Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Грязный снег тает быстрее, чем чистый

Еще   [X]

 0 

Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945 (Тревор-Роупер Хью)

Английский историк, специалист по истории Третьего рейха Хью Тревор-Роупер в 1945 году по заданию британского правительства был привлечен к расследованию обстоятельств смерти Адольфа Гитлера, материалы которого составили настоящую книгу. Скрупулезное изложение хода событий последних дней существования «тысячелетнего» рейха и его вождя, основанное на письменных свидетельствах (дневники, воспоминания, документы) и материалах допросов участников Нюрнбергского процесса, опровергает множество версий и мифов обстоятельств смерти или исчезновения Гитлера.

Год издания: 2014

Цена: 129.9 руб.



С книгой «Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945» также читают:

Предпросмотр книги «Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945»

Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945

   Английский историк, специалист по истории Третьего рейха Хью Тревор-Роупер в 1945 году по заданию британского правительства был привлечен к расследованию обстоятельств смерти Адольфа Гитлера, материалы которого составили настоящую книгу. Скрупулезное изложение хода событий последних дней существования «тысячелетнего» рейха и его вождя, основанное на письменных свидетельствах (дневники, воспоминания, документы) и материалах допросов участников Нюрнбергского процесса, опровергает множество версий и мифов обстоятельств смерти или исчезновения Гитлера.


Хью Тревор-Роупер Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945

   Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Предисловие

   Прошло десять лет с тех пор, как была написана книга. За это время над одними тайнами Второй мировой войны туман рассеялся, а над другими стал еще гуще. Были написаны новые книги и статьи, в которых менялись или оспаривались старые суждения. Но ни одно новое откровение не изменило историю последних десяти дней жизни Гитлера, историю в том виде, в каком она была мной реконструирована в 1945 и опубликована в 1947 году. По этой причине я не вижу никаких оснований для того, чтобы исправлять текст книги в этом ее новом издании, если не считать, конечно, мелких исправлений, неизбежных при любом переиздании. Несомненно, я мог бы вставить некоторые добавления в разные места текста, но, поскольку в книге нет ошибок, подлежащих безусловному исправлению, и нет пробелов, которые надо было бы восполнить, я решил последовать мудрому примеру Понтия Пилата: что я написал, то написал.
   Я посчитал, что любая книга, достойная переиздания, должна нести на себе отпечаток времени, в какое она была написана. Все новые комментарии, пришедшие мне в голову, я разместил в подстрочных примечаниях и в данном предисловии. В этом предисловии я попытаюсь сделать две вещи. Во-первых, подробно опишу мое исследование, которое привело к написанию книги. Во-вторых, подытожу некоторые данные, появившиеся после выхода в свет первого издания, данные, которые, не меняя сути всей истории, могут пролить свет на некоторые обстоятельства и факты последних дней Гитлера.
   В сентябре 1945 года обстоятельства смерти или исчезновения Гитлера уже в течение пяти месяцев были окутаны непроницаемым мраком таинственности. Было обнародовано великое множество версий его гибели или его бегства. Некоторые утверждали, что он был убит в сражении, другие говорили, что его убили немецкие офицеры в Тиргартене. Многие полагали, что он бежал – на самолете или на подводной лодке – и обосновался либо на туманном острове в Балтийском море, либо в горной крепости в Рейнланде; по другим сведениям, он скрылся то ли в испанском монастыре, то ли на южноамериканском ранчо. Находились люди, думавшие, что Гитлер спрятался в горах Албании, среди дружественных разбойников. Русские, располагавшие самыми надежными сведениями о судьбе Гитлера, предпочитали нагнетать неопределенность. Сначала они объявили Гитлера мертвым, потом это заявление было опровергнуто. Позже русские объявили об обнаружении тел Гитлера и Евы Браун, опознанных по зубам. После этого русские обвинили британцев в том, что они спрятали Еву Браун, а возможно, и Гитлера в своей зоне оккупации. Именно после этого Управление британской разведки в Германии, сочтя, что вся эта мистификация создает ненужные трудности, решило собрать все данные и выяснить наконец истину, если это окажется возможным. Выполнение этой задачи было поручено мне. В британской зоне мне были предоставлены все необходимые полномочия, а американские власти во Франкфурте без промедления предоставили в мое распоряжение все имевшиеся у них материалы по данному вопросу. Мне было разрешено допрашивать пленных, и к тому же американцы обеспечили мне поддержку со стороны своей контрразведки.
   Каково было в то время состояние дела? Единственным авторитетным свидетельством смерти Гитлера было выступление по радио адмирала Дёница, с которым он обратился к немецкому народу вечером 1 мая 1945 года. В своем выступлении Дёниц объявил, что Гитлер погиб в Берлине днем 1 мая, сражаясь во главе верных ему войск. В тот момент заявление Дёница сочли достоверным по сугубо практическим соображениям. Заметка о смерти Гитлера на следующий день была напечатана в «Таймс». Господин де Валера посетил в Дублине германского посла и выразил ему соболезнования, а имя Гитлера (в отличие от имени Бормана, о судьбе которого не было сделано никаких заявлений) было вычеркнуто из списка военных преступников, которые должны были предстать перед судом в Нюрнберге. С другой стороны, верить сообщению Дёница было отнюдь не больше оснований, чем некоторым другим утверждениям. Заявление Дёница было подтверждено неким доктором Карлом Хайнцем Шпетом из Штутгарта, который, находясь в то время в Иллертиссене (Бавария), под присягой показал, что лично осматривал Гитлера в связи с ранением грудной клетки, которое он получил в Берлине во время артиллерийского обстрела, и констатировал его смерть в бункере возле зоопарка. Это произошло якобы днем 1 мая. Однако в то же время в Гамбурге швейцарская журналистка Кармен Мори под присягой показала, что Гитлер, по неопровержимым сведениям, находился в одном баварском поместье вместе с Евой Браун, ее сестрой Гретль и мужем Гретль Германом Фегеляйном. Кармен Мори сама предложила расследовать этот факт, пользуясь ее собственными связями (она была отправлена в немецкий концентрационный лагерь за шпионаж и располагала неплохой агентурной сетью). Мори, правда, предупредила британские власти, что попытка найти Гитлера и остальных без ее участия может закончиться неудачей, ибо, заметив приближение людей в иностранной военной форме, все четверо немедленно покончат с собой. Обе эти истории с самого начала не вызывали никакого доверия, так же как и множество других устных и письменных показаний.
   Всякий, кто проводит расследования такого рода, вскоре сталкивается с одним важным фактом: нельзя верить подобным свидетельствам. Любой историк испытывает стыд при одной мысли о том, сколь многое в истории зиждется на основаниях столь же сомнительных, как заявления адмирала Дёница, доктора Шпета или Кармен Мори. Если бы такие заявления делались относительно некоторых неясных обстоятельств смерти русского царя Александра I, то многие историки, пожалуй, отнеслись бы к ним со всей серьезностью. К счастью, в данном случае это были утверждения современников, а их можно было проверить.
   Английский историк Джеймс Спеддинг говорил, что каждый его коллега, сталкиваясь с высказыванием относительно какого-либо факта, должен задать себе вопрос: кто первый это сказал и были ли у этого человека возможности это знать? Многие исторические свидетельства рассыпаются в прах, если подвергнуть их этому испытанию. Разыскивая доктора Карла Хайнца Шпета, я поехал по данному им самим адресу в Штутгарте. Оказалось, однако, что это не жилой дом, а здание технического училища. Никто в училище не знал, кто такой доктор Шпет. Мало того, я не смог обнаружить это имя ни в одном городском справочнике. Стало ясно, что он представился вымышленным именем и обнародовал вымышленный адрес. Поскольку его свидетельство оказалось ложным, постольку стало ясно, что этому человеку нельзя доверять и в других вопросах, где невежество могло быть и извинительным. Что касается свидетельства Кармен Мори, то оно не выдержало даже легкой критики. Она никогда не видела Гитлера и никогда не разговаривала с людьми, которые могли знать факты. Те факты, которые она предъявила, были очевидными фальшивками, а те аргументы, с помощью которых она связывала эти факты, были абсолютно лишены логики. Утверждения Мори, как и утверждения доктора Шпета, были чистейшей фантазией.
   Но зачем эти люди лжесвидетельствовали? Толковать человеческие мотивы – занятие неблагодарное, но иногда их можно отгадать. Кармен Мори, попав в концентрационный лагерь, стала агентом гестапо, отбиравшим среди заключенных жертвы для убийств и преступных медицинских опытов. Заключенные знали об этом, и, когда союзники захватили лагерь и освободили заключенных, обвинение Мори в сотрудничестве с нацистами было лишь вопросом времени. Вероятно, Мори думала, что, сочинив эту историю, которую она сама и хотела расследовать, она сможет оттянуть возмездие и заручиться поддержкой британских оккупационных властей. Если это было так, то Мори ошиблась: ее помощь не потребовалась британцам, а саму ее вскоре арестовали, судили и приговорили к смерти. Накануне казни Мори успела покончить с собой.
   Мотивы доктора Шпета представляются не столь рациональными. Источник его истории совершенно ясен. Это всего лишь расширенное, снабженное обстоятельными подробностями и подкрепленное якобы личным участием обращение Дёница по радио. Дёниц сказал, что Гитлер погиб в бою во главе своих верных солдат днем 1 мая; доктор Шпет всего лишь приукрасил этот простой факт, добавил к нему местный колорит, а себя представил центральной фигурой. Мотивы его были иррациональны, но психологически вполне объяснимы: бредовое тщеславие такого рода заставляет рассказчиков приписывать себе главную роль в событиях, о которых они рассказывают. Такие же точно мотивы заставили Георга IV убедить себя в том, что именно он командовал кавалерийской атакой в битве при Ватерлоо.
   Склонность к мифотворчеству весьма свойственна роду человеческому, а в особенности его немецким представителям; люди ценят мифы выше, чем истину. Обилие подобных историй убедило меня в справедливости этого утверждения. Даже в декабре 1947 года немецкий летчик, назвавшийся Баумгартом, под присягой заявил в Варшаве, что 28 апреля 1945 года он на самолете лично вывез Гитлера и Еву Браун в Данию. Вся эта история – чистой воды вымысел. В самом начале моего исследования я отыскал следы двух пилотов Гитлера – обергруппенфюрера СС Ганса Баура и штандартенфюрера СС Беетца. Я установил, что они оба покинули бункер вместе с Борманом в ночь на 1 мая 1945 года. Беетца в последний раз видели на мосту Вейдендам, и с тех пор ни жена, ни друзья ничего о нем не слышали. Баур был захвачен русскими, и его жена показывала мне письмо, полученное от него из Польши в октябре 1945 года в Баварии. Кроме того, в нашем распоряжении есть собственноручная подпись Гитлера под его завещанием и свидетельством о браке, «данном в Берлине 29 апреля», то есть на следующий день после того, как Баумгарт якобы вывез его в Данию. Но разум бессилен перед слепой любовью к вымыслу, и, несмотря на то что Баумгарт окончил свои дни в лечебнице для душевнобольных в Польше, те, кто предпочитал ему верить, продолжают делать это и до сих пор.
   Конечно, не все легенды являются плодом чистой выдумки: человеческая изобретательность неоднородна, и некоторые мифы имеют под собой фактическую основу или, по крайней мере, некоторое мыслимое правдоподобие. Так, например, обстоит дело с легендой, озвученной Шелленбергом после его ареста в Швеции. Доверчивые люди с готовностью за нее ухватились. Шелленберг утверждал, что Гитлера отравил Гиммлер. Но откуда Шелленберг мог это знать? Он не виделся с Гитлером с 1942 года[1]. Его единственным доказательством было его собственное желание: Шелленберг хотел верить, что Гиммлер последовал его совету; произвольно толкуя отрывочные высказывания последнего, он уверил себя в том, что Гиммлер действительно это сделал. Достаточно было задать Шелленбергу несколько вопросов, проанализировать ситуацию в окружении Гиммлера и прочитать отчеты графа Бернадота, для того чтобы легенда Шелленберга рассыпалась, как измышления Мори и Шпета.
   Таким образом, единственным свидетельством о судьбе Гитлера остается заявление Дёница. Но откуда Дёниц мог знать факты? Было известно, что гроссадмирал покинул Берлин 21 апреля и с тех пор с Гитлером не встречался. Свое радиообращение он произнес в Плоэне, городке, расположенном в двухстах сорока километрах от Берлина. Так откуда он мог знать о происходивших там событиях, которые он описал в своей речи? Ответ на этот вопрос очень прост. Когда было арестовано так называемое Фленсбургское правительство, в руки союзников попали и все его документы. Среди них были обнаружены телеграммы, которыми обменивались штабы Дёница и Гитлера. Последней была телеграмма Геббельса Дёницу, датированная 1 мая. В этой телеграмме говорится, что Гитлер умер «вчера» – то есть 30 апреля – «в 15 часов 30 минут». Другими сведениями Дёниц не располагал, ибо те, кто был с Гитлером до конца, не могли видеть Дёница. Последними живыми свидетелями, прибывшими к Дёницу из бункера, были Риттер фон Грейм и Ханна Рейч, покинувшие Берлин за два дня до конца. Заявление Дёница о том, что Гитлер пал во главе верных ему войск, было чистым вымыслом. Утверждение гроссадмирала о том, что Гитлер погиб 1 мая, не подтверждалось единственным документом, который был в его распоряжении и где было недвусмысленно сказано, что Гитлер умер 30 апреля. Таким образом, Дёниц оказался в одной компании с Мори, Шпетом и одаренными богатым воображением журналистами, то есть его утверждения тоже не заслуживают доверия. Единственным доказательством смерти Гитлера является телеграмма, подписанная Геббельсом, которого было невозможно допросить, поскольку он был мертв и его тело, в отличие от трупа Гитлера, было обнаружено русскими.
   Был, однако, по крайней мере еще один возможный источник достоверных сведений. 9 июня 1945 года маршал Жуков, командующий 1-м Белорусским фронтом, заявил журналистам, что перед своей смертью или бегством Гитлер женился на Еве Браун. Этот удивительный факт (ибо о Еве Браун до этого мало кто слышал даже в Германии) стал известен, по словам Жукова, из дневников адъютантов, обнаруженных русскими в бункере имперской канцелярии. Эти дневники, если они действительно существовали, могли стать важным источником информации, и я решил обратиться к русским за разрешением с ними ознакомиться. Правда, сначала я решил собрать свидетельства на территории, находящейся под юрисдикцией британских и американских властей, а затем, на основании этих свидетельств, попытаться получить от русских дневники и другие данные, которые оказались бы в их распоряжении. До тех пор никто из тех, кто предоставлял информацию о смерти Гитлера, не смог доказать ее достоверность, но, возможно, были и другие свидетели, находившиеся в бункере до его захвата русскими.
   Правда, некоторые факты можно считать твердо установленными. В руках союзников находились люди, бывшие с Гитлером до 22 апреля – Дёниц, Кейтель, Йодль, Шпеер и несколько более мелких фигур, – так что относительно этого периода (до 22 апреля) никаких загадок не возникало. 22 апреля Гитлер провел известное совещание своего штаба, на котором дал волю своим эмоциям. После этого совещания он приказал всему штабу покинуть имперскую канцелярию, но сам, несмотря на уговоры, решил остаться в Берлине. Таким образом, у меня не было никаких сведений о том, что происходило в имперской канцелярии с 22 апреля по 2 мая 1945 года, когда канцелярия была захвачена русскими. Свидетели были недосягаемы. Но тем не менее они были. Надо было выяснить, кто они, а потом найти их.
   В принципе этот вопрос несложен. С Гитлером остались те люди из его окружения, которые находились при нем до 22 апреля и не покинули его в тот день: генералы и политики, гражданские лица и адъютанты, секретари, охрана и солдаты. Список людей, оставшихся с Гитлером, было нетрудно составить; оставалось найти тех, кто бежал из Берлина 22 апреля. Большинство этих лиц было захвачено в плен либо во Фленсбурге, либо в Берхтесгадене. Устроив этим людям перекрестный допрос, можно было выяснить, кто именно остался в Берлине с Гитлером. Искать надо было среди персонала всех званий и рангов, ибо охранники и машинистки могут быть такими же полноценными свидетелями, как генералы и политики. Руководствуясь этими соображениями, я начал поиски беглецов из имперской канцелярии, независимо от их статуса, на территории, оказавшейся под юрисдикцией западных союзников. Вскоре мои усилия были вознаграждены. Политики и генералы были представлены захваченными во Фленсбурге Кейтелем, Йодлем, Шпеером и Дёницем. В Берхтесгадене были обнаружены две секретарши Гитлера – Вольф и Шредер, – бежавшие из Берлина 22 апреля. За охрану Гитлера отвечал 1-й отдел имперской службы безопасности – Reichssicherheitsdienst Dienststelle 1; половина сотрудников этого отдела были 22 апреля эвакуированы в Берхтесгаден и там взяты в плен. Мне удалось допросить их в лагерях в Людвигсбурге и Гармиш-Партенкирхене. Эсэсовская охрана Гитлера осталась при нем в имперской канцелярии, но один офицер из ее состава, гауптштурмфюрер СС Борнхольдт, выехал 22 апреля с особым поручением из Берлина и больше туда не вернулся. Впоследствии он был взят в плен союзниками, и в лагере в Ноймюнстере (Шлез виг-Гольштейн) я допросил его об оставшихся в Берлине коллегах. Таким образом были найдены представители всех слоев гитлеровского окружения, бежавшие из Берлина до 22 апреля 1945 года включительно. Перекрестный допрос позволил выяснить, кто из их товарищей остался в Берлине. На основании ответов пленных стало возможным составить полный список мужчин и женщин всех рангов и званий, оставшихся в Берлине после исхода 22 апреля. Эти люди и могли стать свидетелями событий, происшедших в течение «темного периода».
   Но как их найти? Эта проблема тоже не так сложна, как могло бы показаться на первый взгляд. Все эти люди числились «пропавшими без вести», но на самом деле люди не исчезают и не испаряются даже в моменты великих катастроф. Они либо погибают, либо остаются в живых. Термин «пропавший без вести» относится не к людям, а к сведениям о них. Если они погибли, то, естественно, не могут выступать в качестве свидетелей. Если же они остались живы, то либо попали в плен, либо остались на свободе. Если они попали в плен, то их можно было найти в лагерях военнопленных – во всяком случае, если они попали в плен к западным союзникам. Если же они остались на свободе, то их надо было искать предпочтительно в родных местах, так как наличие друзей и знание обстановки помогло бы их выживанию. Правда, велик был также риск нарваться на старых недругов, которые легко могли выдать их оккупационным властям (немцы злопамятны). Поэтому во время допросов я собирал сведения о местах проживания возможных свидетелей, и если их имена не значились в списках лагерей военнопленных, то их искали (и иногда находили) дома. Таким способом в разных местах удалось обнаружить и допросить семерых свидетелей интересовавшего меня периода. Кроме того, удалось обнаружить и другие важные материалы по этому делу, свести все данные воедино, и 1 ноября 1945 года я представил первый доклад. Вот эти семь свидетелей: Герман Карнау, полицейский из охраны Гитлера, взятый в плен в Ниенбурге и допрошенный (до меня) представителями канадского и британского командования; Эрих Мансфельд и Хилько Поппен, двое других полицейских, захваченных в Бремене и Фаллингбостеле; Эльзе Крюгер, секретарша Бормана, арестованная в Плоэне (Шлезвиг-Гольштейн) и допрошенная лично мною; Эрих Кемпка, личный шофер Гитлера, схваченный в Берх тесгадене и допрошенный американскими офицерами и мною в Моосбурге; Ханна Рейтч, летчик-испытатель, арестованная в Австрии и допрошенная американскими офицерами; а также баронесса фон Варо, случайно попавшая в бункер. Она была обнаружена одним британским журналистов в Берлине. Баронессу я допросил в ее родовом имении в Бюккебурге. Другими важными источниками стали дневник генерала Коллера (уже опубликованный)[2], дневник графа Шверина фон Крозига, захваченный вместе с его автором во Фленсбурге, а также документы адмирала Дёница и его «правительства». На основании данных, полученных из этих источников, я составил доклад и представил его сотрудникам британской разведки в Берлине, а также четырехстороннему разведывательному комитету в Берлине. В конце доклада я указал на дополнительные потенциальные источники информации. В частности, я упомянул, что в опубликованном русскими коммюнике было сказано о пленении личного пилота Гитлера Ганса Баура и главы имперской службы безопасности бригаденфюрера Раттенхубера, руководившего сожжением тела Гитлера. Я предположил также, что вместе с ними могли быть взяты в плен и другие важные свидетели. Кроме того, я просил разрешить мне ознакомиться с дневником плененного адъютанта. Записи из него цитировал маршал Жуков, говоря о бракосочетании Гитлера и Евы Браун. Русские приняли мою просьбу, но оставили ее без ответа.
   Одновременно сокращенный вариант моего доклада был опубликован в прессе[3].
   Свидетельств о последних днях Гитлера стало значительно больше за период с момента представления доклада 1 ноября 1945 года до написания книги летом 1946 года. Однако эти данные не изменили мои выводы, за исключением двух мелких деталей[4], и я сейчас не стану отвечать на вопросы и критику, которой подвергся мой доклад в момент его публикации.
   В том, что касается моего доклада от 1 ноября 1945 года, надо признать, что отнюдь не все приняли его с восторгом, и дело здесь не в логических погрешностях или недостатке ясности. Летом и осенью 1945 года многие находчивые журналисты с энергией и энтузиазмом, достойным лучшего применения, гонялись за призраком Гитлера; самоотверженные энтузиасты, которым совесть не позволяла игнорировать даже самые бредовые предположения, охотно и часто посещали живописные озера на швейцарской границе, романтические селения Тирольских Альп и комфортабельные курорты Верхней Австрии. За время этих самоотверженных изысканий было предложено великое множество захватывающих теорий. Однако с приближением зимы, когда вылазки на природу стали менее привлекательными, общее мнение согласилось с тем, что Гитлер, скорее всего, действительно остался в Берлине, и в тайну его судьбы можно проникнуть не посредством утомительных путешествий в суровые Альпы, а путем размышлений в хорошо натопленных барах. Многие из таких исследователей нашли неприемлемым мой доклад, в котором утверждалось, что Гитлер умер в Берлине 30 апреля, как о том написал Геббельс, и что все остальные объяснения его исчезновения не только «противоречат объективным свидетельствам, но и не поддерживаются никакими данными». Эти мои критики не отрицали приведенных доказательств и аргументов, но полагали, что следовало бы повременить с таким окончательным суждением. Критики считали, что сожженное во дворе имперской канцелярии тело могло принадлежать вовсе не Гитлеру, а его «двойнику», которым его подменили в последнюю минуту, повторяя на все лады если не слова, то смысл сказанного по совершенно иному поводу профессором Хэнки: «Не важно, что девять десятых признаков и данных соответствуют какому-либо утверждению и лишь одна десятая данных ему не соответствует; мы будем не мы, если не проигнорируем эти девять десятых и не начнем с пеной у рта настаивать на истинности одной десятой». Более того, некоторые утверждали, что свидетели, на показаниях которых я основал мой доклад, были тщательно отобраны и проинструктированы. Все рассказанные ими истории были заранее уложены в нужную концепцию, и поэтому недостойны доверия. В образовавшемся вакууме можно было лепить неограниченное количество самых разнообразных и фантастических теорий – лишь бы они нравились их творцам и создателям.
   Все эти измышления, как мне кажется, могут быть легко опровергнуты. Для этого необходимо лишь оценить их логические следствия. Если половине из дюжины людей по ходу допроса предложить рассказать одну и ту же историю, то можно предположить (допустив, что их не подведет память и они не будут лгать), что они это сделают, даже если обстоятельства ситуации (артиллерийский обстрел и вооруженная борьба) сильно отвлекали их внимание, а условия допроса (в изоляции друг от друга и через полгода после событий) затрудняют припоминание. Но даже в этих идеальных условиях свидетели, согласные во всех деталях, – если их допрашивать, не выходя за пределы заготовленного ими текста, – будут неизбежно расходиться в показаниях, если допрашивающий начнет спрашивать их о второстепенных деталях, когда ответы будут зависеть не от согласованного текста, а от их собственного воображения. С другой стороны, если свидетели говорят правду – насколько это в их силах – о том, что они действительно пережили, то в совокупности их ответы будут подчиняться противоположной тенденции. Сначала их ответы будут разниться, так как все люди обладают разными способностями к наблюдению и воспоминанию. Но по мере того как допрашивающий будет отбрасывать эти разночтения, начнет вырисовываться истинная, согласованная картина интересующих его событий. Допрашивающий постепенно выявляет важные факты и, оценивая их, начинает судить о том, насколько правдивой является рассказанная ему история. По убедительности изложенных фактов я считаю, что многочисленные допрошенные мною об обстоятельствах смерти Гитлера непосредственные или косвенные свидетели не рассказывали мне заранее заготовленную историю, а пытались самостоятельно вспомнить то, что они видели сами.
   Для иллюстрации я приведу небольшой пример. Охранник Карнау все время утверждал, что трупы Гитлера и Евы Браун вспыхнули мгновенно, словно от случайной искры. Шофер Гитлера Кемпка, напротив, утверждал, что трупы поджег Гюнше. Эти две версии кажутся несовместимыми, но перекрестный допрос и анализ показывают, что это всего лишь два взгляда на один и тот же факт. Гюнше поджег трупы, бросив на них горящую тряпку. Но он бросил ее с нижних ступеней входа в бункер, и Карнау, стоявший на вышке, не мог его видеть. Истина здесь выявляется рациональным анализом несовпадения показаний. Если бы Карнау и Кемпка твердили заранее заученный текст, то никакого несовпадения в их показаниях мы бы не увидели с самого начала.

   В докладе от 1 ноября содержалась просьба к русским о предоставлении дополнительной информации. Эту информацию мы так и не получили, но данные из других источников продолжали поступать, обогащая общую картину, но не меняя, впрочем, главных выводов и заключений. Правда, к 1 ноября расследование продолжалось всего полгода, а это очень короткий срок для того, чтобы идентифицировать, отследить, найти и допросить всех возможных свидетелей. Среди важных дополнительных свидетелей, арестованных и допрошенных после 1 ноября, был, например, Артур Аксман, сменивший Бальдура фон Шираха на посту главы гитлерюгенда, задержанный в декабре 1945 года в Баварских Альпах в результате сложной англо-американской разведывательной операции. Однако самым важным источником информации стали обнаруженные зимой 1945/46 года документы, подтвердившие выводы моего ноябрьского доклада: личное и политическое завещание Гитлера, а также свидетельство о его браке с Евой Браун.
   В конце ноября 1945 года, когда уехал в отпуск и вернулся в Оксфорд, я получил из штаб-квартиры британской администрации в Бад-Эйнхаузене сообщение о том, что обнаружен документ, предположительно являющийся завещанием Гитлера, хотя аутентичность его вызывает сомнения. К тому времени я уже располагал некоторой информацией о завещании Гитлера, так как в телеграмме, которой Геббельс извещал Дёница о смерти Гитлера, упомянуто и о завещании фюрера, составленном 29 апреля и содержащем указания политического характера. Этот документ был якобы послан Дёницу. Сам Дёниц, в свою очередь, утверждал, что отправил специальный самолет для встречи нарочного с документами, но пилот, который должен был встретиться с курьером в Хафеле, разминулся с ним и вернулся без документов. Так как обнаруженный документ был датирован 29 апреля и содержал несколько указаний политического характера, включая упомянутые в телеграмме Геббельса, можно было предположить, что документ является подлинным. Однако в той же телеграмме Геббельса, которая, казалось бы, свидетельствовала об аутентичности завещания, было сказано, что существует не менее трех таких документов, направленных соответственно Дёницу, фельдмаршалу Шернеру (командовавшему тогда группой армий в Чехии) и в партийный архив в Мюнхене. Таким образом, стала очевидной необходимость исследовать обстоятельства обнаружения документа.
   Летом 1945 года к британским военным властям в Ганновере обратился люксембургский журналист Жорж Тьер. Этот Тьер искал работу и утверждал, что хорошо осведомлен о многих вещах и располагает интересной информацией о жизни Гитлера в берлинском бункере, но, так как он не смог привести какие-либо доказательства своей причастности к этим высоким политическим сферам, его заявление было оставлено британцами без внимания. Позже, однако, этот человек был задержан по подозрению в использовании подложных документов. После ареста выяснилось, что он не люксембуржец, а немец, и что его настоящее имя не Жорж Тьер, а Хайнц Лоренц. Он был интернирован, а в ноябре 1945 года, во время рутинного обыска, в подкладке его пиджака были найдены какие-то бумаги. Это оказалось личное и политическое завещание Гитлера, а также документ, подписанный Геббельсом и озаглавленный: «Дополнение к политическому завещанию фюрера». На допросе Лоренц признался, что был в бункере Гитлера до конца и получил задание доставить найденные у него документы в Мюнхен. Лоренц подтвердил утверждение Геббельса о том, что всего было три копии этих документов. Лоренц также показал, что во время бегства из Берлина его сопровождали еще два человека – майор Вилли Иоганмайер, который должен был доставить политическое завещание Гитлера фельдмаршалу Шернеру, и штандартенфюрер СС Вильгельм Цандер, который должен был доставить адмиралу Дёницу оба завещания и свидетельство о браке Гитлера с Евой Браун. Таким образом, для того, чтобы окончательно убедиться в подлинности представленных документов, надо было найти Иоганмайера и Цандера.
   Отыскать Иоганмайера оказалось легко, так как он, не прячась, жил с родителями в Изерлоне. Этот простой и мужественный служака, безусловно преданный Гитлеру, поначалу отрицал, что вообще был в бункере, но потом, поняв, что запирательство бесполезно, стал утверждать, что был лишь сопровождающим Цандера и Лоренца, – он должен был провести их через русские позиции. О порученной этим офицерам миссии он ничего не знал и ни о чем их не спрашивал. Мы не смогли ничего больше от него добиться, и, несмотря на явное противоречие между его показаниями и показаниями Лоренца, Иоганмайер почти убедил следователей. Как бы то ни было, вести расследование дальше было невозможно без показаний Цандера.
   Дом Цандера находился в Мюнхене, но все указывало на то, что в Мюнхене он – после поражения Германии – не появлялся. Жена Цандера жила со своими родителями в Ганновере и утверждала, что не видела мужа с конца войны. Женщина сказала, что надеется узнать какие-либо новости о муже, и даже дала следователям фотографии Цандера вместе с адресом его матери и братьев в надежде получить хоть какие-то сведения о нем. Однако эти следы завели розыск в тупик. В конце концов стало ясно, что все это была хорошо спланированная игра, имевшая целью замести следы и запутать следователей. Посетив Мюнхен в декабре 1945 года, я вскоре убедился в том, что Цандер жив и скрывается, а фрау Цандер, стремясь выгородить мужа, сумела убедить его мать и братьев в том, что он мертв. Опросив нескольких местных жителей, я установил, что Цандер – под именем Фридриха-Вильгель ма Паустина – жил и работал садовником в одной деревне на берегу Тегернзе.
   С этого момента арест Цандера стал лишь вопросом времени. В комендатуре Тегернзе мы проверили все перемещения Цандера и выяснили, что он проживает в деревушке Айденбах близ Пассау – недалеко от австрийской границы. Я прибыл туда в сопровождении офицеров американской разведки, и там, в 3 часа ночи 28 декабря, Цандер был арестован. Он жил в этой деревне вместе с секретарем Бормана. Во время допроса он показал себя разочаровавшимся в нацизме идеалистом. Поняв, что его прежний мир безвозвратно погиб, он не стал ничего скрывать. Его показания полностью соответствовали показаниям Лоренца. Цандер с документами добрался до Ганновера, а оттуда, осознав, что доставить документы Дёницу физически невозможно, отправился пешком в Мюнхен и спрятал документы в шкатулку. Эта шкатулка находилась у его друга в Тегернзе, однако возвращаться туда за ней нам не пришлось. Встревоженный ночным арестом, друг Цандера предпочел добровольно сдать шкатулку оккупационным властям. В ней действительно были обнаружены те документы, о которых говорил Лоренц, – два завещания Гитлера и свидетельство о браке.
   После ареста Цандера мы вернулись в Северную Германию, к несгибаемому Иоганмайеру, мнимую неосведомленность которого опровергли своими показаниями оба его спутника. Тем не менее Иоганмайер продолжал твердо держаться своей версии. Документов у него нет, говорил он, и представить их нам он поэтому не может. Было ясно, что им двигала лишь верность присяге. Ему было сказано, что эти документы ни в коем случае не должны были попасть в руки союзников, и он был преисполнен решимости выполнить этот приказ, невзирая ни на какие обстоятельства. Этого бесстрашного и неподкупного вояку можно было переубедить только доводами разума, и я воззвал к разуму: он не может дать нам ничего нового. Мы не можем поверить в его историю, так как она противоречит другим показаниям и объективным данным. У нас нет никакого интереса удерживать его в тюрьме, но он будет сидеть до тех пор, пока не объяснит нам свое непонятное упрямство. В течение двух часов Иоганмайер стойко сопротивлялся и этим доводам. Они не могли пробить его твердолобое упрямство. Но после паузы обращение все же произошло. На допросах прессинг должен быть непрерывным, но убеждение нуждается в паузах, ибо только в этих паузах человек обдумывает и оценивает аргументы. Именно во время паузы в допросе Иоганмайер все обдумал и убедился в нашей правоте. Он решил (как он объяснил нам во время долгого пути в Изерлон), что уж если его спутники, высокопоставленные партийные чины, смогли так легко предать свои нацистские идеалы и своих руководителей, то зачем донкихотствовать ему, простому беспартийному солдату, страдать и защищать уже про данное и преданное дело. Итак, после паузы, когда мы снова приступили к этому нескончаемому допросу, он просто сказал: «Ich habe die Papiere»[5]. Собственно, ему не надо было больше ничего говорить. На машине мы поехали в Изерлон, где Иоганмайер привел меня на огород за домом. Было уже темно. Топором Иоганмайер разбил мерзлую землю и вытащил из тайника бутылку. Бутылку он тоже разбил топором, извлек из нее и протянул мне последний недостающий документ – третью копию политического завещания Гитлера, а также эмоциональное письмо, в котором генерал Бургдорф сообщал фельдмаршалу Шернеру «потрясающую новость об измене Гиммлера», которая и заставила Гитлера изменить свою последнюю волю.
   После обнаружения этих документов свидетельства о последних днях Гитлера можно было в принципе считать полными, однако запущенная система поиска продолжала приносить свои плоды. В январе, через две недели после капитуляции Иоганмайера, был обнаружен подполковник фон Белов, изучавший в то время юриспруденцию в Боннском университете. Фон Белов был последним, кто покинул бункер имперской канцелярии до смерти Гитлера с письмом, в котором содержались прощальные упреки Гитлера в адрес штаба ОКХ. Затем весной и летом 1946 года были найдены и допрошены две секретарши Гитлера – Кристиан и Юнге. Кристиан удавалось избегать ареста с осени 1945 года, когда я на несколько дней разминулся с ней в доме ее матери в Рейн ланд-Пфальце. Эти аресты и допросы множества второстепенных действующих лиц добавили интересные подробности к делу и разрешили некоторые непринципиальные сомнения, но не изменили основные выводы. Суть истории последних дней Гитлера осталась неизменной после публикации доклада 1 ноября 1945 года.

   Такова история проведенного мною в 1945 году расследования, на основании результатов которого я впоследствии, с разрешения и при поддержке британской разведки, написал эту книгу. После публикации она сразу вызвала возражения со стороны тех, кто предпочитал иные трактовки; однако, поскольку мир забыл этих критиков, я не стану, называя их имена, тревожить блаженную память их заблуждений. Лучше я перейду к рассмотрению новых свидетельств, полученных после выхода книги в свет. Эти новые данные могут подтвердить, дополнить или опровергнуть мои выводы. В частности, я разберу показания свидетелей, которые к моменту начала моего расследования исчезли в русских лагерях, но теперь, десять лет спустя, были наконец освобождены и теперь могут рассказать свои истории.
   Всего основных свидетелей, которых я безуспешно искал в 1945 году, было пять. Это эсэсовец Отто Гюнше, адъютант Гитлера, и Хайнц Линге, личный камердинер Гитлера, – эти двое, несомненно, видели Гитлера мертвым и принимали участие в кремации его трупа; Иоганн Раттенхубер, начальник охраны Гитлера, знавший, по моему мнению, место захоронения останков Гитлера; Ганс Баур, личный пилот Гитлера, бывший при нем до самого конца; и Гарри Менгерсхаузен, сотрудник охраны, знавший, по косвенным сообщениям, место захоронения останков Гитлера. Были, конечно, и другие важные свидетели, которых мне не удалось найти, но мне больше, чем остальные, были нужны именно эти пятеро, так как я располагал надежными сведениями о том, что они живы. Гюнше и Линге были опознаны среди немцев, плененных русскими в Берлине, и они сами включили имена Баура и Раттенхубера в список пленных, опубликованный в коммюнике, обнародованном 6 мая 1945 года. Однако, как я уже упоминал, наши просьбы остались без ответа; русские отклонили их, и в конце концов я написал книгу, не допросив этих свидетелей. Однако связь с этими пленными была утрачена не полностью. В последующие годы я получал сведения о них от их более удачливых товарищей, которым посчастливилось вернуться из плена в Германию. От них я узнал, что эти люди были живы и находились либо в Лубянской тюрьме НКВД в Москве, либо в заполярном лагере в Воркуте, либо в большом лагере для военнопленных под Свердловском. Иногда мне удавалось – правда, через третьи руки – получать от них отрывочные истории о последних днях в бункере имперской канцелярии. Потом, после визита канцлера Конрада Аденауэра в Москву осенью 1955 года, ворота лагерей были открыты, и к январю 1956 года все пятеро свидетелей вернулись в Германию. Один из них, Гюнше, по-прежнему оставался недоступным, так как русские считали его военным преступником и перевели в Восточную Германию, где он был помещен в другую коммунистическую тюрьму в Баутцене[6]. Однако остальные четверо, вернувшись в Западную Германию, смогли рассказать миру свою историю. Линге, оказавшись в Западном Берлине, не стал терять время и опубликовал в прессе свои воспоминания[7]. Баур, Раттенхубер и Менгерсхаузен откровенно ответили на все мои вопросы в частных беседах, состоявшихся в Германии во время моих посещений.
   Каков же был результат их откровений? В целом они подтвердили правильность изложенной мною истории, составленной на основании других источников. Их рассказы не противоречили моей версии и, мало того, не внесли в нее какие-либо существенные коррективы[8]. Дополнили ли эти рассказы мою историю или расширили ее? В частности, пролили ли они свет на некоторые загадки, которые я был вынужден оставить без ответа? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала спросить: что это за нерешенные загадки? Их две. Во-первых, что стало с телами Гитлера и Евы Браун после того, как они были сожжены во дворе имперской канцелярии? И во-вторых, куда исчез Мартин Борман?
   В том, что касалось места захоронения тел Гитлера и Евы Браун, у меня в 1945 году не было никаких надежных данных. Было, правда, одно свидетельство, полученное от охранника Эриха Мансфельда, который в полночь с 30 апреля 1945 года заметил, что одна круглая воронка во дворе имперской канцелярии приобрела прямоугольную форму, и решил, что именно в ней захоронили Гитлера и Еву Браун. Были и другие свидетельства относительно того, что тела захоронили сотрудники охраны. Артур Аксман, глава гитлерюгенда, решительно настаивал на том, что трупы «захоронили в одной из многочисленных воронок в саду имперской канцелярии». С другой стороны, были и другие сведения о том, что творилось в то время в бункере, и поэтому окончательное суждение было невозможно, и я решил оставить вопрос открытым. Но теперь его можно считать решенным. Линге и Раттенхубер, вернувшиеся в Германию в октябре 1955 года, утверждали, что, несмотря на то что сами они этого не видели, все в бункере говорили о том, что тела Гитлера и Евы Браун были захоронены в одной из воронок. К этому Раттенхубер добавил, что его лично просили найти флаг, в который хотели завернуть тело Гитлера перед погребением, но найти флаг Раттенхубер не смог. Три месяца спустя в Бремен вернулся из плена Менгерсхаузен, который, подтвердив сказанное Раттенхубером, добавил, что сам лично рыл могилу. Менгерсхаузен утверждал, что тела не только не были окончательно сожжены, но даже не стали неузнаваемыми. Он похоронил их на трех деревянных досках на глубине около метра. Менгерсхаузену помогал солдат по фамилии Гланцер, который был затем убит в одном из последних боев на улицах Берлина. Таким образом, место первого захоронения трупа Гитлера перестало быть тайной. С другой стороны, вопросы все равно оставались, потому что тела впоследствии были эксгумированы и вывезены в неизвестном направлении.
   Но довольно о первом вопросе. Коснемся теперь второго вопроса: что сталось с Мартином Борманом? В 1945 году свидетельства по этой проблеме были неясными, запутанными и противоречивыми. Несколько свидетелей утверждали, что Борман был убит в танке, взорванном в результате прямого попадания фаустпатрона во время попытки прорыва на мосту Вейдендам в ночь с 1 на 2 мая. С другой стороны, все свидетели утверждают, что после взрыва возникло сильное замешательство, и никто из них не видел труп Бормана. Один из свидетелей, Эрих Кемпка, признает, что был ослеплен взрывом, но тогда трудно понять, как бы он смог рассмотреть труп Бормана[9]. Более того, уже в 1945 году я допросил троих свидетелей, которые, независимо друг от друга, утверждали, будто сопровождали Бормана в попытке бежать из Берлина. Один из этих свидетелей, Артур Аксман, говорил, что лично видел Бормана мертвым. Верить или не верить Аксману – в данном случае это дело личного выбора, ибо его слова не подтверждаются никакими другими свидетельствами. В пользу Аксмана говорит то, что все остальные его свидетельства оказались правдивыми. С другой стороны, если он хотел защитить Бормана от дальнейших преследований, то, естественно, он должен был дать ложные показания о его смерти. В такой ситуации я в 1945 году пришел к единственно возможному заключению: Борман определенно пережил взрыв танка, но, возможно, хотя в этом нет никакой уверенности, погиб в Берлине позже той же ночью. Таково было положение дел в 1945 году. Изменилась ли ситуация теперь, в 1956 году, в свете новых данных?
   Ответ один: ни на йоту. С одной стороны, Линге и Баур в один голос утверждают, будто Борман был убит во время взрыва танка, – по крайней мере, они утверждают, что думают, будто он погиб, но на фоне возникшей неразберихи они не видели его труп. С другой стороны, Менгерсхаузен уверенно утверждает, что Борман не погиб от того взрыва. Он говорит, что Борман действительно ехал в танке, но подбит был другой танк. Мало того, уже после 1945 года всплыл еще один свидетель, утверждавший, что был с Борманом уже после взрыва. Этим свидетелем стал бывший штурмбаннфюрер СС Иоахим Тибуртиус, заявивший об этом в интервью одной швейцарской газете[10]. В возникшей после взрыва сумятице, рассказал Тибуртиус, «я потерял Бормана из виду, но потом видел его в гостинице «Атлас». К тому времени он уже переоделся в гражданскую одежду. Мы вместе пошли по направлению к Шиффбауэрсдам и к Альбрехтштрассе. После этого я окончательно потерял его из виду. Но у него был неплохой шанс – как и у меня – бежать из города».
   Таким образом, имеющиеся свидетельства вынуждают нас поверить в то, что Борман пережил катастрофу, а показания Аксмана нуждаются в дополнительном подтверждении. Если мы и можем поверить в смерть Бормана, то только потому, что никто пока не представил неопровержимых доказательств того, что он был жив после 1 мая 1945 года.
   Таков вклад, внесенный новыми свидетелями в реконструированную после 1945 года историю. С моей точки зрения, эти свидетельства практически ничего не добавили к ней в исторической перспективе. Подтвердился тот факт, что труп Гитлера был захоронен в бомбовой воронке во дворе имперской канцелярии. Судьба Мартина Бормана так и осталась неизвестной. Но, если эти свидетели ничего не добавили к моей истории о последних днях Гитлера, их свидетельства тем не менее пролили свет на другой важный предмет – на отношение русских к проблеме последних дней Гитлера. Уже в 1950 году, во втором издании этой книги, я смог очертить политику русских в этом вопросе. Теперь, получив новые данные, дополняющие мой рассказ, я могу завершить и эту историю.
   Рассуждая теоретически, у русских в этом отношении не было больших проблем, так как все улики и свидетельства были у них в руках с самого начала. 2 мая 1945 года был захвачен бункер, в котором погиб Гитлер. Приблизительно в то же самое время русские захватили в плен – в пивной на Шенхойзераллее – ряд лиц из непосредственного окружения Гитлера, знавших факты. Двоих из этих лиц опознали уже на четвертый день. Сад имперской канцелярии, где было захоронено тело Гитлера, находился – и продолжает находиться до сих пор – под контролем русских. Более того, еще до захвата имперской канцелярии русским было со стороны немцев сделано официальное заявление о смерти Гитлера, а также неофициальные разъяснения относительно обстоятельств этой смерти. Это заявление было сделано генералом Гансом Кребсом.
   Читатели этой книги узнают, что в ночь с 30 апреля на 1 мая 1945 года генерал Кребс был направлен в штаб русских с предложением о перемирии с Борманом и Геббельсом, которые де-факто выступали как преемники Гитлера. Но генерал Кребс был не только последним начальником Генерального штаба вооруженных сил гитлеровской Германии и свидетелем составления личного и политического завещания Гитлера – Кребс до войны был помощником немецкого военного атташе в Москве. Он бегло говорил по-русски и был лично знаком со многими высокопоставленными командирами Красной армии. Кребс всегда был горячим сторонником русско-германского сотрудничества, за что его однажды по-отечески обнял Иосиф Сталин. Таким образом, этот эмиссар, прибывший на советские позиции в первые часы после смерти Гитлера, не был незнакомцем ни для командующего фронтом маршала Жукова, ни для командующего 8-й гвардейской армией генерала Чуйкова[11]. Помимо всего прочего, Кребс должен был как-то объяснить русским, почему письмо, подтверждавшее его полномочия, было подписано не Гитлером, а Борманом и Геббельсом. Согласно опубликованному в то время сообщению русских, Кребс сказал: «Я уполномочен сообщить советскому Верховному командованию, что вчера, 30 апреля, фюрер Адольф Гитлер по собственной воле покинул этот мир». Это официальное заявление является, естественно, сухим и бесцветным: мы не знаем, во время какого из своих визитов – первого или второго, последовавшего через несколько часов после него, Кребса заставили подкрепить или обосновать это заявление. По этому поводу можно сказать только одно: как непосредственный свидетель и как человек, свободно говорящий по-русски, Кребс мог легко это сделать. Как бы то ни было, о самом факте самоубийства Гитлера Кребс сообщил русским в течение нескольких часов после этого события[12]. Оставалось лишь проверить подлинность сообщения.
   Не может быть никаких сомнений в том, что в течение следующей недели русские занялись этим вплотную. 13 мая Гарри Менгерсхаузену, сотруднику охраны, который хоронил труп Гитлера, был показан весьма важный документ. Менгерсхаузен был взят в плен в ночь с 1 на 2 мая, но в течение десяти дней упорно отрицал свою причастность к захоронению останков Гитлера. Однако после предъявления того документа он счел дальнейшее запирательство бессмысленным и начал благоразумно давать показания. Документ этот, датированный 9 мая, представлял собой полное описание смерти Гитлера и захоронения его останков Менгерсхаузеном. Документ был составлен для русских другим немцем, принимавшим участие в захоронении. Вероятно, этим немцем был Гюнше[13]. Этот документ был второй (по меньшей мере) частью доказательства, которым располагали русские, и его достоверность была подтверждена тем, что он позволил развязать язык Менгерсхаузену.
   Немедленно после получения признания в участии в захоронении останков Гитлера Менгерсхаузен был доставлен во двор имперской канцелярии, где от него потребовали показать могилу Гитлера. Менгерсхаузен без колебаний отвел конвой к одной из воронок, но, оказалось, что она разрыта и тел Гитлера и Евы Браун в ней не было. Ясно, что русские воспользовались полученными ранее показаниями других свидетелей, а показания Менгерсхаузена использовали лишь для подтверждения.
   Действительно, теперь ясно, что русские эксгумировали трупы 9 мая, в день, когда получили документ с описанием смерти и захоронения. В тот же день два русских офицера – мужчина и женщина – пришли в приемную доктора Хуго Блашке, на Уланштрассе. Доктор Блашке был личным дантистом Гитлера. Однако этот Блашке не стал дожидаться прихода русских; он бежал из Берлина в Мюнхен, а его практику унаследовал другой зубной врач, еврей из Силезии, доктор Феодор Брук. Русские попросили доктора Брука показать им медицинскую карту Адольфа Гитлера. Брук ответил, что он не в курсе дел Блашке, и направил их к его ассистентке Кете Хойземан, которую он унаследовал вместе с практикой. Эта Хойземан, по странному стечению обстоятельств, во время осады Берлина пряталась в имперской канцелярии и стала свидетельницей многих деталей последних дней Гитлера. Госпожа Хойземан сказала русским, что Гитлер никогда сам не появлялся в амбулатории Блашке, тот всегда сам ездил в имперскую канцелярию, и именно в медицинской части канцелярии следует искать нужные медицинские документы – если они существуют, то находятся именно там. Сама Кете Хойземан не один раз сопровождала доктора Блашке в его визитах в имперскую канцелярию и была хорошо осведомлена о состоянии зубов Гитлера. Так, она описала некоторые характерные особенности: мосты на верхней и нижней челюсти, а также «облицованную коронку», какие редко использовались в современной стоматологии, на одном из резцов[14]. После этого Кете Хойземан доставили в имперскую канцелярию, но никаких документов там не нашли, и фрейлейн Хойземан отвезли в главный штаб русских в Бухе. Там один русский офицер показал Хойземан ящик из-под сигар. В ящике лежал Железный крест, значок члена нацистской партии и несколько зубных протезов. Когда Кете Хойземан спросили, знакомы ли ей эти протезы, она ответила, что это, несомненно, зубные протезы фюрера, Адольфа Гитлера, и, вероятно, Евы Браун. 11 мая фрейлейн Хойземан освободили, и она вернулась к доктору Бруку, которому подробно рассказала свою эпопею. Через несколько дней в амбулаторию явился посыльный и принес Кете Хойземан письмо, в котором ей предлагали собрать вещи для отъезда на несколько недель. Тогда доктор Брук в последний раз видел свою помощницу. Восемь лет спустя из русской тюрьмы вернулась одна женщина, которая рассказала, что в Бутырской тюрьме осталась ее сокамерница, некая Кете Хойземан, которая прожужжала всем заключенным уши своими рассказами о последних днях Гитлера и о его извлеченных из могилы зубных протезах[15].
   Рассказ фрейлейн Хойземан подтверждается показаниями другого свидетеля, которому тоже было предложено идентифицировать зубные протезы Гитлера. Этим свидетелем был зубной техник Фриц Эхтман, который изготовлял в 1944 году протезы для Гитлера и Евы Браун. Ему тоже показали сигарный ящик с тем же содержимым. Эхтман, так же как Хойземан, опознал эти протезы и тоже был отправлен в тюрьму. Правда, не в Бутырскую, а в Лубянскую. Позже он сидел в одной камере с Гарри Менгерсхаузеном и мог делиться с ним своими воспоминаниями. В 1954 году Эхтман был освобожден и, вернувшись в Германию, дал показания в окружном суде в Берхтесгадене, где решался вопрос о том, можно или нет выдать официальное свидетельство о смерти Гитлера[16].
   Таким образом, становится ясно, что к 9 мая, то есть к моменту ареста Эхтмана и Хойземан, русские уже эксгумировали трупы Гитлера и Евы Браун. Возможно, эксгумация была проведена 9 мая, ибо именно в этот день русские получили письменный документ с описанием местоположения могилы. По-видимому, эксгумация была проведена специальным подразделением НКВД, так как служащий этого подразделения капитан Федор Павлович Василький (?) рассказывал впоследствии одному восточногерманскому офицеру, в квартире которого жил, о том, как охранялись тела Гитлера и Евы Браун[17]. «Череп Гитлера, – рассказывал Василький, – был почти цел, во всяком случае свод, верхняя и нижняя челюсть». Василький подтвердил, что идентичность трупа была затем «неоспоримо» подтверждена по зубам. Наконец, в конце мая, русские сделали следующий шаг – они показали Менгерсхаузену труп Гитлера.
   Менгерсхаузен сам описал это опознание. На машине его привезли в лес в районе Финов под Берлином. Там Менгерсхаузену показали почерневшие обугленные трупы, положенные в большие деревянные ящики. Менгерсхаузена попросили опознать трупы. Несмотря на повреждения, вызванные огнем и разложением, он легко опознал их. Это были тела Геббельса, Магды Геббельс и Гитлера. Геббельс и Магда Геббельс были обожжены лишь поверхностно, труп Гитлера же был разрушен намного сильнее. Стопы были практически уничтожены огнем, кожа и мягкие ткани были сильно обожжены и почернели, но строение лица было узнаваемо. В виске виднелось пулевое отверстие, однако верхняя и нижняя челюсти остались нетронутыми. После опознания Менгерсхаузен был доставлен обратно в тюрьму. Что стало после этого с трупами, он не знает. Три месяца спустя он, как Хойземан и Эхтман, был отправлен в Россию – на одиннадцать лет.
   Таким образом, к началу июня русским были известны обстоятельства смерти Гитлера. Были опознаны могила и труп – на основании нескольких подтверждавших друг друга свидетельств. Помимо свидетельства Кребса в ночь с 30 апреля на 1 мая, не говоря о других показаниях, которые они могли получить от прочих обитателей бункера, у них в руках был документ от 9 мая, ценность которого подтверждается тем, что с его помощью удалось сломить упорство Менгерсхаузена, – русские смогли заставить его показать могилу и опознать находившийся в ней труп. Более того, русские располагали показаниями Хойземан и других свидетелей последних дней в бункере, и, наконец, у русских были заключения Хойземан и Эхтмана о зубных протезах Гитлера. Далее, в распоряжении русских оказались – по крайней мере, маршал Жуков утверждал, что оказались, – дневники «попавших в плен адъютантов», откуда он впоследствии почерпнул сведения о бракосочетании Гитлера и Евы Браун. Возможно, эти «дневники» были идентичны документу, опубликованному 9 июня, но он был, скорее всего, реконструкцией, а не подлинным дневником. Наверное, у русских были и другие, возможно, весьма многочисленные документы. Все эти свидетельства хорошо согласовывались между собой и указывали на один вывод, и, хотя теоретически свидетельства могли быть подложными, большое их количество исключает возможность такого серьезного и разветвленного заговора. Таким образом, к первой неделе июня у русских было множество свидетельств и доказательств (или, во всяком случае, материалов для извлечения доказательств), способных пролить свет на обстоятельства последних дней Гитлера. Во всяком случае, у них было намного больше данных, чем у меня пять месяцев спустя.
   Но в таком случае мы имеем полное право задать вопрос: почему русские так и не опубликовали выводы своего расследования? Может быть, они просто не хотели открывать известные им факты? Однако все их поведение в то время – поиск документов, аресты свидетелей, повторные опознания[18] – опровергает такое допущение. Может быть, русские были просто некомпетентны в разведке? Во всяком случае, обыск в имперской канцелярии был на удивление поверхностным. Дневник Гитлера, увесистая переплетенная тетрадь формата 18 на 36 сантиметров оставалась лежать на стуле Гитлера четыре месяца – до тех пор, пока ее случайно не обнаружил один английский визитер. Однако нельзя отрицать, что русские проявили подлинный профессионализм в допросах пленных, и я не думаю, что мы можем льстить себе предположением о том, что русская разведка работает хуже, чем наша. Если мы хотим непредвзято ответить на этот вопрос, то должны отказаться от такого допущения и внимательно оценить все относящиеся к этому делу факты.
   Не может быть никакого сомнения в том, что в первую неделю июня русские в Берлине признали факт смерти Гитлера. 5 июня, когда командующие союзными армиями встретились в Берлине для обсуждения принципов создания четырехсторонней администрации, «высокопоставленные русские офицеры» говорили офицерам генерала Эйзенхауэра, что тело Гитлера было обнаружено и «надежно» опознано. Офицеры указывали, что это было одно из четырех тел, обнаруженных на территории имперской канцелярии. Оно было сильно обуглено – этот факт они приписывали (ошибочно, как мы теперь знаем) действию огнеметов, которыми русские расчищали себе доступ в канцелярию. Трупы, говорили далее русские офицеры, были исследованы русскими врачами, и это исследование позволило с почти полной уверенностью идентифицировать покойников[19]. Если русские не сделали официального заявления о смерти Гитлера, говорили русские офицеры, то только потому, что хотели это сделать лишь после того, когда не останется и «тени сомнений». Но, говорили они далее, заявление последует сразу после того, как будут получены все доказательства[20].
   Четыре дня спустя, 9 июня 1945 года, маршал Жуков сделал публичное заявление для прессы. Во-первых, он описал последние дни гитлеровского окружения в имперской канцелярии. Он сообщил – это было первое публичное упоминание – о бракосочетании Гитлера и Евы Браун, которую он неверно назвал киноактрисой. Эти сведения, заявил Жуков, были почерпнуты из дневников адъютантов Гитлера, попавших в руки русских. Однако на прямой вопрос о смерти Гитлера Жуков ответил уклончиво. Он ничего не сказал о расследовании, о признаниях немецких пленных, ничего не сказал он и о кремации и погребении, об эксгумации и об исследовании зубных протезов. «Обстоятельства смерти Гитлера очень загадочны, – сказал он. – Мы пока не идентифицировали труп Гитлера, и я не могу сказать ничего определенного о его судьбе. В последний момент он мог бежать из Берлина. Существовавшие на тот момент пути отхода вполне позволяли ему это сделать»[21]. Потом слово взял русский военный комендант Берлина генерал-полковник Берзарин. Он тоже сказал, что Гитлер, возможно, остался в живых. «Мы нашли несколько трупов, каждый из которых можно опознать как труп Гитлера, но не можем с уверенностью утверждать, что он мертв. Мое мнение таково, что Гитлер бежал и сейчас находится где-то в Европе, возможно у генерала Франко». На этом обсуждение вопроса было закрыто. С того момента русская администрация в Берлине ни разу больше не касалась смерти Гитлера и ее обстоятельств. Непроницаемое молчание окутало эту демонстративно нерешенную проблему, и этот отказ от прежних заявлений, больше чем какая-либо еще причина, привел к растущей уверенности в том, что Гитлер все же сумел остаться в живых[22].
   Этот постепенный поворот в общественном сознании хорошо прослеживается в отношении к проблеме генерала Эйзенхауэра. До 9 июня Эйзенхауэр публично заявлял, что уверен в смерти Гитлера. Однако уже 10 июня, на следующий день после публичного заявления маршала Жукова, Эйзенхауэр и Жуков встретились во Франкфурте. Пять дней спустя, в Париже, Эйзенхауэр объявил об изменении своего мнения после этой встречи. До нее, сказал генерал Эйзенхауэр, он был уверен в смерти Гитлера, но на встрече с высокопоставленными русскими военными выяснилось, что у них есть большие сомнения на этот счет[23]. Эти сомнения были так сильны и заразительны, что, когда через неделю британцы опубликовали рассказ Германа Карнау, сотрудника личной охраны Гитлера и свидетеля сожжения его трупа, этот рассказ был встречен с недоверием. В сентябре русские подтвердили свое недоверие, обвинив британцев в том, что они прячут Гитлера и Еву Браун в своей зоне оккупации для возможных враждебных действий против русских союзников. Это обвинение и послужило поводом к данному мне поручению установить подлинные факты. 6 октября генерал Эйзенхауэр нанес визит в Нидерланды и на встрече с голландскими журналистами заявил, что вначале был уверен в смерти Гитлера, «но теперь выяснились обстоятельства, заставляющие думать, что он жив». Так случилось, что как раз в то время я находился во Франкфурте, в штабе генерала Эйзенхауэра, и при личной встрече указал ему, что, несмотря на то что доказательства смерти Гитлера не являются на сегодняшний момент исчерпывающими, тем не менее нет никаких оснований утверждать, что он жив. По возвращении во Франкфурт Эйзенхауэр несколько изменил формулировки. Он сам, заявил он, в принципе не верит в то, что Гитлер жив, но «русские друзья уверяли его в том, что пока не нашли убедительных доказательств его смерти»[24].
   Но русские не только настаивали на том, что им ничего не удалось обнаружить самим, они не выказывали также никакого интереса к тому, что удалось обнаружить их союзникам. Не найдя доктора Блашке в Берлине, они не просили нас найти его в Мюнхене. Они проигнорировали рассказ Германа Карнау. 1 ноября 1945 года, когда я делал доклад в Берлине, русские восприняли его без всякого интереса. Советская пресса даже не упомянула о нем. Были проигнорированы мои просьбы лично допросить некоторых лиц, находившихся в русском плену. Через полтора года, после публикации моей книги, отношение русских осталось прежним. Несмотря на то что «Последние дни Гитлера» были переведены на большинство европейских и некоторые азиатские языки, она так и не смогла проникнуть за железный занавес. Отдельные исключения лишь подтвердили это правило. Чешское издание появилось до февральского, 1948 года, коммунистического переворота. В Югославии книга была издана после конфликта маршала Тито с Москвой, в июне 1948 года. Польское издание было готово к печати, но на этой стадии было запрещено. В Болгарии книга была напечатана, но весь тираж был конфискован полицией. В течение многих лет после 9 июня 1945 года официальная русская позиция оставалась неизменной, да она и не могла измениться. Русские не допускали мысли о том, что Гитлер мертв, подразумевалось, что он жив, а подчас это мнение высказывалось и открыто.
   Но чем все-таки можем мы объяснить столь разительное изменение взглядов? Окончательного ответа на этот вопрос нет и не может быть, но кое-что можно предположить. Для того чтобы это сделать, нам надо обратить взор не на Берлин, а на центр русского ортодоксального коммунизма, на Москву.
   Дело в том, что даже в то время, когда русские в Берлине почти решились на то, чтобы объявить Гитлера мертвым, Сталин в Москве безапелляционно заявлял, что Гитлер жив. Утром 2 мая, до того, как русские захватили имперскую канцелярию, официальное русское новостное агентство ТАСС объявило немецкое сообщение о смерти Гитлера «новым фашистским трюком». «Распространяя заявления о смерти Гитлера, – говорилось в заявлении ТАСС, – немецкие фашисты готовят почву для исчезновения Гитлера с политической сцены и его ухода в подполье»[25]. 26 мая, когда русские в Берлине продолжали собирать улики и обрабатывать доказательства, Сталин в Кремле сказал представителю президента США Гарри Л. Гопкинсу, что думает, «будто Борман, Геббельс, Гитлер и, возможно, Кребс бежали и где-то скрываются»[26]. Это заявление едва ли было основано на данных из Берлина, так как к тому времени был давно опознан труп Геббельса, и сами русские признавали, что в этом «нет никаких сомнений». Таким образом, представляется, что эти утверждения Сталина были плодом его предубеждений, и он либо сам верил в них, либо хотел, чтобы в них поверили другие. Мало того, 6 июня 1945 года, когда штабные офицеры Жукова уверяли своих коллег из штаба Эйзенхауэра в том, что труп Гитлера обнаружен, эксгумирован и исследован патологоанатомами, Сталин в Москве еще раз повторил Гопкинсу, что у него не только нет доказательств смерти Гитлера, но что он, Сталин, уверен в том, что Гитлер жив[27]. Три дня спустя Жуков публично отмежевался от своих прежних высказываний. Сталин, однако, своего мнения не изменил. 16 июля он лично прибыл в Берлин на Потсдамскую конференцию. Там на следующий день он удивил американского государственного секретаря Джеймса Ф. Бирнса своим заявлением о том, что он уверен, что Гитлер жив и скрывается, вероятно, в Испании или Аргентине[28]. Адмирал Лихи, представитель президента Трумэна, тоже отметил эту фразу Сталина. «Относительно Гитлера, – писал Лихи, – Сталин повторил то же, что он уже говорил Гопкинсу в Москве. Он считает, что фюрер бежал и где-то скрывается. Кроме того, Сталин заявил, что, несмотря на все усилия, русским так и не удалось пока найти никаких следов останков Гитлера или каких-либо иных убедительных доказательств его смерти»[29]. Десять дней спустя Сталин заявил, что его позиция на этот счет осталась прежней[30].
   Приняв во внимание эти факты, трудно избежать вывода о том, что Жукова в Берлине поправили из Москвы. Маршалу приказали – в период между 5 и 9 июня – отказаться от убеждения, основанного на доказательствах смерти Гитлера, и принять основанную на иных мотивах точку зрения Сталина о том, что Гитлер жив и «скрывается, возможно, у генерала Франко»[31]. Это заключение подтверждается тем фактом, что в то же самое время в Берлин из Москвы прибыл первый заместитель народного комиссара иностранных дел Андрей Вышинский – вероятно, для того, чтобы указать Жукову его место. 5 июня в Берлине генерал Эйзенхауэр заметил, что «Жуков не желает отвечать на вопросы, не проконсультировавшись предварительно с Вышинским». Два дня спустя Гопкинс, которому Сталин в Москве сказал, что «Жуков в Берлине практически не имеет полномочий решать политические вопросы», отметил, что «на всех переговорах Вышинский всегда находился рядом с Жуковым». 9 июня, когда Жуков заявил, что Гитлер все же, вероятно, жив, Вышинский тоже стоял рядом с ним. На следующий день во время визита во Франкфурт, где Жуков сказал Эйзенхауэру об изменении своих взглядов, маршала опять-таки сопровождал Вышинский. Во Франкфурте Жуков в присутствии Вышинского произнес прочувствованную речь о том, что долг солдата – подчиняться политическим руководителям. Впрочем, пройдет совсем немного времени – и Жуков пересмотрит свои взгляды на этот счет. Не вызывает сомнения, что, как говорил Гопкинс генералу Эйзенхауэру, «русское правительство намерено целиком и полностью контролировать Жукова». Несколько месяцев спустя Жуков, которого его немецкие противники считали самым способным из русских генералов, был отозван из Германии и отправлен в своего рода почетную ссылку – сначала на пост командующего сухопутными войсками, а затем, в виде унизительного наказания, на должность командующего Одесским военным округом. Из этой ссылки – впрочем, не без блеска – он вернулся только после смерти Сталина[32].
   Почему же Сталин поправил Жукова и заменил «почти определенный» и по меньшей мере оправданный вывод о том, что Гитлер мертв, категорическим утверждением о том, что Гитлер жив? Зачем потребовалось ему набрасывать завесу молчания и отрицания на результаты терпеливых поисков русских офицеров в Берлине, на результаты их расследований, эксгумаций и опознаний? Почему он отказался принять добытые западными союзниками доказательства, которые могли бы пролить свет на обстоятельства, вызывавшие обоснованные сомнения?[33] Не считал ли он вопрос о жизни или смерти Гитлера «вопросом политическим: то есть считал политически целесообразным – независимо от наличия доказательств – публично держаться того мнения, что Гитлер, якобы павший геройской смертью в своей разрушенной столице, на самом деле бежал и скрылся? Не опасался ли он, что признание смерти Гитлера приведет – в случае возрождения нацизма – к появлению «святых мест» поклонения с паломниками и реликвиями, которые, в свою очередь, будут поддерживать дух следующих антирусских и антибольшевистских крестовых походов? Не опасался ли Сталин усиления политического влияния победоносных русских военачальников и не решил ли он вырвать «политику» из-под их контроля? Его обращение с Жуковым, так же как присвоение себе звания генералиссимуса, позволяет предположить, что он действительно не доверял своим генералам. Произошедшие после его смерти события, в ходе которых высшее руководство Красной армии вообще и Жуков в частности взяли реванш и расправились с его преемником и всей «грузинской» партией в России, подтвердили, что между Сталиным и его генералами на самом деле существовал серьезный конфликт. Мы имеем полное право предполагать – если вспомним об ожесточенной скрытой борьбе внутри большевистской партии, – что вопрос о смерти Гитлера и официальная точка зрения о ней могли стать символом некоторых более глубоких противоречий внутри русской политической элиты. Или, быть может, Сталин готовил удобный предлог для уничтожения ненавистного ему режима генерала Франко?[34] Или, быть может, это чересчур усложненная картина? Возможно ли, что Сталин просто ошибался и вследствие его непререкаемого авторитета, подобного догмату о непогрешимости папы римского, идеологическая машина объявила эту ошибку неоспоримой истиной? Эту возможность мы тоже не можем исключить. К 1945 году Сталин в его собственных глазах стал величайшим государственным деятелем, величайшим полководцем и величайшим философом мира, отцом и учителем человечества; благодаря же иерархии лизоблюдов-чиновников самое поверхностное замечание Сталина немедленно становилось истиной в последней инстанции, перед которой не могли устоять никакие, даже самые безупречные, доказательства. Вполне возможно, что Сталин объявил Гитлера живым без всякого дальнего прицела, просто от уверенности в своем величии, но бюрократия идеологической тирании превратила затем это случайное в общем-то высказывание в непререкаемую догму. Как бы то ни было, эта догма возобладала. Русским военным в Берлине было что возразить, поэтому открыто ее поддержать было трудно, но возражать было просто опасно. В такой ситуации наилучшей политикой стало молчание. Теперь мне понятно, насколько тягостными были для русских предложения западных союзников о предоставлении новых свидетельств и доказательств, – именно доказательства в той ситуации были меньше всего нужны русским.
   Правда, этой догме была суждена короткая жизнь. В 1950 году, когда было опубликовано второе издание этой книги, власть догмы оставалась непоколебимой, по крайней мере для широкой публики. В 1949 году русские сняли новый «документальный» цветной фильм, и в июне 1950 года он был показан в восточном секторе Берлина. Фильм назывался «Падение Берлина»[35]. Режиссером фильма стал М. Чиаурели, а главной его характеристикой – безудержное, льстивое и тошнотворное преклонение перед Сталиным, который тогда был еще жив и находился в апофеозе своей славы и власти. Но в одном отношении фильм отклонился от прежней сталинской ортодоксальности. Согласно фильму, Гитлер уже не бежал в Испанию или Аргентину, а покончил с собой в бункере имперской канцелярии, как об этом было сказано в моей книге.
   Что же могло послужить причиной такого крутого и необъяснимого поворота, этой внезапной перемены в линии партии? Опросы недавно вернувшихся из России пленных позволяют в какой-то степени ответить на этот вопрос. Дело в том, что после первого поворота этой линии, то есть после 9 июня 1945 года, сцена и действующие лица этого спектакля были перемещены из Германии в Россию. К концу августа в Москву прибыло все, включая главный реквизит драмы – обугленные и разложившиеся останки фюрера[36]. Свидетели, бывшие ранее военнопленными, стали политическими заключенными, и как таковые были переведены в Лубянскую тюрьму, при этом они были лишены возможности общаться друг с другом. В тюрьме находились Баур и Раттенхубер, Менгерсхаузен, Эхтман, Линге, Гюнше и другие. Все они входили в так называемую «группу имперской канцелярии». После того как вся сцена была воссоздана в Москве, их стали по отдельности методично допрашивать. Их заставили собственноручно написать подробный рассказ о личных впечатлениях от последних дней в нацистском Берлине. Заключенные устало повторяли одни и те же факты, о которых они уже говорили в Берлине. Но русские долго не верили их показаниям. Так как Баур был личным пилотом Гитлера, русские обвинили его в том, что он либо сам доставил фюрера в безопасное место, либо организовал его вылет из Берлина. Не находится ли Гитлер в настоящее время в Испании или Аргентине? Обвинения были выдвинуты и против Раттенхубера, начальника охраны Гитлера, – обвинения в подготовке бегства фюрера на подводной лодке в Аргентину. В качестве пунктов назначения всегда фигурировали Испания и Аргентина, как Сталин утверждал уже в мае 1945 года. Однажды, после того как Раттенхубер в очередной раз повторил те же факты, что и прежде, следователь сказал: «Пожалуй, хватит валять дурака. Достаточно этих сказок, говорите правду». В конце концов, после года непрерывных допросов, у Баура сложилось впечатление, что недоверчивость следователей начинает подтаивать. Потом летом 1946 года в этой мрачной, нескончаемой, неторопливой и сводящей с ума русской комедии была разыграна еще одна сцена.
   «Группу имперской канцелярии» внезапно собрали и вывезли из тюрьмы. Без всяких объяснений их посадили в поезд и отвезли на аэродром, откуда самолетом доставили в Берлин. Потом группу отвезли в имперскую канцелярию и заставили во всех деталях разыграть сцены смерти, сожжения и захоронения Гитлера[37]. Этот мрачный следственный эксперимент, кажется, наконец убедил русских. Во время пребывания группы в Берлине немцам даже пообещали показать останки фюрера; правда, это обещание так и не было выполнено. Удовлетворившись результатами расследования, русские теперь принялись за уничтожение улик. Свидетели были увезены обратно в Россию и распределены по разным тюрьмам: некоторых отправили в Заполярье, других – на Урал. Русские опустошили имперскую канцелярию, а бункер взорвали. Что касается трупа Гитлера, который очень не хотел, чтобы его тело попало в руки к большевикам, которые, как он опасался, могут над ним надругаться, то он был опознан и спрятан от немцев, чтобы не допустить его сакрализации. Три года спустя одного немецкого заключенного привезли с Урала в Лубянскую тюрьму и, показав ему фотографию обугленных останков Гитлера и Евы Браун, спросили, может ли он их опознать. Немец не смог этого сделать, сказав, что для опознания должен посмотреть сами трупы. «Значит, вы не верите, что трупы находятся в Москве?» – спросил его следователь. Заключенный ответил, что не верит. Тогда ему сказали следующее: «Тело Гитлера лучше сохранится у нас, чем в могиле под Бранденбургскими воротами. Мертвые могут быть опаснее живых. Если бы Фридрих Великий не был похоронен в усыпальнице в Потсдаме, то немцы не развязали бы так много войн в течение двух последних столетий. Немцы любят святых мучеников!»[38] Но этого мученика немцам получить было не суждено. Несмотря на то что некоторые мои выводы оказались поколебленными новыми данными, одно мое замечание оказалось весьма проницательным: «Подобно Алариху, тайно погребенному под руслом Бусенто, труп современного врага рода человеческого никогда не будет обнаружен».

   Таким образом, преодолев в конце концов свое недоверие и вопреки официальным предубеждениям, русские, по существу, приняли версию последних дней Гитлера в том виде, в каком она изложена в настоящей книге. Методы расследования и источники данных были у русских иными; расследование было абсолютно и, как мне представляется, неоправданно независимым. К окончательным выводам они пришли медленно и приняли их неохотно. Однако эти выводы совпали с моими. Такая согласованность результатов, и при таких обстоятельствах, кажется мне сильнейшим аргументом из всех, на которые я мог надеяться рассчитывать, если бы я, конечно, нуждался в подтверждении умозаключений, достигнутых рациональными методами. Вскоре даже немецкий суд счел доказательства настолько убедительными, что уже в мае 1956 года официально признал Гитлера мертвым[39].
   Выше я упомянул, что русская версия «по существу» совпадает с моей, но должен признать, что есть одна деталь, по которой они различаются. В своем заключении о смерти Гитлера, так же как и в вышедшем позднее фильме, русские утверждали, что Гитлер покончил с собой, приняв яд. 5 июня 1945 года офицеры штаба Жукова говорили, что русские врачи после исследования трупа Гитлера установили, что он умер от яда. В фильме было показано, как Гитлер принимает внутрь капсулу с ядом. Я же утверждал, что Гитлер покончил с собой выстрелом в рот. Так как тело Гитлера находилось не в моем распоряжении, а в распоряжении русских, они, конечно, имели больше возможностей установить истинную причину его смерти. Однако ни одно из их свидетельств нельзя считать авторитетным и обоснованным даже косвенными доказательствами. Первые заявления, сделанные до 9 июня 1945 года, были неофициальными и полученными из вторых рук; мало того, они содержали массу неточностей – по крайней мере, по форме, в какой они делались. Снятый русскими фильм вообще является образчиком откровенной пропаганды, изобилующим тенденциозными искажениями. Этот фильм не имеет никакого отношения к научному документальному кино. В такой ситуации наилучший выход – это оставить в стороне подобные заявления и заново исследовать имеющиеся доказательства.
   Первым свидетелем, попавшим в руки следствия в 1945 году, стал личный шофер Гитлера Эрих Кемпка. Он сумел бежать из осажденного Берлина и был взят в плен американцами. На допросе он показал, что сразу после смерти Гитлера Гюнше, осмотревший тело первым, сказал, что Гитлер покончил с собой выстрелом в рот. Это, конечно, косвенное доказательство; однако Кемпка добавил, что во время выноса тела Евы Браун во двор имперской канцелярии он лично заходил в кабинет Гитлера и видел лежавшие на полу два пистолета – вальтер калибра 7,65 и вальтер калибра 6,35. Семь месяцев спустя эти показания были подтверждены и дополнены руководителем гитлерюгенда Артуром Аксманом, который скрывался в Баварских Альпах и, таким образом, не мог контактировать с Кемпкой. Аксман утверждал, что был одним из первых, кто вошел в кабинет непосредственно после самоубийства Гитлера. «Войдя, мы увидели фюрера, сидевшего на диване. Рядом с Гитлером сидела Ева Браун, положив голову на его плечо. Фюрер сидел, слегка наклонившись вперед, и с первого взгляда было понятно, что он мертв. Челюсть его отвисла, на полу, перед ним, лежал пистолет. С обоих висков текла кровь, рот был запачкан кровью, хотя, в общем, ее было немного… Думаю, что Гитлер сначала принял яд, а затем выстрелил себе в рот. Сотрясение, вызванное выстрелом, стало причиной появления крови на висках фюрера».
   Таковы были свидетельства, доступные мне в 1946 году. Теперь они дополнены показаниями Линге и Менгерсхаузена, которые, проведя десятилетие в русском плену, не имели возможности общаться ни с Кемпкой, ни с Аксманом. Линге был непосредственным свидетелем: он тоже вошел в кабинет Гитлера сразу после его самоубийства, и именно Линге выносил тело во двор имперской канцелярии. Согласно его рассказу, войдя в кабинет, он увидел «мертвого Адольфа Гитлера, который почти прямо сидел на кушетке. На правом виске была видна круглая рана размером с серебряную марку, откуда на щеку тонкой струйкой стекала кровь». Подтвердив, таким образом, показания Аксмана, Линге далее подтвердил и показания Кемпки: «Один пистолет, вальтер калибра 7,65 мм, выпавший из его правой руки, лежал на полу. Приблизительно в метре от первого пистолета лежал второй – калибра 6,35 мм»[40]. К этому можно добавить свидетельство Менгерсхаузена, который утверждал, что, когда ему месяц спустя показали останки тела Гитлера, в его голове было видно пулевое отверстие. Менгерсхаузен был уверен, судя по состоянию головы в момент осмотра, что Гитлер выстрелил себе в голову, а не в рот, как написал я. Отверстие в виске показалось ему входным, а не выходным. Если бы Гитлер выстрелил себе в рот, говорит Менгерсхаузен, то давление пороховых газов неизбежно сломало бы ему челюсти, которые в действительности остались целыми. Я, поскольку не являюсь специалистом в этих вопросах, обратился к экспертам, которые дали настолько противоречивые заключения, что я решил оставить в стороне этот вопрос. Однако все свидетельства говорят о том, что, хотя Гитлер, согласно предположениям Аксмана, принял также и яд[41], он вслед за этим убил себя пистолетным выстрелом в голову[42].
   В самом деле, исходя из характера Гитлера, можно было предположить, что он покончит с собой именно выстрелом из пистолета. Гитлер хорошо помнил и при всяком удобном случае напоминал другим, что был солдатом. Он любил показывать своим генералам, которым не доверял, что сам он являл собой образец поведения истинного немецкого солдата. За два года до самоубийства он уже отчетливо дал понять, в чем заключается солдатский долг. Это было в феврале 1943 года, когда Гитлер узнал о том, что фельдмаршал Паулюс в Сталинграде сдался в плен русским. Услышав эту новость, Гитлер пришел в неописуемую ярость, вылившуюся в тираду, которую он обрушил на генералов и офицеров Генерального штаба. Почему, вопрошал Гитлер, он произвел Паулюса в фельдмаршалы за пять минут до сталинградского краха? Неужели он не понял, что этим фюрер подвигнул его на почетную смерть? Конечно же он, Гитлер, рассчитывал, что и Паулюс, и его генералы покончат с собой. Они должны были сомкнуть ряды, до конца обороняться, а последнюю пулю пустить себе в лоб. Почему же они не застрелились? «Самоубийство, – угрожающе вещал Гитлер, – это путь, который людям иногда приходится выбирать». Даже в мирное время «в Германии 18 – 20 тысяч человек ежегодно сводят счеты с жизнью, находясь в иных, более благоприятных ситуациях». Какие могут быть оправдания для потерпевшего поражение военачальника? «Когда у него сдают нервы и он понимает, что положение вышло из-под его контроля, ему ничего не остается, как признать это и застрелиться»[43]. В апреле 1945 года Гитлер понял, что пробил час его Сталинграда. Я не думаю, что он не смог сам последовать своему прежнему указанию. Он должен был предпочесть смерть солдата, смерть от пули.
   Но почему тогда русские исключили пистолет из своей версии смерти Гитлера? Есть одно рациональное объяснение, которое хотя и является предположительным, может тем не менее оказаться верным. Русские могли скрыть истинную причину смерти Гитлера по той же причине, по какой он выбрал способ самоубийства: смерть от пистолетной пули была смертью солдата. Лично я подозреваю, что причина кроется именно в этом. В конце концов, такая позиция хорошо согласуется с поведением русских вообще. Тираны прошлых веков сокрушали поверженные, но опасные идеи устрашающими публичными казнями: виселицы, дыба, кровавое четвертование служили in terrorem populi[44]. Однако такие казни, какими бы эффективными они ни были, в конечном счете порождали мифы: поклонение останкам, паломничества к местам казней. Русские большевики предпочитали, как правило, менее зрелищные способы: их идеологические противники незаметно исчезали в безымянных могилах, на которых не значились даты смерти. Таким образом, большевики уничтожали останки, которые могли бы стать объектом почитания. Я уже предположил, что именно по этой причине, руководствуясь именно такой философией, русские скрыли обстоятельства смерти Гитлера, скрыли его кости и уничтожили сцену его самоубийства и нордических похорон. Когда же скрывать факты стало невозможным, они признали реальность самоубийства Гитлера, за исключением одной детали, которую они сочли нужным изменить. Смерть от пули показалась бы немцам героической. Отравление ядом могло показаться русским более подходящей версией.
   Если это так, то возникает один интересный общий вопрос. Дело в том, что моя книга прежде всего написана с точно такой же целью, хотя русские и ополчились против нее. Я хочу предупредить (насколько такое средство, как книга, полезно в этом отношении) возрождение гитлеровского мифа. Складывается впечатление, что мы и русские, стремясь к одной цели, пользуемся для этого диаметрально противоположными средствами. Они желали достичь этого – уничтожая свидетельства, а мы – их обнародованием. Какой из этих двух методов эффективнее, вопрос спорный. Могу лишь сказать, что я уверен в правильности моего подхода, ибо если миф востребован, то когда его порождению мешало сокрытие истины? Когда отсутствие настоящих реликвий мешало фабрикации реликвий фальшивых? Когда отсутствие подлинных гробниц мешало паломничествам к гробницам ложным? И, кроме того, в аргументах русских, если я их правильно понимаю, мне видится некий зловещий подтекст. Если они боятся правды, то не означает ли это, что они искренне верят в ее силу: что они думают, будто правление Гитлера действительно воодушевляло немцев, что его смерть действительно была славной и что секретность необходима для того, чтобы воспрепятствовать распространению таких взглядов? Такую точку зрения я не разделяю. Я верю, какой бы наивной ни показалась кому-то моя вера, в человеческую природу и человеческий разум, я верю, что царство Гитлера было таким злом, а его характер таким отвратительным, что никого не соблазнит и не вдохновит прочтение истинной истории его жизни и мелодраматического, тщательно срежиссированного конца.
   Я думаю, всем ясно, что последние дни Гитлера – это сюжет тщательно продуманной театральной постановки. Гитлер выбрал такой вид смерти не только потому, что хотел избежать публичного суда или не желал, чтобы его тело попало в руки русских. Вся история его жизни и восхождения – сплошной, нескончаемый театральный спектакль, принимавший порой опереточный вид. Поэтому было бы нелогично предполагать, что его карьера должна была закончиться пресно и незаметно. Задолго до конца, во времена своего триумфа, Гитлер не раз заявлял, что единственной достойной альтернативой апофеоза является полное уничтожение. Подобно Самсону в Газе он собирался вместе с собой уничтожить и храм врагов. Он даже назвал идеальный род гибели, причем сделал это задолго до того, как мысли о крахе стали впервые приходить ему в голову. «Коротко говоря, – заметил он в феврале 1942 года, – если у человека нет семьи, которой он должен оставить свой дом, то самый лучший конец – это сгореть вместе с домом и со всем его содержимым – это был бы величественный погребальный костер!» В то время Гитлер едва ли думал, что очень скоро ему придется буквально последовать своим указаниям. Ему повезло: когда час пробил, рядом с ним оказался исключительно полезный человек, импресарио нацистского движения Йозеф Геббельс, двадцать лет обеспечивавший декор, оформление и рекламу этой отвратительной мелодрамы в вагнеровском духе. 27 марта 1945 года помощник Геббельса Рудольф Землер в своем дневнике описал последние приготовления к последнему акту этого спектакля. «Геббельс, – писал Землер, – убедил Гитлера не покидать Берлин, напомнив ему о клятве, данной 30 января 1933 года. В тот день Гитлер сказал Геббельсу в имперской канцелярии: «Отныне мы никогда не покинем это здание по собственной воле. Ни одна сила в мире не сможет сдвинуть нас с наших позиций». К апрелю 1945 года приготовления к воплощению «Гибели богов» были завершены. В этой книге вы найдете подробное описание этого мрачного, превосходно поставленного представления. Возбудит ли эта талантливо сделанная мелодрама уважение и стремление подражать ее героям? Пусть об этом судят читатели. Будущее покажет.

Глава 1
Гитлер и его двор

   Теперь, когда ужасы нового порядка остались в прошлом, а тысячелетний рейх рассыпался в прах, продержавшись немногим больше одного десятилетия, мы, роясь в его дымящихся развалинах, можем наконец докопаться до правды об этом фантастическом и трагическом эпизоде мировой истории. Это поучительное и интересное исследование, ибо мы открываем не только истинные факты, но и осознаем меру наших собственных заблуждений. Если мы хотим понять миф о последних днях Гитлера и оценить истинный характер нацистской политики, то нам следует в первую очередь избавиться от этих ошибок. Мы должны принять, что Гитлер отнюдь не был пешкой в чужих руках, что нацистское государство (при любом осмысленном использовании этого слова) не было тоталитарным и что его ведущие политики составляли не правительство, а двор. Двор, совершенно ничтожный в искусстве управления, но весьма и весьма искушенный в интригах, не уступавших в изощренности интригам какого-нибудь восточного султаната[45]. Далее, нам следует понять истинное политическое значение нацистской доктрины и оценить меру, в какой она сохранила свою чистоту и определяла развитие событий в последние дни рейха. Кроме того, следует понять природу конфликтов Гитлера с Генеральным штабом, единственной группой несогласных, которую он не мог ни распустить, ни уничтожить и которая сама едва его не уничтожила. Если мы не разберемся в этих политических фактах и их взаимосвязи, то не сможем понять и суть событий, происходивших в апреле 1945 года, и даром пропадет весь труд, затраченный на сбор огромного количества свидетельств, ибо мало интерпретировать факты – надо интерпретировать и логические связи между ними.
   Некоторые из приведенных мною утверждений могут показаться парадоксальными. Как много людей в последние годы было подсознательно увлечено нацистской пропагандой и поверило в то, что нацистская Германия была организована как «тоталитарное» государство – монолитное, мобилизованное и полностью подконтрольное центральной власти! Если бы это было так, то Германия, скорее всего, выиграла бы войну, так как имела перед своими противниками преимущество во времени, мобилизации ресурсов и по уровню подготовки. Но в действительности германский тоталитаризм сильно отличался от такой схемы. Центр эффективно контролировал политику, но ни в коем случае не управление. Для нацистов тотальная война значила совсем не то, что она значила для нас, то есть не концентрацию всех сил ради ведения войны и отказ от всех не имеющих отношения к войне производств. Во время войны в Германии продолжалось даже производство предметов роскоши; таким образом, в ведении войны мы наблюдаем полную неразбериху во всех аспектах. В нацистской Германии не было рациональной концентрации ни в военном производстве, ни в распоряжении людскими ресурсами, ни в администрации, ни в разведке. Протест Риббентропа в Нюрнберге относительно того, что внешняя разведка осуществлялась не министерством иностранных дел, а тридцатью соперничавшими между собой ведомствами, был, по существу, обоснованным. Структура германской политики и администрации, вопреки утверждениям нацистской пропаганды, не была ни «пирамидальной», ни «монолитной», а являла собой причудливую конструкцию из частных империй, частных армий и частных разведок. В действительности безответственный абсолютизм несовместим с тоталитарным стилем управления, ибо при неопределенности в политике и опасности непредсказуемых перемен, в обстановке страха перед личной местью каждый человек, положение которого делает его то сильным, то уязвимым, защищаясь от неожиданностей, старается получить максимальную власть и влияние, черпая их из общего источника. В конце концов это растаскивание приводит к истощению и исчезновению такого общего источника. Безответственность правителей порождает безответственность исполнителей. Концепция общего блага становится пустым звуком вне пропагандистского поля. Политика государства превращается в политику феодальной вольницы и анархии, каковую личная власть деспота может скрыть, но не может преодолеть.
   Более того, мы заблуждались и относительно качеств самого деспота, которого зачастую считали безвольной игрушкой в чужих руках, но который оказался носителем абсолютной власти, каковую он сохранил до конца, оседлав сотворенный им самим хаос и скрыв его истинную природу. Он даже из могилы продолжал влиять на своих слабых и никчемных подчиненных, сидевших на скамье подсудимых в Нюрнберге! Если этот абсолютизм не управлялся и не направлялся внешней силой, то тщетно стали бы мы предполагать, что какое-то внутреннее сопротивление могло его изменить. Ни один человек не в состоянии избежать развращения абсолютной властью. Сдержанность, осторожность и сомнения, которые могут влиять на отправление власти, когда она ограничена нестабильностью или внешним соперничеством, обычно не переживают эти ограничения. В последние годы правления Гитлера мы тщетно стали бы искать в его политике намеки на дипломатию и уступки, характерные для более трудных времен, или оговорки и даже смирение, с которыми мы встречаемся на страницах Mein Kampf[46].
   Кроме всего прочего, существовал нацизм, религия германской революции, лежавшая в ее основе и вдохновлявшая ее временный, но эффектный успех и являвшаяся таким же важным элементом ее политики, как кальвинизм был существенным элементом ее родовых мук. Многие достойные ученые исследовали гигантскую систему зверского нордического вздора, анализируя его составные части, открывая отдаленные источники его возникновения, объясняя его значение и рассуждая о его заблуждениях; однако из всех работ, касающихся этого унылого предмета, наилучшей и самой ценной мне представляется сочинение, вышедшее не из-под пера добросовестного ученого или мужественной жертвы режима, но написанное (так как неудача зачастую просвещает лучше, нежели трудолюбие или доблесть) одним разочарованным нацистом. Герман Раушнинг, восточно-прусский землевладелец, стал одним из тех военных аристократов, кто присоединился к нацистскому движению на ранней стадии его становления, надеясь использовать его в своих политических целях. Эти аристократы не жалели сил ради достижения нацистами успеха, но были обмануты в своих ожиданиях и бессильно наблюдали уничтожение своего сословия в чистке 1944 года. Раушнинг оказался умнее своих единомышленников и сумел вовремя соскочить с поезда, которым он не мог управлять и который был уже не в силах остановить. В двух своих книгах Раушнинг с беспощадной ясностью осветил истинный смысл и значение нацистского движения. Вступая в нацистскую партию и выходя из нее, Раушнинг руководствовался отнюдь не бескорыстными мотивами. Он не был ни демократом, ни пацифистом, ни мучеником (если считать мученичество профессией или призванием); интеллектуальная ясность, которой он добился в изложении, явилась результатом не страдания, а разочарования, крушения иллюзий. Но истина не зависит от стимула, побудившего к ее открытию, как и от условий, способствовавших ее выражению. Слова о том, что Раушнинг ничуть не лучше других нацистов, не играют никакой роли в критике его книг. В этих книгах он, как никто другой, отчетливо показал исключительный нигилизм нацистской философии. Этот нигилизм, это отчаяние, порожденное существующим миром, вдохновляло нацистское движение в дни его зарождения и становления; нигилизм несколько поблек во времена триумфа на фоне других, более позитивных интересов, которые паразитировали на нигилизме. Однако в последние дни, которым и посвящена эта книга, когда рассеялись все надежды и рухнули приобретения, когда все внутренние соперники были повержены или бежали, а партия, оказавшись на вершине единоличной власти, уже не могла предложить ничего позитивного, нацизм вернулся к своему исходному нигилизму как к последней философии и последнему прости. Голос, зазвучавший из обреченного Берлина зимой 1944 и весной 1945 года, был истинным голосом нацизма, очищенным от всех конъюнктурных призывов, полуденных уступок и провозгласившим выводы своей исходной формулы: либо мировое господство, либо гибель.
   К зиме 1944 года стало ясно, что надежды на мировое господство окончательно рухнули; это понимали все, за исключением немногих ослепленных фанатиков. Позитивную альтернативу описывали словами «мировое господство» или «историческое величие», но если очистить ее от велеречивой шелухи, то означало это лишь одно – завоевание России, истребление славян и колонизация Востока. Такова была истинная цель нацизма, его кредо. Эта цель представляла основное содержание Mein Kampf[47], замаскированное обобщенной терминологией разрушения; она сквозит в разговорах, записанных Раушнингом[48], и содержится в последнем письменном распоряжении Гитлера, составленном в момент, когда русские уже стояли у дверей имперской канцелярии. Последняя и единственная позитивная цель, которую он завещал своему народу, по-прежнему сводилась к «завоеванию земель на Востоке»[49]. Восточная политика была стержнем политики нацизма. Все другие позитивные цели – покорение Франции и Британии – были второстепенными и побочными в сравнении с основной целью. Преступление Франции заключалось в ее традиционной политике восточных союзов, которые позволяли ей на протяжении трех веков то и дело вторгаться в Германию. Преступление Британии заключалось в ее отказе удовлетвориться превосходством на море, в ее сопротивлении установлению гегемонии Германии на Европейском континенте. Преступлением же России было само ее существование. Поскольку эти преступления были различны, то и реакция на них Германии тоже была не одинаковой – во всяком случае, до тех пор, пока Гитлер, опьяненный успехами, не отбросил всякие дипломатические приличия. С Францией предполагалось покончить, как с великой державой; ее ждала участь второстепенного государства. Она могла сохраниться лишь как западный аналог Хорватии или Словакии – независимого государства, неспособного к равноправному участию в европейской политике. Британии предстояло стать исключительно морской державой. Нацизм не предполагал ее низведение до марионеточного уровня – Гитлер был всегда готов «гарантировать существование Британской империи», но Британия не смела бы в будущем вмешиваться в континентальные дела. Таким образом, немецкая политика в отношении Запада развязывала Германии руки для решения фундаментальной проблемы на Востоке. Россия не могла рассчитывать на столь снисходительное решение. Поскольку преступление России заключалось в ее существовании, приговор мог быть только один – уничтожение. Война на Западе была войной традиционной: войной дипломатических целей и ограниченных ими масштабов военных действий, в которых более или менее соблюдались международные договоры и конвенции. Война на Востоке была крестовым походом, «войной идеологий», в которой не было места каким бы то ни было конвенциям. Здесь самое главное – не забывать об исходной антирусской направленности нацизма. Все общие концепции этого страшного мировоззрения явно или скрыто содержали антирусский смысл. Расизм означал превосходство германцев над славянами; «жизненное пространство» и «геополитика» означали на деле завоевание славянских земель; правление «расы господ» означало порабощение оставшегося в живых населения. Крестовый поход нуждается в крестоносцах; и здесь мы снова в антирусской направленности нацизма находим значение СС, наиболее фанатичного, наиболее мистического отряда миссионеров нового – нацистского – евангелия. Это эсэсовцы проповедовали расизм и теорию «жизненного пространства», это они практиковали истребление и порабощение, это они поддерживали крестовый поход, вербуя «германцев» в иностранные легионы, идущие на Россию. Это они довели нордический мистицизм до такой степени, что его начал высмеивать даже Гитлер. В конце концов, именно СС стремилось завершить крестовый поход на Восток ценой, на которую не согласился даже Гитлер – ценой капитуляции на Западе. Гиммлер, верховный жрец СС, а не Гитлер выразил нордическое евангелие в его наиболее отвратительной и уродливой форме, и в этой своей форме оно было направлено прежде всего против России[50]. Оценка этой антирусской направленности нацизма необходима не только для понимания самого нацизма; эта оценка позволит хотя бы отчасти объяснить самую мощную оппозицию Гитлеру внутри Германии – оппозицию со стороны Генерального штаба вооруженных сил.
   Борьба Гитлера с Генеральным штабом – одна из интереснейших страниц истории нацизма времен войны, ибо Генеральный штаб был тем центром оппозиции, который, несмотря на то что был разрушен Гитлером, не был им покорен. В 1924 году в Mein Kampf Гитлер, оглядываясь назад, называл германский Генеральный штаб «самой мощной силой из всех, какие когда-либо видел мир»[51]; однако, придя к власти, он испытал сильнейшее раздражение, поняв, что Генеральный штаб отнюдь не горит желанием становиться мощным инструментом его политики; штаб желал вести собственную политику. Когда-то Генеральный штаб диктовал свою волю кайзеру; теперь штаб был намерен диктовать свои условия фюреру. Гитлер без малейших усилий ликвидировал профсоюзы; он запугал средний класс и подчинил его своей воле; он подкупил промышленников; у него не было никаких проблем с церквями; что касается коммунистов, то они, утратив свою независимость, начали поставлять нацистской партии ее лучшие кадры. Но Гитлеру не удалось ни запугать, ни подкупить, ни обратить в свою веру армию, ибо фюреру она была нужна как воздух, и он не мог ее ликвидировать или игнорировать; более того, он был вынужден ее увеличить. Мало того, в 1934 году армия даже заставила Гитлера сокрушить радикальное крыло нацистской партии и отречься от идеалов разрушительной революции[52]. Будучи не в силах одолеть армию в прямом противостоянии, Гитлер перешел к более хитрой тактике, надеясь подорвать ее изнутри. Пойдя на показные уступки и сделав новые назначения, Гитлер сумел добиться частичного успеха – но всего лишь частичного. В 1938 году, во время Мюнхенского кризиса, Генеральный штаб под началом Гальдера был полон решимости свергнуть обезумевшее правительство; однако внезапное неожиданное согласие Чемберлена принять приглашение в Мюнхен выбило оружие из рук генералов в тот самый момент, когда они уже были готовы нанести удар[53]. Успех Гитлера в Мюнхене стал временной катастрофой для высшего командования германской армии. Оно никогда не имело внешней поддержки и всегда было вынуждено рассчитывать только на собственные силы. Оно представляло только само себя и оказалось бессильным перед лицом диктатора, который умел так добиваться триумфа. На какое-то время недовольство генералов было подавлено. Помимо этого, в течение следующих трех лет политика Гитлера не противоречила устремлениям военных.
   Военачальники германской армии исповедовали доктрину ограниченных завоеваний. Они желали, чтобы Германия стала великой державой, способной содержать эффективную, хорошо оплачиваемую и пользующуюся привилегиями армию. Такого положения можно было достичь простым обращением вспять событий 1918 года, то есть фактически восстановлением имперских порядков. Они были готовы помогать Гитлеру до тех пор, пока он оказывал им внешнюю поддержку, которой они в противном случае были бы лишены. Ради этого они даже были готовы смотреть сквозь пальцы на некоторые вульгарности нацистского движения. Будучи, однако, практичными людьми, генералы сильнее всего противились любым завоеваниям, способным поколебать социальную структуру Германского государства и уничтожить их привилегированную касту или ослабить ее позиции в новом тысячелетнем рейхе. В этом аспекте их нежелание воевать с Россией выглядит вполне последовательным и логичным. Россия всегда была традиционным союзником германского юнкерства, предрассудки которого, несмотря на проникновение в армию представителей третьего сословия, продолжали пропитывать Генеральный штаб. Большевистская революция не поколебала этот союз, ибо, как уже было сказано, генералы были практичными людьми, умевшими подняться над эфемерными идеологическими концепциями. Именно благодаря соглашению с большевистской Россией генералы смогли сохранить теневую армию в мрачный период после Версаля. Таким образом, интересы руководителей германской армии не простирались дальше завоевания Франции и Польши, и в 1940 году военные с радостью остановили дальнейшее наступление и занялись укреплением новых позиций. К несчастью, то, что удовлетворило генералов, в Гитлера вселило маниакальную самоуверенность и распалило его аппетиты. Восстановление имперских границ Германии было для него ничтожной, достойной лишь презрения целью[54]. То есть то, что было для генералов целью, для Гитлера являлось лишь средством. В июне 1941 года, гордясь успехами и опьяненный пропагандой, которая восхваляла его как «величайшего военного гения всех времен и народов», Гитлер поставил перед страной и армией фундаментальную цель нацистского движения – завоевание и колонизацию Востока.
   После начала в 1941 году Русской кампании вновь подняла голову военная оппозиция. Апофеозом ее стал неудавшийся заговор 20 июля 1944 года; однако подготовка к этому эффектному действу продолжалась скрытно несколько лет. Сначала генералы просто давали советы и протестовали. Война с Россией противоречила их собственным политическим интересам, но их политические интересы уже ничего не значили. Они сами отдались на волю коричневого движения, не оценив его направления, и теперь этот мутный поток нес их, как щепки. Против этой войны восставал и весь военный опыт немецких генералов, но и их опыт уже никого не интересовал, ибо он померк в сиянии гениального полководца всех времен. Никто не считал генералов более сведущими специалистами в стратегии, чем фюрер. Гитлеру казалась смехотворной сама мысль о том, что Россия сможет сопротивляться натиску германской армии. «Надо лишь ударить ногой в дверь, – заявлял он, – и рухнет весь дом». Когда начальник Генерального штаба ознакомил Гитлера с данными о производстве танков в России, фюрер пришел в ярость и велел заткнуть глотку экспертам технического отдела, осмелившимся обнародовать такие «пораженческие» данные[55]. Генералы покорно опустили руки и сдались, так же как сдалась буржуазия, так же как должны были сдаться все (согласно гитлеровской философии), склонившись перед его непреклонной волей. Так началась русская авантюра. Оказалось, что дом не рухнул от первого удара в дверь, но этому факту нашли приличное объяснение: как Британия лишь по видимости до сих пор не признала свое поражение, так и Россия лишь по видимости продолжает сопротивляться. В октябре 1941 года Гитлер, руководствуясь, очевидно, чисто практическими соображениями, объявил, что война окончена: «Русские разгромлены и перестали существовать!» Именно эти слова он бросил в лицо сомневающимся генералам[56]. Когда у Гитлера было хорошее настроение, он прибегал к иносказанию, говоря, что русский медведь мертв и просто отказывается падать. Для того чтобы подкрепить эту уверенность, он приказал расформировать 40 дивизий, вернуть людей в промышленность и прекратить разработку новых видов вооружений – все это без консультаций с армейским командованием. Тем не менее генералы продолжали сомневаться, и в декабре 1941 года Гитлер официально принял пост Верховного главнокомандующего германской армией. Через девять месяцев был смещен со своего поста начальника Генерального штаба Гальдер, самый способный, по общему мнению, из немецких генералов и единственный продолжатель великих традиций Мольтке и Шлиффена. Тем временем органом политического руководства вооруженными силами стало Верховное командование вермахта и его штаб[57], во главе которого были поставлены другие, более податливые генералы – льстец и подхалим Кейтель, веривший в стратегический гений Гитлера[58], и прилежный Йодль, воплощавший эту гениальность на практике. Из штаба фюрера, располагавшегося попеременно в глубоких бункерах Берлина и Растенбурга, войной управляли, руководствуясь решениями лунатика. Контроль партии над армией был полным, и оппозиция армии нарастала в глухом подполье.
   Специалисты часто высказывают сомнения в существовании армейской оппозиции Гитлеру в период с 1941 по 1944 год, но сам он такой ошибки никогда не делал. Он испытывал невероятное унижение оттого, что орудие, на которое он был вынужден всецело полагаться, было втайне, но непоколебимо направлено против него. Он и сам не скрывая часто говорил об этом. Он неоднократно заявлял, что в 1941 году генералы окончательно пали духом и что только его железная воля и его военный гений спасли германские армии во время ужасной русской зимы. Он открыто завидовал силе, предусмотрительности и скрупулезности Сталина, который, перед тем как взять на себя риск вступления в войну, устроил невиданную чистку, практически уничтожив Генеральный штаб. Гитлер часто в лицо оскорблял штабных офицеров, называя их лжецами и предателями. Некоторые полагают, что эти постоянные оскорбления в конце концов и привели их к заговору. Личная неприязнь к отдельным генералам питала его ненависть к военной касте. Иногда он визгливо опровергал слухи о своем стратегическом гении, но лишь для того, чтобы потом с самодовольным видом выслушивать льстивые протесты. Но, несмотря на них, он никогда не верил в то, что генералы искренне верят в его военные таланты. Своим чутким ухом он всегда улавливал малейшее притворство и скрытую насмешку. Если кто-то из гитлеровской камарильи хотел испортить карьеру коллеге, то ему стоило лишь шепнуть кому надо, что потенциальная жертва назвала Гитлера «ефрейтором»[59]. Тем не менее, несмотря на то что оппозиция существовала с 1941 года, а с января 1942 года военные начали вынашивать планы физического устранения Гитлера, перейти к открытым действиям они не могли до тех пор, пока поражения на фронтах не развеяли миф о всемогуществе Гитлера. К 1944 году миф перестал существовать, но в 1941 году нацистская партия находилась в зените своей неограниченной власти.
   1941 год стал не только годом торжества нацистской партии над армией, но и годом следующего этапа в изменении формы правления – кабинет министров окончательно уступил место двору. Известно, что абсолютная власть развращает, и после успехов 1940 года стала заметной очевидная испорченность характера всех без исключения нацистских вождей. Произошли и многие кадровые перемещения. Надо сказать, что положение Гитлера в нацистской партийной иерархии осталось непоколебимым до самого конца; даже в последние дни, когда в его руках не осталось ни кнута, ни пряника, когда в его распоряжении уже не было государственной машины, приводящей в исполнение его решения, когда рухнули все надежды на победу или освобождение, а слава и свершения рассеялись как дым, этот демонический характер в силу своих личностных качеств или просто по привычке оставался кумиром для своих приверженцев. Но если он должен умереть, то кому из его ревностных льстецов могла достаться такая головокружительная власть? «Отношения между высшими руководителями можно понять только в том случае, – писал один из самых способных и наименее развращенных придворных Гитлера[60], – если толковать их устремления как борьбу за место преемника Адольфа Гитлера. Эта закулисная война диадохов[61] шла практически с самого начала». Первым это почетное право особым декретом от 1 сентября 1939 года получил Геринг, который, хотя и был политическим трусом, имел множество важных заслуг, как способный и преданный функционер, – он был создателем люфтваффе, архитектором четырехлетнего плана, главой «Герман-Геринг-Верке», организатором гестапо и концентрационных лагерей. Этот человек брал на себя ответственность за такое кровопролитие, какое ужасало даже Гитлера. Следующим после Геринга преемником в том же декрете был назван Рудольф Гесс – безвредный простодушный чудак, не умевший принимать твердых решений и не имевший собственных убеждений. Однако Гесс в 1941 году улетел в Шотландию со своей сумасшедшей миссией, и Гитлеру пришлось заново пересматривать вопрос о наследовании власти.
   Альберт Шпеер, находившийся в летней резиденции Гитлера в Оберзальцберге в день полета Гесса, описал, как отреагировал Гитлер на новость об эксцентричном поступке его заместителя. В резиденцию прибыли два адъютанта Гесса, заявившие, что привезли личное письмо своего шефа фюреру. Одного из них вызвали в кабинет, где он и вручил письмо Гитлеру. Стоявший в коридоре Шпеер слышал, как голос Гитлера постепенно перешел в крик. Фюрер приказал неутомимому заместителю Гесса, Мартину Борману, начавшему уже тогда оттеснять своего шефа, немедленно связаться с другими сатрапами – Геббельсом, Риббентропом, Герингом и Гиммлером – и вызвать их в Оберзальцберг. После этого Гитлер позвонил Удету, асу люфтваффе, и спросил, сможет ли Гесс один долететь до Шотландии на двухмоторном самолете, не имея никаких навигационных приборов. Ответ летчиков был однозначно отрицательным: Гесс – и в этом единодушно согласились все эксперты – упадет в море, не добравшись до цели своего полета. Воодушевленные таким ответом, некоторые люди в окружении Гитлера советовали не предавать дело огласке: Гесс погибнет, и ни одна живая душа об этом не узнает. Но мнение экспертов не убедило Гитлера. Он презирал экспертов и знал способности Гесса как пилота. Иногда Гитлер даже укорял Гесса за пристрастие к этому опасному виду спорта[62]. Чтобы британцы не опередили его со своей версией перелета Гесса и не использовали его в пропагандистских целях, Гитлер тотчас опубликовал коммюнике. Оба адъютанта Гесса были арестованы и в 1945 году все еще находились в тюрьме, хотя прежде, как язвительно заметил Шпеер, «обычай наказания послов, принесших дурные вести, был известен лишь в азиатских странах».
   Когда Гесс улетал в Шотландию, он уже был оттеснен с первых ролей в окружении Гитлера. Оттеснил его Борман. Этот похожий на крота тип, который всеми силами избегал дневного света и публичной известности[63], презирал титулы и украшения, но обладал ненасытной жаждой реальной власти. Благодаря своему постоянному присутствию он вскоре сделался для Гитлера незаменимым, а своими вовремя произнесенными наветами смог постепенно удалить от трона всех значимых соперников. Сначала Борман номинально подчинялся Гессу, хотя и был личным советником и финансовым администратором Гитлера. Такая близость неизбежно вовлекла его в ближайший круг фюрера. Когда Борману доверили строительство резиденции фюрера в Бергхофе и приобретение картин для коллекции Гитлера, Борман, не теряя времени, принялся отшвыривать своих бывших сотрудников. Гитлер же, думая, что нашел наконец прилежного и надежного слугу, так и не распознал под его неброской личиной бешеное, замаскированное скромностью честолюбие. К 1941 году, став личным секретарем Гитлера, Борман почти совсем вытеснил Гесса из круга ближайших советников. Он был всегда под рукой. В то время как Гесс, ожесточившись, появлялся на заседаниях совета все реже и реже, постепенно оказавшись в изоляции.
   После полета Гесса Борман – и это было вполне естественно – стал практически единственным кандидатом на пост начальника партийной канцелярии. Геринг, почуяв в нем соперника и испытывая личную неприязнь к Борману, попытался отговорить Гитлера от этого решения, но тщетно. Две недели спустя, раскрыв утреннюю газету, Геринг прочитал, что на освободившееся после Гесса место назначен Мартин Борман. Тем не менее тот не мог пока рассчитывать на место преемника фюрера. Декретом от 29 июня 1941 года единственным преемником был назван Герман Геринг. Кроме него, в распоряжении не был упомянут никто. Отныне Геринг стал злейшим врагом Бормана и – потенциально – следующей его жертвой в обстановке византийского двора в Берлине, Берхтесгадене и ставке фюрера.
   Тем не менее, несмотря на то что Геринг оставался вторым человеком в Германии после Гитлера, его реальное положение мало соответствовало формальным постам, званиям и регалиям. С 1941 года развращение властью и самодовольство выскочки начало затмевать некогда незаурядные способности этой сильной личности. В конце его считали никчемным сибаритом, надушенным Нероном, который наслаждался музыкой, глядя на охваченный огнем Рим. Действительно, к 1941 году Геринг достиг всего, о чем только мог мечтать. Он стал великим визирем, рейхсмаршалом, чрезвычайно богатым человеком, вполне довольным жизнью. Война (это было всеобщее мнение) была уже выиграна, так к чему было теперь напрягаться и тратить силы? Геринг стал купаться в лести своего окружения и пренебрегать служебными обязанностями. Военно-воздушные силы не справлялись со своими задачами, вражеские бомбардировщики утюжили территорию рейха, германская промышленность катилась к параличу, но Геринг редко показывался в Берлине. Большую часть времени он проводил в своем огромном поместье в Каринхалле близ Шорфхайде. Одевался он то как индийский магараджа, то щеголял в голубом мундире, помахивая украшенным драгоценными камнями жезлом из золота и слоновой кости. Иногда Геринг, следуя примеру венецианских дожей, облачался в одеяние из белого шелка, правда украшенное бриллиантами, и надевал на голову убор, напоминавший рога святого Губерта. Между рогами красовалась бриллиантовая свастика. В Каринхалле, в обстановке римской роскоши времен заката империи, он пировал, охотился и развлекался, показывая именитым гостям архитектурные и художественные достопримечательности дворца – кабинет размером с деревенскую церковь, библиотеку, не уступавшую папской библиотеке в Ватикане, письменный стол длиной около восьми метров, изготовленный целиком из красного дерева с инкрустациями в виде бронзовых свастик, украшенный золотыми барочными канделябрами, чернильницами из оникса и длинной линейкой из зеленой слоновой кости, усыпанной бриллиантами. Во дворец то и дело приезжали команды мародеров, прибывавшие из Парижа, Рима, Афин и Киева, а подчас и из германских музеев, везя с собой драгоценные камни, статуи, картины старых мастеров и всевозможные произведения искусства – от гобеленов и алтарных украшений до ювелирных изделий мастеров из Аугсбурга и старинных епископских посохов из Рима. Все эти вещи привозили из ограбленных музеев и святынь древних культурных стран.
   Здесь мы на время оставим Геринга. В действительности к концу войны он превратился в полностью дискредитированную фигуру, что с очевидностью следовало даже из его собственных показаний. Он поймал Гитлера на слове и вел себя так, словно война была уже выиграна, хотя на самом деле это далеко не соответствовало истине. Русский медведь никак не хотел падать, а Британия не желала признать свое поражение. Кроме того, в перспективе все четче вырисовывалась возможность вступления в войну американцев. Росли сомнения в безумной стратегии фюрера. Под влиянием поражений на Востоке, бомбардировок на Западе и всеобщей растерянности краткое единство армии, партии и народа начало рассыпаться, как карточный домик. Место слишком рано успокоившегося рейхсмаршала заняли другие фигуры. После долгого молчания – для того, чтобы задушить сомнения, пресечь распространявшуюся шепотом ересь, – снова возвысил свой голос пророк Геббельс. Известно, что в периоды побед пророки не нужны, они лишь отвлекают от насущных дел. Для того чтобы предотвратить перерастание ереси в заговоры и мятежи, к власти призвали Гиммлера, авторитет которого временами затмевал даже авторитет самого Гитлера.
   Йозеф Геббельс был интеллектуалом нацистской партии – возможно, ее единственным интеллектуалом. В отличие от большинства партийных руководителей, уроженцев Саксонии, Баварии и Австрии, Геббельс был выходцем с запада Германии. Он родился и вырос в латинизированном Рейнланде. Латинская ясность ума и несвойственная немцам гибкость аргументации сделали его куда лучшим проповедником, нежели яростные националисты юга. По сути, правда, Геббельс был практиком, неутомимым радикалом, искавшим и находившим немедленные и действенные результаты. Если он и был способен видеть истину, то в не меньшей степени был способен искренне ее презирать. Следовательно, он мог пользоваться истиной по своему усмотрению, поскольку идеи были для него лишь разменной монетой, а не вечными ценностями, постольку он всегда мог доказать любое свое утверждение. Так, он убеждал немцев в том, что поражения суть победы, что превосходство врага Германии лишь видимое и что новое оружие заставит забыть обо всех трудностях. Так продолжалось до тех пор, когда доказательства перестали убеждать, а конструктивная пропаганда вызывала лишь насмешки и не производила никакого положительного эффекта. «Я часто имел возможность наблюдать, – писал Шпеер, – что стиль Геббельса был «латинским», а не «германским». Его пропагандистские принципы тоже были насквозь латинскими. Например, было бы намного лучше, если бы Геббельс, подобно Черчиллю, увлек народ лозунгом «кровь, пот и слезы». Это был жестокий, но правдивый лозунг, который подошел бы и для немецкого народа. Но Геббельс неизменно внушал людям фальшивые надежды, что всегда вызывало разлад между пропагандой и направленностью общественного мнения». В действительности, однако, положение Геббельса в нацистской иерархии зависело не только от его пропагандистского мастерства. Геббельса уважали за его ум, административные способности и его личностную цельность: он не верил в явный вздор, не высказывал нелепых идей и не выставлял напоказ свое материальное благополучие. Для своего успеха он не пользовался машиной террора или угнетения. Он был радикалом, проповедовавшим не только тотальную войну, но и тотальную мобилизацию, за которую никогда не выступали те, кто (подобно Герингу) превыше всего ценили достигнутое ими материальное благосостояние. Но все же свою славу он заслужил как пропагандист, и именно пропаганда стала его главным достижением. Что бы ни сказала история по поводу доктора Геббельса, надо отдать ему должное за его вклад в политологию – ужасающий, но позитивный вклад, подобный созданию атомной бомбы, которую можно сколько угодно критиковать, но невозможно отменить: Геббельс создал такую систему пропаганды, которую по иронии судьбы можно назвать «народным просвещением», хотя она была способна заставить людей поверить в то, что белое – это черное. Таким достижением не могли похвастать ни Гесс, ни Геринг, ни Борман.
   Кроме того, рядом с Гитлером постепенно приобретала все больший вес зловещая фигура Гиммлера. В общественном мнении, в воображении людей, Гиммлер является реальной и жуткой фигурой, хладнокровным бесчеловечным людоедом, истреблявшим миллионы невинных жертв путем усовершенствованных садистских пыток. Его представляли не человеком, но тварью, которой было недоступно чувство жалости и сострадания, каковые он полагал всего лишь слабостью. Его считали безжалостным чудовищем, холодную, злобную жестокость которого невозможно смягчить ни мольбами, ни человеческими жертвоприношениями. Гиммлер действительно был лишен милосердия. Его власть, как и его страсть к разрушению, казалась неограниченной. В спокойной, бесстрастной манере он отдавал приказы об уничтожении целых рас, об истреблении евреев и славян. Он и в самом деле был безжалостен; никакое преступление его не ужасало. Мысль о сотнях тысяч мужчин и женщин, задушенных в «гуманных» газовых камерах, – эта процедура часто сводила с ума видавших виды уголовников, которых заставляли проводить массовые казни, – знание о том, что камеры пыток по всей Европе переполнены его жертвами, и о том, что каждый час, каждую минуту умиравшие люди проклинали его имя – все это (если он вообще об этом думал) не портили ему аппетит, не нарушали распорядок дня и никогда не омрачали выражение его лица, на котором, казалось, застыло непоколебимое самодовольство. Но при всем том Гиммлер не был садистом. В его характере не было ничего жуткого или вулканического. Сама его холодность была элементом негативным, в ней не было ничего ледяного, она была бескровной. Он не получал наслаждения от жестокости, она была ему безразлична; он не презирал в других людях угрызения совести, они были для него просто непостижимы. «Но они же животные или преступники», – говорил он с искренним неодобрением, когда иностранные послы или даже его собственные подчиненные упрекали его за какую-нибудь особо дикую акцию. У этого чудовища были некоторые любопытные качества, сделавшие из него в глазах некоторых людей непостижимую и загадочную фигуру. В действительности он был невежественным и наивным человеком. Человек, сделавший столь чудовищную карь еру, закончившуюся полным крахом, продолжавший искренне считать себя подходящей фигурой для переговоров с командующими союзных армий и полагавший, что сможет с их разрешения сохранить свою руководящую должность, не мог обладать дьявольской проницательностью. Гиммлера любили все его подчиненные – люди, без сомнения, с весьма гибкой совестью, но в остальном страдавшие лишь нормальными человеческими слабостями. Его адъютанты и советники сохранили непоколебимую верность своему патрону даже после его смерти. Никто в СС не замышлял заговоров против него. В конце войны он стал рейхсфюрером СС, и все эсэсовцы любовно называли его «имперским Хайни» (Reichsheini). «Жестокость? – наивно восклицали хором его подчиненные. – Да в его натуре вообще не было ничего жестокого». Самой отчетливой чертой его характера, по их мнению, была нерешительность и склонность к колебаниям. Сам Гиммлер так до конца и не понял, почему заслужил такую зловещую репутацию. В конце войны он изо всех сил старался это понять, но потом решил, что причина в какой-то странной слабости характера иностранцев, и в своем близком окружении даже позволял себе невинные шутки по этому поводу[64].
   Тем не менее характер Гиммлера не был таким загадочным, как можно было бы предположить, если вспомнить о разнообразии человеческого ума. Это верно, что в цивилизованном мире едва ли стали бы терпеть такого человека, как Гиммлер; но если мы оглянемся на катастрофические периоды истории общества, на периоды революций и насильственных общественных переворотов, то найдем там массу прототипов этого человека. Это великий инквизитор, политический мистик, человек, готовый принести человечество в жертву абстрактной идее. Исторические великие инквизиторы не были ни жестокими, ни потакающими своим слабостям людьми. Часто они отличались болезненной совестливостью и аскетизмом в своей личной жизни. Нередко они были чрезвычайно добры к животным[65], как, например, святой Роберто Беллармин, который, говорят, отказывался тревожить живших в его одеянии блох. Так как они не могут надеяться на небесное блаженство, говорил он, было бы немилосердно лишать их телесного отдохновения. Но к людям, которые могут выбрать праведность, но выбирают грех, не может быть никакого снисхождения. На площадях укладывали охапки дров, возводили на них еретиков и сжигали их, а потом сжигали их книги, а после этого кроткие старые епископы возвращались домой, ели на ужин рыбу и недорогие овощи, кормили кошек и канареек, читали покаянные псалмы, а в это время подчиненные им капелланы корпели над сочинением их биографий, в которых описывали для будущих поколений святую жизнь, богобоязненность и воздержанность, милосердие и простоту этих образцовых пастырей, считавших (как говорил кардинал Ньюмен), что пусть лучше в муках погибнет все человечество, чем останется безнаказанным хотя бы один – пусть даже незначительный – грех.
   Такое сравнение может показаться несколько фантастическим, но природа проявила фантастическую изобретательность, создавая человеческий разум, и во времена революций и общественных потрясений выбрасывает наверх людей, которые в более спокойные времена влачат жалкое существование в тюрьмах и монастырях. Сам Гиммлер – и это общее мнение – был на редкость незначительным человеком – заурядным, педантичным и недалеким. Он был озабочен деньгами, но был не способен к систематическому мышлению, но, несмотря на это, не смог противостоять соблазну умственных спекуляций и потерялся в «O Altitudo»[66], запутавшись в теологических тонкостях чистой нацистской доктрины. Сам Гитлер в каком-то смысле не был правоверным нацистом, для него нацизм, эта громоздкая система тевтонского вздора, был скорее политическим оружием. Он «критиковал и высмеивал идеологию СС»[67], но для Гиммлера каждая крупица этого учения была исполнена чистейшей арийской истиной, и он искренне считал, что человек, не разделяющий ее во всей ее чистоте, погибает навсегда и безвозвратно. Гиммлер вникал в мельчайшие детали этого учения с таким узколобым педантизмом, с такой дотошностью, что многие ошибочно считали его школьным учителем. Шпеер считал Гиммлера помесью «школьного учителя и эксцентричного чудака». Во время войны, когда Геббельс призывал к тотальной мобилизации, Гиммлер направлял тысячи людей и тратил миллионы марок на маниакальные религиозные проекты. В одном из отделов его внешней разведки сидели ученые, занимавшиеся такими важными вещами, как учения розенкрейцеров и франкмасонов, символика запрета арф в Ольстере и значение ношения цилиндров в Итонском колледже[68]. Сотрудники научных лабораторий СС корпели над выделением чистой арийской крови. В Тибет были отправлены группы ученых, которым поручили отыскать следы чистой германской расы, которые, по мнению Гиммлера, должны были сохраниться в этих девственных горах. По всей Европе археологи проводили раскопки в поисках остатков аутентичной германской Kultur. Когда германская армия готовилась спешно покинуть Неаполь, Гиммлер просил об одном: не забыть вывезти оттуда могилу Конрадина, последнего короля из династии Гогенштауфенов. Что касается богатых бизнесменов, то они, если хотели вступить в эксквизитный «Круг друзей рейхсфюрера СС»[69], должны были пожертвовать не меньше миллиона марок на «Аненербе» – «научный» институт, проводивший дорогостоящие исследования о происхождении арийцев[70]. Даже в апреле 1945 года, когда рейх уже трещал по швам, Гиммлер рассуждал о колонизации Украины представителями новой религиозной секты, о чем он говорил своему массажисту[71], а в разговоре с графом Бернадотом (утверждая, что он единственный разумный человек, оставшийся в Германии) Гиммлер прервал переговоры о перемирии для того, чтобы целый час говорить о рунах, средневековых скандинавских письменах. С точки зрения фанатика Гиммлера, эти письмена имели неоспоримое сходство с японскими идеограммами, что, по мнению Гиммлера, говорило в конечном счете в пользу арийского происхождения японцев[72].
   В этом персонаже мы, таким образом, не находим ни капли аналитических способностей. Гиммлер был элементарно простым верующим. Его фанатизм не был горьким плодом страха и слабости, так же как его колебания не были результатом сомнений. Сомнениям пока не было места в детской безмятежности его космического мировосприятия. Он был не в состоянии следить за интеллектуальной деятельностью или сложными планами своих подчиненных и не участвовал в их работе, уверенный в их непоколебимой верности лично ему, а поэтому не вникал в то, что должно было казаться, а иногда и на самом деле было изменническим легкомыслием. В течение двух лет этот treuer Heinrich, этот «верный Генрих», считавший себя самым преданным сподвижником Гитлера, позволял своему самому надежному помощнику серьезно заниматься абсурдным в такой ситуации миротворчеством. Он знал о планах смещения Гитлера, после которого Гиммлеру предстояло занять место хозяина, но он не пресекал эти слухи и не принимал всерьез их последствия. Сторонники Гиммлера в отчаянии ломали себе руки, видя такую нерешительность шефа. На самом же деле Гиммлера вся эта возня просто не интересовала. Истинно верующие могут позволить думать другим, при условии, что эти другие сохранят преданность вере.
   Конечно, если бы Гиммлер был просто эксцентричным чудаком, то едва ли мы знали бы о его существовании. Однако как исполнитель он был очень эффективен, а кроме того, умел подбирать себе способных подчиненных. Конечно, в его личном окружении было множество весьма странных фигур. Он пользовался политическими советами доктора Гебхардта, которого считали злым гением Гиммлера. Он (как Гитлер и Валленштейн) находился под гипнотическим влиянием своего астролога Вульфа. Его массажист Керстен занимал место, которое у ортодоксальных верующих занимает духовник. Его отношения с Гитлером зависели от безграмотного жокея Фегеляйна. Но все эти люди были его личными советниками. На уровне исполнения конкретных заданий Гиммлер умел выбирать нужных людей – насколько возможно выбирать умных людей в мире, которым правят иллюзии. В ответ эти люди платили ему верностью; некоторые даже посетили его жалкую могилу в Люнебурге.
   Двойственный характер Гиммлера, его безличная исполнительность и поистине циклопическая доверчивость в делах интеллектуальных стали, как мне кажется, причиной его фантастической карьеры. Воодушевленный безусловной верностью Адольфу Гитлеру, которому, как утверждал сам Гиммлер, он был обязан всем, и – как свойственно таким простым натурам – поощрявший такую же верность к себе со стороны своего окружения, способный исполнитель и заурядная личность, неспособная к самостоятельным интригам, этот человек – до тех пор, пока сохранялось это гармоничное сочетание, – был идеальным шефом полиции революционного вождя. Говорят, что вскоре после своего прихода к власти Гитлер, будучи в Мюнхене, нанес визит престарелому философу Освальду Шпенглеру, чтобы получить благословение от этого опозорившего свое имя мудреца. Ответ оракула был необычайно лаконичным: «Берегитесь своей преторианской гвардии». 30 июня 1934 года Гитлер принял меры предосторожности. После этого преторианская гвардия оказалась в руках туповатого, преданного, беспощадного, расторопного мистика Гиммлера, и Гитлер почувствовал себя в безопасности. Впрочем, эта уверенность сохранялась лишь до тех пор, пока уравновешенность Гиммлера не дала трещину. Неожиданная измена Гиммлера заставила Гитлера положить конец этому затянувшемуся надоедливому спектаклю. Только оценив двойственность характера Гиммлера, можно понять суть драматических событий апреля 1945 года.
   После начала Русской кампании власть Гиммлера продолжала расти. Война с Россией привела к дальнейшему охлаждению отношений между Гитлером и армией, по крайней мере с ее Генеральным штабом, что неизбежно привело к возвышению СС. Пока Гитлер и Геринг, опьяненные победами, «резали огромный русский пирог», видя в мечтах Волгу и Крым, Белосток и Баку и бросая малоценные куски балканским сателлитам, Гиммлер своим мистическим оком прозревал куда более широкие горизонты. Он требовал «открытой дороги на Восток, создания великой Германской империи, богатого дома для 30 миллионов людей нашей крови, чтобы уже при нашей жизни мы стали народом численностью в 120 миллионов немецких душ»[73]. Поражение под Сталинградом, отрезвившее реально мыслящих немцев, никоим образом не повлияло на трансцендентные воззрения Гиммлера, ибо факты не заботят фанатиков и эксцентриков, а его практическая деятельность как главного полицейского оказалась еще более востребованной. Будучи уже главой СС, войск СС[74], тайной полиции и криминальной полиции, Гиммлер в 1943 году стал министром внутренних дел, и под его командованием оказалась вся полиция Германии. В 1944 году его ожидал очередной триумф. Немецкая внешняя разведка, абвер, была до тех пор подразделением Верховного главнокомандования вермахта. Под небрежным руководством адмирала Канариса, довольно загадочной личности, который больше интересовался антинацистскими интригами, нежели своими прямыми обязанностями[75], так как первые два года войны армейская разведка могла безбедно паразитировать на успехах вермахта, а ее высокооплачиваемые агенты – прохлаждаться в кафе и ресторанах Мадрида и Эшторила или прибыльно спекулировать на черных рынках Белграда и Софии. Но как только военное счастье начало склоняться в пользу союзников, партия начала требовать от разведки чего-то большего. Она должна была, по крайней мере, попытаться восстановить нарушенный баланс сил. Так как ничего подобного не произошло, разведку стали критиковать. Наиболее жестокая критика прозвучала со стороны СС, разведка которых стала вполне конкурентоспособной под руководством Вальтера Шелленберга.
   Среди узколобых и ограниченных эсэсовцев Шелленберг, самый молодой генерал этой организации, пользовался незаслуженной репутацией. Его считали знатоком внешней политики и иностранных дел. Надо сказать, что его идеи были не столь экстравагантными, как у большинства его соперников, и сам факт, что он начал прощупывать возможность контактов с союзниками уже в 1942 году, ставит его особняком от прочих умов нацистской партии. Выходец из Северной Германии, он не верил в идеологическую тарабарщину австрийских и баварских нацистов. Шелленберг верил не в силу, не во всякий вздор, а в тонкую проницательность; к тому же он был твердо уверен в том, что и он сам проницателен. Возможно, это была его самая большая ошибка, так как в действительности он был вполне заурядным человеком. Правда, были у него и другие ошибки. Подобно многим другим подчиненным Гиммлера, он верил в него и надеялся, что сможет стать добрым гением хозяина в противовес таким чудовищам, как Кальтенбруннер и Олендорф[76], и таким искусителям, как Гебхардт, которые тоже пользовались доверием Гиммлера и весьма вредно влияли на и без того не слишком здравые суждения рейхсфюрера. Шелленберг верил, что один только Гиммлер был способен очистить правительство от застарелого невежества и коррупции и покончить с катастрофически вызывающей внешней политикой Гитлера и Риббентропа. Если бы только ему удалось направлять действия Гиммлера, если бы хозяин самой мощной и эффективной организации в Германии начал слушаться умного и осведомленного интеллектуала. В таком случае (как наивно полагал Шелленберг) появится сила, способная соперничать с опасным маньяком из Берхтесгадена и, при небольшом везении и тщательной подготовке, спасти Германию заключением компромиссного мира.
   Таковы были в их окончательном виде планы гестаповского офицера Шелленберга, который в 1941 году стал руководить внешней разведкой Гиммлера. Для выполнения этих планов были необходимы два условия. Во-первых, надо было создать разведку, превосходившую по эффективности другие соперничавшие с ней разведки рейха. Во-вторых, надо было создать заряд доброй воли в лагере союзников и в нейтральных странах, а также смягчить то отвращение, какое питал весь мир к самому имени Гиммлера. Шелленберг добросовестно занялся достижением двух этих целей. В течение двух лет он вел переговоры со своими друзьями в Швеции и Швейцарии, помогал бежать туда евреям и осужденным военнопленным и старался смягчать жестокость суждений Гиммлера и по возможности обуздывать дикость Кальтенбруннера[77]. Постепенно планы Шелленберга становились все более амбициозными и фантастическими. Как и Гесс, он верил в то, что публичные английские политики откликнутся на его предложения. Он посылал в нейтральные страны снабженных такими экстравагантными легендами эмиссаров, что над ними смеялись и не желали иметь с ними дела. Мало того, Шелленберг где-то откопал полусумасшедшего психолога, верившего в то, что с помощью подходящей психотерапии ему удастся «возродить христианскую душу немецкого народа». Действительно, можно ли найти лучшего эмиссара для переговоров с набожными англичанами? Шелленберг планировал отправить этого психолога на переговоры с архиепископом Кентерберийским Вильямом Темплом.
   Одновременно Шелленберг строил свою службу внешней разведки. Как многие немцы, он был искренним почитателем британской Интеллидженс сервис – организации, о которой он знал очень мало, но о которой много читал в бульварных романах, хранившихся в библиотеке гестапо. Из подобных книг Шелленберг узнал много полезного об этой вездесущей безотказной машине, созданной Эдуардом III и усовершенствованной Оливером Кромвелем. Шелленберг выяснил, что только эта организация обеспечила не объяснимые иначе успехи британской политики и дипломатии. Британская разведка, действуя через молодежную христианскую организацию, движение бойскаутов и другие подобные сообщества, свергала правившие династии, меняла правительства и устраняла неугодных министров и политиков по всему миру. Создание именно такой универсальной, тотальной разведывательной службы стало честолюбивой мечтой Шелленберга. Первым шагом должна была стать ликвидация уже существовавшей разведывательной службы – абвера. За два года упорной борьбы, в ходе которой Шелленберг использовал все ошибки и упущения соперников, он смог решить эту задачу. В абвере знали об уготованной ему судьбе, но ничего не могли с этим поделать. Сгнившая от коррупции, неэффективная и политически подозрительная, эта организация была обречена. Лихорадочные попытки некоторых добросовестных офицеров провести реформу абвера привели лишь к крушению иллюзий и отставкам. Тем временем служба Шелленберга – едва ли более эффективная – воспользовалась преимуществами атакующей стороны. В феврале 1944 года после серии феерических провалов Канарис был смещен со своего поста. В мае верх окончательно взял Гиммлер. Уцелевшие руководители абвера были вызваны на курорт в Зальцбурге, где произошла их встреча с Гиммлером и Шелленбергом. В напыщенной речи Гиммлер озвучил свою программу. Само название «абвер» казалось ему лишенным немецкого духа – оно подразумевало оборону. Он, Гиммлер, собирается создать и создаст новую, наступательную и чисто арийскую разведывательную службу. Затем Гиммлер перешел от скучных организационных деталей к непостижимым обобщениям, в которых его идеалистический дух чувствовал себя как дома. Гиммлер принялся описывать грядущие свершения. Сейчас не может быть места пораженческим настроениям, вещал он. Фюрер воодушевлен, как никогда прежде. Его государственная мудрость, искусство управления и интуиция явят миру непревзойденный шедевр. Фюрер молит Бога о том, чтобы самовлюбленные плутократы Запада совершили глупость и вторглись на континент. Они будут отброшены и «утоплены в море собственной крови». Потом настанет черед Востока. В течение года русские будут оттеснены за Волгу и Урал в Азию, в свой варварский дом, на границе которого славянские рабы возведут новую Китайскую стену, которая не даст им вернуться назад[78]. Через две недели западные союзники высадились в Нормандии, а еще через два месяца произошло самое знаменательное с 1934 года событие – заговор генералов 20 июля 1944 года, показавший, что командование германской армии посчитало войну проигранной и решилось наконец на полный разрыв с нацистской партией.
   Многие детали заговора генералов теперь уже хорошо известны. Важность этого события трудно переоценить. После долгих приготовлений ничтожное меньшинство немецкого народа решило взять инициативу в свои руки. Проигнорировав или преодолев нерешительность и колебания наиболее робких заговорщиков, эти люди сделали решительную и едва не увенчавшуюся успехом попытку уничтожения нацистского режима. Эту попытку осуществили восточногерманские аристократы (по иронии судьбы, покушение состоялось в их родовом гнезде – в Восточной Пруссии), некогда безраздельные хозяева армии, оттесненные теперь в ее штаб; коллеги Раушнинга, посчитавшие, что смогут использовать в своих целях агрессивный дух пангерманизма и нацистов в роли младших партнеров. Взрыв в ставке Гитлера был отчаянной попыткой исправить эту чудовищную ошибку. Но было уже поздно; исправить ее было уже невозможно. Класс юнкеров исчез с политической сцены, вымер, как мамонты и мастодонты[79].
   Тем не менее надо сказать, что заговор был хорошо спланирован и едва не увенчался успехом. До этого взрывные устройства несколько раз посылали в ставку Гитлера, и каждый раз какие-то технические сбои мешали довести дело до конца. На этот раз Штауффенберг сам принес бомбу в своем портфеле на совещание в ставке фюрера в Растенбурге. Когда Гитлер занял свое место у стола с картами и совещание началось, Штауффенберг поставил портфель у ножки стола и под каким-то предлогом покинул помещение. Выйдя за территорию ставки, Штауффенберг услышал взрыв, сел в самолет и по прилете в Берлин объявил о смерти Гитлера и переходе власти в руки нового германского правительства. Как оказалось, это было преждевременное заявление. В планы заговорщиков (в этом были твердо уверены все добрые нацисты) вмешалось провидение. До сих пор не вполне ясно, как Гитлеру удалось уцелеть. Либо он вовремя отошел от стола, либо массивная ножка стола отвела от него ударную волну. Во всяком случае, когда пыль осела, стало понятно, что заговор провалился. У Гитлера лопнули барабанные перепонки, была ушиблена правая рука и разорвана форма. Он, оглушенный, упал на руки верного Кейтеля. Четыре человека были убиты или смертельно ранены, но сам Гитлер остался жив. Если бы это совещание проводили, как обычно, в подземном бункере, а не в легком деревянном строении, то не уцелел бы ни один участник совещания.
   Июльский заговор 1944 года затронул практически все элементы политической ситуации в Германии. С этого момента Гитлер твердо знал, что армия как организация находится в оппозиции; он понял, что если и выиграет войну, то вопреки генералам, а не благодаря им. С июля 1944 года Гитлер начал все больше и больше окружать себя офицерами военно-морского флота и авиации. Конечно, флот не играл заметной роли в военных действиях, но зато не был запятнан изменой. Авиация, правда, тоже не оправдала возложенных на нее надежд, но это была вина не летчиков, а исключительно Геринга. Простые армейские солдаты, несомненно, оставались верны своему фюреру, и он все больше и больше отождествлял себя с ними, а не с офицерами. Из генералов он продолжал доверять лишь таким лизоблюдам и льстецам, как Кейтель и Бургдорф[80], всех остальных он считал изменниками. Он был твердо убежден в их поголовном предательстве и часто говорил о нем вслух. Каждый раз, когда армия терпела поражение или сдавала очередной город, Гитлер кричал об измене. Из ставки Гитлера нескончаемым потоком шли телеграммы с обвинениями и лекциями по стратегии; послушный Борман вторил своим дискантом басовитым воплям фюрера. На последнем расширенном совещании в ставке Гитлер кричал в лицо своим генералам, что они его обманывают. В своем последнем письменном документе, обращенном к потомству, в политическом завещании, он тоже не смог обойти этот вопрос и заклеймил как изменников офицеров вермахта и его штаба.
   Отстранившись от генералов и уйдя в общество своих почитателей, Гитлер неотвратимо превратил свой штаб из органа военного управления в восточный двор льстецов и лизоблюдов. Насколько далеко зашел этот процесс, можно судить по рассказам очевидцев сцены, произошедшей сразу после взрыва в Растенбурге. В тот день Муссолини, ставший теперь марионеточным правителем Ломбардии, прибыл в Растенбург, чтобы нанести визит своему защитнику и покровителю. Поезд прибыл на вокзал во второй половине дня. Гитлер, бледный как полотно, встречал Муссолини на перроне. По дороге с вокзала Гитлер рассказал гостю о своем чудесном спасении, произошедшем всего несколько часов назад, и показал ему место покушения. Картина была впечатляющая: обгоревшие обломки – после взрыва вспыхнули деревянные стены – и рухнувшая крыша. Осмотрев дымящиеся развалины, Гитлер и Муссолини отправились пить чай. Известно, что самые вопиющие свои выходки Гитлер устраивал именно за чаем.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   В докладе, представленном 1 ноября 1945 года, я – в отсутствие надежных свидетельств – предположил, что бракосочетание Гитлера и Евы Браун состоялось вечером 29 апреля. По уточнении данных выяснилось, что это бракосочетание состоялось ранним утром 29 апреля. В докладе я также упомянул об утверждении Гебхардта, будто он посетил бункер 23 или 24 апреля. Полученные позже данные убедили меня в том, что этого просто не могло быть. Допросив Гебхардта, я установил, что в последний раз он был в бункере 22 апреля, о чем я и написал в книге.

5

6

7

8

9

10

11

   В официальном отчете об этой встрече, опубликованном подполковником Трояновским в армейской газете «Красная звезда», утверждалось, что Кребс видел Чуйкова. В более подробном отчете, опубликованном в дюссельдорфской газете Der Fortschritt 19 мая 1955 года, говорилось, что Кребс встретился также и с Жуковым. Согласно этому последнему рассказу, основанному на воспоминаниях пленных, слышавших его от вернувшегося в канцелярию Кребса, встреча с русскими проходила в довольно теплой обстановке. Кребса угостили рюмкой водки и расспросили о событиях в бункере.

12

   Во введении ко второму изданию я упомянул о демарше чехословацкого правительства, потребовавшего суда над Кребсом, как над военным преступником. Однако в действительности чехи требовали выдачи не начальника гитлеровского Генерального штаба, а другого Ганса Кребса, организатора национал-социалистического движения в Чехословакии, ставшего впоследствии почетным гаулейтером протектората Чехии и Моравии. По имеющимся данным, генерал Кребс покончил с собой в бункере. По крайней мере, об этом сообщил русским после своего пленения генерал Вейдлинг, о чем русские сообщили 9 июня 1945 года, хотя и после этого Сталин в Москве продолжал утверждать, что Кребс остался жив и бежал.

13

14

15

16

17

18

19

   В этой связи интересно отметить, что Артур Аксман на допросе в 1946 году показал, что, «хотя это и не было заметно при наружном осмотре трупа Гитлера (который он сам видел), но если бы он выстрелил себе в рот, то неизбежно были бы повреждены зубные протезы и, значит, русские не могли бы опознать его по зубам». Но мы знаем, что протезы сохранились, и труп был опознан именно по ним. Судя по всему, в тот момент (в июне 1945 года) никто не сомневался в достоверности опознания.

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

   Невозможно точно сказать, когда именно трупы были доставлены в Россию. Во всяком случае, у Баура сложилось впечатление, что останки Гитлера находились в Берлине летом 1946 года и только потом были доставлены в Россию; однако это впечатление было, судя по всему, ложным, или, по иной версии (см. ниже), тела могли быть на короткое время перевезены обратно в Берлин вместе с «группой имперской канцелярии». Василький утверждает, что трупы были перевезены из Берлина в Москву летом 1945 года, и это утверждение представляется мне правдивым. Вполне вероятно, что мертвые улики и живых свидетелей перевозили с места на место одновременно.

37

38

39

   Дело об официальном признании Гитлера мертвым было возбуждено в 1952 году для того, чтобы можно было предъявить австрийскому правительству иск по поводу прав на конфискованную им картину Вермеера «Мастерская художника», которую Гитлер приобрел у графа Яромира Чернина-Морзина в 1940 году. После спора о компетентности между судами в Берхтесгадене и в Берлине-Шёнберге в июле 1955 года в споре победил первый суд, который, однако, в октябре 1955 года отложил окончательное решение по вопросу выдачи официального свидетельства о смерти Гитлера до того, как немецкие пленные вернутся из России.

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

   Верховное командование вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, OKW) было первоначально создано как орган, координирующий действия трех командований: сухопутных войск, военно-морского флота и военно-воздушных сил, но постепенно превращенный Гитлером в орудие политического контроля, которое он использовал для давления на Генеральный штаб Главного командования сухопутных сил, оплот военной оппозиции. Я перевожу аббревиатуру OKW термином «Объединенный Генеральный штаб», так как он более точно, чем дословный перевод, отражает сущность этого органа, руководимого лично Гитлером. Кейтель был начальником штаба Верховного командования вермахта, Йодль – начальником оперативного управления этого штаба (OKW Führungsstab).

58

   В Нюрнберге Кейтель утверждал, что «каждый профессиональный солдат подтвердил бы, что способность Гитлера схватывать важнейшие вопросы стратегии и тактики вызывала неподдельное восхищение. Ночами Гитлер штудировал книги великих начальников Генерального штаба – Мольтке, Шлиффена и Клаузевица, а его познания об армиях и флотах мира были поистине гениальными. Не начальник штаба Верховного командования вермахта [то есть сам Кейтель] консультировал Гитлера, а фюрер консультировал его» (5 апреля 1946 года). Гитлер действительно демонстрировал поразительную осведомленность в деталях военных дел, но такая осведомленность никогда не считалась признаком стратегического таланта и тем более гения. Более критическое суждение о военных дарованиях Гитлера принадлежит Гальдеру, который говорил, что Гитлер отлично разбирался в технических деталях и был способен на верные обобщения, но все великие стратегические решения принимаются в промежуточной сфере, а в ней Гитлер был не силен.

59

60

61

62

63

64

65

   «Мы, немцы, – сказал однажды Гиммлер (в речи, которую на Нюрнбергском процессе назвали одним из самых чудовищных в истории документов), – единственный на Земле народ, прилично относящийся к животным, и поэтому будем прилично относиться к этим животным рода человеческого [он имел в виду чешских и русских женщин], но было бы преступлением против нашей собственной крови переживать за их благополучие или внушать им какие-то идеалы» (документ Нюрнбергского процесса № 1919-PS). Согласно свидетельству Керстена, Гиммлер ненавидел охоту, считая ее «хладнокровным убийством невинных и беззащитных животных», и однажды сказал ему: «Геринг, это ненасытное кровавое животное, убивает всех зверей без разбора. Вообразите себе, господин Керстен, беззащитные олени мирно пасутся на лугу, но тут приходит охотник с ружьем и начинает убивать несчастных животных. Неужели это доставило бы вам удовольствие, господин Керстен?» (показания Керстена в Государственном институте военной документации; Rijksinstituut voor Oorlogsdokumentatie, Амстердам). Геринг попытался опровергнуть обвинение в жестокости: он придерживался ортодоксального мнения, считая, что животные получают удовольствие от охоты на них. В Каринхалле он воздвигнул помпезный монумент самому себе от имени зверей, воздающих благодарность своему защитнику и благодетелю.

66

67

68

69

70

   Это тот самый институт «Аненербе», чья тщательно собранная коллекция человеческих черепов была представлена на Нюрнбергском процессе. Гиммлер приветствовал войну против России (среди многих других причин), потому что она дала ему возможность обогатить эту коллекцию недоступными до тех пор недочеловеческими черепами «еврейско-большевистских комиссаров»; при этом войскам были даны тщательно разработанные инструкции о том, как убивать комиссаров, не повреждая их черепа (письмо доктора Вильгельма Сиверса, директора «Аненербе», секретарю Гиммлера доктору Брандту, зачитанное на процессе 8 августа 1946 года).

71

72

73

74

75

76

77

   Мотивы Шелленберга, спасавшего жизни жертвам гитлеровского режима, были абсолютно беспринципными, ибо он был слишком «реалистом» для того, чтобы предаваться гуманистическим иллюзиям. Как он объяснял своему другу, истребление евреев было бы просто замечательной вещью, если бы его удалось полностью завершить, но, так как «две трети евреев находятся вне нашей досягаемости, то такая политика – хуже чем преступление, это – глупость». («Da aber nur ein Drittel in unserer Hand war, die übrigen aber außerhalb unseres Machtbereiches lebten, sei die Art der Behandlung der Juden schlimmer als ein Verbrechen, es sei eine Dummheit gewesen» – из дневника графа Шверина фон Крозига; запись от 15 апреля 1945 года.)

78

79

   Следует подчеркнуть, что непосредственные участники заговора 20 июля – Бек, Тресков, Ольбрихт, Штауффенберг и некоторые другие офицеры штаба армии – были радикалами среди прочих противников нацистского режима. Их не поддерживали другие, многочисленные группы пассивной, неэффективной оппозиции. Если бы Штауффенбергу удалось убить Гитлера, то за полковником, несомненно, последовали бы все представители оппозиции, все недовольные. Неудача Штауффенберга напугала их, усилив в их среде взаимную подозрительность и враждебность. Эта разобщенность позволила правительству прийти в себя и нанести ответный удар, уничтожив всю оппозицию разом. Возмездие, настигшее все группы, создало видимость единства их целей и политики, какового никогда не было. Так, гражданские группы Герделера и фон Тротта цу Зольца действовали отдельно от армейской оппозиции, которая и сама была расколота. Например, Роммель, соглашаясь с целями заговора, был тем не менее шокирован методами Штауффенберга.

80

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →