Ее овдовевший отец, которого она обожала, все больше и больше доверял ей как единственной незамужней дочери исполнение различных официальных придворных обязанностей Гессенского герцогского двора. Аликс постоянно сопровождала его, а то немногое время, которое она не находилась при нем, она посвящала учебе, занималась живописью и графикой, шила и чинила свои скромные платья, играла на фортепиано (и достигла в этом большого совершенства) и много времени проводила в тихом, глубоком религиозном созерцании. Поэтому «дорогая Алики» была в «ужасном» горе, как сообщала Орчи королеве Виктории, когда в марте 1892 года Людвиг внезапно умер в возрасте всего лишь пятидесяти четырех лет. Хуже всего была эта «безмолвная тоска, которую Аликс держала глубоко внутри, не давая ей выхода», как и многому другому[41].
   Обеспокоенная бабушка взяла на себя заботу об осиротевшей внучке и поклялась: «Пока я жива и Алики будет еще не замужем, я больше, чем когда-либо, буду заботиться о ней, как о моем собственном ребенке»[42]. Аликс приехала к ней в замок Балморал в глубоком трауре, и они провели вместе несколько недель в тихой женской скорби. Однако пресса в это время, не выказывая излишнего почтения к горю в королевской семье, с жаром обсуждала совсем другие темы.
   Принцессе Аликс исполнилось двадцать лет, пора было подумать и о замужестве. Появились слухи о ее возможном браке с молодым герцогом Георгом, вторым сыном Берти, принца Уэльского. За три года до этого юная Аликс на удивление решительно пресекла попытки королевы выдать ее замуж за другого наследника Берти – Эдди, герцога Кларенса. Виктория была весьма раздосадована тем, что Аликс, тогда уже влюбленная в Ники, отвергает возможность в будущем стать королевой Великобритании. Аликс осталась последней не выданной замуж из четырех дочерей Гессенского семейства, и ее шансы были далеко не блестящими. «Вероятно, ее можно будет убедить выйти замуж за Георга», – думала королева, особенно после того, как Эдди, к несчастью, умер от пневмонии в январе 1892 года. Однако этому не суждено было совершиться – Аликс была непреклонна.
   Вскоре после того как Георг посватался к Марии (Мей) Текской, безутешной бывшей невесте Эдди, стало также совершенно ясно, кому безраздельно принадлежит сердце Аликс. Она ни о ком не желала слышать, кроме русского царевича. Королева Виктория с нарастающим беспокойством следила за тем, как вероятность этого брака укреплялась. Королева со времен Крымской войны крайне недоверчиво относилась к России, считая бывшего противника Великобритании «ненадежным» и «недружелюбным», а его многочисленное население «наполовину азиатским». Россия была «коррумпированной страной, где никому нельзя доверять»[43]. Виктория писала увещевательные письма старшей сестре Аликс, Виктории, требуя, чтобы они с братом Эрни вмешались и предотвратили этот брак: «Нельзя допустить, чтобы ваша младшая сестра вышла замуж за сына императора – это неудачный выбор, который не приведет к счастью… Состояние государства Российского настолько ужасно, настолько отвратительно, что в любой момент может произойти нечто непоправимое»[44].
   А тем временем в России другая сестра Аликс, Элла, втайне противодействовала планам королевы расстроить этот брак. Она лично видела, как страдает безнадежно влюбленный Николай, и, несмотря на то что его отец Александр III с супругой также не поддерживали идею этого семейного союза, Элла его полностью одобряла. В разгар всех этих закулисных обсуждений ее будущего Аликс хранила упорное молчание. Ее связывал обет, данный ею отцу перед смертью, – никогда не менять своей веры. С тех пор, как умер герцог Людвиг, она еще более преданно, чем когда-либо, исполняла обязанности хозяйки Гессенского двора для брата Эрни. При внешней непроницаемости и холодной величавости Аликс, ее внутренний мир был основан на самостоятельно установленных высоких этических стандартах, среди которых – сердечная чистота, самостоятельность мышления и верность своим моральным принципам.
   «Конечно, иногда я весела, иногда бываю, пожалуй, приятной, – призналась она как-то в разговоре с гостьей из Румынии. – Однако, скорее всего, я – вдумчивый, серьезный человек, который внимательно всматривается вглубь любого источника – не важно, прозрачны или темны его воды»[45]. Но в этой высокой моральности и добродетельности был существенный изъян: Аликс еще не знала, что «добродетель должна быть располагающей»[46]. Она слишком серьезно относилась к себе и к жизни. А жизнь приготовила для нее много глубоких темных вод, в которые ей придется всматриваться в последующие годы.
* * *
   В 1894 году еще одна королевская свадьба снова свела Аликс и Ники вместе. Ее брат Эрни наконец-то нашел себе подходящую невесту – свою двоюродную сестру Викторию Мелиту, дочь второго сына королевы Виктории, принца Альфреда, и многочисленная королевская семья Европы почти в полном составе собралась в апреле в Кобурге по случаю свадебного торжества. Именно здесь, после долгих искренних признаний и слезных уговоров Ники, Аликс дала согласие на брак с ним – при поддержке Эллы, которая незадолго до этого была обращена в православную веру. Возможно, была и другая причина: Аликс понимала, что после женитьбы Эрни ее положение при Гессенском дворе изменится. «Жизнь действительно будет для меня совсем другой, я буду чувствовать себя лишней», – говорила она королеве[47].
   Следующие несколько месяцев показали, что ей и в самом деле не очень нравится играть вторую скрипку при новой невестке в роли великой герцогини, но брак с Ники был не только удачным выходом из этого положения. Аликс наконец смогла позволить себе быть счастливой. Она забыла про «все ужасные доводы против браков между двоюродными братьями и сестрами» (они с Николаем были троюродными) и запретила себе беспокоиться о «той страшной болезни, которой страдал бедный Фритти». «А за кого еще выходить замуж?» – спросила она подругу. По крайней мере, ей выпала великая удача выйти замуж по любви[48].
   Любовь победила и бабушкину безапелляционность при выборе пары для Аликс. Королева Виктория быстро сменила свое прежнее недовольство, смирилась и со значительной личной потерей и неизбежным отдалением той, которую она считала своим ребенком, без сомнения, вспомнив, что и сама она когда-то, в далеком 1840 году, тоже вышла замуж по любви. Королева спрятала в дальние тайники души свои инстинктивные страхи о внучке, о том, что «трон, на который она восходит, очень шаток», о вероятности политических волнений и даже убийства, и сосредоточилась на том, что предстояло сделать[49]. Ее любимой Алики следовало приготовиться к обременительным общественным обязанностям, которые ждали ее в новой роли, и Виктория сразу же повелела, чтобы Алики провела с ней некоторое время в полном спокойствии в Англии.
   Так и прошло лето: за мирным вышиванием, чтением, игрой на фортепиано и поездками с бабушкой для прогулок. Аликс также начала брать уроки русского языка у бывшей учительницы Эллы, Екатерины Шнейдер, которую специально прислали для этого из России. Кроме того, Аликс вела серьезные дискуссии с доктором Бойдом Карпентрером, епископом Рипонским, о том, как примирить ее лютеранскую веру с обращением в православие.
   Между тем со здоровьем у нее все было не так уж благополучно. Аликс уже страдала от приступов ишиаса, эти боли будут преследовать ее всю жизнь. Это не могло не тревожить бабушку и других родных девушки. «Аликс опять хромает и не может ходить, ей пришлось даже ехать к церкви, – писала герцогиня Саксен-Кобургская[50] своей дочери, увидевшая Аликс во время своего визита в Англию. – Какое слабое у нее здоровье!»[51] Ходили также слухи, что Аликс унаследовала болезненность и нервность матери.
   Этот факт не стоило бы предавать широкой огласке, ведь жена будущего наследника российского престола должна была, паче всего остального, отличаться крепким здоровьем, чтобы произвести на свет здоровых детей. Аликс также страдала хроническим отитом, у нее бывали частые головные боли на нервной почве, переходящие в мигрень. Кроме того, у нее было плохое кровообращение. Но настоящей проблемой для девушки был именно ишиас, который часто причинял такую боль, что Аликс не могла ходить, ездить или играть в теннис. Аликс редко жаловалась на свои «несчастные ноги», однако из-за болей в ногах ей часто приходилось часами лежать или полусидеть на диване[52].
   Европейская пресса прознала о ее проблемах со здоровьем и уже некоторое время муссировала слухи об этом, пока летом 1894 года не было сделано официальное заявление о том, что сообщения о слабом здоровье принцессы «абсолютно беспочвенны и не имеют никаких оснований».[[53]]
   Но королева Виктория не хотела рисковать. Она всегда внимательно относилась к своему собственному здоровью и свято верила в несомненную пользу соблюдения постельного режима при каждой возможности. Королева глубоко сожалела, что «строгий режим дня, а также диета» не были прописаны Аликс раньше (в этом она винила семейного врача в Гессене, «глупого человека», по ее мнению), а также о том, что ей не удалось взять с собой внучку в Балморал осенью предыдущего года для отдыха и лечения – ведь в Балморале был «лучший воздух на свете».
   Однако Аликс еще некоторое время назад поняла, что в Шотландии ей чуточку «тесновато»[54]. У королевы не вызывало сомнений, что все эмоциональные перегрузки и напряжение, пережитые юной принцессой до и во время помолвки с Ники, «очень подорвали ее нервную систему», поэтому 22 мая, как только Аликс приехала из Дармштадта, она была немедленно отправлена на курорт Харрогит на воды.
   Аликс прибыла туда инкогнито, под именем «баронессы Штаркенбург», однако это никого не ввело в заблуждение. Информация скоро просочилась в прессу, дав новую пищу для спекуляций. «Будь принцесса Аликс в полном здравии, с чего бы ей запереть себя в глуши, на водах в Йоркшире, в самый разгар лондонского сезона?» – так комментировала новость о поездке Аликс на курорт газета «Вестминстер баджет».
   «Стремление двора опровергнуть сообщения прессы о слабости здоровья принцессы Аликс, несомненно, свидетельствует об опасениях, что подобная информация может привести к разрыву помолвки. Поскольку непременным условием брака с наследником престола России является крепкое здоровье будущей супруги, то правилами семьи Романовых запрещается заключение брака с невестой, не отличающейся хорошим здоровьем»[55].
   Однако, несмотря на назойливое внимание прессы к пребыванию Аликс на водах, те четыре недели, которые она провела там, оказались приятными. Принцесса поехала в Харрогит в сопровождении фрейлины Гретхен фон Фабрис. Ей удалось с домашним уютом обустроить просторную виллу с террасой на Проспект-Плейс в Верхнем Харрогите, респектабельной и популярной части города.
   Тем не менее, каждое утро принцессе приходилось проезжать на инвалидном кресле сквозь строй посторонних любопытных глаз (некоторые даже рассматривали ее в бинокль). Они неотрывно смотрели, как она спускалась с холма в своей каталке и ехала в купальню «Виктория», где принимала серные или грязевые ванны или пила сернистую, с резким запахом, воду.
   Днем, завершив процедуры, в специальном инвалидном кресле «Ковентри», представлявшем собой кресло-каталку и велосипед одновременно, Аликс ездила на экскурсии полюбоваться местными красотами и подышать бодрящим йоркширским воздухом. Следом за ней на подобающем расстоянии ехал на велосипеде детектив[56].
   Вскоре, однако, Аликс придумала способ «уходить от преследования», как она рассказывала Ники: «Они стоят скопом и ждут, чтобы посмотреть, как я выеду и буду пробираться сквозь толпу. Тогда я выхожу и сажусь в коляску на заднем дворе; они следят за парадной дверью, потом они вдруг видят меня – и все устремляются за мной, чтобы поглазеть на меня… Когда я захожу в магазин, чтобы купить цветы, девушки-продавщицы встают у окна и разглядывают меня»[57].
   Все это смущало Аликс и лишало ее душевного равновесия, потому что в инвалидной коляске она чувствовала себя вдвойне уязвимой. Почти все то время, что она провела в Харрогите, шли сильные дожди, поэтому боль в ногах к концу лечения на водах почти по-прежнему мучила ее. Но Аликс была неизменно весела и приветлива и со своими слугами, и с местными людьми, которых она встречала. Все они запомнили ее «улыбчивой и скромной, без тени холодности или высокомерия»[58].
   Вскоре после прибытия в Проспект-Плейс Аликс с восторгом узнала, что у хозяйки этого дома, миссис Аллен, только что родились двойняшки, мальчик и девочка. Она решила, что это хороший знак, и попросила разрешения взглянуть на детей.
   Вообще, Аликс чувствовала и вела себя в этом доме очень просто, без всякого официоза, настаивая на том, чтобы все домашние обращались с ней, как с простым, обычным человеком. Она то «пела и порхала по дому, как счастливая английская девушка, приехавшая из школы домой, то появлялась в своей спальне и, всполошив прислугу, помогала ей застилать кровать, то вдруг возникала на пороге кухни, мягко постучав, и деликатно спрашивала: «Позвольте войти» – миссис Аллен от неожиданности вздрагивала – и с удовольствием укачивала сулящих счастье близнецов. Иногда Аликс, повернувшись спиной к очагу, стояла, как настоящий йоркширец, и разговаривала о том о сем, глядя, как идет приготовление еды, или вела продолжительные беседы с баронессой Фабрис о том, как лучше одевать и обучать детей»[59].
   По просьбе Алленов Аликс согласилась стать крестной близнецов. Крещение состоялось 13 июня в церкви Святого Петра в Харрогите. Детям были даны имена Николас Чарльз Бернард Гесс и Аликс Беатрис Эмма. После крещения принцесса Аликс, кроме щедрых подарков из золота, преподнесла детям свою фотографию и фотографию своего жениха, чтобы, когда дети вырастут, они смогли посмотреть, в честь кого они были названы[60].
   Это было счастливое, преисполненное надежд вступление к собственной будущей жизни в новом качестве жены, в окружении детей, о которых она так мечтала. И это было время, когда принцесса Аликс была самой собой – открытой, любящей и щедрой к тем, кто был значим для нее в ее частном, домашнем мирке.
   В середине июня в Англию к Аликс приехал Ники, который, как он писал своей матери, наконец с восторгом оказался «в объятиях моей суженой, которая показалась мне еще прекрасней, еще дороже, чем раньше»[61]. Они провели три дня в полной идиллии в замке Уолтон на берегу Темзы в гостях у сестры Аликс, Виктории, и ее мужа Людвига Баттенберга. Ники и Аликс гуляли или сидели в тени каштанов, Николай читал вслух, а Аликс шила; или катались (в это время, в виде исключения, их никто не сопровождал).
   Затем они поехали в Виндзор к королеве и вместе с ней отправились в замок Осборн. В это время к ним присоединился духовник Николая, отец Янышев, специально приехавший из России для подготовки Аликс к принятию православной веры. Ему пришлось нелегко: Аликс была взыскательной и пытливой ученицей. Благодаря своему евангелическому воспитанию Аликс не воспринимала религиозное учение как догму и категорически отказывалась официально отрекаться от лютеранской веры при переходе в православие, считая такой поступок еретическим. Необходимо было найти компромисс.
   Свадьбу планировали устроить весной 1895 года, поэтому Аликс рассчитывала провести еще несколько спокойных месяцев у себя дома в Гессене, чтобы подготовиться. Но эти планы пришлось срочно изменить, когда из России пришло известие, что Александр III тяжело болен и вряд ли проживет долго. Теперь он больше не возражал против брака своего сына с Аликс и пожелал, пока жив, повидаться с ней.
   Аликс спешно покинула Гессен и поехала на юг, в Крым, в Симферополь. В этой дальней поездке ее сопровождала верная Гретхен. После того как Аликс прибыла во дворец Романовых в Ливадии и встретилась там с Ники, умирающий царь благословил молодую чету.
   Александр умер 20 октября[62], а на следующий день Аликс официально приняла православие. После смерти отца царем стал Николай. Необходимо было определить время и место бракосочетания царской четы. Им хотелось бы провести эту церемонию в домашней обстановке Ливадийского дворца без лишней шумихи[63]. Но российские великие князья возражали: в соответствии с протоколом императорского двора торжественная церемония бракосочетания правителя России должна была состояться в столице. И вот в пронизывающем холоде Санкт-Петербурга, после изнурительного траура по скончавшемуся императору, который соблюдался при дворе в течение трех недель, 14 ноября в присутствии сотен приглашенных гостей в церкви Зимнего дворца произошло венчание Николая II и Александры Федоровны.
   В этот день Аликс выглядела прекрасной и спокойной, как никогда: высокая и статная, в белом платье из серебряной парчи. Накинутая на плечи золотая императорская мантия с длинным шлейфом, богато отороченная горностаем, подчеркивала красоту ее фигуры, а сияние усыпанного бриллиантами свадебного венца усиливало прозрачность голубых глаз и переливалось в рыжеватом золоте волнистых волос. Ее вид произвел глубокое впечатление на английского посланника лорда Каррингтона. «Она выглядела именно так, как должна, по общему мнению, выглядеть русская императрица, идущая к алтарю», – написал он королеве Виктории[64]. Другие свидетели этого торжественного события отмечали, что принцесса с ее величавой фигурой оказалась выше своего низкорослого и более хрупкого на вид супруга и удивительным образом производила впечатление физически более сильной и духовно более цельной женщины – «в этом было ее значительное превосходство над привычным образом великой княгини»[65].
   Было, однако, что-то в настороженном, нерадостном выражении глаз невесты и в напряженной линии тонких губ, что говорило о другом – о том, что сильная, волевая личность пытается бороться с природной застенчивостью, и о яростном нежелании пребывать на всеобщем обозрении после стольких лет по-домашнему простого и приватного образа жизни при Гессенском дворе. Аликс выдержала эту пытку, но под конец дня свадьбы, так же, как когда-то ее бабушка Виктория, она рано ушла спать, мучаясь головной болью. Тем, кто принимал участие в торжествах в тот день, например княгине Радзивилл, это событие запомнилось как «одно из самых печальных зрелищ, что доводилось видеть».
   Во время правления властного императора Александра III русская аристократия жила спокойно, чувствуя себя в безопасности, но это чувство защищенности исчезло после его безвременной смерти, взамен появилось «ощущение надвигающегося бедствия»[66].
   Молодые пробыли еще несколько дней в довольно тесных холостяцких апартаментах Николая в Аничковом дворце в Санкт-Петербурге. В их помещениях в Зимнем дворце еще шел косметический ремонт. Затем молодожены отправились в Александровский дворец в Царском Селе. Они устроились в апартаментах вдовствующей императрицы в восточном крыле, где в 1868 году родился Ники, и провели там четыре чудесных дня в полном уединении, «рука об руку и сердце к сердцу», по словам Ники из письма его шурину Эрни[67]. Аликс тоже написала брату незадолго до свадьбы, заверяя его: «Я так счастлива и никогда не смогу возблагодарить Господа в полной мере за то, что он даровал мне такое сокровище, как мой Ники»[68]. Скромная и серьезная Аликс Гессенская, которую даже ее собственная бабушка называла «маленькой немецкой принцессой», не знавшая ничего, кроме тесного мирка небольшого немецкого княжества, выиграла самый большой приз в королевской гонке невест и получила в мужья самого богатого человека того времени[69].
   Но спешно прибывшая из Дармштадта в Россию новая царица пребывала в полном неведении об обычаях и поверьях страны, плохо знала русский язык и только что совершила резкую перемену своих религиозных воззрений, перейдя от воинствующей строгости благочестивого лютеранства в мир мистических и пышных обрядов русского православия. Культурный разрыв был огромным. Принцесса Аликс Гессенская столкнулась с теми же проблемами, но в гораздо большей степени, что и ее мать, когда та впервые оказалась в Дармштадте, и – в какой-то степени – ее дед, принц Альберт, который одиноким и тоскующим по дому юношей из Кобурга вошел в чуждый мир английского двора пятьдесят четыре года назад. Новая для Аликс страна относилась к ней настороженно, как к немке и незваной гостье, пятой в череде принцесс немецкой крови, ставшей русской императрицей за какие-то сто лет. Так и Англия когда-то отнеслась к Альберту, безвестному князьку из Саксен-Кобурга.
   При всей искренности, с которой Аликс восприняла православие, она, тем не менее, по-прежнему оставалась, по сути, англичанкой, мыслила и чувствовала как англичанка. Английский серьезный и прагматичный подход к семейной жизни был привит ей с детства, воспринят ею от матери, а той, в свою очередь, от своей матери. Такое переданное по наследству воспитание очень пригодилось бы ей, если бы дальнейшая жизнь Аликс протекала в знакомой обстановке западноевропейской культуры. Но Россия, известная своей бурной историей и чрезмерным богатством и пышностью императорского двора, несмотря на завораживающую красоту этой страны, уже полюбившуюся молодой царице, была ей по-прежнему неведома. Обстановка в имперском Санкт-Петербурге конца XIX века разительно отличалась от милого уюта жизни в Сан-Суси и идиллии розовых садов Дармштадта.
   И все-таки ради любви «нежная и простодушная Алики» собрала все свое мужество и покинула тихий и мирный кров своего брата в Дармштадте, чтобы стать «великой императрицей России»[70]. С настороженностью воспринимая непривычный уклад придворной жизни, с которым теперь пришлось столкнуться, Аликс решительно закрыла доступ в свой маленький домашний мирок любым проявлениям этого враждебного внешнего мира и всего того, что ее в нем пугало. Вместо этого она еще больше привязалась к тому, что оставалось близким и привычным, в чем она черпала утешение, и с удовольствием вживалась в роль «преданной женушки» Николая. А весь мир и Россия могли пока подождать.
   Могли подождать во всем, кроме одного. Вскоре после смерти Александра III Николай издал указ, в котором повелевал всем своим подданным принести присягу на верность своему новому царю. Этим же указом император возложил на своего младшего брата, великого князя Георгия Александровича, титул цесаревича, «пока Бог не благословит наш будущий союз с принцессой Аликс Гессен-Дармштадтской рождением сына»[71]. По заведенному порядку вещей, основным и самым насущным долгом Аликс перед династией Романовых было родить наследника российского престола.

Глава 2
Маленькая княгиня

   С первых же дней в России принцесса Аликс Гессенская приготовилась противостоять всему, что воспринималось ею как угроза спокойной семейной жизни с Ники, какой она ее себе представляла. Семья была ее единственным оплотом, когда смерть забрала самых дорогих ей людей. Теперь, когда Аликс была далеко от дома, одинокая и настороженная, ее очень пугала необходимость и перспектива становиться объектом всеобщего любопытства. Аликс пыталась защитить свою тщательно скрываемую уязвимость, при каждой возможности скрываясь из поля зрения общественности. Однако это выглядело как холодная отстраненность, уже подмеченная всеми, что было совсем не в ее пользу. Александра Федоровна, как ее теперь звали, оказалась под прицелом враждебных взглядов русской аристократии, которая была критически настроена по отношению к ней, к ее английским манерам и воспитанию, к плохому знанию французского (о ужас!), все еще преобладавшему в то время в кругах русской элиты[72]. Хуже того: эта малоизвестная немецкая принцесса, по мнению двора, вдруг отодвинула на задний план всеми обожаемую, светскую и приятную бывшую императрицу Марию Федоровну (которая была в то время все еще очень энергичной вдовой около пятидесяти лет) и заняла центральное положение при дворе.
   С самого начала исполнение обязанностей на придворных церемониях было для Александры почти непереносимо. Так, в январе 1895 года во время церемонии целования руки на новогоднем балу перед ней выстроились в ряд 550 придворных дам, каждая из них должна была поцеловать императрице руку. Признаки видимого дискомфорта и судорожное желание отодвинуться, когда кто-нибудь пытался подойти слишком близко, были сразу превратно истолкованы как свидетельства трудного характера. Ее новая невестка, великая княгиня Ольга Александровна, позже вспоминала: «Даже в тот первый год, я это хорошо помню, стоило Алики улыбнуться – это называли насмешкой. Если же у нее был серьезный вид – говорили, что она сердита»[73]. Так что ее реакцией на все это было укрыться в своем домашнем мирке. Но ее главной заботой было понести ребенка, все от нее ждали этого, старались подметить явные признаки беременности. Великий князь Константин Константинович многозначительно отметил в своем дневнике через несколько недель после свадьбы, что «молодой императрице опять сделалось дурно в церкви. Если это происходит от причины, желанной всей Россией, то слава Богу!»[74]. Совершенно точно, что к концу февраля Александра призналась в письме к брату Эрни (его жена в Дармштадте должна была вот-вот родить своего первого ребенка, Александра отправила к ней придворную акушерку мадам Гюнст): «Думаю, что теперь я могу надеяться – больше нет некоторых обычных явлений, и мне так кажется… О, просто не могу в это поверить, это было бы слишком хорошо и слишком большое счастье». Она велела Эрни сохранить это в тайне. Сестра Элла и так уже «проявляла любопытство на этот счет в декабре», и другая сестра, Ирэна, тоже, но им она скажет тогда, когда сочтет нужным[75]. Что же касается старой няни, которую Александра привезла с собой из Дармштадта, то «Орчи ухаживает за мной все время самым назойливым образом». Спустя неделю после этого письма Александра «ежедневно чувствовала такую слабость», что не смогла присутствовать на похоронах молодого великого князя Алексея Михайловича, который умер от туберкулеза. Да и позже Александра часто была прикована к постели, ее мучила сильная тошнота[76]. Иногда Орчи уговаривала ее съесть хоть кусочек бараньей отбивной, но чаще всего это заканчивалось тем, что Александра стремительно выбегала из-за стола и ее рвало. Она боялась, что за ней следят, выискивая признаки ее пресловутого слабого здоровья, и снова умоляла Эрни никому не рассказывать о том, как ей утром было плохо[77]. До самого окончания срока беременности царская официальная служба охраняла здоровье и благополучие Александры стеной цензуры, в российской прессе не было никаких объявлений и бюллетеней по данному вопросу, и простые люди вообще ничего не знали о состоянии императрицы.
   В то время молодые еще жили в Аничковом дворце в Петербурге. Александра намеренно проводила все свои дни здесь, сидя в большом кресле в углу за ширмой, наполовину скрывавшей ее от посторонних глаз. Она читала «Дармштадтер цайтунг», занималась шитьем и живописью, пока ее обожаемый муж вел дела своего «несносного народа». По утрам ей было тяжело переносить отсутствие Ники по присутственным делам даже всего пару часов (отголоски солипсизма ее бабушки Виктории, которая не выпускала своего дорогого Альберта из поля зрения). Но днем ничто не мешало ей наслаждаться его обществом: «Обычно, пока он читает кучи документов от своих министров, я просматриваю прошения, которых бывает немало, и вырезаю марки» (вырезать марки было данью ее врожденной немецкой бережливости)[78]. Государственные дела казались надоедливым занятием – «ужасная скука»[79]. Вечера она проводила, слушая, как Ники читает ей вслух, а затем, когда он уходил к себе в кабинет еще поработать с документами, Александра коротала время, играя в настольную игру «уголки» со своей свекровью до тех пор, пока Ники не возвращался, чтобы еще почитать перед сном. Те немногие официальные обязанности, которые Александра все же должна была выполнять (встречи иностранных депутаций или приветствие выстроившихся в ряд министров), были ей теперь особенно тягостны, потому что ей в целом ужасно нездоровилось и ее мучили постоянные головные боли.
   Тем не менее, царица имела все основания с уверенностью рассчитывать на рождение долгожданного сына к концу года. Статистика показывала, что в семьях предыдущих трех царей династии Романовых рождалось много мальчиков. Наличие детей мужского пола имело решающее значение в стране, где законы наследования, измененные в 1797 году по указу царя Павла I, были основаны на преимущественном праве наследования престола по мужской линии[80]. Женщина могла взойти на российский престол только в случае смерти всех законных наследников престола по мужской линии. Но в то время в России, помимо Николая, было двое его родных младших братьев, Георгий и Михаил, они были бы следующими по праву наследования; кроме них, было еще несколько великих князей с многочисленными сыновьями.
   С нетерпением ожидая рождения ребенка, Александра взялась за создание уютного семейного дома для себя, Ники и будущих детей, чего никогда не пыталась сделать ни одна русская императрица до нее. Обоим супругам нравился Александровский дворец в Царском Селе, удачно расположенный вдали от излишне любопытного санкт-петербургского общества. «Здесь чудесно: спокойно и тихо, – рассказывала Александра брату Эрни. – Чувствуешь себя совершенно другим человеком, чем в городе»[81]. Они с Николаем не захотели размещаться в семейных апартаментах Александра III в восточном крыле, вместо этого они выбрали несколько запущенное и скудно обставленное западное крыло – ближе к дворцовым воротам. Интерьеры этой части дворца предполагалось оформить безо всякой пышности, ни в коем случае не в имперском стиле. После проведения ремонта в соответствии с простым провинциальным вкусом Александры здесь должны были быть созданы, по ее представлению, идеальные условия для жизни домохозяйки и преданной матери семейства. Для этого дома была заказана простая современная мебель, похожая на ту, что была в Дармштадте, мебель, знакомая ей с детства. Ее заказали в Лондоне, в английской компании «Мейплз», которая занималась производством мебели и вела торговлю мебелью в магазине на Тоттенхэм-Корт-роуд. Атмосфера этого намеренно ориентированного на семейный быт дома, в котором Николай II и Александра Федоровна проведут большую часть своего времени, помимо обязательных зимних сезонов в Санкт-Петербурге с Рождества до Великого поста, должна была соответствовать уютному викторианскому стилю, быть такой, какая могла бы понравиться бабушке, королеве Виктории. Санкт-петербургское общество, безусловно, пришло в ужас от буржуазных вкусов новой царицы, поскольку она велела российскому дизайнеру интерьеров, Роману Мельцеру, перестроить их помещения во дворце в стиле модерн (ар-нуво), популярном в то время в Германии, а не в классическом стиле, в соответствии с расположением и внешним видом дворца.
   Летом 1895 года стояла невыносимая жара. По мере течения беременности Александры усиливался и дискомфорт, который ей приходилось испытывать, поэтому она была рада оказаться на свежем морском воздухе Нижней дачи в Петергофе, расположенном в парке Александрия, одном из шести английских ландшафтных парков этого загородного дворцового ансамбля. На Нижней даче был особый, уединенный мир, вдали от золотых куполов дворца Петра Великого с его каскадом фонтанов и декоративных садов. Двухэтажное с башенками здание дачи в очаровательном, ненавязчивом стиле было выстроено из красного и кремового кирпича, выложенного чередующимися горизонтальными полосами. В период с 1883-го по 1885 год по указанию Александра III оно было надстроено до четырех этажей и приобрело при этом вид итальянского павильона с балконами и застекленными верандами. Но оно по-прежнему оставалось довольно высоким, с узкими небольшими комнатами и низкими потолками, что создавало впечатление приморской виллы, а не царской резиденции. Это место, однако, оказалось на редкость идиллическим: затерянное в дальнем северо-восточном конце парка, за рощей тенистых сосен и лиственных деревьев и с видом на усыпанной валунами берег Финского залива. Сам парк, где росли в изобилии дикие цветы и водилось много кроликов и зайцев, был отгорожен забором высотой 7 футов (2 м), на каждых 100 ярдах (90 м) вдоль него были выставлены солдаты с примкнутыми штыками, а внутреннюю территорию патрулировали конные казаки из царского конвоя, личная охрана Николая, которая следовала за ним повсюду[82]. Нижняя дача была окружена газонами и цветниками из лилий, мальвы, мака и душистого горошка. Это напоминало Александре прекрасные сады Вольфсгартена, охотничьего домика Эрни в самом сердце гессенских лесов, и она чувствовала себя в безопасности, как дома. Предвидя, что в дальнейшем здесь потребуется больше комнат, Николай приказал пристроить дополнительное крыло. Интерьер предполагалось сделать таким же, как в новой резиденции супругов в Царском Селе, только в более скромном масштабе, с простой, по большей части белой мебелью и знакомыми ситцевыми занавесками. И повсюду, как всегда – характерная черта домашнего обихода Александры: «на столах, на кронштейнах, на любой свободной поверхности… расставлены кувшины, вазы и чаши, полные свежими, только что срезанными, благоухающими цветами»[83].
   C июня по сентябрь Александра провела время в абсолютном уединении в Петергофе. Ее беременность была изнурительной, ребенок был очень активным. Александра писала Эрни в июле: «Моя крошка иногда прыгает, как сумасшедшая, и от этого у меня начинает кружиться голова, а во время ходьбы время от времени делает толчки [sic] (внизу живота)»[84][85]. Александра по большей части отдыхала на диване, глядя на море, или осторожно совершала ежедневные прогулки и поездки с Ники, а остальное время посвящала рисованию и живописи, изготовлению стеганых одеяльцев и детской одежды. «Какая это, должно быть, радость – иметь собственного маленького сладкого крошку, – писала она в июле брату Эрни, в семье которого тогда уже был ребенок, дочь Элизабет. – Я с огромным нетерпением ожидаю тот момент, когда Бог даст нам нашего – это будет такое счастье и для моего дорогого Ники… У него так много печалей и забот, что появление собственного крошечного малыша очень приободрит его… Такой молодой – и на таком ответственном посту. Ему приходится бороться со многим»[86].
   В конце августа апартаменты в Царском Селе были готовы. Несмотря на скромные размеры дворца и его парковой зоны длиной 14 миль (22,5 км) по периметру, для его обслуживания потребовалось 1000 человек прислуги и придворных чиновников и еще больше солдат в гарнизоне для охраны[87]. Александре нравились ее новые комнаты. Она с удовольствием, хотя это и доставляло ей физические неудобства, занималась раскладыванием детского приданого. «Надеюсь, мне не придется ждать еще долго, вес и активность младенца становятся весьма сильными», – писала она Эрни[88]. В конце сентября у нее случился приступ острой боли в животе. Немедленно послали за госпожой Гюнст и сразу же вызвали доктора Дмитрия Отта, директора Санкт-Петербургского института акушерства и наиболее влиятельного гинеколога в России того времени. Незадолго до этого они вдвоем принимали роды первого ребенка Ксении, сестры Николая[89]. Между тем Александра озаботилась вопросом поиска няни для ребенка. Как и Ксения, она хотела, чтобы няня была англичанка: «Если только я смогу найти кого-нибудь, они зачастую боятся ехать так далеко, а еще у них самые фантастические представления о диких русских и еще Бог знает какие глупости. Горничная в детской, разумеется, будет русской»[90].
   И Николай, и Александра были убеждены, что ребенок должен родиться примерно в середине октября, но к моменту приезда Эллы из Москвы в конце месяца этого так и не случилось. Она нашла Аликс «на удивление похорошевшей; слава Богу, лицо округлилось, и цвет лица такой здоровый, лучше, чем я наблюдала годами», – сообщала она королеве Виктории. Эллу беспокоило, что ребенок будет «скорей всего огромный», но Аликс изменилась в лучшую сторону, «весела, совсем как ребенок, и тот ужасно печальный вид, который после папиной смерти был так для нее характерен, растворяется в ее постоянных улыбках»[91].
   Николай тщательно следил за состоянием жены. «Детка сместилась ниже, и от этого ей очень неудобно, бедняжке!» – писал он матери[92]. Он был так озабочен этим неуклонно приближающимся событием, что надеялся, что министры не будут заваливать его в это время работой. В ожидании сына они с Александрой уже выбрали для него имя Павел. Марии Федоровне, однако, этот выбор совсем не нравился из-за ассоциации с Павлом I, которого убили. Но ей очень хотелось быть вместе с молодой семьей, когда начнутся роды: «Конечно, вы дадите мне знать, как только появятся первые признаки, не так ли? Я тут же помчусь к вам, мои дорогие дети, и не буду вам мешать, разве что, пожалуй, буду, как полицейский, следить, чтобы все остальные держались подальше»[93].
   Размер и положение плода причиняли Александре такие ужасные боли в спине и в ногах, что ей часто приходилось проводить бо́льшую часть дня в постели или лежа на диване. «Ребенок все никак не родится – уже на подходе, но пока не желает появляться. Я так жду этого, с таким нетерпением», – сообщала она Эрни[94]. Доктор Отт теперь оставался на ночь, а мадам Гюнст находилась тут последние две недели. Поскольку из официальных источников не поступало никаких сведений о течении беременности российской императрицы, за рубежом ходило множество слухов, как и во времена, предшествовавшие ее браку. Распространение слухов и сплетен вызвало жесткую отповедь британской прессы, основанную на известиях из «хорошо информированных источников в Дармштадте и Берлине»:
   «Несмотря на некие тревожные слухи, которые распространяются относительно состояния здоровья императрицы России, а также заявления о том, что будут приглашены некоторые другие врачи, корреспондент в Санкт-Петербурге утверждает, что Ее Императорское Величество, согласно заключению ее доктора, чувствует себя очень хорошо и не испытывает ни потребности, ни желания приглашать каких-либо посторонних консультантов»[95].
   3 ноября около часа ночи у Александры наконец начались схватки. У ее постели были Элла с Марией Федоровной. Как позже сообщала Элла королеве Виктории, они «осторожно растирали ей спину и ноги, это помогало ей немного расслабиться»[96]. Александра была благодарна им за присутствие. Она была рада и присутствию мужа в течение всех двадцати часов, пока длились роды. В это время Николай то и дело не мог удержать слез, а его мать часто молилась коленопреклоненная[97]. Наконец в 9 часов вечера «мы услышали детский вскрик, и все с облегчением выдохнули», – вспоминал Николай[98].
   Однако это был не долгожданный мальчик, а девочка. И предположения Эллы были правильными: «Ребенок огромный, но она была весьма отважна и терпелива, и Минни [Мария Федоровна] была ей большим утешением, подбадривая ее»[99]. Девочка весила 10 фунтов (4,5 кг). Потребовалось все мастерство доктора Отта и госпожи Гюнст, чтобы помочь родам, пришлось применить эпизиотомию и щипцы под хлороформенным наркозом[100]. Как писал Николай в своем дневнике, это был «день, который я буду всегда помнить»; он «очень страдал» при виде родовых мук жены. Их дочь, которую они назвали Ольгой, казалось настолько крупной, что, как он отметил, была совсем не похожа на новорожденную[101].
   Королева Виктория узнала новость с огромным облегчением: «В Карлайле получила телеграмму от Ники, где говорилось: «Дорогая Аликс только что родила прекрасную огромную дочку, Ольгу. Мою радость не выразить словами. Мать и ребенок чувствуют себя хорошо». Я так благодарна»[102]. Еще большей радостью было узнать от Эллы, что «счастье, что у них родился ребенок, ни на минуту не было омрачено тем, что это девочка»[103]. Николай действительно не замедлил озвучить радость обоих родителей в связи с рождением дочери, позже эта мысль широко тиражировалась в прессе. Получив поздравления камергера двора, он, как говорят, заметил: «Я рад, что у нас родилась девочка. Если бы это был мальчик, он бы принадлежал народу, а девочка принадлежит только нам»[104]. Молодые родители были совершенно счастливы. «Они так горды собой и друг другом и ребенком, им, кажется, лучше быть не может», – писала жена одного британского дипломата[105]. «Для нас вопрос о поле нашего ребенка не стоит, – утверждала Александра. – Наш ребенок – это просто дар Божий»[106]. Они с Николаем быстро и щедро вознаградили доктора Отта и мадам Гюнст, которые так умело и профессионально обеспечили благополучное рождение их дочери: доктор Отт был назначен лейб-акушером[107] императорского двора, ему была вручена золотая табакерка, украшенная драгоценными камнями, и гонорар в 10 000 рублей (такой же суммой он будет пожалован после принятия родов каждого из детей Романовых). Евгения Гюнст каждый раз получала около 3000 рублей[108].
   В семье Романовых (в более широком смысле) появление девочки, несомненно, вызвало чувство разочарования, высказанное великой княгиней Ксенией, которая полагала, что рождение Ольги «большая радость, хотя жаль, что это не сын!»[[109]] Конечно, никакого беспокойства не выражалось в подверженной жесткой цензуре российской прессе. Весь Санкт-Петербург с большим нетерпением ожидал это событие, о котором должны были объявить пушечными залпами с берега Невы. Когда этот момент настал, «люди открывали окна, другие бросились на улицу, чтобы услышать и посчитать количество залпов». Но, увы, был дан только 101 залп, а не 301, как если бы родился первый сын и наследник[110]. Эта новость стала известна во многих театрах Санкт-Петербурга как раз тогда, когда люди расходились после вечернего спектакля. Это «вызвало ожидаемое проявление верноподданнических чувств аудитории, по требованию которой несколько раз был исполнен гимн Российской империи»[111]. В парижском районе, известном как «Маленькая Россия», в православном храме Святого Александра Невского на рю Дарю в честь благополучного разрешения царицы от бремени был проведен благодарственный молебен.
   Но британская пресса быстро подметила нотки разочарования в настроениях российских политических и дипломатических кругов. «Сын был бы более желанным, чем дочь, но дочь все же лучше, чем ничего», – прокомментировала газета «Пэлл мэлл»[112]. В период, когда Россия и Англия по-прежнему были в какой-то степени политическими соперниками, газета «Дейли кроникл» задавалась вопросом: возможно ли, что маленькая Ольга «когда-то в будущем станет той зацепкой, которая положит начало англо-русскому взаимопониманию?» Было посеяно зерно сближения между российской и британской королевскими семьями, а что может лучше закрепить взаимное доверие, как не будущий династический брак?
   5 ноября 1895 года в Санкт-Петербурге был объявлен царский манифест по случаю рождения великой княжны Ольги: «Поскольку мы считаем это прибавление Императорского дома знаком благословения, который дарован нашему дому и Империи, мы уведомляем об этом радостном событии всех наших верноподданных. Вознесем же наши общие горячие молитвы к Всевышнему, чтобы вновь родившаяся княжна росла в счастье и благополучии»[113]. В честь празднования рождения дочери Николай объявил амнистию заключенным, отбывающим наказание по политическим и религиозным мотивам, – они получили помилование, было также объявлено о сокращении сроков наказания для уголовных преступников.
   Но не все разделяли оптимистический взгляд на будущее Ольги. В самом начале нового, 1896 года во французской прессе появилось любопытное сообщение. Принц Дании Карл (который собирался вскоре жениться на Мод, принцессе Уэльской, дочери Берти, дяди Александры) захотел, по-видимому, показать «свое мастерство, составив гороскоп новорожденной царской дочери». В нем принц предсказал, что критическими периодами для здоровья Ольги будут «третий, четвертый, шестой, седьмой и восьмой годы» ее жизни. При этом, по мнению принца, нельзя было даже «гарантировать, что она доживет до последнего из названных периодов, но если все-таки доживет, то она, несомненно, достигнет и двадцати лет». Это позволит, как говорил в заключении принц, рассчитывать на «двенадцать лет спокойствия, за что можно уже благодарить судьбу», поскольку «совершенно определенно….что она не доживет до тридцати»[114].
* * *
   С момента рождения ее новой правнучки королева Виктория считала своей обязанностью, как крестной матери, найти для ребенка хорошую английскую няню – и немедленно озаботилась поисками подходящей кандидатуры. Королеву привело в ужас, что теперь уже Александра, как в свое время и ее мать Алиса, намерена сама кормить ребенка грудью. Эта сенсационная по тем временам новость быстро просочилась в британскую прессу. Было неслыханно, чтобы государыня, особенно русская императрица, кормила детей грудью. «Все россияне были поражены» этой новостью. На всякий случай, несмотря на решение императрицы, была выбрана также и кормилица для Ольги. Отбор проводился из «большого числа крестьянских женщин… которых привезли из разных областей страны». «Каждая из них должна была иметь не менее двух, но не более четырех детей, и предпочтительнее, чтобы кормилица имела смуглый оттенок кожи»[115]. При первых попытках грудного вскармливания у Александры, однако, все пошло не так, как предполагалось: Ольга не захотела брать грудь, и, как вспоминал Николай, все «окончилось тем, что Аликс очень удачно стала кормить сына кормилицы, а последняя давала молоко Ольге! Пресмешно!». «Со своей стороны я считаю, что [кормить своего ребенка грудью] – это самое естественное, что может сделать мать, и я думаю, что это превосходный пример!» – писал он вскоре после этого королеве Виктории[116].
   Александра, как и следовало ожидать, став матерью, расцвела: весь мир для нее, как и для Николая, теперь сосредоточился на их обожаемой новорожденной дочери. Царь в восторге записывал все подробности ее жизни в своем дневнике: первый раз, когда она проспала всю ночь, не просыпаясь, как он помогал кормить и купать ее, появление у нее молочных зубов, в какую одежду ее одевали, сделанные им первые фотографии дочери. Ни ему, ни Александре, конечно, и в голову не приходило, что малютка Ольга, по правде говоря, была не самым красивым младенцем. У нее была большая, вытянутая голова с пучком светлых волос надо лбом, что вырос вместо длинных темных прядей, с которыми девочка родилась. Такая голова была слишком велика для ее тела, так что некоторым членам императорской семьи ребенок казался почти уродливым. Но Ольга была славным, пухленьким и счастливым младенцем, и восхищенные родители просто не могли на нее налюбоваться.
   Утром 14 ноября 1895 года, в годовщину свадьбы ее родителей и на сорок восьмой день рождения вдовствующей императрицы, состоялись крестины новорожденной дочери императорской четы. Она была наречена Ольгой (в соответствии с принятым в русской православной церкви правилом давать при крещении только одно имя). Это было особенно радостным событием для императорского двора, так как оно знаменовало собой конец официального траура по императору Александру III.
   Девочку одели в крестильную рубашку самого Николая II, ее привезли к храму Вознесения, императорской церкви в Царском Селе, в золоченой парадной карете, запряженной шестеркой белых лошадей, с эскортом из казаков царского конвоя. Статс-дама княгиня Мария Голицына несла Ольгу к купели на подушке из золотой парчи.
   По традиции русской православной церкви, родители, Николай и Александра, в самой церемонии участия не принимали. На ней присутствовали члены Синода православной церкви, знатные царские родственники, дипломаты и иностранные высокопоставленные лица, все в полном парадном облачении. Было назначено семь восприемников младенца, в том числе королева Виктория и вдовствующая императрица. В большинстве своем они не смогли присутствовать на крещении лично, поэтому всех представляла Мария Федоровна, в соответствии с требованиями церемониала одетая в русское платье и украшенный бриллиантами кокошник. Ее окружали русские великие князья и княгини практически в полном составе.
   Во время службы ребенка «три раза, по православному обряду, погружали в купель, а затем сразу же положили в розовую шелковую стеганую крыжму, обсушили и раздели, а затем передали на руки акушерке, которая тоже выглядела очень торжественно в нарядном шелковом платье»[117]. После этого лицо, глаза, уши, руки и ноги Ольги были помазаны священным елеем, и Мария Федоровна трижды обошла с ней вокруг купели в сопровождении крестных отцов, поддерживавших ее, согласно традиции, с обеих сторон. По окончании церемонии Николай возложил на свою дочь орден Святой Екатерины.
   Поскольку роды были достаточно тяжелыми, это неизбежно отразилось на состоянии здоровья Александры, которая очень ослабела, и врачи не разрешали ей вставать до 18 ноября. После этого она время от времени выезжала на прогулки в экипаже вместе с Ники. Тогда в Царском Селе гостили Эрни, брат Аликс, с женой Даки (так звали Викторию Мелиту в семье). Несмотря на то что они собирались пробыть в гостях всего неделю, Аликс проводила с ними не так много времени. Даки жаловалась в письмах к родным на скуку, на то, что Аликс была весьма отстраненной и без умолку говорила только о Ники, «все время безудержно хвалила его». Как результат, Даки пришла к выводу, что любому общению с родственниками ее невестка предпочитает уединение с мужем[118].
   Аликс, конечно, ревностно относилась к тем считаным часам, которые она могла провести с Ники, ведь все остальное время она посвящала ребенку. Престарелая няня семьи, Орчи, всегда была под рукой, однако ей отводилась лишь символическая роль присмотра за детской. Уход за ребенком ей не доверили даже на те несколько дней, когда мадам Гюнст, которая в течение трех месяцев оставалась при ребенке как патронажная медсестра, была больна[119]. Присутствие акушерки Гюнст было поводом большого неудовольствия для старой няни. «Орчи спала в голубой комнате и почти не разговаривала со мной, настолько она была обижена, что ребенок не с ней», – сообщала Александра Федоровна Эрни[120].
   Профессиональные английские няни были поборницами строгого следования заведенному порядку. Им не нравилось, когда в их заранее определенные роли кто-либо вмешивается, поэтому прибытие 18 декабря достопочтенной миссис Инман, лично отобранной королевой Викторией на должность няни для Ольги, было не очень радостным событием. Как отметил Николай, его жена боялась, что «приезд новой няни-англичанки может поменять некоторым образом порядок нашей семейной жизни». Что, конечно же, и произошло, ибо, как опять-таки он был вынужден отметить, согласно правилам организации ухода за детьми из семей государей, «нашей дочке придется переехать наверх, что довольно скучно и жаль»[121].
   На следующий день после приезда миссис Инман ребенок был незамедлительно перемещен из спальни Николая и Александры на первом этаже в детскую спальню наверху, а Николай уже писал своему брату Георгию, жалуясь, что ему и Александре «не особенно понравилось, как выглядит миссис Инман». «В ее лице есть что-то тяжелое и неприятное, – писал он брату, – и, похоже, она женщина упрямая». И ему, и Александре показалось, что от нее «будет много неприятностей», поскольку она тут же принялась наводить везде свои порядки: «Она уже решила, что нашей дочери не хватает комнат и что, по ее мнению, Аликс слишком часто появляется в детской»[122].
   В то время единственным местом, где верноподданные могли бы увидеть своего государя и государыню, был отнюдь не императорский двор в Санкт-Петербурге, а Александровский парк Царского Села, где царственная чета катала свою малышку в детской коляске. Внешний мир знал и того меньше. В британской прессе высказывалась надежда, что неформальный подход царицы к материнству может дать положительный политический эффект: «Правильное отношение, проявленное в решении молодой жены, будет более способствовать объединению матерей России вокруг ее величества, чем многие более внушительные мероприятия супруги царя. И благодаря их поддержке императрица сможет достигнуть многого»[123]. Оптимистическая мысль, но этому не суждено было сбыться. Уже одно то, что императрица не произвела на свет первенца-сына, стало причиной неудовольствия для многих россиян.
   В новом, 1896 году, к своему ужасу, Александра была вынуждена оставить домашний уют Александровского дворца и переехать в их недавно отремонтированные апартаменты в Зимнем дворце на сезон[124] в Санкт-Петербурге. Хоть Элла и помогала с обустройством этих апартаментов, несветской и неопытной Александре решительно не понравилась величественная и торжественная атмосфера дворца. Не произошло и перемены к лучшему в отношениях с миссис Инман.
   «Я совершенно не в восторге от кормилицы, – писала она Эрни, – она мила и добра с ребенком, но просто как женщина она крайне неприятная особа, и это ужасно меня тревожит. У нее весьма неприятные манеры, она то и дело передразнивает людей, говоря о них, кошмарная привычка, кот[орой] – было бы ужасно, если ребенок научится от нее, – и очень упрямая (но и я тоже, слава Богу). Я предвижу нескончаемые неприятности и желаю только одного – найти другую няню»[sic][125].
   К концу апреля Александра была вынуждена отказаться от грудного вскармливания Ольги, так как нужно было приготовиться к предстоящей поездке в Москву на утомительную церемонию коронации. «Так грустно, что мне это все так понравилось», – призналась она Эрни[126]. К этому времени властной миссис Инман было уже приказано собирать вещи. Николай находил ее «несносной» и 29 апреля с удовольствием записал в дневнике: «Мы очень рады, что, наконец, отделались от нее». Материнство очень шло Александре, как отметила ее сестра Виктория Баттенберг, когда она приехала на коронацию в мае 1896 года.
   «Аликс, – сообщала она королеве Виктории, – так хорошо выглядит и так счастлива, совсем другой человек, и превратилась в крупную, красивую женщину с румянцем на щеках и широкими плечами, Элла рядом с ней кажется маленькой. Время от времени у нее немного побаливает нога, и у нее периодически бывают головные боли, но и следа не осталось от того прежнего печального и понурого вида, который она имела раньше»[127].
   Что касается маленькой Ольги, то Виктория считала, что ребенок «прекрасное и очень умное создание. Она особенно любит Орчи и широко улыбается всякий раз, когда видит ее»[128]. Хотя Орчи была по-прежнему при детской, все еще слабо надеясь опять стать няней для ребенка, на замену миссис Инман, пока шел подбор кандидатуры на постоянную должность, была временно принята новая английская няня[129]. 2 мая прибыла мисс Костер, сестра няни, которая служила у великой княгини Ксении. У мисс Костер был удивительно длинный нос, и Николаю не понравилось, как она выглядит[130]. Однако вне зависимости от того, есть ли няня или ее нет, Александра решительно и настойчиво поступала по-своему, настаивая на том, чтобы ребенку «устраивали солевую ванну каждое утро в соответствии с моим желанием, поскольку я хочу, чтобы она была как можно сильнее, чтобы носить такое пухлое тело»[131]. После напряжения московской поездки приближалось еще одно важное путешествие – посещение бабушки в замке Балморал, где можно было бы наконец официально представить ей ребенка.
* * *
   Внешне поездка в Шотландию выглядела как совершенно частный семейный визит[132], но его организация и сопровождение стали настоящим кошмаром для британской полиции, у которой совершенно не было опыта обеспечения безопасности русских царей, неоднократно становившихся мишенями для убийц. Одновременно с прибытием российской императорской четы в британской прессе стали распространяться истеричные сообщения о «заговоре», возглавляемом американскими ирландцами-активистами, сотрудничающими с российскими нигилистами, «с целью осуществить динамитный взрыв», чтобы убить и царицу, и царя[133]. К счастью, еще до начала визита «заговорщики» были арестованы в Глазго и Роттердаме, а предположения прессы о возможном нападении на царя позже оказались ошибочными. Однако испуг, вызванный этой шумихой, подчеркнул опасения за безопасность императорской четы – двух наиболее тщательно охраняемых монархов в мире. Накануне визита личный секретарь королевы сэр Артур Бигг проводил активные консультации с генерал-лейтенантом Чарльзом Фрейзером, инспектором столичной полиции, который представил специальный доклад. В нем говорилось о выделении детективов в дополнение к трем сотрудникам собственной охраны Николая. Десять полицейских должны были в течение всего визита патрулировать замок Балморал и его окрестности, работники железной дороги должны были патрулировать весь маршрут царского поезда, а все мосты и виадуки находились под наблюдением местной полиции. Помощник комиссара Роберт Андерсон признался Биггу, что он рад тому, что царь будет «в замке Балморал, а не в Лондоне. Мне было бы очень тревожно, если бы он был здесь»[134].
   22 сентября (НС) Николай и Александра прибыли в порт Лейт на своей яхте «Штандарт». Моросил холодный шотландский дождь. «При виде императорского ребенка каждое женское сердце в толпе встречавших дрогнуло, и свидетельством тому было то, как все дружно стали доставать из карманов носовые платки», – сообщала «Меркьюри», газета города Лидс[135]. От холма к холму на каждом этапе поездки из Лейта в Баллатер горели костры, приветствуя путешествующих на поезде гостей, по прибытии в Баллатер императорскую чету встретил почетный караул из шотландских волынщиков и личного состава полка Королевских шотландских гвардейцев («Серых»), почетным полковником которого Николай был назначен при вступлении в брак с Александрой. Но к моменту прибытия высокопоставленных гостей сильный дождь уже растрепал украшавшие станцию гирлянды, которые теперь печально свисали со стен.
   «Отвратительный», как записал в дневнике Николай, дождь, однако, не охладил желание толпы собравшихся посмотреть, как мимо проедут пять вагонов российской свиты, один из которых предназначался исключительно для великой княжны Ольги и двух ее слуг[136]. Когда они подъезжали к Балморалу, зазвонили колокола расположенной рядом церкви в Крати и раздались звуки волынки. Вдоль всей дороги под дождем стояли, выстроившись в ряд, работники местных ферм и горцы в килтах с зажженными факелами в руках. А на пороге дома их уже ждала бабушка в окружении множества родственников этой большой семьи.
   Все в замке Балморал были очарованы крепенькой, круглолицей и счастливой десятимесячной Ольгой, в том числе и ее восхищенная прабабушка. «Ребенок чудесный», – писала королева в Берлин старшей дочери Вики. В целом, внучка была «прекрасным, резвым ребенком»[137]. «О, она такая прелесть, что редко когда такую увидишь, – писала фрейлина королевы леди Литтон, – очень широколицая, очень толстенькая, в прекрасном высоком детском чепце а-ля Рейнольдс, но с ясными умными глазами, крошечным ротиком и такая счастливая, довольная весь день». Леди Литтон говорила, что Ольга «как будто уже взрослый человек, искрящаяся счастьем и энергией и прекрасно знающая, как себя вести»[138]. Британская пресса отмечала, что Александра «с гордостью и радостью привезла свою маленькую дочь», «наблюдать это было очень трогательно»[139]. «Крошечная великая княжна очень хорошо осваивается в новой обстановке, – сообщала газета «Йоркшир геральд». – Говорят, что с первых минут, как она увидела свою прабабушку, она привела в полный восторг эту августейшую леди, которая с готовностью стала ее верной и преданной слугой»[140]. Королеву Викторию маленькая внучка настолько очаровала, что бабушка даже пришла посмотреть, как Ольга вечером принимает ванну. Впрочем, не только королева, но и другие члены королевской семьи и придворные восхищались счастливым и непринужденным видом российской императрицы, которая с удовольствием занималась своим ребенком. Этот вид так разительно отличался от ее характерного холодного и высокомерного образа!
   Николай между тем провел время совсем не так приятно, страдая от невралгии, с опухшим лицом из-за разболевшегося обломка больного зуба (он очень боялся дантистов). Он жаловался, что во время этого визита он еще меньше виделся с Аликс, чем дома, потому что его дядя Берти настойчиво тянул его на охоту то на куропаток, то на оленей, где приходилось проводить весь день в холоде, под ветром и дождем. «Порядочно устал от лазания по горам и долгого стояния… внутри земляных башен», – писал он в своем дневнике[141].
   Во время их пребывания в гостях Ольга стала делать первые шаги. Ее двухлетний двоюродный брат Дэвид, сын герцога Йоркского и будущий король Эдуард VIII, очень привязался к ней, ежедневно приезжал к ней и помогал Ольге учиться ходить, поддерживая ее, так что ко времени отъезда императорской семьи Ольга уже смогла самостоятельно пройти через гостиную, держась за его руку. Королева Виктория с интересом отметила эту взаимную привязанность детей. «Это симпатичная парочка, «La Belle Alliance», как говорят», – сказала она одобрительно Николаю. Воображение британской прессы немедленно разыгралось вплоть до предположений о неофициальной помолвке[142].
   В один из более погожих дней визита королевским фотографом Уильямом Дауни был снят первый и единственный кинофильм с Николаем, Александрой и королевой Викторией во дворе замка Балморал. Перед отъездом императорской четой было посажено дерево в память об этом визите. Александра была рада снова оказаться в Шотландии, и ей было очень грустно уезжать. «Мы пробыли здесь так недолго, и я покидаю мою дорогую добрую бабушку с тяжелым сердцем, – сказала она своей старой гувернантке Мэдж Джексон. – Кто знает, когда нам доведется снова увидеться и где?»[143]
* * *
   3 октября (НС) императорская семья выехала поездом на юг до Портсмута, где они поднялись на борт «Полярной звезды» и отправились во Францию с пятидневным государственным визитом. Весь путь от Шербура до Парижа на улицах их приветствовали огромные толпы, а по прибытии императорской четы в столицу президент Фор устроил в их честь грандиозный прием в Елисейском дворце. Французы были в восторге, что эта блистательная императорская чета предпочла взять своего ребенка с собой в поездку, а не оставлять дома в детской. Ольга настолько легко привыкала к новой обстановке и имела такой спокойный нрав, что прекрасно путешествовала, сидя на коленях своей няни в открытом ландо. Всем очень понравилась улыбающаяся малютка, которая с помощью няни махала толпе рукой и рассылала воздушные поцелуи. «Наша дочь повсюду производила большое впечатление», – сообщал Николай матери. Каждый день президент Фор интересовался у Александры, как здоровье маленькой княжны. Куда бы они ни направлялись, Ольгу везде приветствовали криками: «Да здравствует малютка» («Vive la bébé»). Некоторые даже называли ее «царевной» («La tsarinette»)[144]. Специально для нее сочинили польку «Для великой княжны Ольги», повсюду продавались всевозможные сувениры и фарфоровая посуда с памятными изображениями Ольги и ее родителей.
   К концу зарубежного визита Николая и Александры маленькая русская княжна стала едва ли не самым популярным монаршим ребенком в мире. И, бесспорно, самым богатым. Предполагали, что при ее рождении сумма в 1 миллион фунтов стерлингов (что сегодня соответствует примерно 59 миллионам фунтов стерлингов) была положена на ее имя в виде британских, французских и других ценных бумаг[145]. Николай, несомненно, обеспечил личное состояние для своей дочери, как позднее для всех своих детей, но их состояния были значительно меньше, чем эти заоблачные суммы. Фактически это были те деньги, которые оставил им по завещанию Александр III[146]. Тем не менее, слухи о том, что маленькая русская княжна богата как Крез, привели к появлению в американской прессе причудливых измышлений о том, что Ольга спит в перламутровой колыбели, а подгузники ей закалывают золотыми булавками, усыпанными жемчугом[147].
   После этого, проведя в октябре девятнадцать дней с частным визитом у Эрни и его семьи в Дармштадте, Николай и Александра вернулись в Россию по суше на императорском поезде – и сразу же возобновили свою уединенную жизнь в Царском Селе, где в ноябре они отпраздновали первый день рождения Ольги. Александра была снова беременна, и ее вторая беременность также оказалась тяжелой. До декабря она страдала от сильной боли в боку и спине, была опасность выкидыша[148]. Вызвали доктора Отта и акушерку Гюнст, Александре был прописан постельный режим. Было наложено общее ограничение на распространение каких-либо новостей о ее состоянии, и даже члены императорской семьи узнали о нем не раньше начала следующего, 1897 года.
   Когда семь недель постельного режима, показавшиеся долгими и утомительными, наконец истекли, Александре разрешили выезжать на улицу в инвалидной коляске. Она не жалела, что зимний сезон в Петербурге придется пропустить, но для ее имиджа это имело катастрофические последствия. Отсутствие императрицы на светских мероприятиях, равно как и слухи о ее по-прежнему слабом здоровье сделали свое дело, подрывая и так не слишком большое расположение к ней со стороны общества в России. Стали распространяться россказни и домыслы, основанные на отчаянном желании царицы родить мальчика. Так, согласно одному из таких слухов, ходивших в то время, в Царское Село по предложению жены великого князя Петра Николаевича черногорской принцессы Милицы, которая и сама была поклонницей исцеления верой и оккультизма, привезли «четырех слепых монахинь из Киева». Рассказывали, что эти женщины принесли с собой «четыре свечи, на которые было возложено особое благословение, и четыре фляги с водой из колодца в Вифлееме». Они зажгли эти свечи на углах кровати Александры и окропили императрицу водой из Вифлеема, после этого предсказали ей рождение сына[149].
   По другим слухам, к императрице привезли полуслепого калеку по имени Митя Коляба, который, как полагали, обладал сверхъестественной силой (правда, только во время сильных эпилептических припадков), чтобы он сотворил чудо для императрицы. Когда его привели к Александре, он ничего не сказал ей, но позже предсказал ей рождение ребенка мужского пола, за что благодарная императорская чета отправила ему свои подарки[150]. Но ничто не могло ослабить тревогу Александры и снять растущее напряжение, которое лишь усилилось после того, как ее сестра Ирэна, жена принца Генриха Прусского, родила в ноябре второго мальчика, а в январе сестра Николая Ксения родила своего второго ребенка, на этот раз сына.
   Хотя в целом ей уже было значительно лучше, Александра еще не находила в себе сил вернуться к своим общественным обязанностям, пусть даже и в инвалидном кресле (приступы ишиаса по-прежнему мучили ее, вызывая боли в пояснично-крестцовой области, которые лишь усиливались беременностью). «У меня сейчас неприглядный вид, и я боюсь после Пасхи предстать в таком ужасном состоянии перед императором Австрии, – писала она Эрни. – Я могу ходить не более получаса, дольше не выдерживаю, очень устаю, а стоять я совсем не могу»[151]. Она переносила боль с характерной для нее стойкостью, ибо «может ли быть счастье больше, чем жить для маленького существа, которого ты хочешь подарить своему любимому мужу». Про Ольгу же она писала так: «Малышка растет и пытается разговаривать, прекрасный воздух придает ее щекам приятный румянец. Она, как яркий маленький солнечный лучик, всегда весела и улыбчива»[152].
   В конце мая Николай и Александра перебрались в Петергоф, чтобы там дождаться рождения второго ребенка, которое и произошло 29 мая 1897 года. Роды, что вновь принимали доктор Отт и акушерка Гюнст, были на этот раз менее продолжительными, и ребенок тоже был меньше, 8¾ фунта (3,9 кг), но пришлось опять прибегнуть к щипцам[153]. Однако это опять была девочка. Ее назвали Татьяной. Она была на редкость хорошенькая, с темными вьющимися волосами и большими глазами – точная копия своей матери.
   Говорят, что когда Александра пришла в себя после наркоза, который пришлось применить во время родов, и увидела вокруг «встревоженные и озабоченные лица», она «громко, истерично разрыдалась». «Боже мой, опять дочь! – восклицала она. – Что скажет народ? Что скажет народ?»[154]

Глава 3
«Боже мой! Какое разочарование!.. Четвертая девочка!»

   10 июня 1897 года (НС) королева Виктория направила резковатую записку своей дочери, принцессе Беатрис: «У Алики – 2-я дочь, как я и ожидала»[155]. Возможно, у королевы был дар предвидения. Между тем Николай воспринял рождение второй дочери со спокойной невозмутимостью. Это был, как он писал, «второй такой светлый, радостный день в нашей семейной жизни… Бог благословил нас маленькой девочкой – Татьяной». Его сестра Ксения вскоре посетила их: «Я вошла и увидела Аликс, которая держала на руках девочку. Она выглядит чудесно. Малышка такая миленькая, и они с матерью похожи как две капли воды! У нее маленький ротик, такой хорошенький»[156].
   Но в остальной части российской императорской семьи преобладало мрачное чувство. «Все были разочарованы, так как ждали сына», – признался великий князь Константин. Брат Николая Георгий телеграфировал с Кавказа, где он находился на лечении от туберкулеза, сообщая, что он разочарован тем, что это не племянник, поскольку рождение наследника избавило бы его от обязанностей царевича: «Я уже готовился к отставке, но этому не суждено было случиться»[157].
   «Радость царя возросла, но удовлетворение – едва ли», – отметила одна британская газета в ответ на новость о рождении дочери в царской семье. «Царица вчера подарила Его Императорскому Величеству вторую дочь – неутешительная новость, учитывая, что государь молится о ниспослании ему сына и наследника. Неудивительно, что в придворных кругах неодобрительно покачивают головами, а надежды великих князей на трон растут»[158]. Николай не выказал публично никаких признаков разочарования, однако несколько дней спустя в газете «Бостон дейли глоб» сообщалось, что царь «очень тяжело переживал, что в очередной раз родился ребенок не мужского пола, не наследник», – и делалось совершенно ошибочное заявление, что он «погрузился в депрессию». Между тем, по некоторым сообщениям, весьма амбициозная Мария Павловна, жена великого князя Владимира, будучи сама матерью троих мальчиков, «спрашивала совета у цыганки-гадалки, которая предсказала ей, что один из ее сыновей будет сидеть на престоле России»[159].
   Неудивительно, что Николай и Александра дистанцировались от этих коварных сплетен и держались подальше от глаз общественности, в Царском Селе. Александра была измучена, хотя она и оправилась от этой беременности быстрее, чем после первой. Теперь, когда у нее было двое детей, средоточием семейной жизни в Александровском дворце все чаще становился ее лиловый будуар, созданный Мельцером, – комната, где она проводила бо́льшую часть своего дня. Здесь, по мере того как увеличивалась семья Александры, накапливался эклектичный набор памятных вещиц, и, если не считать периодических косметических ремонтов, за последующий двадцать один год в этой комнате ничего не изменилось.
   Два высоких окна выходили на восточную сторону, на Александровский парк и пруды за его пределами. Поблизости, прямо под окнами, была большая деревянная стойка с вазами, полными свежесрезанными очень душистыми цветами, особенно сиренью, которую Александра обожала. Кроме того, повсюду были расставлены розы, орхидеи, фрезии и ландыши (многие из этих цветов специально выращивались для Александры в дворцовых теплицах), а также папоротники, пальмы, аспидистры и множество других цветов в вазах из севрского и другого фарфора. Простая, выкрашенная в белый цвет мебель из лимонного дерева, обшивка стен деревянными панелями кремового оттенка и мерцающий серым и лиловым шелк обоев и драпировка окон были тщательно подобраны, чтобы соответствовать сиреневым оттенкам мягкого шезлонга-дивана Александры с кружевными подушками. Эта кушетка была скрыта за деревянной ширмой от сквозняков. Еще в комнате было белое пианино, письменный стол и личная библиотека с любимыми книгами царицы. И всегда под рукой была также корзина с игрушками и играми для детей, поскольку именно здесь семья любила собираться вечерами[160].
   В августе 1897 года, во время ответного визита в Россию для содействия образованию франко-русского альянса, президент Фор с радостью навестил «маленькую княжну Ольгу». Он с удовольствием качал ее на колене, значительно дольше, как было отмечено, чем «это было необходимо по протоколу», а также подержал на руках маленькую Татьяну[161]. Президент привез Ольге дорогой подарок – чемодан из марокканской кожи с тиснеными инициалами и гербом Ольги, а в чемодане – три изящные французские куклы[162]. У одной из них было «полное приданое: платья, белье, головные уборы, тапочки, все принадлежности для туалетного столика – все это очень искусно и точно выполнено»[163]. Эта кукла была одета в синий нежный шелк сюра, отделанный лучшим валансьенским кружевом, и когда нажимали пружину у нее на груди, ее восковой ротик открывался и кукла говорила по-французски: «Добрый день, моя дорогая мамочка! Хорошо ли ты спала сегодня?»[164]
   Президент Фор был не единственным человеком, который был покорен этими двумя маленькими сестрами: все считали их невероятно симпатичными и очаровательными детьми. «Наши дочки растут, превращаясь в восхитительных счастливых маленьких девочек, – сообщал Николай своей матери в ноябре. – Ольга разговаривает и по-русски, и по-английски и обожает свою маленькую сестру. Татьяна кажется нам, по понятным причинам, очень красивым ребенком, ее глаза стали темными и большими. Она всегда весела и кричит только один раз в день в обязательном порядке, после ванны, когда ее кормят»[165]. Многие уже начинали отмечать, что Ольга развита не по годам и очень дружелюбна, в том числе княгиня Мария Барятинская, которая была приглашена в Царское Село своей племянницей и тезкой, фрейлиной, чтобы встретиться с царицей:
   «Маленькая Ольга была с ней рядом, и, увидев меня, она спросила по-английски: «Кто вы?» Я ответила: «Я – княгиня Барятинская!» «Ах, этого не может быть, – сказала она, – у нас уже есть одна!» Маленькая леди смотрела на меня с видом полного изумления, а затем, прижавшись ближе к матери, она стала поправлять свои туфли, которые, как я могла заметить, были новыми. «Новые туфли, – сказала она. – Тебе они нравятся?» И все это по-английски»[166].
   Все отмечали непринужденность Александры в домашней обстановке со своими детьми, но к ноябрю она опять почувствовала себя очень нездоровой, не могла есть и стала терять в весе. Мария Федоровна немедленно предложила невестке свое собственное домашнее лечебное средство против этого:
   «Ей следует попытаться есть сырую ветчину в постели по утрам перед завтраком. Это действительно поможет от тошноты… Она должна что-нибудь есть, чтобы поддержать силы, и питаться в небольших количествах, но часто, скажем, каждый час, до тех пор, пока ее аппетит не восстановится. А твоя обязанность, мой дорогой Ники, – следить за ней и всячески ухаживать, следить, чтобы она держала ноги в тепле, и прежде всего, чтобы она не выходила в сад в туфлях. Это очень вредно для нее»[167].
   Если царица и ждала вновь ребенка, об этом ничего не сообщалось, а беременность не прогрессировала. Английская кузина Александры, Тора (дочь тети, принцессы Елены), которая находилась в это время в России с визитом, длившимся четыре месяца, ни разу не упомянула о беременности Александры[168]. Тора в письме королеве Виктории описывает второй день рождения Ольги, который отмечали в ноябре того года: «Утром была короткая служба… Аликс взяла маленькую Ольгу с нами, поскольку служба продолжалась всего минут десять-пятнадцать, девочка вела себя прекрасно, наслаждалась пением и пыталась присоединиться, чем очень нас позабавила»[169]. Позже тем же днем они открывали приют для 180 девочек и мальчиков от 6 до 15 лет, учрежденный в честь рождения Ольги, содержание этого приюта Александра финансировала лично[170]. Жизнь в Царском Селе, как рассказывала Тора бабушке, была устроена скромно и по-семейному:
   «Мы здесь ведем очень спокойную жизнь, и вряд ли можно представить себе по такому образу жизни, что это император и императрица, так как здесь, в деревне, совсем нет ничего государственного. Никто из придворных не живет здесь же в доме, а единственная дежурная дама обычно ест у себя в комнате, так что никого из свиты здесь не видно, если только люди не приходят по какому-либо делу»[171].
   Самоизоляция внучки явно встревожила королеву Викторию (которая и сама прошла через трудный период в 1860-е годы, когда ей тяжело было находиться под пристальным взором общественности). Виктория потребовала от Торы дальнейших подробностей, на что та отвечала: «К вопросу о том, что Аликс и Ники слишком мало видятся с людьми, который Вы поднимаете… Я думаю, что она хорошо понимает, как это важно, знает, что ей нужно побольше вращаться в обществе, но правда в том, что они с Ники настолько счастливы вместе, что они не хотели бы отказываться от вечеров, проведенных наедине, и вместо этого принимать в это время гостей»[172].
   Той зимой Александру в свете никто не видал, даже в Санкт-Петербурге, и ничего не просочилось в газеты, читатели которых с нетерпением ожидали новостей о частной жизни своих государя и государыни. «Сведения о том, с сахаром ли они пьют чай или едят мясо с горчицей, были почти на уровне государственной тайны», – отметила англо-русская писательница Эдит Альмединген[173]. Как бы там ни было, Александра казалась вечно больной или беременной – или и то и другое сразу. В феврале 1898 года она слегла, заразившись корью при посещении одной из благотворительных школ, которые учредила и курировала. Заболевание протекало в острой форме и дало тяжелые бронхиальные осложнения[174]. Ко времени ее выздоровления сезон в Санкт-Петербурге уже закончился, и многие ее родственники из императорской семьи начали беспокоиться. Когда в августе того года герцогиня Саксен-Кобургская посетила Россию, она предпочла остаться в Санкт-Петербурге, вместо того чтобы скучать в семейном кругу в Александровском дворце. «Такое впечатление, что Ники и Аликс скрываются от всех больше, чем когда-либо, и не встречаются ни с кем», – сообщила она своей дочери, добавив, что «Аликс совсем не пользуется популярностью»[175]. Александру, в свою очередь, это мало заботило. 21 сентября, когда Николаю неожиданно пришлось уехать в Копенгаген со своей матерью на похороны королевы Дании, Александра была безутешна: «Я не могу даже представить, что будет со мной без тебя. Ты мой единственный, в тебе вся моя жизнь», – слова, пугающе похожие на те, что говорила ее бабушка, когда ей приходилось бывать врозь с принцем Альбертом. Все, чего хотела Александра, – это чтобы они с Ники могли «спокойно жить и любить друг друга». Кроме того, ей казалось, что она снова беременна. «Если бы только я знала, так это или не так! – писала она Ники, когда он был в отъезде. – Дай Бог, чтобы это было так, я очень этого жду, и мой муженек тоже, я думаю»[176].
   То время, пока Николай отсутствовал, Александра провела в Ливадии, в Крыму. Там он присоединился к ней 9 октября. Но только в конце этого месяца его мать услыхала новость: «Теперь я могу сказать Вам, дорогая мама, что, с Божьей помощью, мы ожидаем новое счастливое событие в мае следующего года». «Но, – добавил он, – она умоляет Вас не говорить об этом, хотя думаю, что это лишняя предосторожность, потому что такие новости всегда распространяются очень быстро. Конечно, здесь все уже догадываются, потому что мы оба перестали завтракать и обедать в общей столовой. Аликс не выезжает больше, она дважды упала в обморок во время службы, все, конечно, замечают все это»[177].
   В глубине души Александра не только тревожилась, кто родится на этот раз, мальчик или девочка, но и со страхом ожидала новых физических мучений. «Я не люблю строить планы, – писала она бабушке в Англию. – Бог знает, чем это все закончится»[178]. Из-за приступов головокружения и сильной тошноты Александра проводила большую часть времени своей третьей беременности, лежа или сидя на балконе дворца в Ливадии. Муж был образцом преданности. Он возил жену на прогулки в инвалидном кресле, ежедневно помногу читал ей вслух: сначала «Войну и мир», а затем об Александре I. Они оставались в Ливадии до 16 декабря. До сих пор Александре удавалось управляться в детской с помощью лишь временных нянь, но теперь ей пришлось заняться поиском постоянной няни. У фрейлины ее кузины Торы, Эмили Лох, были хорошие связи в этой сфере в Англии, она знала, к кому стоит обратиться, и в декабре Эмилия прислала Александре письмо, в котором рекомендовала ирландку мисс Маргаретту Игар, тридцати шести лет, протестантку. У мисс Игар была хорошая подготовка и навыки ведения домашнего хозяйства, она могла работать поваром, экономкой, имела большой опыт в различных видах рукоделия, а также значительный опыт ухода за детьми. Она прошла обучение на медсестру в Белфасте и впоследствии работала попечительницей приюта для девочек-сирот в Ирландии. Кроме того, мисс Игар была старшей сестрой одной из подруг Эмили Лох. Александра получила от Эмили личный отзыв о мисс Игар, в котором подчеркивалось, что она простой, прямой и бесхитростный человек, не имеющий склонности к придворным интригам. Когда мисс Игар предложили должность няни для императорской семьи, Маргаретта не сразу решилась принять это предложение, не желая брать на себя ответственность по уходу и за новорожденным ребенком, и за двумя другими маленькими детьми. Однако мисс Игар имела большой личный опыт присмотра за младшими сестрами (она сама была из многодетной семьи, где из десяти детей семеро были девочки). Кроме того, до отъезда в Россию она прошла дополнительное обучение по уходу за новорожденными[179]. В России, как оказалось, ей предстояло вести очень закрытый образ жизни. У нее не было возможности встречаться и общаться с другими многочисленными британскими нянями и гувернантками в Санкт-Петербурге. Любые ее поездки с детьми и даже самостоятельные поездки в свободное время строго контролировались царской службой безопасности, и это не позволяло ей ознакомиться с «царскими владениями» за пределами императорской резиденции[180].
   2 февраля 1899 года после поездки на поезде из Берлина Маргаретта Игар прибыла в Зимний дворец. Когда она отдохнула с дороги, Александра ознакомила ее с новыми обязанностями. Был день Сретения Господня, и Ольга с Татьяной были одеты в изящные «прозрачные белые кисейные платья, украшенные брюссельскими кружевами, надетые поверх бледно-голубых атласных платьев-чехлов. Их костюмы дополнялись бледно-голубыми поясами и наплечными лентами». «Бесчисленные русские няни и горничные» должны были, конечно же, помогать Маргаретте исполнять ее обязанности. Среди них была квалифицированная няня Мария Вишнякова, которую наняли в мае 1897 года. Великая княгиня Мария Павловна[181] вспоминала, что работники детской в Царском Селе носили униформу, «все в белом, на голове – небольшие шапочки, как у медперсонала, из белого тюля. С одним исключением: две русские няни, которые были крестьянками, были одеты в великолепные народные крестьянские костюмы»[182]. Мария (Мари) и ее брат Дмитрий (дети великого князя Павла Александровича), на несколько лет старше, чем Ольга и Татьяна, были для девочек первыми товарищами по играм из семьи Романовых. Мария вспоминала приятную атмосферу детской, «светлые и просторные комнаты, с кретоновыми занавесками с цветочным узором, и мебелью из полированного лимонного дерева», обстановку, как ей показалось, одновременно «роскоши, но и спокойствия и уюта». После игр наверху детей кормили ранним ужином в детской, а затем отводили вниз, к Николаю и Александре. Они встречали детей, целовали их, «императрица брала у няни свою младшую дочь и держала ее на руках, лежа с ребенком на своем шезлонге». Старшие дети обычно сидели и рассматривали фотоальбомы, «которых там было много, по крайней мере по одному на каждом столике». Все себя чувствовали очень спокойно. Николай вскрывал и читал доставленные ему запечатанные конверты, а Александра передавала по кругу чашки с чаем[183].
   Хотя подход Александры к организации семейной жизни был необычайно простым и неформальным для императрицы, она была все-таки рада появлению мисс Игар, поскольку с марта 1899 года Александре становилась все тяжелее переносить очередную беременность. Ребенок лежал в неудобном положении, что усугубило ее пояснично-крестцовые боли, не в первый раз уже большую часть времени своей беременности она проводила в инвалидном кресле[184]. 9 мая семья переехала из Царского Села в Петергоф, чтобы там ожидать появления нового члена семьи. На этот раз, к счастью, все произошло быстро и просто. Днем 14 июня 1899 года в 12 часов 10 минут родилась еще одна крупная девочка весом в 10 фунтов (4,5 кг). Ее назвали Мария, в честь бабушки, и вскоре Александра уже с удовольствием кормила ее.
   Николай не проявил никаких очевидных признаков разочарования. Во флегматичности его реакции, несомненно, сыграл свою роль его религиозный фатализм. Тем не менее, было отмечено, что вскоре после рождения ребенка «он отправился в долгую прогулку в одиночестве». Вернулся он «внешне невозмутимым, как всегда», и отметил в своем дневнике, что это был еще один «счастливый день». «Господь послал нам третью дочь». Да будет воля Божья – он с этим смирился[185]. Великий князь Константин, однако, еще раз выразил то, что Николай, очевидно, чувствовал глубоко внутри: «Наследника так и нет. Вся Россия будет разочарована этой новостью»[186].
   «Я так благодарна, что дорогая Алики так быстро поправилась», – писала королева Виктория, получив телеграмму о рождении правнучки. Однако она не могла не упомянуть серьезную династическую проблему, которая возникла: «Я сожалею, третья девочка – это не то, чего ожидает страна. Я знаю, что наследника приняли бы более радушно, чем дочь»[187]. «У бедной Аликс… еще одна дочь, и она, кажется, все время, пока носила ее, была так больна, бедняжка, – писала кронпринцесса Румынии Мария своей матери, герцогине Саксен-Кобургской. – Теперь, я думаю, ей придется начинать все с начала, и снова она закроется у себя, и это опять вызовет всеобщее недовольство»[188].
   Когда европейская пресса узнала новость о рождении еще одной дочери, то не упустила возможности посмаковать это известие. «В Санкт-Петербурге говорят, – утверждала еженедельная газета «Ллойдз уикли ньюспейпер», – что рождение третьей дочери царя рассматривается как событие большой политической важности. Как ни странно это может показаться, но существует сильная партия, которая только и ждала этого события, чтобы возобновить свои злокозненные интриги против царицы, которую они ненавидят как принцессу англо-немецкой крови. Как ожидается, возрастет влияние вдовствующей императрицы Александры Федоровны, чьи отношения с невесткой, как известно, далеки от сердечности»[189].
   В другой газете появилась информация о еще большем охлаждении отношений между вдовствующей императрицей и семьей ее сына. Как утверждало это издание, «сообщается, что вдовствующая императрица, которая, как известно, отличается суеверностью, приехала в Петергоф после рождения очередной внучки и встретила там царя обличительными словами: «Мне предсказывали рождение шести дочерей, сегодня исполнилась половина пророчества»[190]. В России рождение третьей дочери в семье царя, несомненно, укрепляло распространенные суеверные представления, что прибытие Александры в Россию незадолго до смерти Александра III было плохим предзнаменованием для брака, и «рождение трех дочерей подряд в то время, как в империи по-прежнему нет наследника престола, рассматривалось как подтверждение того, что эти дурные предчувствия были вполне обоснованными»[191]. Через две недели после рождения Марии, во время крещения ребенка, Маргаретте Игар стало особенно ясно, как распространены были различные суеверия и предрассудки даже в пределах общепринятых православных обрядов. После того как ребенок был три раза погружен в купель, «с ее волос в четырех местах, в форме креста, были срезаны локоны, которые затем были закатаны в воск и брошены в купель». Как объяснили мисс Игар, «согласно русским поверьям, утонут ли волосы в воде купели или всплывут, покажет, какая судьба – счастливая или несчастная – ждет ребенка». Она с удовлетворением отметила: «Волосы маленькой Мари вели себя правильно с точки зрения православного представления и утонули все сразу, поэтому нет оснований беспокоиться о ее будущем»[192].
   Николай при этом вел себя как ни в чем не бывало. Он прислал своей жене записку: «Я не имею ни малейших оснований жаловаться, мне послано такое счастье на земле, у меня есть такое сокровище, как ты, моя возлюбленная Аликс, и уже три маленьких ангела. От всего сердца я благодарю Бога за то, что он благословил меня, послав мне тебя. Он подарил мне рай и сделал мою жизнь легкой и счастливой»[193]. Такая глубина чувств не соответствовала заявлениям парижского корреспондента газеты «Таймс», который с уверенностью сообщал, что царь был «утомлен правлением». Очевидно, Николай был так удручен рождением еще одной дочери, что он объявил, что «разочарован, устал от трона» и собирался отречься от престола. «Отсутствие наследника пробуждает в нем суеверные чувства, – продолжал свои объяснения корреспондент «Таймс». – Царь видит в своем положении аналогию с русской легендой, согласно которой преемником царя, у которого не будет своих наследников, станет царь Михаил, которому было предсказано, что он займет Константинополь»[194].
* * *
   Как показало время, Маргаретта Игар успешно справилась со своими обязанностями, когда появился еще один ребенок. Ее подопечные показались ей очень милыми, в особенности не по годам смышленая и пытливая Ольга. Обе старшие девочки были хорошенькими детьми, при этом Татьяна отличалась особенно нежной красотой. Но новорожденная Мария совершенно покорила сердце Маргаретты: «Мария родилась такой праведной и хорошей, я часто думаю, в ней почти нет и следа первородного греха»[195]. Да и кто бы мог устоять перед ней? Она была «настоящая красавица, с очень большими, огромными голубыми глазами», как вспоминала герцогиня Саксен-Кобургская, а один придворный даже превзошел ее описание, утверждая, что у маленькой Марии «было лицо одного из ангелов Боттичелли»[196].
   К 1900 году три маленькие сестры Романовы вызывали большой интерес за рубежом. Их горячо обсуждали, выясняя, которая из девочек красивее, умнее или очаровательнее. «Самая красивая в семье, если говорить о внешности… – великая княжна Татьяна, – таково было мнение британского журнала «Вумен эт хоум» («Женщина дома»). – Она настоящая красавица, с темными печальными глазами и чувственным маленьким ртом. Но великая княжна Ольга, старшая – такой дружелюбный, веселый ребенок, что все ее любят». Автор статьи, как и многие другие со времен визита в Балморал, задавался вопросом, «не суждено ли ей стать нашей будущей королевой-супругой?»[197].
   Хотя у Александры в распоряжении было достаточно работников, она продолжала проводить так много времени в детской, что «при дворе начали поговаривать, что императрица не столько царица, сколько мать». Даже когда речь шла о повседневных официальных делах в лиловом будуаре, она часто держала одного ребенка на коленях или укачивала другого в колыбели, а «другой рукой подписывала официальные документы». Ни Александру, ни Николая почти не видели при дворе даже представители императорского окружения. В те редкие минуты, когда дамам удавалось поговорить с императрицей наедине, у нее всегда были только две темы для разговора: Ники и ее дети. Княгиня Барятинская вспоминала, что лишь при упоминании о том, как «глубоко заинтересовало» ее «наблюдение за постепенным, поэтапным развитием ребенка», скорбная застенчивость Александры «отступила, и на минуту ее заменило истинное наслаждение»[198].
   Мария Федоровна решительно осуждала то, что ее невестка уделяет столько личного времени детям. Императрица должна быть на виду, выполнять свои церемониальные обязанности. Но Александра упорно отказывалась выставлять себя или своих детей напоказ, хотя она искренне желала принимать активное участие в благотворительной деятельности, как это всегда делала ее мать Алиса. Среди ее социальных проектов было учреждение работных домов для бедняков, яслей для работающих матерей, школы для подготовки медицинских сестер в Царском Селе и еще одной – для горничных. Особую озабоченность у Александры вызывали высокий уровень смертности младенцев и проблема обеспечения здорового течения беременности для всех женщин, поэтому она занялась организацией акушерской службы для сельских районов[199]. Иллюстрированным журналам, однако, была предоставлена возможность создавать на основе собственного воображения образ «истинной женщины, которая живет в уединенном особняке и занимается воспитанием своих детей». Царице следовало бы выразить всеобщую признательность и одобрение, как говорил своим читательницам журнал «Янг вумен» («Молодая женщина»), ибо она представляла собой «нечто большее, чем государыня только номинально. Даже если бы она не делала ничего другого, а лишь только нянчила свое дитя, то ради такого зрелища – императрица, которая нянчит свое дитя, – стоило бы жить»[200].
* * *
   Первое предвестие возможного кризиса в наследовании российского престола случилось в августе 1899 года, когда брат Николая, царевич и великий князь Георгий, внезапно умер в Аббас-Тумане на Кавказе. Вскоре после этого был опубликован манифест, в котором было объявлено, что следующим наследником престола назначается младший брат Николая великий князь Михаил. Но он был только назван наследником, формально титул цесаревича он не получил в связи с ожиданиями, что в скором времени у Николая все же будет сын. В России пошли слухи, что это было сделано правящей четой из суеверного страха, что если сделать царевичем Михаила, то можно в некотором роде сглазить и «помешать появлению на свет [их собственного] сына»[201].
   Совершенно ясно, конечно, что после смерти великого князя Георгия обеспокоенность отсутствием у царя сына-наследника значительно возросла. Впервые возникли реальные опасения, что царица, вероятно, никогда не сможет родить мальчика. После рождения Марии из Англии, Франции, Бельгии и из далеких США, Латинской Америки и Японии стали поступать письма с советами. В этих письмах императорской чете предлагали открыть секрет, как зачать сына. Многие корреспонденты рассчитывали на получение щедрых вознаграждений в несколько тысяч долларов за предоставление сведений о чудесных безотказных методах. Большинство способов, предлагаемых ими, были на самом деле вариантами теории австрийского эмбриолога доктора Леопольда Шенка, опубликованной в 1896 году в его труде «Определение пола», о котором тогда много говорили. Сам Шенк был отцом восьмерых сыновей (шесть из которых выжили), что он считал несомненным доказательством действенности его метода. В октябре 1898 года, когда Александра пыталась забеременеть в третий раз, она, видимо, поручила одному из своих врачей в Ялте «тщательно изучить теорию доктора Шенка и связаться с ним». Затем она вела образ «жизни в точности такой, как рекомендует доктор Шенк», под наблюдением этого ялтинского врача – и в Санкт-Петербурге, и в Петергофе. Сообщение об этом впервые было сделано в одной из статей в американской прессе в декабре 1898 года. В ней сообщалось, что «в настоящее время доктор Шенк со своим ассистентом работают при дворе в России, поскольку Царь Всея Руси с нетерпением ждет наследника». В статье утверждалось, что «в России это не секрет и что царица… доверилась методу лечения доктора Шенка и готова ждать результатов»[202].
   В то время генетический механизм зачатия был еще по-прежнему мало изучен, многие коллеги-современники доктора Шенка высмеивали его теорию. Однако он настаивал на своем, утверждая, что пол ребенка зависит от того, какая яйцеклетка была оплодотворена: из незрелых яйцеклеток, вышедших из яичников вскоре после менструации, будет развиваться ребенок женского пола, из зрелых – мужского. Шенк также считал, что питание играет ключевую роль в развитии половых признаков ребенка, и его рекомендации главным образом касались питания матери до и во время беременности. Если женщина хочет сына, утверждал он, надо есть больше мяса, чтобы повысить уровень форменных элементов крови (возможно, Мария Федоровна также читала книги доктора Шенка?), которых больше в крови мужчин, чем в крови женщин. Другие непрошеные советы, основанные на народных приметах и поверьях, поступали из России[203]. «Попросите свою жену, императрицу, ложиться с левой стороны кровати», – писал царю один из корреспондентов, советуя, чтобы он, Николай, ложился с правой стороны – иносказательное объяснение распространенного народного мнения: «Если муж подступит к жене с левой стороны – родится девочка, если с правой – мальчик»[204] (т. н. миссионерская позиция, по-русски: «на коне»)[205].
   Какова бы ни была эффективность всех этих предложенных средств, в октябре 1900 года, во время пребывания в Ливадии, Николай с радостью сообщил своей матери, что Александра снова беременна. Как и в течение ее предыдущих беременностей, она никого не принимала у себя, как он сказал, «и целыми днями бывала на открытом воздухе»[206]. Тихое уединение счастливой пары было, однако, внезапно прервано в конце месяца, когда Николай тяжело заболел. Сначала его заболевание определили как тяжелую форму гриппа, но затем был поставлен диагноз «брюшной тиф, характерный для Крыма», хотя в зарубежной прессе его часто называли тифоидной лихорадкой[207]. Болезнь Николая вызвала широкую озабоченность его здоровьем в сложный политический момент, когда Россия рассматривалась как важная международная сила в разгар Англо-бурской войны в Африке и во время «боксерского восстания» в Китае.
   Многие газеты писали, что, вероятно, здоровье царя ослаблено, что он, по всей видимости, уже в течение трех лет страдал от приступов головокружения и головных болей[208]. На самом деле Николай в целом был очень крепкого здоровья, несмотря на то что был заядлым курильщиком, но он всегда был весьма активен физически. Так что заболевание тифом, безусловно, само по себе очень тяжелое и серьезное, было все-таки не опасным для его жизни. Однако Николай проболел пять недель, все это время он был прикован к постели, временами мучился от сильной боли в спине и ногах, за время болезни очень похудел и ослабел. Несмотря на беременность, Александра Федоровна с самого начала взяла под свой неусыпный контроль уход за ним и оказалась в высшей степени способной медсестрой по уходу за больным. За исключением той преданной помощи, которую оказала Мария Барятинская, царица не позволила практически никому находиться возле ее драгоценного мужа и проявила «очень сильную волю». Александра также в полной мере «воспользовалась тем, что она оказалась наедине с императором в такой чрезвычайной ситуации», подвергая тщательной проверке любые срочные документы по делам государственной важности, «с изысканным тактом… зная, как скрыть от царя все, что могло бы вызвать его волнение или беспокойство»[209].
   Николай был польщен такой чрезмерной заботой жены: «Моя дорогая Аликс ухаживала и присматривала за мной, как лучшая сестра милосердия. Я не могу описать, что она была для меня во время моей болезни. Да благословит ее Бог»[210]. Девочек тем временем отправили подальше от дворца, опасаясь инфекции. Их поселили в доме одного из приближенных из императорского окружения, у которого были свои дочери. Александра настаивала, чтобы детей каждый день приводили во дворец, «туда, где она могла видеть их через окно и смотреть на них некоторое время, чтобы убедиться, что они были совершенно здоровы». За пределами комнаты больного царя, однако, вновь возникли опасения по поводу отсутствия в России наследника престола мужского пола, вызывая серьезное беспокойство тем, что может случиться, если Николай умрет.
   Еще в 1797 году император Павел I упорядочил передачу власти в России, отказавшись от старого закона первородства и установив четкие правила наследования престола по мужской линии. Это было сделано, чтобы в будущем исключить возможность таких дворцовых переворотов, как тот, что привел к власти его мать, Екатерину Великую, которую он ненавидел[211]. Поскольку у предыдущих царей династии было много сыновей, то не было никаких причин добиваться изменения основополагающих законов наследования. Хотя Ольге не было еще и пяти лет, ни Николай, ни Александра не хотели, чтобы его брат, великий князь Михаил, двадцати одного года, взошел на престол вместо их собственной старшей дочери или того ребенка, которого носила в то время Александра. Перспектива наследования престола Михаилом императрицу, конечно же, не устраивала. Их будущий ребенок, возможно, будет мальчиком, и Александра настаивала, чтобы ее назначили регентом в расчете на это, чтобы она могла осуществлять правление вместо сына до тех пор, пока он не достигнет совершеннолетия. Несмотря на тяжелую болезнь Николая, с ним тоже советовались по этому вопросу, и он поддержал позицию жены. Министр финансов граф Витте провел в Ялте встречу с другими министрами. Все они согласились, что в российском законодательстве еще не было такого прецедента, в соответствии с которым беременная царица получала право на управление страной в ожидании рождения наследника, и было решено, что если царь умрет, они присягнут Михаилу[212]. Витте был уверен, что если Александра родит сына, то Михаил отречется от престола в пользу своего племянника.
   По выздоровлении Николай, намереваясь укрепить право своей старшей дочери на престол, поручил правительству подготовить проект постановления о том, что Ольга получит право стать наследницей престола в случае, если он умрет, не оставив наследника мужского пола[213]. Воздействие, которое оказала эта дискуссия относительно правопреемства на Александру, было чрезвычайно глубоким. Психологически это стало для нее началом исподволь появившейся паранойи, что необходимо было отвоевать трон у заговорщиков в придворных кругах, обеспечить его для ее еще не родившегося сына, и это еще больше отдалило ее от остальной семьи Романовых, которой она и так не очень доверяла. В одном Александра проявляла ожесточенную решительность: она будет отстаивать российский престол для своего будущего сына абсолютно любой ценой.
   В то время как их родителей не было видно в течение нескольких недель, трех сестер Романовых той осенью видали многие в окрестностях Ялты. «Что может быть прекраснее, – писал один местный корреспондент, – чем эти три маленькие девочки, когда они проезжают в карете, непринужденно разговаривая, задавая вопросы и кланяясь, когда прохожие снимают шляпы, приветствуя их». И добавлял немного ехидно, что «самая младшая принцесса – это живое свидетельство неэффективности теорий профессора Шенка»[214]. На некоторое время девочки оставались единственными представителями русской императорской семьи перед лицом общественности. Они, по сообщениям прессы, показали себя весьма неизбалованными детьми благодаря принципам воспитания, которых придерживалась царица. Согласно этим принципам, ее дети должны были «воспитываться без особого учета или каких-либо скидок на высокий социальный статус или рождение в императорской семье». Они всегда были скромно одеты в «недорогие белые платья, короткие английские чулки и простые легкие ботинки». Температура в их комнатах была «всегда умеренной». Детей всегда выводили на прогулку на свежий воздух даже в самую холодную погоду. «Все бесполезное, связанное с жестким соблюдением этикета и роскошью, было запрещено». Царь и царица часто бывали в детской. И даже, как сообщал один из корреспондентов, как ни трудно ему было в это поверить, но вопреки нормам королевского протокола «августейшие родители играют со своими дочерьми, как обычные люди»[215].
   Характеры и личности двух старших девочек постепенно вырисовывались, они становились очень разными. Ольга была очень «доброй и благородной». Она говорила по-русски и по-английски, имела способности к музыке и уже неплохо играла на фортепиано. У них с Татьяной был маленький английский ослик, но Ольге очень хотелось ездить в боковом седле «как взрослые» (после того, как девочка с восхищением наблюдала верховую езду казаков царского конвоя), и царь выполнил эту просьбу. «У очаровательной Татьяны», между тем, был «веселый и живой характер, ее движения были быстрыми и игривыми». Обе девочки были очень привязаны к своей младшей сестричке[216]. Без сомнения, так это и было, но Николай уже имел возможность заметить, что Мария, которая теперь начинала ходить, «часто падает, потому что ее старшие сестры толкают ее, и, если не смотреть за ними, они вообще склонны относиться к ней очень грубо». Он с удовольствием сообщал своей матери, что мисс Игар отлично справляется со своей работой «В детской все идет гладко между няней и другими работницами – сущий рай по сравнению с ужасным прошлым»[217].
   Врачи настаивали на том, чтобы Николай провел еще некоторое время в Крыму для окончательного выздоровления, поэтому он с семьей выехал из прекрасной, напоенной южными ароматами Ялты только 9 января 1901 года. На яхте «Штандарт» они прибыли в Севастополь, а там пересели на императорский поезд, который доставил их в Санкт-Петербург. Еще в Севастополе Николай и Александра получили сообщение, что королева Виктория, чье здоровье уже некоторое время ухудшалось, умерла в Осборне 22 января (НС).
   Когда они вернулись в серый и мрачный Санкт-Петербург, российский дворцовый сезон был немедленно отменен, и весь императорский дом погрузился в траур. Александра была в то время на четвертом месяце беременности, и врачи не позволили ей поехать в Англию на похороны. Вместо этого она приняла участие в поминальной службе по бабушке в англиканской церкви в столице, где, поддерживаемая Николаем, она, ко всеобщему удивлению, открыто плакала. Это был первый и единственный раз, когда царица проявляла свои чувства на публике столь открыто[218].
   Потеря любимой бабушки была глубокой травмой для Александры, но, к счастью, ее здоровье оставалось в целом хорошим во время этой четвертой беременности. Великий князь Константин, увидав Александру в феврале, отметил, что она «очень похорошела», и больше того, она себя чувствовала «прекрасно – в отличие от предыдущих случаев». В связи с этим великий князь сделал в своем дневнике такую запись: «Все с трепетом надеются, что на этот раз будет сын». Однако озабоченность этим вопросом отступила на второй план в мае, когда пятилетняя Ольга в Петергофе заразилась тифом[219]. «Она находится наверху, отдельно от сестер, в пустой комнате… но на верхнем этаже под крышей довольно жарко, – сообщала Александра подруге. – Я провожу бо́льшую часть дня с ней; подъем по лестнице мне сейчас утомителен в моем теперешнем состоянии». Ольга проболела пять недель, очень похудела и побледнела. Ее длинные светлые волосы пришлось коротко подстричь, потому что из-за болезни они стали выпадать. «Ей нравится, когда я с нею, и поэтому я провожу у нее все время, быть с ней для меня удовольствие», – писала Александра, добавив, что «сердце разрывается при виде больного ребенка, это очень больно, – храни ее Бог»[220]. Ольга настолько изменилась за время болезни, что Татьяна, увидев ее, не узнала сестру и заплакала.
   Когда акушерка Гюнст приехала в Петергоф, чтобы подготовить все для рождения четвертого ребенка, она была обеспокоена, что физические и психологические нагрузки царицы при уходе за больной Ольгой могут спровоцировать преждевременные роды, и вызвала врачей[221]. Но все обошлось благополучно. 5 июня в 3 часа ночи на Нижней даче у Александры начались роды. Они прошли очень быстро на этот раз. Через три часа, без всяких осложнений, она родила большую, весом 11½ фунтов (5,2 кг), девочку. У Николая не было времени на то, чтобы волноваться. Все произошло так быстро, что все домашние не успели осознать это событие и разволноваться, и это позволило Николаю и Александре «почувствовать покой и уединение»[222]. Они дали своей дочери имя «Анастасия», от греческого «анастасис», что означает «воскресение». В русской православной традиции это имя было связано со святой великомученицей IV века Анастасией, которая помогала христианам, брошенным в темницу за свою веру, и которая была известна как «узоразрешительница».
   В честь рождения дочери Николай объявил амнистию студентам, находившимся в заключении в Санкт-Петербурге и Москве после беспорядков, случившихся предыдущей зимой[223]. Имя «Анастасия» не было традиционным для российской императорской семьи, и, назвав так дочь, царь и царица, возможно, выразили глубокое внутреннее убеждение, что Бог ответит на их молитвы и что российская монархия еще сможет воскреснуть благодаря рождению у них сына.
   Однако и русский народ, и императорская семья были чрезвычайно раздосадованы. Как подметила жена американского дипломата Ребекка Инсли Каспер, рождение Анастасии вызвало «просто неописуемое волнение в стране, требовавшей мальчика»[224]. «Боже мой! Какое разочарование!.. Четвертая девочка!» – воскликнула великая княгиня Ксения. «Прости, Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так как ждали наследника, и вот – четвертая дочь», – вторил ей великий князь Константин[225]. «Торжество, но и разочарование», – гласили заголовки лондонской газеты «Дейли мейл» от 19 июня (НС). «Большое ликование, но есть и широко распространенное подспудное разочарование, потому что все страстно надеялись, что это будет сын». Газета не могла не высказать свои соболезнования: «Русского царя и царицу до сих пор ждало жестокое разочарование в их чаяниях обрести наследника, каковы бы ни были их частные родительские чувства по отношению к их четырем дочерям… [которые] с огорчительной регулярностью появлялись на свет, хотя ожидали другого»[226]. Отклик в России был вновь тяжелым и суеверно негодующим, как сообщал французский дипломат Морис Палеолог: «А мы ведь говорили, мы предупреждали! У этой немки дурной глаз. Из-за ее мерзкого влияния на нашего императора он обречен на катастрофу»[227].
   Наперекор такому обилию негатива Николай в полной решимости показать, как он горд своей четвертой дочерью, приказал провести ее крещение в августе со всевозможной пышностью. В целом церемония крещения Анастасии прошла по тому же сценарию, что и крещение всех сестер Романовых, в том числе и с пушечной канонадой, когда «пушки палили от Петергофа до столицы». Позже Николай пригласил своих высокопоставленных гостей на обед, во время которого те «подходили к счастливому, как можно было предположить, отцу новорожденной, чтобы передать свои поздравления». Ребекка Инсли Каспер сообщала, что в какой-то момент царь, видимо, был больше не в силах скрывать свое огорчение, поскольку, повернувшись к одному из послов, он, как рассказывали, с печальной улыбкой произнес: «Придется нам попробовать еще раз!»[228]
   Три месяца спустя Николай и Александра прибыли с визитом в Компьен по приглашению нового президента Франции Эмиля Лубе. Их дочери остались в Киле в гостях у сестры Александры, Ирэны. Для обеспечения безопасности монархов были приняты все меры: город был наводнен французской полицией, отряды которой были, в частности, направлены «прочесать лес, обыскать в нем каждый куст» в поисках нежелательных лиц. Замок, в котором Николай II и Александра Федоровна должны были остановиться, был также обследован самым тщательным образом «от подвала до чердака», а среди обслуживающего персонала замка находилось несколько детективов в штатском[229].
   Царственные супруги были, совершенно очевидно, счастливы вместе, но Александра была, несомненно, в состоянии уныния и подавленности. На устроенном в их честь большом приеме, как вспоминала дочь российского посла в Вашингтоне Маргарет Кассини, императрица показалась ей погруженной в свои мысли, отсутствующей. Она выглядела, как всегда, ослепительно, была одета во все белое, на ней были изысканные украшения, «в основном из жемчуга и бриллиантов, которыми она была усыпана с ног до головы». Но, как не могла не заметить Кассини, «императрица носит их без удовольствия». У французов сложилось впечатление, что российская императрица выглядит беспредельно опечаленной: «Oh, la la! Elle a une figure d’enterrement»[230], – жаловались они. Ее печаль, подумала Кассини, была вызвана сознанием, что она «мать одних только девочек». «Есть ли у вас дети?» – то и дело спрашивала Александра то у одной, то у другой дамы, подходивших представиться ей на приеме. И всякий раз печаль накатывала на нее, когда в ответ от дамы, приседавшей в реверансе, она слышала: «Сын, Ваше Величество»[231].
   «Николай охотно бы расстался с половиной своего царства в обмен на одного царского сына», – такое наблюдение сделал в том году автор книг о путешествиях, писатель Бертон Холмс, попутно задаваясь вопросом: «Взойдет ли когда-нибудь на трон Екатерины Великой одна из этих милых маленьких княжон?»[232]
   Но глубоко в душе императорская чета еще не потеряла надежду на сына. Едва ли месяц спустя после рождения Анастасии в их ближайшем окружении в Петергофе было отмечено появление нового человека, о котором супруги говорили не иначе как «наш друг». Некий «мэтр Филипп», модный французский знахарь и оккультист, исцеляющий молитвами, прибыл в Россию по приглашению великого князя Петра и его жены Милицы и остановился у них в доме в Знаменке, недалеко от Нижней дачи[233]. Именно там Николай и Александра, которые впервые встретились с Филиппом в марте, вскоре стали целыми вечерами в узком кругу вести задушевные беседы с этим загадочным французом. В отчаянном стремлении обрести сына они обратились к исцелению с помощью молитвы, веры и мистики.

Глава 4
Надежда России

   В российской императорской семье существовала традиция, согласно которой все невесты накануне венчания должны пойти в Казанский собор в Петербурге помолиться чудотворной иконе Пресвятой Богородицы. По русскому поверью, если традицию нарушить, то это может привести к бесплодию в браке или к рождению в семье только девочек. Царице, если верить слухам, об этом сказали перед ее венчанием в 1894 году, но она отказалась следовать традиции, сказав, что не желает подчиняться старомодным правилам[234]. Для русских крестьян, которые были весьма суеверны, к 1901 году стало ясно, что «царицу на небесах не любят, иначе у нее уже давно родился бы сын»[235]. Бог разгневался на нее.
   Находясь под таким сильным психологическим давлением, Александра, естественно, была склонна поддаваться коварному влиянию людей, подобных Низье Антельму Филиппу[236]. Его прошлое было туманно, а медицинская квалификация – сомнительна. Сын крестьянина из Савойи, он начал работать в магазине у своего дяди, мясника из Лиона. Однако в возрасте тринадцати лет он обнаружил у себя сверхъестественные способности. А когда Филиппу исполнилось двадцать три года, он, не имея никакой лицензии и даже не закончив официально какое-либо медицинское образовательное учреждение, начал практиковать лечение с помощью мистических «психических флюидов и астральных сил»[237]. В 1884 году Филипп представил на суд публики труд «Основные положения гигиены, которые необходимо соблюдать при беременности, во время родов и при уходе за детьми младенческого возраста». В своей работе Филипп утверждал, что может предсказать пол будущего ребенка и, что еще более неожиданно, что он мог бы использовать свои магнетические силы, чтобы изменить пол ребенка на этапе внутриутробного развития[238]. Оккультное лечение, которое практиковал Филипп, проводилось под гипнозом. Его бизнес процветал, несмотря на то что лекарь был несколько раз оштрафован за работу без лицензии. Однако в конце 1890-х годов помещение в Париже, где он давал свои консультации, буквально осаждали представители французской элиты. Русская аристократия в это время тоже начинала проявлять интерес к мистицизму и оккультизму. На юге Франции черногорская принцесса Милица получила помощь Филиппа в лечении ее больного сына Романа[239]. И она, и ее муж, великий князь Петр, так уверовали в чудодейственные целительные способности Филиппа, что пригласили его в Санкт-Петербург. 26 марта 1901 года его представили Николаю II и Александре Федоровне. «Сегодня вечером мы встретились с удивительным французом, г-ном Филиппом, – записал Николай в своем дневнике. – Мы долго разговаривали с ним»[240].
   Милица вскоре стала донимать Николая просьбами устроить так, чтобы Филипп получил разрешение на лечебную практику в России, несмотря на возражения официальных представителей здравоохранения. Несмотря на противодействие с их стороны, Филиппу выдали медицинский диплом Петербургской военно-медицинской академии. Кроме того, ему был присвоен чин государственного советника и дарован мундир императорского военного врача с золотыми эполетами. Близкие родственники, в том числе Ксения, Мария Федоровна и Элла, были встревожены и просили Николая и Александру не поддерживать знакомства с Филиппом, но все попытки дискредитировать его в их глазах оканчивались неудачей. Даже отчет о сомнительной лечебной деятельности Филиппа в Париже, составленный для Николая агентом Охранного отделения по негласному указанию Марии Федоровны, не изменил отношение царя к Филиппу. Николай лишь немедленно уволил агента, который подготовил этот отчет[241].
   Николай и Александра, убежденные в том, что нашли в лице Филиппа человека, способного с сочувствием выслушать их, пользовались всякой возможностью насладиться беседой, полной псевдомистических откровений. Когда в июле Филипп вновь приехал на двенадцать дней в Россию, царская чета ежедневно приезжала повидаться с ним в расположенную недалеко от Нижней дачи Знаменку, часто задерживаясь в гостях до поздней ночи. «Нас глубоко впечатлило то, что он говорил», – писал Николай. По его выражению, они провели со своим другом «чудесные часы»[242]. 14 июля они даже не досмотрели спектакль и прямо из театра поехали в Знаменку, где проговорили с Филиппом до 2:30 ночи. Вечером накануне отъезда Филиппа они все сидели и молились вместе, а затем с тяжелым сердцем попрощались. Во время своего краткого визита в Компьен Николай и Александра нашли возможность увидеть Филиппа еще раз. Им удалось устроить еще одну встречу с ним, когда он вернулся в Знаменку в ноябре.
   За пределами ближайшего окружения царской семьи общение Николая и Александры с Филиппом было тщательно охраняемым секретом, хотя слухов об этом ходило в то время множество. Говорили, например, что Филипп «проводил опыты по введению в транс, предсказанию будущего, реинкарнации и некромантии» в присутствии императорской четы и, используя свои собственные особые рецепты «герметической медицины, астрономии и хирургии в сочетании с психологическим воздействием», утверждал, что умеет руководить «развитием эмбрионов»[243]. Были его речи лишь псевдонаучным набором слов или нет, но во время своего пребывания в России в июле Филиппу удалось завоевать доверие императрицы и проникнуть в чрезвычайно узкий круг ее доверенных лиц. После своего отъезда он продолжал давать советы императорской чете, причем не только о том, как им родить наследника, Он передавал свои предсказания откровенно политического характера, заявив, например, что Николай никогда не должен соглашаться на принятие в стране конституции, «ибо это разрушит государство Российское»[244].
   К концу 1901 года, спустя пять месяцев после рождения Анастасии, царица снова забеременела. Это показалось полным подтверждением действенности молитв Филиппа и силы самовнушения. Николай и Александра, сколько могли, держали новость о беременности в тайне от семьи, но весной 1902 года стало заметно, что царица начала полнеть и перестала носить корсет. Ксения, которая в то время тоже была беременна – уже в шестой раз, – так и не узнала об этом наверняка до апреля, когда Александра написала ей, признавшись, что «сейчас это уже трудно скрыть. Не пиши Матушке [вдовствующей императрице], так как я хочу сказать ей, когда она вернется на следующей неделе. Я так хорошо себя чувствую, слава Богу, в августе! Моя раздавшаяся талия тебя, должно быть, удивляла всю зиму»[245].
   В марте 1902 года Филипп пробыл в Санкт-Петербурге четыре дня, остановившись в доме у сестры Милицы, Станы – еще одной своей верной последовательницы – и ее мужа, герцога Лейхтенбергского. Там состоялась очередная встреча Филиппа с Николаем и Александрой. «Мы слушали его за ужином и весь остаток вечера до часу ночи. Мы могли бы слушать его вечно», – вспоминал Николай[246]. Филипп имел такую власть над императрицей, что по его совету она не допускала врачей осматривать себя, даже несмотря на приближение срока предполагаемых родов. Однако к лету было подозрительно мало обычных для нее симптомов физического недомогания, характерных для Александры на поздних сроках беременностей. Тем не менее, в августе были заготовлены манифесты о рождении ребенка, которое должно было вот-вот произойти. Доктор Отт переселился в Петергоф незадолго до этого, чтобы, как обычно, принять роды. Когда он увидел императрицу, то сразу понял: что-то не так. Ему пришлось приложить большие усилия, чтобы убедить Александру разрешить ему осмотреть ее. Как только осмотр был окончен, доктор Отт сразу объявил ей, что она не беременна.
   «Ложная беременность» Александры привела императорскую семью в смятение. «С 8 августа ежедневно ждали разрешения от бремени Императрицы, – писал великий князь Константин. – А теперь мы вдруг узнали, что беременности нет и не существовало и что признаки, которые заставили предполагать беременность, на самом деле были только симптомами малокровия! Какое разочарование для царя и царицы! Бедняжки!» Глубоко огорченная Александра писала Елизавете Нарышкиной, которая с нетерпением ожидала вестей от нее в своем загородном имении: «Дорогой друг, не приезжайте. Крещения не будет – ребенка нет – ничего нет! Это катастрофа!»[247]
   Слухов об этом событии было столько, что для спасения репутации императрицы пришлось опубликовать официальный бюллетень о состоянии ее здоровья. Его составили 21 августа придворные врачи доктор Отт и доктор Густав Гирш: «Несколько месяцев назад в состоянии здоровья Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны произошли перемены, указывающие на беременность. В настоящее время в результате отклонений от нормального течения прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившимся без всяких осложнений»[248].
   Истинное состояние Александры было, однако, необычным, и информация о нем никогда не была обнародована. В секретном докладе, представленном Николаю личным врачом Александры доктором Гиршем, излагались подлинные данные. Александра Федоровна в последний раз имела месячные 1 ноября 1901 года и была совершенно уверена, что беременна, ожидая роды в начале августа следующего года, хотя, несмотря на приближение срока родов, ее живот сколько-нибудь значительно не увеличился в размерах. Затем, 16 августа, у нее началось кровотечение. Были вызваны доктор Отт и акшерка Гюнст, но Александра отказалась позволить им осмотреть ее. Вечером 19 августа она почувствовала боли наподобие первых родовых схваток, кровотечение возобновилось. Боли продолжались до утра. Во время утреннего туалета у нее произошел выкидыш – самопроизвольно вышло шаровидное мясистое образование размером с грецкий орех. Доктор Отт произвел микроскопическое исследование этого образования, которое подтвердило, что это отмершее плодовое яйцо не более четвертой недели развития. По его мнению, у царицы был так называемый «мясистый занос» (Mole Carnosum), который и вышел с током крови[249].
   Новость о том, что у царицы был «выкидыш», отнюдь не вызвала к ней сочувствия в русском народе, а, к сожалению, совсем наоборот. Поднялась лавина беспощадной критики, пошли всякие чудовищные слухи о том, что она родила ребенка с какими-то отклонениями, «уродца с рожками». Официальные круги настолько боялись любых упоминаний об этом, что часть либретто оперы Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане» со словами: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь; не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку», – была вырезана цензурой[250]. А подозрительные русские люди были уверены, что десница Божия тяжело карает их злосчастных государей. Многие считали, что отсутствие у царя сына есть наказание за Ходынскую трагедию 1896 года, когда более тысячи человек были затоптаны насмерть в давке на Ходынском поле во время торжественных мероприятий в Москве при коронации Николая II[251].
   Английское издание «Англо-рашн», хоть и несколько язвительно, дало отпор возрастающему осуждению несчастной царицы, со всех сторон направленному на нее за то, что она не смогла родить наследника, и выступило в поддержку женщины на российском троне:
   «Царица вновь не проявила почтения к салическому закону и разочаровала российское население, имеющее такое стойкое предубеждение против наследования по женской линии, которое вылилось даже в неприязнь, граничащую с ненавистью, по отношению к матери, осчастливленной еще одной дочерью… однако продемонстрировало слабое знание законов природы и истории, которое гласит, что «совершенная женщина, одаренная от рождения многими добродетелями», есть «венец природы», а правление женщины-монархини зачастую оказывается спасением для ее подданных, представляя собой период наивысшего материального и социального процветания»[252].
   Теперь уже и в иностранную прессу просочились слухи о том, что влияние Филиппа на императорскую чету простиралось значительно дальше только «психических методов исцеления» для успешного зачатия сына, что Николаю пришлось даже подвергнуться «гипнотическим опытам», в ходе которых Филипп «вызывал дух Александра III, предсказывал будущее, а также внушал царю те или иные решения, касающиеся не только внутренних, но внешних дел государства»[253]. Репутации Филиппа был нанесен непоправимый ущерб, в его адрес все чаще звучали обвинения в шарлатанстве и вмешательстве в государственные дела, так что дальнейшее его пребывание при российском императорском дворе стало невозможным. Николаю II и Александре Федоровне очень не хотелось расставаться с ним, но в конце 1902 года Филипп вернулся во Францию. Он увез с собой щедрые подарки от своих благодарных монарших покровителей, в том числе автомобиль «Серполле»[254]. В свою очередь, Филипп подарил Александре икону с небольшим колокольчиком, который, как он сказал ей, должен был звонить, если в ее комнату входил кто-то, желающий ей зла. Она также хранила на память о нем рамку с засушенными цветами, которую Филипп подарил ей. Этих цветов, как он утверждал, коснулась рука Спасителя. Затем он уехал, оставив последнее дарующее призрачную надежду предсказание: «Когда-нибудь у вас будет еще один друг, как и я, который будет говорить с вами о Боге»[255].
   Поток порицаний в адрес царицы, так и не сумевшей подарить супругу сына, а престолу – наследника, не прекращался. А после «выкидыша», случившегося в 1902 году, начали ходить слухи, что Николая пытаются уговорить развестись с Александрой, так же, как ранее Наполеон в 1810 году, после четырнадцати лет брака, развелся с императрицей Жозефиной, так как та не родила ему сына. Поговаривали даже, что царь собирается отречься от престола, если его следующим ребенком опять будет дочь. Положение царицы в России становилось «весьма шатким». Ходила молва, что Александру охватила «глубокая и неизбывная тоска, потому что она уже не надеется больше снова стать матерью», но при этом ее желание родить наследника превратилось «почти в манию»[256]. Между тем за рубежом возрастало сочувствие к четырем царским дочерям, о которых российская общественность как-то постоянно забывала. Это было иронически подмечено, например, в следующей язвительной шутке, опубликованной в прессе Питтсбурга в ноябре 1901 года:
   Миссис Гасуэлл: «У российского царя теперь четыре дочери».
   Мистер Гасуэлл: «Да, малютки-цардинки»[257].
* * *
   1903 год был очень важным для семьи Романовых. Он начался с празднования двухсотлетия основания Санкт-Петербурга. В одно из редких появлений царской четы на дворцовом празднестве (как оказалось, последнее на ближайшие несколько лет) Николай и Александра были в центре всеобщего внимания на большом костюмированном балу, тоже оказавшемся последним таким балом императорского двора. Александра выглядела великолепно, на ней был богато украшенный костюм царицы Марии Милославской из тяжелой золотой парчи и громоздкая корона (ей было во всем этом довольно-таки неудобно). Своим видом она затмевала стоявшего рядом мужа, одетого в костюм своего любимого царя, Алексея I. Александра казалась прекрасным видением, «византийской Богоматерью, сошедшей с драгоценных икон кафедрального собора»[258]. Но одновременно она была и воплощением самодержавной недоступности, и здесь, среди всего великолепия высшего света Санкт-Петербурга, это только подчеркивало их с Николаем полную оторванность от простых русских людей. Позднее, летом того же года, русский народ, однако, был вознагражден очень редкой возможностью лицезреть императорскую чету, которая отправилась в паломничество в надежде вымолить сына.
   Перед отъездом во Францию Филипп посоветовал им просить о заступничестве перед Господом святого Серафима Саровского, чтобы у них родился сын. Была, правда, одна загвоздка: святого с таким именем не было в святцах Русской православной церкви. Начались лихорадочные поиски, и в конечном итоге было установлено, что монах Дивеевского монастыря в Сарове, что в Тамбовской области, в 250 милях (403 км) к востоку от Москвы, был почитаем в этой местности как чудотворец. Но ни одно из его чудес не было подтверждено официально, а сам Серафим был уже семьдесят лет как в могиле. Когда его гроб вскрыли для осмотра тела (которое у святых остается чудесным образом нетленным) и проведения испытания святости путем теста кислотой, то новый святой этой проверки не прошел. Его останки были вполне подвержены тлению.
   Однако Николай, как император, обладал полномочиями приказать причислить этого неизвестного чудотворца к лику святых, невзирая на состояние его мощей. Митрополит Московский посчитал своим долгом найти способ подтвердить святость Серафима, который «явил множество чудесных исцелений, совершенных там, где покоятся его мощи, в том числе чудодейственность земли, в которой он покоится, камня, на котором он молился, и воды из колодца, который он вырыл, благодаря которым многие верующие получили чудесное исцеление»[259]. Как отметила Елизавета Нарышкина, затея объявить Серафима святым рассматривалась как прямое следствие привязанности Александры к ее новому «другу»: «Было трудно отличить, где заканчивается Филипп и где начинается Серафим»[260]. В феврале 1903 года митрополит наконец дал разрешение на канонизацию.
   Оставив своих дочерей на попечение Маргаретты Игар, Николай и Александра поехали в Саров, где в это время стояла сильная жара, чтобы принять участие в официальной церемонии. Вместе с императорской четой туда отправились сестра Николая Ольга, Мария Федоровна, Элла и Сергей, а также Милица и Стана. Николай прекрасно осознавал, что церемония канонизации как акт коллективного проявления религиозных чувств послужит важной цели укрепления его самодержавной власти. Кроме высокопоставленных гостей, на церемонии присутствовали около 300 000 православных паломников, которые заполонили Саров, поднимая огромное облако пыли по дороге к святыням. Полчища слепых, больных и увечных, все в надежде на чудо, толпились возле своего молодого батюшки и пытались поцеловать его руку. В атмосфере, исполненной мистического религиозного рвения, под непрерывный звон колоколов, царская семья провела три дня, выстаивая долгие церковные службы, часто более трех часов подряд, при изнуряющей жаре[261]. Несмотря на боль в ногах, Александра простояла все службы с глубоким благочестием и без жалоб. Неистовая вера, которую проявили в Сарове многие паломники, питала ее непоколебимую убежденность в священной, нерушимой общности царя и народа. Николай помогал нести гроб, в котором покоились святые мощи Серафима, во время литургии на церемонии канонизации, состоявшейся 19 августа. Кульминацией торжеств стало погребение мощей в специально построенной усыпальнице в честь преподобного Серафима Саровского. А вечером, в знак искренней веры и глубокого почитания, Александра и Николай отправились одни к берегу реки Саров и совершили омовение там, где однажды искупался сам Серафим. Как и велел Филипп, они погрузились в священные воды в надежде, что они будут осенены благодатью и смогут родить сына.
* * *
   Осенью 1903 года семья Романовых совершила визит в Дармштадт для участия в свадебных торжествах в честь бракосочетания принцессы Алисы Баттенбергской и греческого принца Андрея[262]. Эрни и Даки, совместная жизнь которых не задалась с самого начала, к тому времени уже, к сожалению, расстались и развелись. Однако Эрни безмерно любил свою восьмилетнюю дочь от этого брака, Элизабет, которая проводила шесть месяцев в году с отцом. После свадьбы два семейства отправились в Вольфсгартен, чтобы отдохнуть там в уединении. Ольга и Татьяна с удовольствием играли со своей кузиной. Они вместе катались на велосипедах, ездили на пони или ходили собирать грибы и ягоды. Элизабет была странным, как будто нездешним ребенком с ангельской внешностью – глазами, полными печали, и ореолом темных кудрявых волос, что так не вязалось с ее душевностью и живостью натуры. Элизабет сильно привязалась к своей «маленькой кузине» Анастасии, всячески опекала ее и хотела забрать ее с собой в Дармштадт[263].
   Когда императорская семья покинула Гессен, Эрни и Элизабет отправились вместе с ними в охотничий домик царя в императорской усадьбе в Скерневицах возле Беловежья (лес на территории современной Польши), где Николай регулярно ходил на охоту. Но утром 15 ноября Элизабет неожиданно заболела. Сначала казалось, что у нее просто сильно заболело горло, однако температура продолжала подниматься, и состояние ребенка ухудшалось. Она умоляла Маргаретту Игар послать за ее матерью. Врачи, к сожалению, не могли ничем ей помочь. Не в силах противостоять болезни, всего через двое суток после ее начала, Элизабет умерла. Оказалось, у нее была особенно острая форма тифа, которая вызвала остановку сердца[264].
   Сестры были глубоко опечалены внезапной смертью кузины. Маргаретта Игар немедленно увезла всех четырех сестер обратно в Царское Село, чтобы их комнаты в Скерневицах можно было обработать. Ольга была ошеломлена. «Как жаль, что дорогой Бог отнял у меня такую хорошую подругу!» – жалобно сказала она Маргаретте. Позже, на Рождество, она снова вспомнила Элизабет и спросила Маргаретту, не специально ли Бог «послал за ней, чтобы забрать ее к себе» на небеса[265].
   Сразу же после того, как Эрни увез маленький гроб с телом Элизабет обратно в Дармштадт, Александра заболела отитом в тяжелой форме и, вместо того чтобы ехать на похороны Элизабет, оставалась прикованной к постели в Скерневицах на долгие шесть недель. Боль была настолько сильной, что пришлось вызвать отоларинголога из Варшавы. Александра была твердо намерена быть на Рождество вместе со своими детьми, нарядить для них елку, приготовить подарки для них и для всех домашних, поэтому она поехала обратно в Россию, так и не долечившись[266].
   Но не успела она приехать в Царское Село, как слегла с гриппом, и в канун Рождества, как вспоминала Маргаретта Игар, Александра «была очень больна и не могла видеться с детьми»[267]. Вместо нее Николай руководил установкой елки и раздачей подарков. Это было непростой задачей, ведь каждое Рождество им привозили восемь больших елок: для царской семьи, для прислуги и даже для царского конвоя. Александра любила украшать все эти елки сама, а кроме того, на длинных столах, покрытых белоснежными скатертями, по немецкой традиции было разложено множество подарков для всех домашних, совсем так же, как это было принято и в доме ее бабушки в Виндзоре. Девочки, как всегда, с большим удовольствием делали свои собственные маленькие подарочки, но Рождество в том году было печальным, празднования – весьма сдержанными, с неотступными мыслями о недавней смерти кузины и о больной матери, прикованной к постели. «Нам ее очень не хватало, без нее не было того веселья и радости на Рождество, как обычно», – вспоминала Маргаретта.
   Царица проболела до середины января, и семья переехала на зимний сезон в Санкт-Петербург только в следующем месяце[268]. Время для болезни, да еще такой тяжелой, было совсем неподходящим, поскольку оказалось, что Александра снова беременна. Ребенок, вероятно, был зачат в Скерневицах, что лишь усиливало ее беспокойство. Ксения, которая узнала эту новость только 13 марта, сочувственно отозвалась на сообщение Марии Федоровны об этом: «Сейчас это уже стало заметно, но она, бедняжка, скрывала свое положение, поскольку она, несомненно, боялась, что люди узнают об этом слишком рано»[269].
   От дальнейшей критики Александру спасло только раннее закрытие санкт-петербургского сезона в связи с началом в январе 1904 года Русско-японской войны. Военный конфликт был спровоцирован экспансионистской политикой Николая в Южной Маньчжурии, территории, которую давно оспаривали японцы. Многие при дворе считали, что это прямой результат коварного влияния Филиппа, который убедил императорскую чету, что краткие, но решительные военные действия станут триумфальной демонстрацией мощи Российской империи, что еще раз подчеркнет незыблемость их самодержавной власти. Но это был непродуманный военный конфликт. Россия была к нему не готова, ее вооруженные силы и того меньше, и первоначальный взрыв патриотического пыла быстро сошел на нет.
   Во время войны на маленьких великих княжон неизбежно оказывали влияние расистские и ксенофобские разговоры, распространенные тогда при дворе. Маргаретта Игар вспоминала, что было «очень грустно наблюдать, как гневное, мстительное чувство, вызванное войной, овладевало моими маленькими воспитанницами». Мария и Анастасия были шокированы изображениями «странных маленьких детей» наследного принца Японии, которые они видели в журналах. «Ужасные маленькие человечки! – воскликнула как-то Мария. – Они пришли и разрушили наши бедные маленькие корабли и потопили наших моряков!» Мама объясняла им, что «японцы – всего лишь такие невысокие люди». «Надеюсь, что русские солдаты убьют всех этих японцев!» – воскликнула однажды Ольга, на что Маргаретта заметила ей, что японские женщины и дети ни в чем не виноваты. Умная и на все имеющая свое мнение Ольга, казалось, была удовлетворена объяснениями, которые получила в ответ на несколько вопросов: «Я не знала, что японцы такие же люди, как и мы. Я думала, что они наподобие мартышек»[270].
   Война тем временем возродила к жизни талант Александры к благотворительной деятельности. Несмотря на беременность, она активно занималась организацией помощи жертвам войны, отправкой на фронт переносных полевых церквей для войск, поездов со снаряжением и продовольствием, а также санитарных поездов. Впервые за много лет она снова оказалась в поле зрения общественности в Санкт-Петербурге. Александра руководила группами женщин, которые шили обмундирование и сортировали белье и бинты для санитарных поездов в бальных залах Зимнего дворца. Так же, как королева Виктория и ее дочери вязали и шили во время Крымской войны в 1854–1856 годах, так и Александра Федоровна со своими четырьмя дочерьми вязали шерстяные шапки и шарфы для солдат. Анастасия, хоть и была еще совсем маленькой, оказалась весьма искусной в работе на вязальной машине[271]. Девочки также помогали Маргаретте Игар складывать и проштамповывать груды заготовок для писем военно-полевой почты, которые раненые солдаты могли использовать, чтобы написать семьям домой.
   Шли месяцы, и приближалось рождение пятого ребенка императрицы. Иностранная пресса, конечно, была полна домыслов. «Великие события могут зависеть от маленьких, и это, к сожалению, прописная истина, – отмечалось в редакционной статье журнала «Наблюдатель» («Бустандер»). – В течение нескольких дней решится, будет ли царица самой популярной женщиной в России или же в глазах подавляющего большинства народа станет отверженной, на которую направлен особый гнев Божий. Говорят, что она молится день и ночь о том, чтобы ребенок оказался сыном: только тогда она сможет завоевать сердца народа своего супруга, подарив Российской империи наследника. А сейчас, в ожидании таинственного решения Бога и природы, царица – одна из самых несчастных особ в Европе, тем более что ее положение не позволяет ей укрыться от сочувствующих или любопытных глаз общества»[272].
   «Королевские и императорские семьи безмерно расстраиваются по таким причинам, о которых американские семьи никогда и не думают, – такое наблюдение было сделано в другой редакционной статье, в которой рассказывалось о простой, без роскоши и излишеств, жизни императорских дочерей, о которых постоянно забывали. – Есть четыре маленькие девочки. Они смышленые, умные дети, но никому в России они не нужны, кроме своих родителей». Несмотря на многочисленные домыслы, не было никаких сомнений в том, что Николай и Александра любят своих дочерей – свой «маленький четырехлиственный клевер», как назвала их Александра. «Наши девочки – наша радость и счастье, все настолько разные и внешне, и по характеру». Они с Николаем твердо верили, что «дети – это посланники Божьи, которых день за днем Он посылает нам, чтобы сказать нам о любви, мире и надежде»[273]. Но, как заметила Эдит Альмединген: «Какой бы бесконечной ни была любовь к ним родителей, эти четыре маленькие девочки – только четыре предисловия к захватывающей книге, которая не начнется, пока не родится их брат»[274].
* * *
   Пятые роды Александры начались стремительно. Это произошло 30 июля 1904 года в Петергофе, где в это время гостили Элла и Сергей. Во время обеда Александра вдруг почувствовала сильные схватки и быстро ушла к себе наверх. А всего каких-то полчаса спустя, в 1 час и 15 минут пополудни, она родила большого мальчика весом 11 фунтов (5,2 кг). Она чувствовала себя очень хорошо и выглядела сияющей, вскоре после родов уже радостно кормила ребенка грудью[275].
   Наконец-то пушки Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге дали 301 залп над рекой Невой в честь рождения наследника – впервые с XVII века в истории династии родившегося у правящего монарха (а не у царевича). Люди останавливались, чтобы посчитать количество залпов, которые раздавались каждые шесть секунд. «Вид улиц вдруг изменился, – сообщал на передней полосе «Дейли экспресс» корреспондент этой газеты в Санкт-Петербурге, – повсюду неожиданно стали появляться национальные флаги, и через пять минут после того, как прозвучал 102-й залп, оповещая о долгожданном событии, по всему городу реяли полотнища флагов. Работы были по умолчанию прекращены на один день, люди предались общественным празднованиям». В тот вечер на улицах было светло от ярких иллюминаций в виде двуглавого орла и императорской короны Романовых, в парках оркестры играли, то и дело повторяя национальный гимн. Позже во многих лучших ресторанах столицы рекой лилось шампанское – «за счет заведения»[276].
   «Звон церковных колоколов раздавался весь день, чуть не оглушив нас», – вспоминала баронесса Софья Буксгеведен, которая была приглашена ко двору[277]. Молитвы Николая и Александры были услышаны, это был «незабвенный, великий для нас день», как записал в дневнике царь. «Я уверена, что его принес серафим», – отметила его сестра Ольга[278]. Счастливые родители благословили тот день, когда они встретились с мэтром Филиппом. «Пожалуйста, как-нибудь передайте нашу благодарность и радость… Ему», – писал Николай Милице[279].
   Общее настроение повсеместно было таково, что «рождение наследника после долгих и трудных лет несбывшихся надежд изменило судьбы России». Для Николая это, конечно, был момент резкого изменения, который принес возобновление оптимизма во время войны: «Я чувствую себя более счастливым от известия о рождении сына и наследника, чем при вестях о победе моих войск, теперь я смотрю в будущее спокойно и без тревоги, ибо знаю – это знак того, что война будет успешно завершена»[280]. Руководствуясь этой мыслью, а также для поднятия морального духа войск Николай назначил всех российских солдат и офицеров, принимавших участие в боевых действиях в Маньчжурии, крестными Алексея. Вскоре был издан царский манифест, в котором было объявлено о предоставлении многочисленных политических поблажек, отмене телесных наказаний для крестьянства и армии, а также о прощении штрафов за широкий круг преступлений. Заключенным (за исключением лиц, осужденных за убийство) была объявлена политическая амнистия, кроме того, был учрежден фонд военных и военно-морских стипендий[281].
* * *
   Маленький царевич был прелестным младенцем – с большими голубыми глазами и золотыми локонами. Его назвали Алексеем в честь второго царя из династии Романовых, правившего с 1645-го по 1676 г. Алексея I Михайловича (Тишайшего), отца Петра I. Это имя происходит от греческого «помощник» или «защитник». «В России было уже достаточно Александров и Николаев», – сказал царь. В отличие от своего харизматичного сына, который искал вдохновения на западе, Алексей был благочестивым царем в том смысле, как это понимали в старой Московской Руси – правителем, который следовал старому укладу и традициям. Именно таким правителем хотели видеть своего сына Николай и Александра. В официальном объявлении, которое было вскоре опубликовано, сообщалось о лишении великого князя Михаила титула престолонаследника: «Отныне, в соответствии с основополагающими законами империи, титул наследника-царевича и все права, относящиеся к нему, принадлежат нашему сыну Алексею»[282]. В ознаменование рождения наследника Николай вместе с тремя старшими дочерьми принял участие в благодарственном молебне в часовне Нижней дачи. В Петергоф хлынул поток телеграмм и писем с поздравлениями. Доктор Отт и акушерка Гюнст в очередной раз были щедро вознаграждены за свои услуги. Доктор в дополнение к своему значительному гонорару на этот раз получил еще и синюю эмалевую шкатулку Фаберже, инкрустированную бриллиантами огранки «розой»[283].
   Как и у его сестер, у Алексея была русская кормилица. Мария Герингер должна была следить (это было ее особой обязанностью), чтобы кормилицу обеспечили хорошим и обильным питанием. Однажды Мария спросила кормилицу, хороший ли у нее аппетит. «Какой может быть у меня аппетит, – пожаловалась та, – когда нет ничего соленого или маринованного?» Кормилица, возможно, и ворчала, что пища, которой ее кормят, слишком пресная, но «это не помешало ей удвоить свой вес, ведь она съедала все, что выставляли на стол, и не оставляла ни крошки». После того как Алексея отняли от груди, кормилице была назначена пенсия, она получила много подарков. Ее собственному ребенку, который оставался в деревне, тоже отправили подарки. Кроме того, и в дальнейшем благодарная Александра продолжала посылать кормилице своего мальчика деньги и другие подарки на Рождество, Пасху и на именины[284].
   Во время торжественной церемонии крещения Алексея, которая состоялась через двенадцать дней после рождения наследника, процессия из увеличенного (по сравнению с предыдущими крещениями царских детей) количества карет в пятый раз направилась к императорской часовне в Петергофе. Старшей фрейлине императорского двора Марии Голицыной вновь была оказана честь нести дитя Романовых на золотой подушке к купели. Но старшая фрейлина уже была в преклонном возрасте, она боялась, что может не удержать столь драгоценного ребенка. Для большей надежности подушка, на которой должен был лежать наследник престола, была пришита к плечам одежды Голицыной золотой лентой. Кроме того, обувь фрейлины была подбита резиновой подошвой, чтобы не поскользнуться.
   Старшие сестры младенца Алексея, девятилетняя Ольга и семилетняя Татьяна, тоже принимали участие в шествии. Более того, Ольга была назначена одной из его крестных. Обе девочки явно наслаждались первой в их жизни официальной церемонией. Они выглядели особенно нарядно, одетые в уменьшенные до детского размера копии настоящих придворных платьев российского императорского двора, сшитые из голубого атласа с вышивкой серебром и с серебряными пуговицами, и в серебристых туфельках. На головки девочек были надеты «синие бархатные» кокошники, украшенные жемчугом и серебряными бантами. Кроме того, на детях были миниатюрные ордена Святой Екатерины. Две гордые сестры осознавали всю важность этого события: «Ольга покрылась румянцем от гордости, когда, держась за уголок подушки Алексея, она проходила с Марией Федоровной к купели». Они с Татьяной «позволили себе расслабиться и улыбнуться только тогда, когда они проходили мимо группы младших детей, среди которых были и две их маленькие сестры, а также несколько маленьких двоюродных братьев и сестер, которые стояли у входа и смотрели, раскрыв рот, на проходящую мимо процессию»[285].
   Хотя Ольга была еще совсем ребенком, в тот день она произвела глубокое впечатление на одного из своих двоюродных братьев из семейства Романовых, шестнадцатилетнего князя Иоанна Константиновича, или Иоанчика, как все его называли. Он был очарован ею. Своей матери он сказал:
   «Я так восхищен ею, что даже не могу выразить словами. Это было как лесной пожар, раздуваемый ветром. Ее волосы развевались, глаза сверкали, ну, я даже не знаю, как это описать!! Беда в том, что я слишком молод для таких мыслей, и ведь она – царская дочь, и, не дай Бог, могут подумать, что я делаю это неспроста».
   Иоанчик продолжал питать глубокую привязанность к Ольге и лелеять надежду жениться на ней (мысль о женитьбе на Ольге впервые, как он сказал, пришла ему в голову в 1900 году) в течение еще нескольких ближайших лет[286].
   Баронесса Буксгеведен была поражена тем, как обе старшие девочки держались в тот день. Они в течение всей четырехчасовой церемонии выглядели «серьезными, как судьи». Во время крещения некоторые заметили, что при помазании священным елеем малыш «поднял руку и протянул пальцы, как будто произнося благословение». Такие случайные религиозные символы не остались незамеченными православными: «Все говорили, что это очень хороший знак и что он станет отцом своему народу»[287].
   Рождение этого драгоценного мальчика дало повод для рассуждений многих прорицателей и толкователей примет. При этом некоторые из них не скрывали своего недоброжелательства, вплоть до маловразумительных заявлений самого суеверного толка о том, что маленький царевич не был родным сыном Николая и Александры, у которых на самом деле родилась пятая дочь, а нежеланную девочку подменили на долгожданного мальчика[288].
   За пределами России к рождению Алексея сложилось гораздо более ровное отношение, хотя оно и стало самым обсуждаемым в столетии событием в череде рождений в монарших семьях. Многие испытали истинную радость как за Александру, так и за российского самодержца. «Престиж императрицы теперь превзойдет влияние вдовствующей императрицы. Она стала матерью мальчика!» – язвительно отметил один американский комментатор. Он подчеркивал усугублявшуюся день ото дня сложность положения Александры – внучки королевы Виктории, живущей в «полудикой» азиатской стране, где вследствие оголтелой суеверности не допускалось проявлений какого-либо сострадания к тому, что у несчастной императрицы все время рождались только девочки[289]. Бывший американский посол в России был не единственным, кто высказал мнение о том, что отношение к Александре было настолько плохим вплоть до рождения сына, что «если бы вместо него опять родилась девочка… вероятно, было бы озвучено требование к царю взять в жены другую женщину, которая смогла бы родить наследника»[290].
   Некоторые наблюдатели за рубежом выступали против дискриминации по гендерному признаку в отношении четырех дочерей Романовых, осуждая, например, тот факт, что они «заслужили» лишь 101 залп салюта в отличие от 301 залпа, который был дан в честь мальчика. Американский журнал «Брод вьюз» («Широкий взгляд») высказал мнение, что четыре юные дочери царя не менее способны «обеспечить преемственность династии»:
   «Если бы нынешний царь вернулся к идее Петра Великого и объявил бы великую княгиню Ольгу наследницей престола вне зависимости от рождения в будущем младших братьев… русский народ мог бы осознать, какое преимущество даст такое решение уже в ближайшие несколько лет. Ибо Ольга, которой уже сейчас исполнилось девять лет, находится в достаточно взрослом для наследницы возрасте, чтобы удержать в руках скипетр, случись так, что царь погибнет от рук нигилистов. В то время как рождение младенца, которого уже, как ни забавно это выглядит, произвели в полковники гусарского полка, может только обеспечить стране прозябание в бедствиях долгого регентства в случае этого весьма вероятного события».[[291]]
   В семье Романовых в более широком смысле далеко не все были в восторге от появления этого ребенка. Американский военный атташе Томас Бентли Мотт вспоминал, как был приглашен на обед к великому князю Владимиру, самому старшему дяде Николая, который должен был стать следующим по очередности на престолонаследие после бездетного Михаила, а вслед за ним – и его сыновья Кирилл, Борис и Андрей. 30 июля, после завершения маневров армии, на которых они присутствовали, великий князь Владимир и сопровождавшие его военные атташе, среди которых был и Мотт, прибыли на торжественный обед. Однако, как только они приехали, князю была вручена телеграмма. Он взял ее и немедленно вышел. Его не было около часа, все это время гости оставались в ожидании его возвращения. Когда он вернулся, вспоминает Мотт,
   «…мы сидели молча, и так как наш хозяин хранил молчание, то и остальным тоже пришлось молчать. Только смена блюд да быстрые движения высокого казака, который стоял позади стула великого князя и то и дело подавал его превосходительству новую сигарету, в остальное время оставаясь недвижным, нарушали общее безмолвие»[292].
   После обеда великий князь снова вышел. Лишь позднее Мотт узнал, что телеграмма, которая произвела такое гнетущее впечатление на князя Владимира и так испортила всем настроение за обедом, была телеграммой о рождении Алексея.
   Будь ему известно тогда то, что стало уже ясно Николаю и Александре, великий князь, возможно, не был бы так мрачен. Принято считать, что первые признаки проявились только 8 сентября, спустя шесть недель после рождения, когда у ребенка открылось опасное пупочное кровотечение. Однако оно, по сути дела, началось сразу же, как только была перевязана пуповина, и продолжалось два дня. Лишь тогда докторам удалось остановить его. 1 августа Николай написал Милице подробное письмо от имени Александры, в котором сообщал:
   «Слава Богу, день прошел спокойно. После смены повязки с 12 часов дня до 9:30 того вечера не было ни капли крови. Врачи надеются, что так и будет дальше. Коровин останется здесь на ночь. Федоров едет в город и возвращается завтра… Маленькое сокровище удивительно спокоен, и, когда меняют повязку, он или спит, или лежит и улыбается. Его родителям сейчас немного легче на душе. Федоров говорит, что примерный объем кровопотери в течение 48 часов был от 1/8 до 1/9 от общего объема крови»[293].
   Кровотечение внушало ужас. Маленький Алексей казался таким крепким и здоровым, настоящий «богатырь», как заметила великая княгиня Ксения, когда впервые увидела его[294]. У Милицы же сомнений не было с самого начала. Имея тогда свободный доступ к Николаю II и Александре Федоровне в любое время, она и великий князь Петр поехали на Нижнюю дачу в день рождения Алексея, чтобы поздравить их с новорожденным. Роман, сын Милицы и князя Петра, позднее вспоминал:
   «Когда вечером они вернулись в Знаменку, мой отец вспомнил, что, когда он прощался с Николаем, царь сказал ему, что хотя Алексей и был крупным и здоровым ребенком, врачи были несколько обеспокоены частым появлением пятен крови на его пеленках. Когда моя мать услышала это, она была потрясена. Она стала настаивать на том, чтобы врачей предупредили о случаях гемофилии, которая иногда передавалась по женской линии от английской королевы Виктории, бабушки царицы Александры Федоровны по материнской линии. Мой отец попытался успокоить ее. Он сказал, что, когда они прощались, царь был в превосходном расположении духа. И все же мой отец позвонил во дворец, чтобы спросить царя, что говорят врачи о появлении пятен крови. Когда царь ответил, что они надеются, что кровотечение скоро прекратится, моя мать взяла трубку и спросила, могут ли врачи объяснить причину кровотечения. Когда царь не смог ей дать четкого ответа на этот вопрос, она сказала ему самым спокойным, насколько возможно, голосом: «Прошу вас, спросите их, есть ли какие-нибудь признаки гемофилии», – и добавила, что если это действительно так, то в наше время врачи уже могут предпринять определенные меры против этого заболевания. Царь долго молчал, не вешая трубку, а потом стал расспрашивать мою мать и завершил разговор, тихо повторяя слово, которое поразило его – «гемофилия»[295].
   Мария Гернигер позже вспоминала, как Александра послала за ней вскоре после рождения Алексея. Кровотечение, как она сказала Марии, было вызвано тем, что акушерка Гюнст слишком туго перепеленала ребенка. Тугое пеленание было принято в России, но из-за давления плотной перевязи над пупком оттуда пошла кровь, а ребенок «зашелся» в крике от боли. Горько рыдая, Александра взяла Марию за руку: «Если б вы только знали, как горячо я молила Бога, чтобы он защитил моего сына от нашего наследственного проклятия», – сказала она Марии, уже вполне отдавая себе отчет в том, что кошмар гемофилии не обошел их стороной[296]. Двоюродная сестра Николая, Мария Павловна (Мари), не сомневалась, что они с Александрой Федоровной знали почти сразу, что Алексей «несет в себе семя неизлечимой болезни». Они скрывали свои чувства даже от своих ближайших родственников, но с этого момента, как она вспоминала, «характер императрицы сильно изменился, и здоровье ее, как физическое, так и душевное, тоже изменилось»[297].
   До конца первого месяца супруги отказывались верить в худшее, в глубине души надеясь, что как только кровотечение остановится, все будет хорошо. Но когда почти шесть недель спустя оно началось снова, подтвердились их самые страшные опасения[298]. Доктор Федоров, которого Николай и Александра любили и которому очень доверяли, был всегда рядом. Он привлек для консультаций лучших врачей Санкт-Петербурга. Но уже тогда было ясно, что врачи мало что могли сделать. Судьба сына Николая и Александры зависела от чуда: только Бог мог его защитить. Но никто в России не должен был знать правду. Опасное для жизни состояние маленького царевича – «надежды России» – останется в строжайшем секрете даже от их ближайших родственников[299]. Ничто не должно поставить под угрозу наследование Алексеем престола, который Николай II и Александра Федоровна были решительно намерены передать своему сыну без каких-либо посягательств на его право престолонаследия с чьей-либо стороны.
   Александре Федоровне, императрице России, было только тридцать два года, но уже тогда состояние ее здоровья было критическим после десяти лет беременностей и родов, которые истощили ее физически и морально. И так всегда неустойчивая психика Александры была серьезно подорвана, когда стало известно о состояние здоровья Алексея. Она корила себя за то, что именно она невольно передала гемофилию своему столь любимому и долгожданному сыну[300]. Ранее просто печальный вид императрицы теперь стал необъяснимо трагическим с точки зрения тех, кто не был посвящен в тайну Алексея. Все внимание в семье теперь резко сместилось и сконцентрировалось на том, чтобы защитить Алексея от несчастных случаев и травм – под тщательным контролем домашнего круга. В связи с этим Николай и Александра оставили свои недавно отремонтированные апартаменты в Зимнем дворце и перестали бывать в городе во время бальных сезонов. С этих пор Царское Село и Петергоф стали их убежищем.
   Четыре еще очень маленьких, но весьма чувствительных сестры Алексея – Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия – еще больше сплотились в ответ на затворничество семьи и в поддержку своей весьма болезненной матери. В конце лета 1904 года мир четырех великих княжон Романовых начал сужаться в тот самый момент, когда им хотелось рваться ему навстречу и освоиться в нем. В то время, конечно, еще никто не знал, что одна из них или же все они, дочери царицы, несущей ген гемофилии, тоже могут передать потомству этот дефектный ген, вызывающий страшное заболевание, эту бомбу замедленного действия, которая уже начала свое разрушительное действие в королевских семьях Европы. Старшая сестра царицы, Ирэна, которая, как и Александра, была носительницей и вышла замуж за своего двоюродного брата, принца Генриха Прусского, уже родила двух сыновей, страдавших гемофилией. Младший из них, четырехгодовалый Генрих, умер «от страшной болезни английской [королевской] семьи», как описала это Ксения, всего за пять месяцев до рождения Алексея. В России эту болезнь назвали «болезнью гессенских» или же «проклятием Кобургов»[301]. Одно можно было сказать точно: в начале 1900-х годов продолжительность жизни ребенка, больного гемофилией, была в среднем не более тринадцати лет[302].

Глава 5
Большая пара и маленькая пара

   В начале 1905 года, несмотря на появление долгожданного наследника цесаревича, Россия переживала тяжелое время, так как продолжалась война с Японией. Российская императорская армия не стала непобедимой на востоке, как предсказывал мэтр Филипп, она была измотана, деморализована и испытывала серьезный недостаток в снабжении. В связи с этим цензура стала еще более жесткой. Все комментарии в иностранных газетах и журналах, поступавших в Россию, в которых в той или иной форме содержалась критика войны и неизбежно, по ассоциации, царского строя, безжалостно вымарывались.
   Среди заметных материалов прессы, которые стали жертвой российской цензуры, была статья английского журналиста Чарльза Лоу о преемственности на российском троне в журнале «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Статья была опубликована вскоре после рождения Алексея. Материал сопровождался портретом Александры с подписью «Мать будущего царя», автор поздравлял россиян с появлением этого «луча солнца среди тяжелых туч национальных несчастий», провокационно добавив при этом, что «появление царевича, вероятно, предотвратило революцию». Российскому цензору пришлось помучиться над тем, как справиться с этим подстрекательским заявлением. Было бы кощунственно уничтожать всю страницу с портретом царицы, поэтому в конце концов был полностью замазан черной краской только текст статьи вокруг портрета. В таком виде журнал и дошел до российских читателей[303].
   Однако эти драконовские меры были уже бесполезны: на улицах Санкт-Петербурга продолжало нарастать недовольство экономической и политической ситуацией, выливавшееся в народные волнения. Великий князь Константин так описал это состояние страны: «Как будто прорвало плотину». Россию, как он отметил, «охватила жажда перемен… Революция уже стучится в двери»[304].
   6 января по православному календарю, знаменуя окончание рождественских праздников, проводится торжественный обряд водосвятия. На этой церемонии Николай присутствовал лично, что стало уже редкостью к тому времени: государь практически не принимал участия в общественных мероприятиях. В главный момент праздничного богослужения император спустился по Иорданской лестнице Зимнего дворца на берег замерзшей Невы, чтобы присутствовать при непосредственном обряде водосвятия, когда Санкт-Петербургский митрополит трижды окунал золотой крест в прорубь в ознаменование крещения Иисуса Христа. После этого императору поднесли сосуд со святой водой, чтобы он окропил себя ею и осенил крестом.
   В это же время был дан традиционный салют. Однако те три залпа салюта, которые прозвучали с батареи на противоположном берегу Невы, как оказалось, случайно или намеренно были даны боевыми, а не холостыми зарядами. Одним из них разбило окна Николаевского зала Зимнего дворца, где находилась вдовствующая императрица Мария Федоровна и собралось множество гостей. Их осыпало шрапнелью и осколками стекла, которые также обрушились и на деревянный помост, сооруженный на льду. Там в этот момент был Николай со свитой и духовенством. Николая не задело. По наблюдению одного из очевидцев, у царя «не дрогнул ни один мускул, он лишь совершил крестное знамение», а его «тихая, отрешенная улыбка» казалась «почти неземной»[305].
   В ходе расследования, которое было проведено позже, было установлено, что стреляные гильзы снарядов остались в казеннике пушки после проведения учебной стрельбы по мишеням, и, как предполагало следствие, они были забыты там по недоразумению, а не по злому умыслу. Однако Николай, которому были свойственны фаталистические настроения, был убежден, что боевые снаряды были предназначены для него[306]. Для народа, усматривавшего признаки катастрофы в каждом несчастном случае во время этого несчастливого царствования, данный инцидент стал еще одним доказательством того, что самодержавие обречено.
   Три дня спустя еще более масштабная трагедия развернулась на улицах Санкт-Петербурга, который уже несколько недель к тому времени был охвачен волнениями и забастовками рабочих, недовольных не только условиями труда, но и продолжением войны с Японией. В результате расстрела и разгона казаками мирного шествия рабочих, вместе со своими семьями направлявшихся к Зимнему дворцу, чтобы подать Николаю петицию с просьбой о начале экономических и политических реформ, были сотни убитых и раненых. Этот день вошел в историю как «Кровавое воскресенье» и стал поворотной точкой в традиционном восприятии царя в массовом сознании народа, который раньше относился к царю как к защитнику-«батюшке». Теперь, по мнению народа, царь забыл о своей прежней любви к нему и, как показали события того года, не гнушался кровопролития и насилия.
   В феврале российская армия была разгромлена при Мукдене, в Маньчжурии, а в середине мая в Цусимском проливе был уничтожен Балтийский флот. В августе был подписан договор о мире с Японией. К этому времени по инициативе министра внутренних дел Петра Столыпина были созданы военно-полевые суды, которые выносили не подлежавшие обжалованию приговоры к высшей мере наказания, чтобы противостоять эскалации насилия.
   На фоне массовых волнений участились и случаи покушений на видных государственных деятелей. Два предшественника Столыпина на посту министра внутренних дел были убиты один за другим: Дмитрий Сипягин убит в 1902 году, Вячеслав фон Плеве стал жертвой взрыва бомбы на улице в Санкт-Петербурге за две недели до рождения цесаревича Алексея. Над семьей Романовых уже давно нависла тень политического террора. В феврале 1905 года революционерам удалось нанести им ужасный удар, когда муж Эллы, столь ненавистный народу великий князь Сергей, был разорван на куски взрывом бомбы в Москве. Николай и Александра не присутствовали на похоронах: было решено, что опасность для императорской семьи слишком велика. Вслед за этим нападения последовали одно за другим: в мае был серьезно ранен из револьвера начальник киевского охранного отделения Александр Спиридович, в августе 1906 года был убит генерал Вонлярлярский, временный варшавский генерал-губернатор. Генерал Мин, командир лейб-гвардии Семеновского полка, был застрелен революционеркой в Петергофе на железнодорожном вокзале на глазах у жены[307].
   Николаю теперь угрожала такая опасность, что это «привело к организации удивительно сложной системы шпионажа и доносов. Шпионы должны были присматривать за шпионами, воздух был наполнен шепотом, пропитан страхом и недоверием», перегруженная работой царская полиция пыталась справиться с ситуацией[308]. Кроме того, императорская семья не появлялась без сопровождения в местах массового скопления людей в Санкт-Петербурге. Каждое такое событие должно было проходить с принятием соответствующих мер безопасности, в том числе при поездках в открытых экипажах (в ландо или на тройке), при посещении церковных служб или публичных церемоний, где они могли оказаться в окружении толпы. Эта сложная система обеспечения безопасности сопровождалась запретом на какие-либо объявления в прессе о назначенных императорской семьей мероприятиях, планируемых перемещениях и поездках[309].
   Ничто не могло ускользнуть от пристального внимания цензурных комитетов. В результате, как отметила одна лондонская газета, русский народ совершенно ничего не знал о «благополучной семейной жизни» царя и царицы. «Газеты не осмеливаются печатать информацию об этом, об этом крайне редко говорят, если вообще затрагивают эту тему, да и то полушепотом». Для успокоения публики были выпущены несколько бюллетеней, можно было также приобрести официальные фотографии и открытки с изображениями царской семьи, но это было и все. За российской императорской семьей все больше закреплялась слава «поразительной недоступности»[310].
   Каждое движение Романовых теперь охраняли четыре разных службы безопасности. Помимо царского конвоя, охрану Царского Села несла дворцовая полиция, патрулировавшая прилегающие улицы и досконально проверявшая всех посетителей дворца. Специально созданный железнодорожный батальон контролировал участок железной дороги от Санкт-Петербурга до Царского Села и Петергофа. Другие железнодорожные участки по любому маршруту следования императорского поезда тщательно охранялись кордонами войск, расположенными по обеим сторонам железнодорожного полотна, а охрана в самом поезде гарантировала дополнительную защиту императорской семье[311].
   И даже при такой системе охраны в поезде Александра всегда настаивала на том, чтобы жалюзи были опущены. Она запрещала детям – или даже Ники – подходить к окнам, чтобы помахать людям, мимо которых они проезжали. Во время одной такой поездки, по воспоминаниям Александра Мосолова, начальника дворцовой канцелярии, «дети прижимались лицами к щелкам с обеих сторон между шторами и оконной рамой», страстно желая увидеть мир за окном[312].
   Убийство генерала Мина, которое произошло так близко к их дому – императорская семья была в это время в своей резиденции на Нижней даче в Петергофе, – очень обеспокоило Николая, но еще более это взволновало Александру, которая жила в постоянном страхе за жизнь мужа и безопасность своих детей[313]. Возрастающая изоляция императорской семьи чувствовалась даже за рубежом. В большой статье, напечатанной в конце мая в газете «Вашингтон пост» под заголовком «Дети без улыбки», проиллюстрированной свежими официальными фотографиями императорской семьи, отмечалось, что, несмотря на приятные лица сестер Романовых, на них отражалась «печаль, оставившая свой отпечаток на каждом». По мнению газеты, это явилось результатом того, что члены семьи жили, по сути дела, «почти как заключенные в своих дворцах, в окружении слуг и охранников, на чью преданность, как показали последние события, они не всегда могли рассчитывать»[314].
   Под угрозой дальнейших политических потрясений осенью 1905 года Николай с неохотой дал свое согласие на создание Законодательного собрания – Государственной думы, которая была торжественно открыта в апреле 1906 года. Александра совершенно не одобряла это решение. Возможность каких-либо политических уступок, которые могли бы создать угрозу для гарантированной передачи престола их наследнику Алексею, вызывала у нее протест и возмущение, и, как и следовало ожидать, существование Думы было недолгим. Глубоко консервативный по натуре и опасающийся всяческих перемен Николай вскоре потерял самообладание и объявил о роспуске Думы уже через два месяца, придя к выводу, что она была очагом и рассадником политического противостояния. Ответом на этот шаг самодержца неизбежно стала эскалация насилия.
   В полдень 12 августа 1906 года премьер-министр Столыпин чудом избежал смерти в результате мощного взрыва бомбы на его летней даче в Санкт-Петербурге, на которой тогда было полно гостей. Здание было практически разрушено, погибли тридцать человек, еще тридцать два человека были ранены. Сам Столыпин чудом остался невредим, но когда его доставали из-под обломков, он твердил: «Бедные мои дети, бедные мои дети»[315]. Двоих из них, трехлетнего сына Аркадия, и одну из дочерей, пятнадцатилетнюю Наталью, которые в это время находились на балконе, взрывом отбросило на дорогу. У Аркадия был только перелом бедра, Наталья же получила очень серьезные травмы. Несколько недель она находилась в больнице в критическом состоянии. Врачи предполагали, что она может не пережить этих травм либо ей придется ампутировать обе ноги, сломанные во множестве мест.
   16 октября Николай прислал Столыпину и его жене записку, в которой сообщал, что человек Божий – «крестьянин Тобольской губернии» – хочет прийти, чтобы благословить Наталью и помолиться за нее. Николай и Александра познакомились с этим человеком недавно, и он произвел на них «чрезвычайное впечатление». Николай очень советовал Столыпину разрешить ему навестить детей в больнице[316]. «Придя в больницу, старец не прикасался к ребенку, просто стоял в ногах кровати, держа икону чудотворца, Праведного Симеона Верхотурского, и молился. «Не беспокойтесь, все будет в порядке», – сказал он, уходя». Состояние Натальи вскоре после этого улучшилось, и в конце концов она выздоровела, хотя и осталась на всю жизнь инвалидом, потому что одна из пяток была оторвана взрывом[317].
   Таинственный целитель был странником. Этот полуграмотный, не имевший духовного звания паломник тридцати семи лет по имени Григорий Распутин с момента своего появления в Санкт-Петербурге во время Великого поста 1903 года стал известен как мистик и целитель[318]. Первая короткая встреча Распутина с Николаем и Александрой произошла в ноябре 1905 года в доме Станы, в Сергиевке, вблизи Петергофа. Они вновь увиделись с ним там же в июле 1906 года. Мсье Филипп уже умер, и сестры-черногорки с недавнего времени обратились к этому новому мистику и целителю. Они были посвящены в тайну неизлечимой болезни Алексея и прикладывали все усилия, чтобы направить Распутина к нуждающейся в помощи, совете и утешении супружеской паре. Вечером 13 октября 1906 года Распутин приехал навестить императорскую семью на Нижней даче. Он хотел подарить ей написанную по дереву икону святого Симеона, одного из наиболее почитаемых русских святых из Сибири, к которому он испытывал особое уважение. На Нижней даче Распутин получил разрешение встретиться с императорскими детьми и «дал им просфоры и святые образа, а также немного поговорил с ними»[319]. Но этим все пока и ограничилось. Распутин не получил повторного приглашения. Хотя Николай и Александра в то время и находились под впечатлением от знакомства с ним и, несомненно, хотели бы пообщаться еще, но проявили осторожность.
   И Николай, и Александра были глубоко потрясены травмами детей Столыпина, особенно учитывая, что сын у Столыпиных родился после пяти дочерей подряд. Александра, как всегда, испытывала чрезмерную потребность защищать Алексея. То, как она «прижимала к себе малыша, было судорожным движением матери, которая, кажется, всегда находится в страхе за жизнь своего ребенка»[320]. Ужасные события 1905–1906 годов, а также болезнь Алексея тяжело отразились на ее здоровье. Сестры императрицы, Ирэна и Виктория, побывав у нее в гостях тем летом, отметили, что она постарела. Их очень встревожило то, как часто Александра была практически обездвижена от боли в пояснично-крестцовой области. Она также страдала от одышки и боли в сердце, у нее было ощущение, что оно «увеличилось». Виктория была глубоко опечалена всем этим. Вернувшись домой, она вспоминала, что «лишь на очаровательных детских лицах четырех девочек» отразилось настоящее счастье, которое ей довелось увидеть в Царском Селе[321].
   Категорический запрет на публикацию каких-либо новостей о российской императорской семье был полной противоположностью придворным циркулярам, ежедневно выходившим в Великобритании. В них освещалось каждое, даже незначительное событие из жизни королевской семьи этой страны – будь то прогулка в карете или открытие какого-либо светского мероприятия и памятника. Санкт-Петербург того времени был наводнен иностранными корреспондентами, которые старались добыть какие-нибудь истории о «частной жизни» царя в попытке приоткрыть завесу тайны вокруг императорской семьи. «Четыре маленькие русские принцессы» были объектом бесконечного любопытства дамских журналов Европы и Америки[322]. Иногда, еще до окончательного отъезда Николая и Александры из Зимнего дворца в 1905 году, девочек замечали проезжающими в ландо со своими нянями по улицам Санкт-Петербурга, причем дети часто вели себя не вполне по-светски: взбирались на сиденья, вставали и кланялись прохожим, жадно впитывая все, что происходило вокруг. Позже можно было невзначай заметить их за оградой Александровского дворца, когда они катались в парке верхом на своих пони или велосипедах, бегали по траве и собирали цветы. Они, казалось, были полны бодрости и жизнелюбия, и газетам хотелось знать о девочках больше[323].
   Маргаретта Игар стала одной из первых, кто предоставил сведения о частном мире императорской семьи. Ее совершенно неожиданно «отпустили» с занимаемой ею должности 29 сентября 1904 года, вскоре после рождения Алексея. Ни сама Маргаретта в своих вышедших позже мемуарах и статьях, ни царская семья, кроме краткой записи в дневнике Николая, где упомянут ее отъезд, это никак не комментировали. Но не исключено, что прямолинейный характер Маргаретты стал неприемлем для Николая и Александры так же, как нрав миссис Инман до нее. Маргаретта была убеждена в том, что имеет полное право как воспитатель требовать от детей соблюдения правил и дисциплины. Как-то в разговоре с царицей на эту тему Маргаретта неосторожно заявила: «Ваше Величество, Вы сами наняли меня для воспитания маленьких принцесс». Александра была вынуждена напомнить забывшей приличия Маргаретте, что та разговаривает с российской императрицей[324]. Игар всегда была очень категорична в суждениях и при этом довольно словоохотлива. Возможно, императорская чета пришла к выводу, что Маргаретта может представлять собой опасность в то время, когда они были в высшей степени озабочены сохранением в секрете состояния Алексея.
   Тем не менее, Александре было очень трудно принять это решение, поскольку Маргаретта Игар выполняла свои обязанности с большим умением и преданностью, и все девочки обожали ее. Однако вопреки традициям русской аристократии, которая передоверяла ежедневные заботы о своих детях свите слуг, отныне императрица решила взять на себя ответственность за воспитание девочек и не нанимать больше английских нянь. У Александры, конечно, находились в услужении несколько русских женщин в качестве нянь для ежедневного ухода за девочками. Две из них были самыми верными и работали в семье уже давно – это Мария Вишнякова, заботам которой в дальнейшем будет препоручен Алексей, и Александра (Шура) Теглева.
   Что же касается образования девочек, то Александра уже начала сама учить их английскому и французскому языкам и основам правописания, а обучение девочек рукоделию началось еще с того времени, как только они смогли держать в руках иголку. Александра определила свою гофлектриссу Трину Шнейдер учить двух старших девочек другим общеобразовательным предметам. Трина также стала выполнять обязанности сопровождения детей во время прогулок и поездок, как когда-то Маргаретта Игар. Между тем начались поиски мужчины-преподавателя других школьных дисциплин[325].
   Одним из первых, принятых на эту должность, был Петр Васильевич Петров, учитель и бывший офицер, который раньше был старшим инспектором военных училищ. В 1903 году он начал преподавать Ольге и Татьяне русский язык и литературу. Хоть Петрову оставалось уже немного времени до пенсии, он с энтузиазмом и преданностью отнесся к обучению своих подопечных, и они ответили на его теплоту и доброжелательность искренней любовью. Дети обращались к нему по имени, составленному из его инициалов, – ПВП[326]. Но временами с девочками бывало непросто, они иногда вдруг становились совсем непослушными, выходили из-под контроля. «Бывало, играя с ним, они кричали, смеялись, толкали и трясли его немилосердно», – вспоминала баронесса Буксгевден. Ольга и Татьяна могли вести себя во время учебы тише воды ниже травы, но как только их учитель выходил из классной комнаты, часто тут же начиналась «страшная беготня». Ольга могла запрыгнуть на диван или помчаться по аккуратно выставленным в ряд у стены стульям, а двое младших тут же выскакивали из детской, чтобы присоединиться к общей кутерьме. Но когда в классную комнату заходил следующий учитель, он видел детей, уже спокойно сидящих на своих местах.
   Среди новых лиц, появившихся в классных комнатах, несомненно, одним из самых значительных стал двадцатишестилетний учитель Пьер Жильяр, швейцарец по происхождению, со щегольски торчащими жесткими уголками воротничка-стойки, подкрученными усами и узенькой бородкой. Он начал преподавать французский Ольге и Татьяне в Петергофе в сентябре 1905 года, фактически еще работая в то время у Станы, герцогини Лейхтенбергской, и ее мужа. Жильяр приезжал на занятия из их находящейся неподалеку дачи в Сергиевке несколько раз в неделю, всякий раз проходя по пути череду бесконечных проверок безопасности. На первых занятиях его весьма нервировало присутствие самой императрицы, но она осталась им довольна, и впоследствии в качестве неофициальной сопровождающей на уроках бывала только какая-нибудь фрейлина.
   По первому впечатлению Жильяра о его подопечных, Ольга была «бойкая и решительная, как сорвавшаяся с привязи лошадка, и очень умная», а Татьяна – по сравнению с ней – «спокойная и довольно ленивая»[327]. Ему импонировала их откровенность, как и то, что они не пытались «скрывать свои недостатки». А еще больше ему нравилась простота царской семьи, что стало для него приятным контрастом по сравнению с изматывающей и опустошающей жизнью в семье Лейхтенбергов, со всей ее напряженностью и интригами (эта супружеская пара переживала мучительный период скандального развода)[328].
* * *
   После летнего пребывания в Петергофе осенью жизнь в Царском Селе вновь потекла по привычному распорядку. Николай по утрам часто был уже на ногах задолго до того, как вставала его жена, которая из-за нездоровья порой поднималась не раньше девяти. Дети тем временем завтракали наверху в детской. На завтрак у них обычно была простая пища, столь любимая в английских семействах, – овсяная каша, хлеб с маслом, молоко и мед. Иногда Николай ел вместе с ними, прежде чем отправиться к себе в кабинет на совещания с министрами. Когда девочкам исполнялось 8–10 лет, они считались уже достаточно взрослыми и воспитанными, чтобы присоединиться к своим родителям за столом для взрослых на первом этаже. Обеды часто проходили вместе с гостями или членами ближайшего окружения, пища тоже всегда была простой. Затем дети отправлялись обратно в свои классные комнаты, а Александра обычно проводила вторую половину дня за рукоделием, рисованием или писала письма до чая, который обычно подавали около пяти в лиловом будуаре царицы. В это время она предпочитала, чтобы Ники, по возможности, оставался с ней. Дети обычно появлялись там, только если их приглашали. По таким случаям они надевали свои лучшие платья. Вообще они могли прийти к ней в любое время, если на то была какая-нибудь особая причина.
   Когда дети стали постарше, семейные ужины обычно проходили очень скромно, после чего остаток вечера семья проводила вместе: кто-то за рукоделием, другие до отхода ко сну играли в настольные игры или в карты, причем Николай часто читал вслух для всех[329]. Девочек никогда не видели без дела или скучающими, Александра с детства приучила их к тому, что они всегда знали, чем себя занять. Когда она отсутствовала дома, сопровождая Николая на мероприятиях, которые он должен был посетить, Александра отправляла девочкам маленькие наставительные записочки: «Ведите себя хорошо и помните: локти на стол не класть, сидите прямо и ешьте красиво»[330]. И она ожидала, что девочки тоже напишут хоть короткие записки в ответ. Типичный ответ Maman от Татьяны в 1905 году самым лучшим и опрятным почерком, написанный по-французски, мог быть таким:
J’aime maman, qui promet et qui donne
Tant de baisers а son enfant,
E si doucement lui pardonne
Toutes les fois qu’il est méchante[331][332].

   Татьяна явно скопировала это откуда-то, потому что грамматически правильно здесь должно было быть «qu’elle est méchante» («когда она капризничает»), если она имела в виду себя.
   Больше всего западную прессу, получившую в конце концов некоторые сведения о жизни царской семьи, поразили простота и размеренность этой жизни. Казалось удивительным, что четырем сестрам императорского семейства были доступны «обычные здоровые развлечения и радости, такие же, как и у обычных детей»[333]. Журналисты были поражены их воспитанием в английском стиле, когда занятия чередуются с длительным пребыванием на свежем воздухе и физическими упражнениями, когда все это заранее спланировано и происходит по установленному расписанию. Около одиннадцати, во время утреннего перерыва между уроками, Александра часто гуляла или каталась с детьми в парке в сопровождении одной из своих придворных дам, как правило, ее тогдашней личной фрейлины баронессы Буксгевден, которую они называли Иза, или Трины Шнейдер. Зимой она с детьми часто выезжала на прогулки в больших четырехместных санях. В такие моменты маленькая Анастасия, неугомонная любительница всяческих шуток и розыгрышей, то и дело «сползала вниз под толстый медвежий полог… и, сидя там, кудахтала, как курица, или лаяла, как собака», подражая Аэру, вредной маленькой собачонке Александры, которая имела обыкновение кусать за ноги. Иногда девочки пели по дороге в санях. «Императрица давала тонику», а из-под медвежьего полога раздавалось: «Бум, бум, бум, – и Анастасия заявляла оттуда: – Я – фортепиано»[334].
   Девочки в семье Романовых редко бывали одеты богато. Даже в самые холодные дни они никогда не были «закутаны по общей моде», как сообщала своим читателям британская газета «Дейли миррор», поскольку царица придерживалась вполне британских взглядов в вопросах «гигиены»[335]. Теперь, когда Анастасии исполнилось четыре года, Александра стала одевать девочек в своеобразную неофициальную «форму» подходящих цветов, для каждой из двух соответствующих пар: «большой пары» и «маленькой пары», как она их назвала.
   Это собирательное название, придуманное с большой любовью к девочкам, однако, положило начало семейной привычке обращаться к ним коллективно, а не как к отдельным личностям. У большой пары и маленькой пары была общая спальня на двоих. Спали они на простых, узких никелированных раскладных кроватях (переносных походных кроватях, какие использовались в армии, – отголосок спартанских условий детства Николая). Они принимали по утрам холодные ванны, вечером им разрешалось принимать теплую ванну. Старшие девочки одевались сами. Кроме того, Александра требовала, чтобы они сами застилали свои кровати и убирали свои комнаты. А доля лютеранского пуританства в характере императрицы сыграла свою роль в том, что по ее настоянию одежда и обувь детей передавались от старших младшим. «Шкафы с игрушками в детских императорских детей совсем не набиты до отказа множеством дорогих игрушек, которые считаются неизменным атрибутом многих детских в семьях среднего класса», – отметила газета «Дейли мейл», на самом деле «великолепные куклы, которые отправила правнучкам королева Виктория, достают только по праздникам»[336].
   Однако самое большое впечатление на иностранных обозревателей произвело то, насколько и мать, и отец были доступны для своих детей. Несмотря на большую загруженность работой, Николай всегда старался закончить свои дела и покинуть рабочий кабинет в вечернее время, чтобы присутствовать при купании самого младшего ребенка. Он всегда находил время, чтобы поиграть с детьми или почитать им по вечерам. Родители стремились привить своим детям высокие нравственные нормы. На Александру большое влияние оказали идеи популярного американского священника пресвитерианской церкви Джеймса Рассела Миллера, чьи назидательные брошюры, такие как «Секреты счастливой семейной жизни» (1894) и «Жизнь в браке» (1886), издавались миллионными тиражами и имели большой успех. Она отметила в этих брошюрах множество цитат о радостях семейной жизни, о детях как о «Божьем идеале завершенности» и об ответственности родителей за формирование характеров детей в любящем христианском семействе. «Да поможет нам Бог дать им хорошее и качественное образование, сделать их прежде всего отважными маленькими христианскими солдатами, сражающимися за нашего Спасителя», – сказала она в 1902 году своему старому другу епископу Бойду Карпентеру[337].
   В 1905 году, когда Ольге скоро должно было исполниться десять, ей уже было вполне присуще осознание своего положения старшего ребенка в семье. Она любила, проходя мимо солдат, стоящих на карауле, по-военному отдавать им честь, приветствуя их. До рождения Алексея люди часто называли ее «маленькая императрица», а Александра подчеркнуто настаивала, чтобы ее придворные дамы целовали Ольге руку вместо более импульсивных выражений привязанности. Хотя Ольга могла быть шумной со своими сестрами, в ней уже была серьезность. Эта серьезность и целостность характера могли бы очень пригодиться ей, если бы дело дошло до того, чтобы Ольга стала царицей. С самого начала Александра взращивала в Ольге осознание своей ответственности, постоянно напоминая ей об этом. «Мама нежно целует свою девочку и молится, чтобы Бог помог ей быть всегда добрым, любящим христианским ребенком. Проявляй доброту ко всем, будь нежной и любящей, и все будут тебя любить», – писала она дочери в 1905 году[338].
   Маргаретте Игар было известно, что с самого юного возраста Ольге был присущ дух альтруизма, который она, видимо, унаследовала от своей матери и от бабушки Алисы. Она была отзывчива к несчастью или страданию других, к тому, кому в жизни повезло меньше. Как-то при поездке по улицам Санкт-Петербурга она увидела, что полицейский арестовывал женщину за то, что та была пьяна и нарушала общественный порядок. Ольга умоляла Маргаретту заступиться за нее и просила, чтобы ее отпустили. Вид бедных крестьян, которые падали на колени на обочине дороги в Польше, когда мимо проезжала карета с царской семьей, также очень расстраивал Ольгу, и она просила Маргаретту «сказать им, чтобы они этого не делали»[339]. Однажды вскоре после Рождества она увидела, проезжая в карете, что у дороги стоит девочка и плачет. «Смотрите! – воскликнула Ольга в сильном волнении. – Санта-Клаус, наверное, не знал, где она живет». И тут же бросила ей свою куклу, которую держала в руках, крикнув: «Не плачь, девочка, вот тебе кукла!»[340]
   Ольга была любознательна, задавала множество вопросов. Как-то раз няня упрекнула Ольгу за ворчливость, сказав, что, вероятно, она «встала не с той ноги». На следующее утро Ольга с вызовом спросила, какая же «нога правильная», чтобы «неправильная нога не вынудила меня сегодня быть непослушной»[341]. Конечно, Ольга могла быть и капризной, и высокомерной, с ней иногда бывало трудно поладить, особенно в подростковом возрасте. Вспышки гнева, которые время от времени происходили с ней, давали представление о сложности ее характера, с которым Ольге порой было трудно справляться.
   Но при этом девочка была мечтательна. Во время игры в слова с детьми Александра заметила, что «Ольга всегда загадывает слова, связанные с солнцем, облаками, небом, дождем или еще чем-нибудь, имеющим отношение к небесам, объясняя мне, что ей очень нравится думать об этом»[342]. В 1903 году в возрасте восьми лет она впервые была на исповеди. В том же году, вскоре после трагической смерти ее двоюродной сестры, у Ольги появился острый интерес ко всему небесному и к загробной жизни. «Кузина Элла знает: она на небесах, она сидит и разговаривает с Богом, и тот рассказывал ей, как он это сделал и почему», – настойчиво доказывала она Маргаретте Игар, когда однажды у них зашел разговор о положении слепых женщин[343].
   Татьяна уже к восьми годам была поразительно красива: стройная, с темными золотисто-каштановыми волосами, бледной кожей, с глазами скорее серыми, а не такими синими, словно море, как у ее сестер. Она была «точной копией своей прекрасной матери» и, как и мать, от природы имела властный вид благодаря изысканно высоким скулам и приподнятым к вискам уголкам глаз[344]. Могло показаться, что она необычайно хладнокровна, но на самом деле она была эмоционально сдержанна и осторожна, как и ее мать. Татьяна никогда не впадала в зависимость от особенностей своего характера, как это случалось иногда с Ольгой, и в отличие от старшей сестры, у которой по мере ее взросления не всегда ровно складывались взаимоотношения с матерью, Татьяна была безусловно предана ей. Именно на нее Александра могла во всем положиться.
   Татьяна и в детстве неизменно отличалась безукоризненностью манер и почтительностью при общении за столом со взрослыми. Кроме того, она оказалась прирожденным организатором, отличалась методичностью и прагматичным складом ума и значительно превосходила в этом отношении всех остальных сестер. Неудивительно, что сестры называли ее «гувернанткой». Ольга была очень музыкальна и прекрасно играла на фортепиано. Татьяна, как и мать, была искусной рукодельницей, а кроме того, она была совершенно бескорыстна и испытывала глубокую благодарность за то, что делали для нее другие. Обнаружив как-то, что и ее няня, и мисс Игар получали плату за свои услуги, поскольку у них не было собственных средств и им было необходимо зарабатывать себе на жизнь, на следующее утро Татьяна пришла к мисс Игар, когда та была еще в постели, забралась к ней и обняла, сказав при этом: «А вот за это вам не платили»[345].
   Третья сестра, Мария, была застенчивым ребенком. Позже она страдала оттого, что была как будто посредине: и не с двумя старшими сестрами, и все-таки не со своими младшими братом и сестрой. Мать, конечно, считала ее «маленькой парой» вместе с Анастасией, но с течением времени Мария иногда ощущала, что все больше отдаляется от Анастасии и Алексея, более естественной маленькой пары. Иногда она чувствовала, что не получает любви и внимания родителей в той мере, в какой бы ей хотелось. Мария была крепкого телосложения, отчего иногда казалась неловкой, у нее была репутация неуклюжего и шумного ребенка. Но для многих, кто знал эту семью, Мария была самой красивой из всех – со здоровым, нежным цветом лица, пышными каштановыми волосами и природной «русскостью», которой не отличалась больше ни одна из ее сестер. Все замечали, как ярко, «будто фонарики», сияли ее глаза, и помнили теплоту ее улыбки[346]. Мария была не очень смышленой, но имела большие способности к живописи и рисованию.
   Машка, как часто называли ее сестры, менее всего ощущала привилегированность своего положения как дочери царя. Она «могла пожать руку любому помощнику или слуге во дворце или расцеловаться с горничными или крестьянками, с которыми ей довелось встретиться. Если прислуга роняла что-нибудь, она спешила помочь поднять это»[347]. Однажды, наблюдая, как мимо окон Зимнего дворца марширует полк, она воскликнула: «Ох! Я люблю этих дорогих солдат! Мне хотелось бы перецеловать их всех!» Из всех сестер она была самая открытая и искренняя. Кроме того, Мария всегда была чрезвычайно почтительна к родителям. Маргаретта Игар полагала, что она была любимицей Николая. Его трогала ее естественная привязанность. Однажды Мария смущенно призналась, что взяла без разрешения печенье с тарелки во время чаепития. Николай по этому поводу почувствовал облегчение, поскольку ему «всегда казалось, что у нее за спиной вот-вот начнут расти крылья». Он был «рад убедиться, что она вполне земной ребенок»[348].
   При такой мягкости и покладистости Марии, очевидно, было совершенно неизбежно полное подчинение ее личности доминирующему характеру ее младшей сестры Анастасии. Младшая дочь Романовых была таким природным явлением, в чьем присутствии нельзя было оставаться равнодушным. Уже в четыре года она была «очень крепкая маленькая обезьянка, которая ничего не боится»[349]. Из всех детей в семье Настасья или Настя, как они ее называли, выглядела менее всех «русской». У нее были темно-русые волосы, голубые глаза, как у Ольги и у отца, но чертами лица она очень напоминала свою гессенскую родню, семью матери. Она совсем не была застенчива, как сестры. Напротив, Анастасия была крайне прямолинейна, даже со взрослыми. Она была самой младшей из четырех сестер, но именно к ней всегда было приковано всеобщее внимание. Анастасия обладала прекрасным чувством юмора и хорошо «умела развеселить всех и поднять всем настроение»[350].
   Как-то вскоре после рождения Алексея Маргаретта застала Анастасию за тем, что девочка ела горошек руками: «Я отругала ее, сказав очень строго, что даже новорожденные младенцы так не делают, не едят горошек руками». Она подняла на меня глаза и сказала: «Нет, делают! Они даже ногами его едят!»[351] Анастасия отказывалась делать то, что ей велят. Например, если ей приказывали не забираться куда-либо, она поступала ровно наоборот. Когда ей не разрешили есть яблоки, собранные в саду для того, чтобы запечь их на ужин в детской, Анастасия намеренно наелась этих яблок, а когда ей сделали за это выговор, совершенно не чувствовала никакого раскаяния. «Вы даже не представляете, какое это было вкусное яблоко, то, из сада», – дразнясь, сообщила она Маргаретте. Потребовалось на неделю полностью запретить ей бывать в саду, чтобы Анастасия наконец пообещала больше не есть там яблок[352].
   Все в Анастасии было противостоянием внешней воле. Она была плохой ученицей – рассеянной, невнимательной, органически неспособной усидеть на месте. Однако, несмотря на отсутствие склонности к обучению, у нее был дар общения с людьми. Когда ее наказывали за плохое поведение, девочка всегда умела отвечать за свои поступки. «Она могла заранее учесть все, чем можно поплатиться за любые свои действия, которые она хотела бы предпринять, и принимала наказание за них как солдат», – вспоминала Маргаретта Игар[353]. Однако это не мешало ей быть главной зачинщицей любых проказ. Отделывалась она при этом гораздо легче, чем сестры. Время от времени, по мере того как Анастасия подрастала, она бывала грубой и даже ожесточенной. Играя с другими детьми, могла поцарапать и схватить за волосы. Кузены и кузины из семьи Романовых, которые приезжали поиграть к ним, жаловались, что она бывала «вредной, почти злой», когда все шло не так, как ей хотелось[354].
   Идиллический образ четырех милых девочек в белых вышитых батистовых платьях с голубыми бантами в волосах совершенно не отражал те четыре очень разных личности, которые росли и развивались за закрытыми воротами Александровского дворца. К 1906 году общественное представление о сестрах Романовых окончательно сложилось под влиянием тех многочисленных официальных фотографий, которые были сделаны для удовлетворения интереса публики. Именно это поверхностное, слащавое представление о них и преобладало вплоть до начала войны[355].

Глава 6
«Штандарт»

   Во время беспорядков 1905 года у семьи Романовых не было другого выбора – пришлось безвылазно оставаться в Петергофе, почти что пленниками. Начальник императорской дворцовой охраны генерал Спиридович (оправившийся от ранений, полученных после недавнего покушения на него) был одним из немногих людей в императорском окружении, который имел непосредственный доступ к семье[356]. Но даже Петергоф, по мнению Спиридовича, был не совсем безопасным для императора и его семьи местом. Неудивительно поэтому, что он предпринял особые меры безопасности летом 1906 года, когда семья поднялась на борт своей яхты «Штандарт» и отправилась отдохнуть у южного побережья Финляндии между Кронштадтом и Хельсинки. Три недели императорская яхта курсировала возле гранитных шхер в районе Виролахти, с остановками на любимых островах Бьёркё, Лангинкоски, Питкэпааси и Пуккио. Службы безопасности вели тщательный поиск подозрительных элементов в районе предполагаемого прибытия «Штандарта», в качестве дополнительной меры безопасности причалы яхты постоянно менялись. Уровень официальной озабоченности возможной угрозой нападения был так высок, что яхту постоянно сопровождала эскадра из восьми кораблей императорского флота, в том числе торпедные катера, которые препятствовали приближению к яхте любых других плавсредств[357]. На борту самой яхты между тем вообще не было никакой личной охраны членов императорской семьи, которая испытывала огромное доверие к бесконечно преданным им офицерам и членам экипажа яхты. «Мы – единая семья», – отметила Александра[358].
   Дети любили «Штандарт» и знали многих из 275 матросов и офицеров ее экипажа, помнили их всех по именам. На борту яхты они чувствовали себя в безопасности, и вскоре она стала им вторым домом. Яхта «Штандарт» 420 футов (примерно 128 м) длиной была самой большой и быстрой из всех императорских яхт того времени. Кроме того, она была оснащена всеми удобствами: на яхте было электрическое освещение, паровое отопление и водопровод с горячей и холодной водой. Ее роскошные гостиные и кают-компании были обшиты панелями из красного дерева, освещены хрустальными люстрами и канделябрами. На борту была судовая церковь со своим иконостасом и столовая, где одновременно могли разместиться семьдесят два человека. Каюты царской семьи были удобными, но достаточно скромными, в своем убранстве повторяя излюбленный уютный английский стиль Нижней дачи и Александровского дворца. Посыльное судно регулярно поставляло на борт яхты вместе с почтой для Николая коробки свежих цветов из Царского Села, предназначенные для Александры, которая всегда питала страсть к свежим садовым цветам.
   Сначала девочки делили маленькие тесные каюты на нижней палубе со своими горничными. Их родители считали такое расположение вполне достаточным, пока дети были еще маленькими. Но после 1912 года каждой на императорской палубе были выделены собственные каюты размером побольше, хотя даже их нельзя было сравнить с просторной каютой, предназначенной для Алексея[359]. Однако хотя девочки и любили свои небольшие каюты, как ни малы они были, но лучше всего они чувствовали себя на палубе: там было ощущение свободы, там, одетые в свои темно-синие матроски (или белые, если погода была теплая), соломенные канотье и сапожки на пуговицах, девочки могли пообщаться с офицерами, поиграть в настольные игры и даже покататься на роликах по гладкой деревянной палубе. Александра обычно была поблизости, шила, сидя в удобном плетеном кресле, или отдыхала на диване под тентом – и всегда наблюдала за детьми. Всякий раз, когда семья отплывала на яхте, каждому из детей Романовых назначался его личный телохранитель или матрос-дядька из экипажа яхты, который должен был заботиться о безопасности ребенка на море. Летом 1906 года дети поначалу немного стеснялись членов экипажа «Штандарта», но скоро они уже подружились со своими дядьками, которые готовы были часами рассказывать им истории про мореплавание или о своих домах и семьях. Андрей Деревенько был назначен дядькой Алексея, которому требовалось особое внимание. Мальчик недавно научился ходить, и приходилось неустанно присматривать за ним, как бы он не упал и не поранил себя, чтобы не допустить кровотечения. Девочки тем временем подружились с некоторыми из офицеров. Когда они сходили на берег, на прогулках они держали этих офицеров за руки или садились вместе с ними в гребные лодки и помогали грести. Часто в 8 часов утра девочек уже можно было встретить на палубе, куда они приходили, чтобы увидеть построение экипажа на утреннем торжественном поднятии флага под звуки судового оркестра, игравшего «Николаевский марш».
   Экипаж, понимавший и ценивший высокую честь служить на «Штандарте», отвечал взаимной любовью четырем сестрам. Всем они казались очень милыми, как вспоминал позднее в своих мемуарах Николай Васильевич Саблин. Общение на борту яхты было настолько неформальным, что матросы обращались к сестрам по имени и отчеству, без титулов, и готовы были для них на все. Первые детские робкие знакомства выросли впоследствии в глубокую дружбу. В ту первую поездку в 1906 году Ольга очень привязалась к Николаю Саблину, а Татьяна – к его тезке и однофамильцу (но не родственнику) Николаю Васильевичу Саблину. Марии понравился Николай Вадбольский, а маленькой Анастасии, на удивление, приглянулся довольно молчаливый штурман по имени Алексей Салтанов. Она устраивала беготню с ним и с другими, оказавшимися поблизости, включая ее матроса-дядьку Бабушкина, носилась по яхте с утра до вечера, забиралась на мостик, когда никто не видел, всегда растрепанная и неуемная, а в конце дня дрыгала ногами и кричала, когда ее уносили спать. Ее флегматичная сестра Мария предпочитала менее энергичное времяпровождение на борту. Как вспоминал Саблин, «ей нравилось посидеть, почитать, закусывая сладким печеньем», отчего она полнела все больше, поэтому сестры дразнили ее «наша добрая толстая Гав-Гав»[360].
   Александра на «Штандарте» становилась совсем другой женщиной – более счастливой и спокойной, чем где бы то ни было. Теперь она общалась с новым другом, Анной Вырубовой, которая появилась при дворе в феврале 1905 года. Хотя она никогда не была официально назначена фрейлиной, Анна быстро заполнила пустоту, которая образовалась, когда любимая фрейлина Александры, княжна София Орбелиани, которая находилась при дворе с 1898 года, тяжело заболела и не смогла больше служить императрице[361]. Вскоре Анна стала для царицы незаменимой наперсницей и почти постоянной фигурой в ее повседневной жизни. Бог послал ей друга, сказала Александра, а друзей, которым можно было доверять так же, как Анне, было трудно найти в том замкнутом мире, в котором она жила.
   Маленькая, приземистая и неказистая, с короткой шеей и большой грудью, Анна Вырубова была доверчива. Она «была, по сути, как ребенок; казалось, ей впору бы находиться в какой-нибудь школе»[362]. Именно это незнание света и уступчивость понравились в ней Александре больше всего: Анна была слишком проста для интриг и не представляла собой никакой угрозы. Фактически Александра испытывала к ней чувство жалости. Необычная близость императрицы с двадцатилетней инженю вызвала значительное недовольство и зависть среди других дам, уже давно находившихся при императорском дворе, в частности удаленных от императрицы Орбелиани и Мадлен Занотти. Но на борту «Штандарта» Александра и Анна были неразлучны. Они часто пели дуэтом и играли в четыре руки на фортепиано. Послушная и восторженная Анна ловила каждое слово Александры, и менее чем через год царица по-матерински помогла ей устроить брак.
   Простой, но идиллический отдых на яхте в финских шхерах, ставший обыденным для семьи Романовых вплоть до начала войны в 1914 году, был для четырех сестер лучшим и счастливейшим временем. В отличие от любого периода на суше эти поездки давали девочкам возможность быть в особенной близости к родителям и в первую очередь больше времени проводить с отцом, которого все они боготворили. «Быть на море со своим отцом – вот что составляло их счастье», – вспоминал флигель-адъютант императора граф Граббе[363]. Тогда Николай оставлял свое привычное по-викториански снисходительное отношение к детям, а они, в свою очередь, были счастливы просто быть в его компании и наслаждаться простыми удовольствиями. На борту «Штандарта» Романовы могли вести ту идеализированную, свободную от великосветских условностей семейную жизнь, о которой они так мечтали, но никогда не смогли обрести на берегу.
   В золотом осеннем свете яхта неторопливо проплывала вдоль побережья Финляндии мимо череды небольших, густо поросших пихтами, елями и березами островов и безлюдных отмелей с редкими рыбацкими хижинами. Семья могла остановиться где угодно. Дети с большим удовольствием высаживались на сушу в середине дня со своими нянями и дядьками и играли в мяч или догонялки, устраивали пикники или собирали грибы и ягоды. Они часто отправлялись с отцом погрести на лодке, от этих поездок осталось много фотографий, сделанных генералом Спиридовичем, который неизменно был поблизости и не сводил с детей глаз, обеспечивая безопасность царской семьи. Николай не был таким уж заядлым охотником и совсем не любил рыбалку. Однако он любил продолжительные пешие прогулки, ходил быстрым шагом, и немногие из окружения могли за ним угнаться. Даже на отдыхе ему приходилось уделять немало времени поступавшей почте, но когда появлялась возможность, Николай спускался на берег, чтобы поиграть в теннис на кортах местных землевладельцев, или отправлялся один погрести в своей байдарке в спокойных заводях на закате. Конечно, царя сопровождали офицеры охраны, но они следовали за ним на достаточном расстоянии. Иной раз Николай просто выходил на палубу посмотреть на погоду, поговорить о навигации с флаг-капитаном, принять участие в смотре судовой команды или просто посидеть с сигаретой в руке рядом с Александрой, почитать книгу или поиграть в домино со своими офицерами.
   День шел за днем в полном спокойствии, воздух был по-прежнему чист и ясен, сентябрьское солнце низко стояло на небе, но вскоре ночи стали все непрогляднее и холоднее, наступили первые заморозки. 21 сентября 1906 года семья провела последний день «прекрасной беззаботной жизни», как с сожалением писал Николай[364]. Ему нравилось в Виролахти, он предпочитал это местечко всем другим и хотел даже построить здесь летний домик или приобрести один из островков. После того как яхта пришвартовалась в Кронштадте и пришло время сойти на берег, девочки, сгрудившись, плакали, прощаясь со своей «семьей» на борту. Перед тем как расстаться – и так было в каждую их поездку на «Штандарте», – императорская семья делала щедрые подарки всем членам экипажа яхты.
* * *
   В ноябре 1906 года семья вновь обосновалась в Александровском дворце. Как всегда, девочки любили проводить время в парке. Им нравилось кататься на коньках по замерзшим прудам. По льду можно было добраться до маленького домика, построенного в 1830 году для детей Николая I посредине Детского острова. Там можно было погрузиться в мир своей мечты[365]. Но самым любимым зимним развлечением для детей с того времени, как они становились достаточно большими, чтобы сидеть на коленях у отца, было катание на санках с ледяной горки, которую делали специально для них. А в ту зиму для детей было приготовлено особое развлечение – были выстроены «американские горки» для катания на санках. Длина новой горки была 200 футов (61 м).
   Журналисту из «Вашингтон пост», который готовил материал о мерах по обеспечению безопасности в Царском Селе и случайно оказался поблизости, повезло увидеть момент, когда достроенную горку осматривала группа чинов в красных мундирах «с таким количеством медалей, что они накладывались друг на друга». Они с серьезными лицами осматривали результаты строительства, за ними следовали няни девочек, проверяя дорожку горки. Вдруг три старшие девочки в толстых медвежьих шубках «выскочили откуда-то в страшной спешке, так, что чуть не опрокинули военных… и громко закричали что-то по-русски, за что получили выговор от своей наставницы». Затем они уселись на санках «как пришлось», и «пока взрослые на минуту отвлеклись, оттолкнули санки и понеслись вниз по склону одни, без сопровождающих. Гувернантка взвизгнула от ужаса, маленькие великие княжны – от восторга. Они, видимо, проделывали нечто подобное и раньше». После этого охранники настояли на том, что они будут придерживать санки, девочек это совсем не устраивало, и они постоянно пытались съехать с горы без присмотра. «На десятый раз великая княжна Мария при спуске оттолкнулась от обледеневшего борта горки и попыталась устроить то, что на горках аттракционов Кони-Айленд называют «толкунчики»[366][367].
   Медленно тянувшиеся зимние дни с рано наступавшей темнотой оживлялись также постоянными появлениями тети девочек, Ольги Александровны, младшей сестры Николая. Каждую субботу она садилась на поезд от Санкт-Петербурга, где она жила, до Царского Села. «Полагаю, я вправе утверждать, что они были ужасно рады, когда я навещала их и вносила некоторое разнообразие в их повседневную жизнь, – написала она позже. – Первое, что я делала, – это бежала наверх в детскую, где обычно заставала Ольгу и Татьяну, которые заканчивали последний урок перед обедом… Если же я приезжала раньше, чем преподаватели завершали утренние занятия, они точно так же радовались, что урок прерван, как когда-то радовалась я»[368]. В 1 час пополудни они «неслись вниз по лестнице из детской в комнату матери», затем они все вместе обедали, а потом сидели, разговаривали и шили в лиловом будуаре. После этого все шли на прогулку в Александровский парк. А после прогулки, скинув промокшие шубки и сапожки, Ольга Александровна и девочки часто устраивали шумное веселье и баловство на лестнице. Свет выключали, и кто-нибудь спускался, а «другие лежали на ступеньках, и когда я приближалась, меня хватали за лодыжку и щекотали или придумывали другие шутки. Было много смеха и крика, когда мы все вместе кувырком скатывались вниз с лестницы, ударяясь по пути головами о перила»[369].
   С годами девочки становились ближе к тете Ольге, чем к другим родственницам. Она была им как старшая сестра и часто заменяла им мать, когда та была больна, сопровождая девочек на тех общественных событиях, где они должны были вместе присутствовать. «Кто-то должен был находиться рядом с ними, чтобы помочь детям вести себя правильно, вставать, когда необходимо, и приветствовать людей, как это следует делать, или, может быть, еще что-нибудь, за чем стоит приглядеть, – вспоминала она позже. – В конце концов стало как-то само собой разумеющимся, что я всегда должна была идти вместе с ними, куда бы они ни направлялись»[370]. Ольга была ближе всего со своей старшей племянницей и тезкой, которая была всего на тринадцать лет моложе ее. «Она была похожа на меня по характеру, и, наверное, поэтому мы так хорошо понимали друг друга». Но со временем Ольга Александровна не могла скрывать свою особую любовь к Анастасии, которой она дала прозвище Швыбзик (немецкое разговорное выражение, означает «маленький негодник»), намекая на ее неисправимую проказливость. Этот ребенок отличался такой отвагой, такой горячей любовью к жизни, воспринимая все как большое приключение, что Ольга не сомневалась: из всех четверых Анастасия была самой одаренной[371].
   То было прекрасное время, эти субботние игры с тетей: «Мы все являлись к субботнему дневному чаю радостные, смеясь и переговариваясь о том, что «другие» могли об этом подумать»[372]. Когда наступали сумерки, семья собиралась на вечерню, и тетя Оля оставалась до тех пор, пока девочки не ложились спать, а затем она отправлялась обратно в Санкт-Петербург. В конце того же года она убедила Николая и Александру позволить ей оставаться на ночь, а утром забирать девочек с собой на весь день[373]. В Санкт-Петербурге, после ланча в Аничковом дворце с бабушкой, Марией Федоровной, при которой даже Анастасия старалась вести себя как можно лучше, они отправлялись к тете Ольге, где встречались со своими любимыми офицерами из окружения, пили чай, играли в игры, слушали музыку и танцевали, пока за ними не приезжала одна из фрейлин, чтобы отвезти девочек обратно в Царское Село.
   Позднее Ольга Александровна вспоминала о тех довоенных счастливых «памятных воскресеньях» с племянницами. Необычайная замкнутость и самодостаточность были по-прежнему свойственны четырем сестрам Романовым, как и их трогательная детская неосведомленность о мире вокруг. Но это было результатом той странной тепличной обстановки, в которой они воспитывались. «У моих племянниц не было друзей, – с грустью отмечала великая княгиня Ольга, – но, возможно, их это не огорчало, потому что они любили друг друга»[374].
* * *
   А далеко оттуда, в Англии, Маргаретта Игар не забывала своих бывших воспитанниц, хотя прошло уже четыре года с тех пор, как она оставила свою должность при дворе. Теперь она жила в стесненных обстоятельствах, содержала пансион в местечке Холланд-парк. Время от времени она все-таки писала девочкам письма и посылала подарки на день рождения. Часто, сидя у себя в гостиной, она вглядывалась в их многочисленные, тщательно сохраненные фотографии в серебряных рамках и с тоской ждала от них новостей. Маргаретта терпеть не могла лондонских туманов, ее жизнь, как сообщала она Марии Герингер, была «ужасна… Я хочу вернуться в Россию. Скорее всего, я никогда не смогу быть счастлива здесь». Отправляя Татьяне поздравления с днем рождения в июне 1908 года, Маргаретта мечтательно добавила: «Наверное, у вас по-прежнему подают пирожные и миндальные ириски. Как они бывали хороши!»[375]
   

notes

Сноски

1

2

3

   В июле 2007 года в районе деревни Коптяки (в 12 км от Екатеринбурга) было обнаружено второе место захоронения останков членов императорской семьи – фрагменты останков двух человек. В июле 2008 года Следственный комитет при Прокуратуре РФ официально подтвердил, что, согласно генетическому анализу, проведенному экспертами в США, обнаруженные останки принадлежат детям Николая II – великой княжне Марии и цесаревичу Алексею. Первое место захоронения было обнаружено в 1991 году, найденные останки девяти человек были идентифицированы как принадлежащие Николаю II, Александре Федоровне, их дочерям Ольге, Татьяне и Анастасии, а также лицам царской свиты, расстрелянным 17 июля 1918 года. – Прим. пер.

4

   Кошку Зубровку цесаревичу Алексею в 1916 году в Генеральном штабе (Ставке Верховного Главнокомандующего российской армии) подарил генерал Воейков В. Н., один из приближенных императора. См. Боханов А. Н., «Александра Федоровна», с. 286. Однако существует некоторая путаница относительно того, кому принадлежала эта кошка. В письмах Екатерине Зборовской великая княжна Анастасия называет эту кошку Ольгиной, как, например, в письме от 8–9 июня: «У Ольгиной кошки есть два котенка, которые уже могут есть, один рыжий, другой серый», в письме Екатерине Зборовской от 26 июня: «У Ольгиной кошки Зубровки (помнишь, та, что из Могилева), …так вот, у нее два маленьких котенка». ЕЭЗ. // 2. Natalya Soloveva. «La Tristesse Impériale», p. 12. // 3. Robert Edward Crozier Long. «Russian Revolution Aspects», p. 6; Mikhail A. Kuchumov. «Recollections», p. 19. // 4. «Guide to Tsarskoe Selo» («Путеводитель по Царскому Селу»), 1934, электронный адрес: http://www.alexanderpalace.org/palace/detskoye.html // 5. Charlotte Zeepvat. «Romanov Autumn», p. 320–324. // 6. Marie Noele Kelly. «Mirror to Russia», p. 176. // 7. Burton Holmes. «Traveler’s Russia», p.238. Hubert Freeling Griffith. «Seeing Soviet Russia», p. 67. // 8. Marie Noele Kelly. Указ. соч., p. 178. См. главу 10. // 9. E. M. Delafield. «Straw without Bricks», p. 105; Marie Noele Kelly, указ. соч., p. 178.

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

   Речь идет о бывшей великой княгине Марии Александровне, дочери Александра II, которая вышла замуж за сына королевы Виктории, принца Альфреда. Она приняла титул герцогини Эдинбургской и носила его до тех пор, пока Альфред в 1893 году не унаследовал трон герцогства Саксен-Кобургского и Готского после отречения его старшего брата Берти от престола (здесь и далее примечания автора приводятся без специального указания на авторство).

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

   Год спустя, когда близнецам исполнился год, Аликс прислала им в подарок российские золотые столовые приборы с эмалью тонкой работы, кольца для салфеток и солонки с императорским гербом и инициалами детей, а также два одинаковых детских платьишка: одно розового, а другое голубого цвета, которые для них Аликс сшила сама. Позже близнецы получили подарки из России в 1910 году по случаю конфирмации и в 1915 году, когда им исполнился двадцать один год.

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

   Евгения Конрадовна Гюнст (русская, из обрусевших немцев) была акушеркой, которую часто приглашали для проведения родов в европейских королевских домах. Она принимала роды у родственников Николая и Александры, в том числе принимала сына Марии Румынской Кароля в 1893 году и ее дочери Елизаветы в 1894 году. После того, как эта акушерка принимала роды Элизабет, дочери Эрни (Эрнста-Людвига, великого герцога Гессенского и Прирейнского, брата императрицы Александры Федоровны) и Даки (принцессы Виктории-Мелиты Саксен-Кобург-Готской), в Дармштадте в феврале 1895 года, Гюнст вернулась в Россию для присутствия в июле при рождении Ирины, первого ребенка великой княгини Ксении. Много лет Гюнст продолжала обслуживать высокопоставленных клиентов, и в 1915 году она принимала роды уже первого ребенка Ирины и ее мужа, князя Феликса Юсупова. Многочисленные упоминания о ней в этом качестве имеются в книге Дианы Мандаш «Дорогая Мисси» (Mandache. «Dearest Missy»).

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

   «Two Russian Girls», «Nestful of Princesses», p. 937. Buxhoeveden. «Life and Tragedy», p. 56 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах»). LP, p. 244. Сообщения о количестве залпов разнятся, но данные о 101/301 залпе представляются правильными. В соответствии с правилами, предусмотренными Николаем I в 1834 году, производился 201 залп при рождении всех остальных сыновей, рожденных после наследника мужского пола. См.: Славнитский Н. Р., «Санкт-Петербургская крепость и церемонии, связанные с российским царствующим домом, в годы царствования императора Николая I» («Культура и искусство в эпоху Николая I: Материалы научной конференции»), СПб.: Алина, 2008, с. 143–144.

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

   С 1897 года стали ходить упорные слухи, что в результате покушения на Николая во время поездки в Японию в 1891 году, когда он получил травму головы, император страдал от повышения внутричерепного давления, вызванного коагуляцией крови в области удара. Сообщалось даже о том, что ему была сделана трепанация черепа для того, чтобы снизить давление. Операцию якобы провел немецкий хирург, доктор Бергман во время поездки государя в Дармштадт в 1899 году. Информация об этом была опровергнута, однако слухи продолжали ходить. См.: Middlesborough Daily Gazette, 18 January 1897; Dundee Courier, 27 January 1897; Westminster Budget, 29 January 1897; Daily News, 24 November and 15 December 1900.

209

210

211

212

213

214

   «The Truth about the Czar», Daily News, 15 December 1900. В 1917 году Эрнест Рамли Доусон в своей работе «Определение пола будущего ребенка» (Лондон: Х. К. Льюис) на с. 218 открыто ссылается на клинический случай российской царицы, утверждая, что «для того, чтобы гарантировать рождение ребенка другого пола, чем предыдущий ребенок, необходимо сначала определить месяц, когда произошла овуляция при беременности предыдущего ребенка, – т. е. месяц, в течение которого яйцеклетка была оплодотворена», а затем «определить те месяцы, которые соответствуют такому же полу, что и у ребенка, рожденного после оплодотворения этой яйцеклетки». При этом Доусон делал простой вывод, что «в течение этих месяцев, следовательно, не должно быть никакого сношения». Более того, он брал на себя смелость утверждать, что его метод был успешно применен несколькими его клиентами из дворян и аристократии, а затем он, на примере царицы, утверждал, что у нее рождались четыре дочери подряд и потом, наконец, сын, «потому что в четырех случаях произошло, к сожалению, оплодотворение женской овуляции». «Желанный наследник, цесаревич, родился в августе 1904 года. Оглядываясь назад, мы видим, что овуляция, должно быть, произошла в ноябре 1903 года. Таким образом, если сентябрь 1900 года был периодом женской овуляции и в результате родилась княжна Анастасия, то это позволяет утверждать, что сентябрь 1901 года был бы периодом мужской овуляции, сентябрь 1902 года – женской, а сентябрь 1903 года – периодом мужской овуляции, следовательно, октябрь 1903 года был периодом женской овуляции, а ноябрь 1903 года был периодом мужской овуляции, в результате оплодотворения которой в августе 1904 года после положенного срока беременности родился долгожданный сын и наследник. Его рождение было точно предсказано мной в соответствии с этим планом». Не существует никаких свидетельств о том, обращались ли Николай и Александра на самом деле за консультацией непосредственно к Доусону или следовали его теории в попытке зачать сына. Профессор Шенк умер в 1902 году.

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

   Александра перенесла тогда то, что теперь называется молярной беременностью, хорионаденомой. Пузырчатый занос образуется в матке, если нежизнеспособная яйцеклетка, обычно такая, в которую в момент оплодотворения попали сразу два сперматозоида, внедряется в слизистую оболочку матки и начинает разрастаться. Вместо деления обычным способом клетка начинает мутировать и в некоторых случаях может стать раковой, а плацента превращается в кисту. В случае с Александрой ее тело в конечном счете отторгло эту массу клеток, растущих в слизистой ее матки, но само это состояние привело к повышению гормонального уровня, в результате чего появились тошнота и усталость, которые являлись обычными симптомами при всех ее беременностях, укрепляя тем самым ее уверенность в том, что беременность протекает нормально. Российский историк Игорь Зимин вновь обнаружил частный отчет об этом в российском архиве в 2010 году. См.: Зимин И. В., «Детский мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора», с. 22–25.

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

   Buxhoeveden. «Before the Storm», p. 240–241 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». Кн. 3: «Перед бурей»). Не совсем ясно, присутствовали все четыре сестры на самой церемонии или нет, поскольку воспоминания очевидцев об этом существенно различаются. Ольга и Татьяна, безусловно, участвовали в торжественном шествии в церковь, но, по сообщениям «Таймс», четыре девочки не принимали участия в самой церемонии, лишь наблюдали за ее проведением «из алькова». См.: The Times, 25 August 1904.

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

   Убийца Мина, Зинаида Коноплянникова, была вскоре после этого повешена в Шлиссельбургской крепости. Она стала первой казненной женщиной-революционеркой после Софьи Перовской, одной из участниц покушения на Александра II в 1881 году, в результате которого он был убит. Американский посол в Санкт-Петербурге, Джордж фон Ленгерке Майер, подготовил для американского сенатора Лоджа доклад, в котором привел общее количество покушений, предпринятых в России за 1900–1906 годы. «Убиты или ранены при покушении в результате взрыва бомбы или выстрелов из револьвера: 1937 чиновников и важных персон, 1 великий князь, 67 губернаторов, генерал-губернаторов и городских префектов, 985 офицеров полиции и рядовых полицейских, 500 офицеров и солдат, 214 гражданских служащих, 117 предпринимателей, 53 священнослужителя».

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

   Ознакомиться с более непредвзятым отношением к Распутину одного из близких семьи Романовых, Ольги Александровны, которая могла непосредственно наблюдать за ним, можно в ее воспоминаниях, записанных Йеном Ворресом, см.: Vorres. «Last Grand Duchess», ch. 7, p. 133–146. Интересный и объективный современный взгляд на эту личность, в котором сделано многое для того, чтобы снять покров таинственности с представлений о нем, также можно найти в издании: Shelley. «Blue Steppes», ch. V, «The Era of Rasputin».

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

   Больной Орбелиани были выделены комнаты в Александровском дворце. Александра сама платила за ее лечение и ухаживала за ней. Состояние больной постепенно ухудшалось. Соня умерла на руках у Александры в декабре 1915 года. Cм.: Vyrubova. «Memories», p. 371. Александра проявляла такую же заботу и внимание к Соне, какую она всегда проявляла в отношении тех, кого любила. См.: Зимин И. В., «Детский мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора», с. 365–366.

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →